Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Акупунктура, Аюрведа Ароматерапия и эфирные масла,
Консультации специалистов:
Рэйки; Гомеопатия; Народная медицина; Йога; Лекарственные травы; Нетрадиционная медицина; В гостях у астролога; Дыхательные практики; Гороскоп; Цигун и Йога Эзотерика


Феликс Феликсович Юсупов
Загадка убийства Распутина. Записки князя Юсупова


Введение

Имя автора воспоминаний, князя Феликса Феликсовича Юсупова (младшего), известно многим читателям, прежде всего лишь тем, что тот принадлежал к одному из наиболее богатых аристократических семейств Российской империи, являлся главным организатором и одним из исполнителей убийства «святого старца» Григория Распутина. Сами записки воспоминаний были написаны князем в эмиграции в 1926 году. На следующий 1927 год они были опубликованы: «Распутин» в Нью-Йорке (США) и под названием «Конец Распутина» в Париже (Франция). Парадоксально, но факт, что именно убийство фаворита царской семьи в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года в Петрограде сделали имя Феликса Юсупова одной из наиболее известных персон в России, чуть ли не «национальным героем», а по сути своеобразным «калифом на час» в массовой среде интеллигенции и обывателей. Однако вскоре за этим последовавшие события бурного 1917 года и крах Российской империи многих заставили провести переоценку своих взглядов на тот акт и увидеть в нем не столько геройский поступок, а начало конца – обвала устоев Державы и Отечества. Это обстоятельство, несомненно, оказалось решающим в том, что князь Феликс Юсупов, спустя много лет, взялся за перо, чтобы хоть как-то оправдаться перед российскими эмигрантами и беженцами, показать себя истинным патриотом, которым руководили только идеи спасения «трона и державы», а не разрушения страны. По этой же причине долгое время в Советском Союзе эти воспоминания находились в «спецхранах» и были доступны лишь узкому кругу специалистов.

Теперь о достоверности сведений воспоминаний князя Ф.Ф. Юсупова-младшего, а также о характере содержащихся в нем исторических фактов смогут судить многие. Все познается в сравнении. В частности, «другу» царской семьи Г.Е. Распутину, как личности, и распутиновщине, как явлению, во всем мире и в нашей стране, особенно в последние годы, посвящено большое количество работ: от воспоминаний, публикаций научных статей и монографий до авантюрных романов, художественных фильмов, в частности «Агонии», различных ток-шоу (нередко мистического содержания) и телевизионных сериалов. В последнее время можно нередко услышать утверждение, что среди тех, кто предрек начало Великой Отечественной войны, причем с точностью до года, был Григорий Ефимович Распутин-Новый (1869–1916). Простой крестьянин села Покровское Тобольской губернии, он обладал редкостными силами воздействия на психику людей, особенно не вполне уравновешенных. Среди тех, кто подпал под его влияние, были сам император Николай II и особенно императрица Александра Федоровна. В самом ли деле было так и не иначе? Многие задаются этим вопросом.

Как утверждали большевики, самое массовое и доступное для народа искусство – кино, а мы уточним, что в наше время «великих перемен» – телевидение. В последний период появился целый ряд документальных фильмов, которые касаются с той или иной степенью достоверности исторических фактов и обстоятельств убийства Г.Е. Распутина. Многие сведения в них использованы именно из воспоминаний и мемуаров князя Феликса Юсупова (1887–1967). В частности, среди фильмов следует отметить документальный сериал «Исторические хроники с Николаем Сванидзе»: фильм 1 «Григорий Распутин», фильм 2 «Александра Федоровна». Представляет интерес демонстрировавшийся в 2011 году телевизионный фильм «Распутин. Исповедь падшего ангела». Особый интерес представляет телевизионный документальный фильм «Кто убил Распутина?» (автор и сценарист Тим Робинсон). В фильме имеются сведения по Освальду Рейнеру, который был причастен к «ликвидации старца» от спецслужб Великобритании. В нем, в частности, говорится о некоторых рассекреченных документах английских архивов по этой теме, а также о нахождении альбома с фотографиями трупа Распутина в Санкт-Петербургском музее социальной (ранее политической) истории. В частности, в альбоме помещено 14 фотографий, запечатлевших труп Распутина, и 27 снимков, показывающих место его гибели. Дело с допросами свидетелей по факту убийства Г.Е. Распутина хранится в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ, бывший ЦГАОР СССР), но его показали мельком без цитирования и раскрытия содержания.

Как и в прежние времена, общественное мнение о личности Г.Е. Распутина делится на два противостоящих лагеря: от его искренних сторонников и почитателей до ярых противников и гонителей. Одни видят в нем «святого старца» и бессеребреника, а другие – авантюриста и проходимца. Гораздо меньше внимания в исторической литературе уделено тем людям, которые лишили жизни Распутина и как бы этим актом «во имя спасения царя и отечества» подтолкнули пагубный процесс разрушения Российского государства, которое и так напрягало все свои силы для достижения победы над внешним врагом в годы Первой мировой войны и приобретения вековой мечты – храма Святой Софии вместе с Царьградом, а до «виктории» было, как говорят, «рукой подать». Лидеры буржуазной и демократической оппозиции в лице «Прогрессивного блока», боровшиеся с самодержавным режимом и царским правительством за свои долгожданные права встать у руля государства, запугивали союзников по Антанте угрозой заключения «немецкой партией» царицы Александры Федоровны сепаратного мира с Германией, и якобы Распутин являлся ключевой фигурой и проводником подобных идей. В самом деле, являлся ли Распутин таким злым гением, влияющим на государственную политику царского правительства, как утверждала оппозиция?! Они прекрасно знали, что добиться уступок от царя можно только в критической ситуации – аналогичной 1905 году, – а готовящееся весеннее наступление русских и союзных армий на фронте 1917 года грозило похоронить их надежды на быстрое вхождение в реальную политическую власть. В результате военного заговора, явного обмана, подлога и шантажа им удалось получить негласную поддержку Антанты и одержать верх над царем в схватке за власть. Казалось бы, уже ничего не препятствовало общим намерениям идти к окончательной победе над австро-германскими войсками, ненавистным всем неприятелем, и поделить «лавры героев», а победителей, как известно, не судят. Однако выяснилось, что вчерашние критики царского правительства сами ни на что полезное не были способны, кроме речей цветистой демагогии и защиты собственных амбиций в борьбе за право управлять огромной страной. В короткий промежуток времени Временное правительство и руководитель масонской ложи «Великий Восток народов России» А.Ф. Керенский окончательно развалили армию и тыл, выпустили на свободу уголовников, шпионов, революционеров и экстремистов всех мастей, породили анархию и вседозволенность. Печальный итог всем хорошо известен. Все начиналось с критики Григория Распутина и «темных сил», а завершилось заговорами, масонскими ложами, переворотом, торжеством псевдодемократии и развалом государства. Большевики также демонизировали и использовали имя «старца» для своих корыстных планов с целью захвата и удержания власти, для пропаганды социалистических идей мировой революции против царской России и последнего самодержца императора Николая II. Теперь многим стало ясно, как Божий день, что критика Распутина являлась только ширмой для борьбы с устоями государственного строя Российской империи, а по большому счету в итоге – устранения англосаксами основного конкурента в лице Российской империи с мировой арены, за глобальное и единоличное влияние на процессы развития цивилизации на планете Земля. Посеявшие «ветер перемен» так называемой Февральской революции пожали бурю Октябрьского переворота большевиков 1917 года, поломавшего за короткое время многие радужные надежды, покалечившего и оборвавшего судьбы сотен тысяч наших соотечественников в разгоревшейся междоусобице.

Одно несомненно, что и монархисты, и либералы, оказавшись в эмиграции, слишком поздно поняли свои ошибки. Дело было не в Распутине и даже не в Николае II, которого враги пытались ложно обвинить в подготовке сепаратного мира и других грехах, а в том, что все они сами оказались клятвопреступниками и забыли долг присяги – «не щадя живота своего», охранять единым щитом державу и общие национальные интересы под девизом: «За Бога, Царя и Отечество».

Князь Феликс Юсупов-младший, как и большинство других сотен тысяч наших соотечественников, находясь на далекой чужбине, постоянно чувствовал щемящую ностальгию, огромную ответственность, непростительный грех за крах Российской империи и невольно произнес в своих мемуарах следующие горькие слова покаяния: «Ужасная смерть императора, убитого со всей семьей, смерть целого ряда членов Императорской фамилии, кровь миллионов русских людей и, наконец, великий подвиг русской Православной церкви, заплатившей тысячами жизней за свою верность христианской идее, – еще не всех нас научили пониманию нашего долга перед Родиной».

Воспоминания князя Феликса Юсупова состоят как бы из двух неравномерных частей: предисловия и самих воспоминаний. В предисловии автор обосновывает, почему он поступил именно так, как поступил, пытается анализировать обстановку того критического времени, всеми правдами и неправдами показать влияние Распутина и «темных сил» на царскую чету. Похоже, что до написания записок он прочитал много исторической литературы по этой теме, включая воспоминания А.А. Вырубовой (1884–1964), пытается парировать критические выпады представителей монархической эмиграции в свой адрес, а себя считал последовательным сторонником и защитником монархии. Он обрушился с беспощадной критикой на бывшую фрейлину императрицы, виня ее в приближении Распутина к Царской семье и других грехах, которых она не совершала. Невольно возникает вопрос, с какими воспоминаниями и другим рукописным наследием Анны Вырубовой (Танеевой) удалось ознакомиться князю Феликсу Юсупову. На нее в свое время был вылит большой ушат небылиц и всякой грязи, чем не гнушались пользоваться и страны Антанты, и Временное правительство. Известно, что большевики хоть и признавали кино массовым искусством для народа, но они были мастера на мистификацию, подлог и искажение русской истории во имя удержания захваченной власти. Известно, что в 1922 году в Париже А.А. Вырубова опубликовала свои воспоминания на русском языке: «Страницы из моей жизни». В Нью-Йорке вышло также издание на английском языке: Vyrubova (Taneeva). «Memories of the Russian Court. New York. The Macmillan Company», 1923. В Советской России бдительные большевики тоже взялись за «дело». В 1927 году ленинградский исторический альманах «Минувшие дни» начал печатать под редакцией О. Брошниовской и Зин. Давыдова «Дневник» А.А. Вырубовой». Однако его публикация очень скоро вызвала протест группы историков и литераторов. «Дневник» производил сомнительное впечатление. Обращали на себя внимание его вульгарный тон и обилие уже знакомых, встречавшихся в других мемуарах сюжетов. Заподозрили подделку Демьян Бедный, М.Н. Покровский, В.В. Максаков, Б.М. Волин, М.А. Цявловский (см.: «Вечерняя Москва». 1928. 13 марта. № 61). В 1928 году А.А. Вырубова поместила в эмигрантской газете «Возрождение» (№ 996, 23 февраля) заявление, что публикуемый в журнале «Минувшие дни» дневник не имеет к ней решительно никакого отношения и что она в жизни не вела дневников. Все тайное, как известно по русской поговорке, рано или поздно становится явным. Так со временем выяснилось, что участие в подлоге «дневника Вырубовой» (по заказу большевиков) принимали известный писатель А.Н. Толстой, историк П.Е. Щеголев и др. Однако подделку продолжали тиражировать и позднее – «Фрейлина Ее Величества: “Дневник” и воспоминания Анны Вырубовой». М., 1991. Многие сюжеты из него, из воспоминаний Феликса Юсупова и «желтой» прессы были использованы писателем Валентином Пикулем в произведении «Нечистая сила», а затем талантливо экранизированы Э. Климовым в популярном художественном фильме «Агония», где больше злого идеологического вымысла и карикатуры на царизм, чем правды. Стоит отметить, что полуграмотный Григорий Распутин вроде бы тоже не вел дневников, как фрейлина Анна Вырубова (Танеева), но «были найдены» сомнительные бумаги, которые печатаются в наше время как подлинные документы: «Дневник Распутина». М.: «ОЛМА Медиа Групп», 2008. Воистину, имя им легион.

Князь Феликс Юсупов, вероятно, предварительно ознакомился и с проблемами русского сектантства, в частности хлыстовства, к которому причисляет Григория Распутина, хотя еще в дореволюционной России этот вопрос обсуждался Синодом почти открыто, и в то время были проведены специальные следственные действия и журналистские расследования. Грех «хлыста» с Распутина был снят за недоказанностью, и странно, что с этим незнаком автор воспоминаний. Временами создается впечатление, что предисловие воспоминаний «Конец Распутина» писал другой человек, возможно поднаторевший в политике журналист. Потому что, когда начинаешь читать сами мемуары, то ясно видно, что Феликс Юсупов разделял взгляды сторонников «Прогрессивного блока» и думской оппозиции, выступавших против царского правительства и устоев самодержавия. Едва ли тогда молодой князь отдавал себе отчет о всей палитре политических вопросов, экспертом которых пытается предстать перед читателем в своем предисловии, но, увы, задним числом. Он, как и многие люди в Российской империи в свое время, был подвержен массовым настроениям резкой критики существовавшего режима, не думая, что играет с огнем, а подстрекательские призывы к революционным преобразованиям в военное время реально вели к дворцовому или государственному перевороту, граничащему с непредсказуемым взрывом народного бунта и глобальной катастрофой.

Прежде чем читатель может познакомиться с текстом воспоминаний Юсупова, на наш взгляд, полезным будет составить представление, хотя бы в общих чертах, об их авторе и той эпохе, о которой пойдет речь. Каждому стоит попытаться в силу своих возможностей определиться во мнении, где в этих фрагментах воспоминаний содержится историческая правда, а где вымысел и фантазии автора, чтобы оправдать задним числом то, что было содеяно участниками заговора. Во всяком случае, создается впечатление, что Феликс Юсупов совсем не сожалеет о том, что участвовал в убийстве Распутина. Об этом, в частности, можно судить по его конкретным словам во введении к воспоминаниям: «Всякая форма власти, если она не будет тесно связана с лучшими основами нравственной жизни народа, окажется бессильной и непрочной и может вызвать повторение страшной катастрофы 1917 года, когда обрушилась многовековая твердыня престола, утратившего благодаря распутинству свой моральный авторитет».

Чтобы простому читателю было легче разобраться во всех хитросплетениях воспоминаний и изложенных событий, нами дается очерк о жизненном пути князя Феликса Юсупова-младшего и его семейства, о свойствах его характера, его поступках и специфике того неспокойного времени. Нами показываются посредством тематических комментариев к тексту воспоминаний взгляды на одни и те же события различных свидетелей и непосредственных участников их. Порой они противоречат тому, что утверждает князь Феликс Юсупов, а это повод для размышлений – все ли было так однозначно, как показано в его воспоминаниях. При написании исторического очерка и комментариев нами использованы многие источники, на которые даются сноски. Огромный родовой архив князей Юсуповых остался в России, но рассредоточен по нескольким архивохранилищам государственных архивов, отделам рукописей библиотек и музеев страны (ГА РФ, РГАДА, ОПИ ГИМ, ОР РГБ, ОР ГПБ, Пушкинский дом, музей-усадьба Архангельское, Гос. архив Крымской обл.). Отдельные документы Юсуповых и сведения о них можно обнаружить в РГИА, РГАЛИ, Государственном архиве Московской области и др. Имеются документы и за рубежом. Если читателя заинтересуют какие-то фрагменты исторических событий, то он по сноскам может найти необходимый ему материал в перечисленных выше библиотеках, музеях и государственных архивах. В приложениях нами даются отдельные исторические документы и другие источники, касающиеся событий, о которых рассказывается в тексте воспоминаний, а также помещены информационные сообщения из периодической печати тех лет, что позволяет, в какой-то мере, каждому из нас лучше почувствовать атмосферу и своеобразие далекой эпохи. Фрагменты цитируемых текстов источников воспроизводятся составителем в соответствии с правилами издания исторических документов. Для большей доступности восприятия текста источников рядовым читателем-составителем в квадратных скобках восстановлены не общепринятые сокращенные или пропущенные по смыслу слова. В круглых скобках в необходимых случаях даются наши пояснения, кратко обозначенные курсивом – В.Х. Даты событий даются по старому стилю, в необходимых случаях рядом проставлена датировка по новому стилю. Разница между новым и старым календарным стилем составляет в XX веке 13 дней. В конце издания в алфавитном порядке помещен аннотированный список тех имен, которые встречаются в тексте воспоминаний. К сожалению, полнота сведений об упомянутых людях не всегда равномерна, т. к. каждый из них оставил разный след в истории нашей Родины. К тому же в советский период как этих событий, так и реальных людей вроде бы и не существовало, а упоминались лишь отдельные незначительные исторические фрагменты на общем фоне картины «мрачного самодержавья» в Российской империи. Несомненно, что пройдет еще некоторое время, и многие сведения об этом периоде и свидетелях той эпохи будут более доступны нашему современному обществу по мере публикации исторических документов и окончательного раскрытия «спецхранов», еще мало доступных для исследователей ряда архивов (например, ЦА ФСБ РФ) в нашей стране и за рубежом.


В.М. Хрусталев
Феликс Юсупов и убийство Распутина
(Жизненный путь Феликса-младшего)

Феликс родился 11 (24) марта 1887 г. в Санкт-Петербурге. Его назвали в честь деда и отца, а чтобы их не путали близкие родственники, величали Феликсом-младшим или полушутя Феликсом III. Он был вторым и младшим из здравствующих детей в семье после своего старшего брата Николая (1883–1908), который позднее был убит на дуэли из-за графини Марины Александровны Гейден (1889–1969). Два его средних брата умерли еще в младенчестве. Таким образом, после гибели старшего брата Феликс остался единственным наследником титула и всего состояния. Известно, что Юсуповы принадлежали к богатому и древнему знатному роду. Хотя относительно второго утверждения некоторые историки выражают большие сомнения. На Руси издавна были лишь две законные княжеские династии – Рюриковичи и Гедиминовичи. Бояре в те стародавние времена зло острили насчет выскочек: «Придет татарин зимой, его жалуют шубой, а летом – князем». Так на службу к молодому царю Ивану Грозному (1530–1584) прибыл некий мурза Юсуф, назвавшийся ногайским ханом. По сведениям писателя-историка А.Б. Широкорада, «никакими документальными данными об этом Юсуфе историки не располагают, кроме того, что он умер в 1556 году»[1]. Зато князь Ф.Ф. Юсупов-младший в своих многочисленных мемуарах возводит родословную своего предка Юсуфа непосредственно к пророку Мухаммеду. Потомки Юсуфа, как водится на Руси, крестились, обрусели и получили фамилию Юсуповы, от которых пошло несколько ветвей семейства. В роду Юсуповых бытовало поверье, что после перехода из ислама в православие их прародителю было видение и он услышал голос, который сказал ему: «Отныне за измену вере твоих предков будет оставаться только один наследник в семье. Если же детей будет больше, то они умрут, не доживая до 26 лет». Мистика это или родовое проклятие, но оно так и витало, и вершило суд в жизни знатного семейства.

О своем родном деде по линии отца князь Феликс Юсупов-младший писал коротко и ясно: «Мой дед Феликс Эльстон умер задолго до женитьбы родителей. Его называли сыном прусского короля Фридриха-Вильгельма и графини Тизенгаузен, фрейлины сестры короля, императрицы Александры»[2]. Но не будем особенно углубляться во все детали генеалогического древа указанного рода, тем более, что этому скрупулезному и кропотливому делу были посвящены труды деда Феликса Юсупова-младшего по материнской линии – известного гофмейстера Императорского Двора князя Н.Б. Юсупова (1831–1891).

У генерал-адъютанта графа Феликса Николаевича (1820–1877) и Елены Сергеевны (1829–1901) Сумароковых-Эльстон родился сын Феликс Феликсович. Это был отец князя Феликса Феликсовича-младшего.

Юсупов Феликс Феликсович-старший (1856–1928) – князь (ногайского рода), граф Сумароков-Эльстон. Он известен тем, что в 1886–1904 гг. состоял адъютантом великого князя Сергея Александровича (1857–1905), а позднее продвинулся по военной службе: генерал-лейтенант, генерал-адъютант Свиты императора Николая II. Ему недолго довелось быть начальником Московского военного округа (5 мая – 19 июня 1915) и главноначальствующим в Москве (до 3 сентября 1915, когда вынужден был уйти в отставку в связи с произошедшим известным немецким погромом). Девиз графов Сумароковых – «Одним путем без изгибов». Его военная карьера и семейная жизнь все-таки сложились относительно удачно. Он с 1879 г. начал служить в лейб-гвардии Кавалергардском Ее Величества Императрицы Марии Федоровны полку, в 1882 г. был произведен в поручики с зачислением в гвардейскую кавалерию. В 1882 г. он, так же как и в свое время его отец, весьма выгодно женился на княжне Зинаиде Николаевне Юсуповой (1861–1939), единственной представительнице рода Юсуповых. В июне 1885 г. ему было дозволено принять титул и фамилию тестя, князя Н.Б. Юсупова (1831–1891). Всем хорошо известно, что по законам Российской империи, вступая в брак, княжна теряла свой титул и принимала титул и фамилию мужа. Тем не менее, как мы видим, для них было сделано редкое исключение. Мало того, Государь император Александр III издал 2 декабря 1891 г. жалованную грамоту, разрешавшую мужу и жене именоваться князьями Юсуповыми, графами Сумароковыми-Эльстон. Таким образом, он получил право для себя и жены с декабря 1891 г. именоваться князьями Юсуповыми графами Сумароковыми-Эльстонами и в дальнейшем княжеский титул и фамилию Юсуповых передавать только старшему в роде наследнику мужского пола по нисходящей линии и только после смерти носителя титула. В этом на первый взгляд очень счастливом браке в скором времени появилось четыре мальчика, но двое средних умерли в младенчестве. До совершеннолетия дожили старший Николай и младший Феликс.

По воспоминаниям Феликса Юсупова-младшего его отец «собой был очень хорош, высок, тонок, элегантен, кареглаз и черноволос. С годами он погрузнел, но статности не утратил. Имел более здравомыслия, чем глубокомыслия. За доброту любили его простые люди, особенно подчиненные, но за прямоту и резкость порою недолюбливало начальство. <…> Отец не готов был управлять колоссальным матушкиным состоянием и распоряжался им очень неудачно. Со старостью он тоже стал чудить, весь в мать, графиню Елену Сергеевну. С женой они были совсем разные, и понять он ее не мог. По природе солдат, ее ученых друзей не жаловал»[3].

Семья Юсуповых была хорошо известна царской чете. Так, например, во время коронации императора Николая II в Москве, в дневнике Государя 29 мая 1896 г. имеется запись: «Встали рано и в 8 ч. ровно мобилизовались верхом многочисленным обществом, все на казачьих лошадях и отправились в Архангельское, где хорошо покатались в лесу Юсуповых. Сам Сумароков показывал нам дорогу». Через два дня еще одна запись: «Обедали в 7 1/2, так как к 9 час. должны были съехаться в Архангельском к Сумароковым в их театр. Итальянцы пели – давали оперу “Лалла-Рук” с Арнольдсон. После спектакля пошли пешком из их дому, с первой террасы смотрели на весьма красивый фейерверк. Ужинали со всеми приглашенными и в 2 часа уехали в Ильинское. Все было замечательно красиво и хорошо устроено, мне этот вечер напомнил прежние времена, когда происходили пиршества и увеселения у помещиков!»[4]

Фрейлина императрицы Александры Федоровны баронесса С.К. Буксгевден (1883–1956) позднее в эмигрантских воспоминаниях писала об этих памятных днях: «Императрица и ее сестры посетили соседей, которых она знала с 1889 г. Среди них были князь и княгиня Юсуповы, которые дали чудесное театральное представление в честь Их Величеств в собственном частном театре в Архангельском, на которое приехало много гостей из Москвы. Все лучшие певцы и танцоры приняли участие в этом представлении, сцена выглядела замечательно, гости находились в ложах, а весь партер был превращен в одну огромную клумбу из чудесных роз. Это было развлечение со всем старым русским размахом и было соизмеримо по пышности со всеми fetes («торжествами» – фр.) коронации»[5].

Князь Ф.Ф. Юсупов-старший имел множество общественных должностей, в том числе должности председателя Московского общества охоты, председателя Русского общества акклиматизации животных и растений, председателя Московского клуба автомобилистов.

Как свидетельствовал генерал-лейтенант В.Ф. Джунковский (1865–1938), бывший московский губернатор, «это был очень добрый и хороший человек», однако несколько упрямый, имел большой апломб и привычку “смотреть на все более чем легко” (“все это пустяки” – любимое его выражение)»[6]. Однако после конфликта, связанного с погромом и выступлениями против «немецкого засилья» в Москве в 1915 г., отношения между князем Ф.Ф. Юсуповым-старшим и заместителем министра внутренних дел В.Ф. Джунковским обострились.

Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова (1861–1939) была последней из потомков знаменитого татарского рода. Им принадлежали несметные богатства. В начале ХХ века Юсуповы стали одними из самых богатых землевладельцев в России (250 тысяч десятин земли). Имели собственных 17 имений в различных губерниях, 5 заводов, в том числе сахарные, лесопильные и кирпичные, Должанский антрацитовый рудник в Донбассе, 8 доходных домов, несколько исторических дворцов-музеев – в Санкт-Петербурге, Москве, Царском Селе, в имении Архангельское под Москвой, в Кореизе (Крым). Юсуповы являлись акционерами Русского банка для внешней торговли, Белгородско-Сумской железной дороги, Мальцовского торгово-промышленного товарищества, Южно-русского общества по торговле домашним скотом, английской акционерной компании «Эльбрус». В 1914 г. ожидалось дохода со всего семейного имущества около 1,5 млн рублей. И сверх того у сына личный доход составлял около 180 тыс. рублей. Капиталы семьи хранились в банках России, Франции и Швейцарии.

Стоит заметить, что Феликс Феликсович Юсупов-младший приходился племянником председателю IV Государственной Думы М.В. Родзянко (1859–1924).

Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова была дочерью почетного опекуна, гофмейстера князя Николая Борисовича Юсупова (1831–1891) от брака с графиней Татьяной Александровной Рибопьер (1828–1879). О своей матери Феликс Юсупов-младший писал: «Моя мать была очаровательна. Со стройной талией, тонкая, грациозная, с очень темными волосами, смуглым цветом лица и голубыми глазами, блестящими, как звезды. Она была не только умна, образованна, артистична, но исполнена самой обаятельной, сердечной доброты. Ничто не могло сопротивляться ее очарованию. Далекая от того, чтобы тщеславиться своей необычайной одаренностью, она была сама скромность и простота. <…>

Всюду, где появлялась мать, она приносила свет, ее взгляд сиял добротой и кротостью. Она одевалась со сдержанной элегантностью, не любила украшений и, хотя располагала лучшими в мире, появлялась в них только в особых обстоятельствах»[7].

Княгиню Зинаиду Юсупову давно привечали в Царской семье. В дневнике императора Николая II от 17 апреля 1898 г. имеется запись: «Собирали первые голубые цветы в Баболове и оттуда пришли домой пешком. Княгиня Юсупова пила с нами чай»[8].

О чарующем внешнем облике княгини можно судить по портрету известного художника В.А. Серова (1865–1911), который запечатлел ее в 1902 г., а также ее младшего сына в 1904 г. и всю семью.

Князь императорской крови Гавриил Константинович (1887–1955) в своих воспоминаниях отмечал: «Ее драгоценности равнялись по богатству, разнообразию и красоте драгоценностям Императриц»[9].

Среди фамильных драгоценностей Юсуповых был бриллиант «Полярная звезда», диадема неаполитанской королевы, серьги французской королевы Марии Антуанетты и одна из знаменитых жемчужин «Перегрина», принадлежавшая некогда испанскому королю Филиппу II. С этой жемчужиной княгиня редко расставалась и даже изображена с ней на всех портретах.

Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова, графиня Сумарокова-Эльстон являлась щедрой меценаткой. Как и многие дамы ее круга, она занималась благотворительностью, состояла в многочисленных обществах. В частности, она благотворительница, помощница попечительницы 1-й Васильевской школы Императорского женского патриотического общества в Санкт-Петербурге, помощница попечительницы петербургского приюта «В память 19 февраля 1861 года». Председательница Общества попечения об улучшении быта питомцев обоего пола Императорского Санкт-Петербургского воспитательного дома. Она нередко помогала материально Елизаветинскому и Круповскому приютам, Ялтинской женской гимназии. Она была близкой подругой великой княгини Елизаветы Федоровны (1864–1918). Подмосковные имения Юсуповых в Архангельском и великого князя Сергея Александровича (1857–1905) в Ильинском находились рядом.

Семья Юсуповых старалась быть в центре внимания и продолжала поддерживать связи с Царской семьей. Так, например, в дневнике императора Николая II от 8 февраля 1900 г. имеется запись: «После раннего обеда поехали в Александровский театр, где итальянец Сальвини играл “Отелло” с нашими. Оттуда отправились на бал к Юсуповым. Ужин был накрыт для нас в их театре – это было очень красиво. Вернулись домой после 3 часов»[10].

Княгиня З.Н. Юсупова могла бы стать хозяйкой политического салона – ее острый ум и прозорливость были общеизвестны и ценимы многими. Красота и сценическая одаренность позволили бы ей быть актрисой – К.С. Станиславский восхищался ее игрой на любительской сцене. Отзывы о ней современников, людей, разных по складу ума и характеру, были, как правило, восторженны.

Великий князь Александр Михайлович (1866–1933), друг царя с детства Сандро, писал в эмигрантских воспоминаниях о свекрови своей дочери:

«Княгиня Зинаида Юсупова часто делила наше общество во время наших пикников и увеселений. Наша дружба началась еще в семидесятых годах, в С.-Петербурге, когда мы по воскресеньям катались вместе на коньках. Женщина редкой красоты и глубокой духовной культуры, она мужественно переносила тяготы своего громадного состояния, жертвуя миллионы на дела благотворительности и стараясь облегчить человеческую нужду. Она вышла замуж за несколько лет до моей свадьбы и приехала в Ай-Тодор в сопровождении своего красавца сына Феликса. Тогда я не предполагал, что восемнадцать лет спустя моя маленькая Ирина будет его женой»[11].

Царская чета обычно во время визитов в Москву не забывала посещать семейство князей Юсуповых в их усадьбе «Архангельское». Император Николай II в дневниковой записи от 20 апреля 1900 г. зафиксировал: «В 4 1/2 поехали к Юсуповым. Они нам показали свой красивый дом, часть которого сделана в старинном русском стиле. После чаю вернулись к себе в 6 1/2. Обедали у д. Сергея и Эллы»[12].

Взаимные визиты царской четы и семейства Юсуповых происходили и в последующие годы. В дневнике Государя некоторые из них нашли отражение. Так, например, имеются записи от 27 октября 1902 г. в Ливадии: «Замечательно ясный день, ни одного облачка. Немного погулял утром. К обедне кроме обычных воскресных гостей приехали Юсуповы и Мальцев. Играли в теннис много и долго. Пили чай там же. Занимался. После обеда прежнее препровождение времени за картами»[13]. Вот еще одна запись от 23 января 1903 г.: «Обедала Стана в 7 1/4. В 9 1/4 поехали к Юсуповым. У них был спектакль в их красивом театре – итальянская опера. Затем ужинали в большой зале и осмотрели нижний этаж. Вернулись в 2 часа»[14].

Однако не все было так гладко и спокойно в нашем Отечестве. Страна переживала и лихие времена. Так, например, официальный периодический орган «Правительственный Вестник» 6 января 1905 г. опубликовал сообщение:

«Сегодня, 6-го января, во время водосвятия на Неве, в Высочайшем присутствии, при производстве установленного салюта произошел несчастный случай. Одним из орудий расположенных близ Биржи батарей был произведен, вместо холостого, выстрел картечью. Пули попали в помост у Иордани и на набережную, а также в фасад Зимнего Дворца, в четырех окнах которого ими разбиты стекла. Ранен один нижний чин С.-Петербургской городской полиции. Других несчастий с людьми, насколько это до сих пор выяснилось, не было. Следствие производится».

Фамилия пострадавшего полицейского в газетах не сообщалась. Однако по странному, как бы мистическому совпадению она оказалось такой же, как у российского императора, т. е. Романов. Через три дня после этого происшествия произошла настоящая трагедия, потрясшая всю державу до самого основания. Великий князь Андрей Владимирович (1879–1956) записал в дневнике:

«9 января 1905 г. Воскресенье. Петербург.

В 9 ч. меня разбудили и доложили, что пришел караул от Гвардейского экипажа для охраны моего дома. Я живо встал и пошел его навестить и разместить. На Замятином переулке стояла целая рота Гв[ардейского] экипажа. Я туда пошел приглашать офицеров кушать.

Настал, таким образом, тяжелый день, памятный в истории России.

Весь город в охране. На мостах караулы. На углах тоже. К 11 ч. я поехал к обедне. Весь Зимний Дворец был окружен войсками. На набережной у Дворцового моста стояла рота… На площади около 2-х полков биваком с кавалерией. Рабочие должны были к 2 ч. собраться у Зимнего Дворца и просить Государя их принять. Для этой цели со всех концов города двинулись густые массы народу. Одна от Путиловских заводов со священником во главе, в облачении с крестом и портретом Государя.

Их просили разойтись, они отказались, и дали залпы, до 10, перебив многих, толпа разбежалась.

На Невском, Морской и Гороховой, и Вознесенской шла тоже толпа и была тоже встречена залпами. У Александровского сада тоже толпа не желала уйти – стреляли. По Каменоостровскому шла громадная толпа со священником Гапоном во главе. Пристав пошел уговаривать. Не послушались – дали залп, но пришлось прикладами еще раз отбивать их.

На Васильевском острове 4–5 лин. и Мал. просп. и около Собора Св. Андрея произошла самая сильная схватка. Около 2-х начались залпы. Как-то потом я узнал, там была устроена баррикада и ее брали. Залпы продолжались до поздней ночи, и всего насчитано было 22. Затем все улеглось. Цель была достигнута, рабочие до Зимнего дворца не дошли и отдельные массы не соединились. Кроме жертв залпов было (по слухам) еще жертвы озверевшей толпы, которая избивала всякого офицера попадавшегося ей под руку. Говорят, были убитые.

Общее число жертв – установить трудно, ибо трупы и раненые уносились толпой, но приблизительно расчет такой. Всего было дано свыше 40 залпов, считая по 40 убитых и раненых, получим около или должно более 1600 человек. Но говорят, что число гораздо больше…»[15]

Следует заметить, что Николая II в этот трагический день, т. е. 9 января 1905 г., не было ни в Зимнем дворце, ни в Санкт-Петербурге. Он находился в Александровском дворце Царского Села. Знал ли российский самодержец о произошедших кровавых событиях? Любопытно выяснить реакцию императора Николая II на эту не штатную ситуацию. В частности, в его дневнике было записано за эти дни:

«6-го января. Четверг.

До 9 час. поехали в город. День был серый и тихий при 8° мороза. Переодевались у себя в Зимнем. В 10 1/2 пошел в залы здороваться с войсками. До 11 час. тронулись к церкви. Служба продолжалась полтора часа. Вышли к Иордани в пальто. Во время салюта одно из орудий моей 1-й конной батареи выстрелило картечью с Васильевского острова и обдало ею ближайшую к Иордани местность и часть дворца. Один городовой был ранен. На помосте нашли несколько пуль; знамя Морского корпуса было пробито. После завтрака принимали послов и посланников в Золотой гостиной. В 4 часа уехали в Царское. Погулял. Занимался. Обедали вдвоем и легли спать рано.

7-го января. Пятница.

Погода была тихая, солнечная с чудным инеем на деревьях. Утром у меня происходило совещание с д. Алексеем и некоторыми министрами по делу об аргентинских и чилийских судах. Он завтракал с нами. Принимал девять человек. Пошли вдвоем приложиться к иконе Знамения Божьей Матери. Много читал. Вечер провели вдвоем.

8-го января. Суббота.

Ясный морозный день. Было много дела и докладов. Завтракал Фредерикс. Долго гулял. Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120 000 ч. Во главе рабочего союза какой-то священник – социалист Гапон. Мирский приезжал вечером для доклада о принятых мерах.

9-го января. Воскресенье.

Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело! Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишей. Мама осталась у нас на ночь»[16].

Трагичный для Российской империи день, вошедший в анналы истории под наименованием «Кровавое воскресенье» (или «позор самодержавия»), нашел отражение в дневнике великого князя Константина Константиновича (1858–1915):

«9 января. – Мраморный дворец.

На Путиловском, Невском и некоторых других заводах рабочие не только забастовали, но тысячными толпами ходили по улицам, требуя от рабочих других заводов, фабрик, мастерских, типографий и пр., чтобы и там прекратили работы, грозя в противном случае насилием. Нежелание рабочих этих заведений согласиться на требования путиловских не помогало, и полицией было сделано распоряжение закрывать мастерские во избежание побоища. Не думаю, чтобы такая уступчивость была целесообразна. То же было и с типографией Академии наук. Только я потребовал от полиции письменного заявления о необходимости прекратить работу, как того требовало нахлынувшая толпа забастовавших»[17].

Старшая из родных сестер царя, великая княгиня Ксения Александровна (1875–1960) также сделала пространную поденную запись:

«9 января. Воскресение. – Петербург.

Вот уж денек! Бог знает, что здесь творится. Город на военном положении, по улицам – патрули и разъезды, всюду войска. Из Пскова пришла 24-я дивизия на подмогу. Главная задача была чтобы не пустить толпу на Дворц[овую] площ[адь] и набережную, и это было достигнуто, но пришлось стрелять преображ[енцам] по толпе из арки, т. к. они не слушались. – Они непременно хотели придти к Зимнему [дворцу], видеть Ники, но т. к. их не пускали туда, то разные темные субъекты объясняли народу, что царь их больше слушать не хочет, он не на их стороне, надо покончить с казнокрадами, это их вина, надо бить, душить и т. д. Такую речь Петров (ездовой) сам слышал. В это же время проезжал какой-то генерал, его остановили и избили. (Все это было на Морской.) Мы были у обедни, потом завтракали Couple, сестра Соф[ьи] Дмитр[иевны], Ueptain и Фогель. Болтали после. Потом Клопов влетел, читал нам письмо, кот[орое] он написал Ники, говорит, что надо что-нибудь сделать, чтобы остановить все это, даже следовало бы Ники принять депутацию от рабоч[их] самых спокойных, чтобы они [могли] высказать ему лично свою просьбу. Это произвело бы впечатление, как на них, так и на скверный элемент, закрыло бы им рты. Эти бедные люди слепы, оружие в руках революционного элемента, который пустил все средства в ход, играя самыми лучшими святыми чувствами. Во главе этого движения стоит священник, ужаснейший мерзавец Гапон, кот[орый] тоже участвовал в беспорядках, с крестом в руках! Его окружили плотной стеной и его никак не могли схватить. Стреляли в нескольких местах на Васильевск[ом] острове (там было хуже всего и даже в одном месте была устроена баррикада!). За Нарвской заставой, у Дворц[овой] площ[ади], на полицейском мосту и т. д. Я должна была ехать к М[арии] П[авловне], но меня не пустили! Говорили страшно много по телефону с Георгием [Михайловичем], Минни и др. К чаю пришли Секрелиц и Фогель, потом дети нас пригласили смотреть волшебный фонарь. Очень много писала. Обедали одни, потом пришли Шотелин, Соф[ья] Дмитр[иевна] с Сережей, страшно много рассказывали. Борис Шер[еметев] (они приехали от них) участвовал в усмирении толпы и вернулся домой под ужасным впечатлением. Ужас, что говорилось среди этих людей, они прямо кричали, что Государя им не надо и его нет и т. д. Солдаты были так обозлены, что их с трудом можно было сдерживать. Ольга [Александровна] тоже в Царском [Селе] и там осталась на ночь. Сидела почти до 12 ч.»[18].

В то время, когда император находился в Царском Селе, в Петербурге произошли кровавые столкновения. Великий князь Владимир Александрович (главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа) отдал приказ 9 января о пресечении беспорядков в столице. Полиция и войска при разгоне демонстраций применили оружие. Всего в этот день погибли 96 и были ранены 334 человека[19]. Позднее до 27 января из числа раненых скончалось еще 34 человека (в том числе один помощник пристава). Итак, по документальным данным, всего было убито 130 человек и около 300 ранено[20]. Такими печальными последствиями завершилась провокационно спланированная акция социалистов-революционеров (эсеров), которая породила бунтарские настроения по всей стране.

В дневниковой записи следующего дня после «Кровавого воскресенья» великий князь Андрей Владимирович отметил: «С утра все спокойно, войска поубирали на отдых. Говорили, что будет движение, но ничего не было. 2-я рота Гв. Экипажа пока осталась у меня. Завтракал я дома с офицерами Гв. Экипажа и Миша (великий князь Михаил Александрович – В.Х.) приехал. Потом ходили по дому. День прошел спокойно, но нервно…»[21]

Вскоре после этих событий был отправлен в отставку министр внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский и уволен петербургский градоначальник И.А. Фуллон, назначено официальное расследование. В какой-то степени пострадал дядя царя великий князь Владимир Александрович (1847–1909). Он с 1884 г. командовал войсками Гвардии и столичным военным округом, нес ответственность за произошедшие кровавые события и, в итоге, под давлением общественного мнения и другим обстоятельствам подал прошение об отставке.

События 9 января 1905 г. произвели большое негативное впечатление по всей стране и за ее пределами. Рабочие массы начали прямые враждебные действия против властей. Партия революционеров, особенно в лице эсеров, воспользовалась провокацией, повлекшей трагические события, чтобы усилить антиправительственную пропаганду. Царское правительство в ответ усилило репрессии. Губернатором Петербурга был назначен Д.Ф. Трепов (1855–1906) – человек твердый и преданный Государю. Забастовка стала постепенно прекращаться, но газеты вышли только с 15 января. Когда же была получена телеграмма из Парижа о том, что японцы открыто хвастаются волнениями, вызванными на их деньги, этому не захотели верить даже такие правые газеты, как «Новое время» и «Гражданин». Среди интеллигенции и нигилистов во время разгара Русско-японской войны превалировали пораженческие настроения. Надеялись, что разгром Российской империи приведет к аналогичной ситуации, как во время Крымской войны эпохи императора Николая I, когда вслед за этим последовало наступление либеральных реформ времен Александра II.

Император Николай II поручил новому генерал-губернатору столицы Д.Ф. Трепову собрать делегацию из рабочих разных заводов и 19 января принял ее, выразив в речи свое отношение к происшедшему:

«Вы дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей родины, – сказал Государь. – Стачки и мятежные сборища только возбуждают толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызывает и неповинные жертвы. Знаю, что нелегка жизнь рабочего. Много надо улучшить и упорядочить. Но мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах – преступно…»[22]

Государь в то же время распорядился отпустить 50 000 золотых рублей на пособия семьям пострадавших в трагических событиях 9 января и поручил созвать сенатору Н.В. Шидловскому (1843–1907) правительственную комиссию для выяснения «причин недовольства рабочих Санкт-Петербурга», а также их насущных нужд, при участии в ее деятельности выборных из среды рабочих.

Казалось, что гроза отгремела и жизнь вошла в свой размеренный ритм. Великий князь Андрей Владимирович продолжал учебу в Александровской военно-юридической академии и как флигель-адъютант Свиты императора изредка нес дежурства в Александровском дворце Царского Села. Однако это было только кажущееся благополучие. 4 февраля 1905 г. Андрей Владимирович сделал очередную запись в своем дневнике: «В 9 ч. 20 мин. большая часть семейства поехала в Царское Село на встречу Прусского принца Фридриха Леопольда. Около 10 ч. мы прибыли в Царское. В 10 ч. приехал принц и в 10 1/2 [ч.] мы уехали обратно. Завтракал я у Папа и Мама, а затем поехал домой. В 3 ч. я был у С.Ю. Витте и просидел у него до 4 ч. и затем домой. В это время ко мне Голицын телефонировал, чтоб спросить, правда ли, что дядя Сергей был убит бомбой в Москве? Мне ничего не было известно. Через полчаса из повесточной должности передали, что семейный обед, назначенный на сегодняшний вечер для Прусского принца, отменяется. Дело стало неладным. Причины отмены не сказали. Я немедленно сел в автомобиль и поехал к Мама, и оказалось все верно. Действительно, дядя Сергей убит бомбой на Сенатской площади, когда выезжал из Кремля к Никольским воротам. От него ничего не осталось. Кучер умер. Трое убийц арестовано. Других подробностей не было. В 7 1/2 [ч.] у нас отслужили панихиду. Все семейство собралось и много народу…»[23]

Обстановка в стране была тревожная. Многим членам Императорской фамилии Николай II не разрешил ехать в Москву на похороны великого князя Сергея Александровича из-за опасения новых покушений. Великая княгиня Ксения Александровна 5 февраля 1905 г. с горечью записала в своем дневнике:

«Боже, когда подумаешь о Москве, жутко становится! Бедная Ella! Зинаида [Юсупова] телеграфирует, что она как святая переносит ужасное горе!

Ники запретил семейству ехать в Москву – ужасно думать, что она, бедная, одна, и мы все так близко и не можем ее видеть. Убийца – человек лет 30-ти, не говорит, кто он, но очень доволен тем, что сделал!»[24]

Позднее генерал В.Ф. Джунковский вспоминал о похоронах в Москве:

«Прибыл великий князь Константин Константинович представителем Государя Императора. Говорят, что в первый момент Государь хотел ехать в Москву на похороны своего дяди, но, благодаря влиянию Трепова, не поехал. То же было и с великим князем Владимиром Александровичем, старшим братом Сергея Александровичем, который, как говорят, со слезами на глазах умолял Государя отпустить, но Государь не позволил ему ехать. А между тем, я думаю, если бы Государь не послушался Трепова и приехал в Москву, то это произвело бы колоссальное впечатление и подняло бы ореол царя среди народа.

Ко дню отпевания прибыла из-за границы сестра великого князя великая княгиня Мария Александровна, герцогиня Кобургская с дочерью принцессой Беатрисой, великий князь Павел Александрович, герцог Мекленбург-Стрелицкий, великий герцог Гессенский [Эрни], брат великой княгини с супругой великой герцогиней Элеонорой и сестра великой княгини принцесса Виктория Баттенбергская. Помимо высочайших особ прибыло много частных лиц и депутаций. Было возложено много венков, гроб утопал в зелени, народ ежедневно, в известные часы, допускался поклониться праху; пропускали зараз по 100 человек. Панихиды служились все время, почти без перерыва, с утра до вечера. Великая княгиня пожелала, чтобы народу не делали какие-либо стеснения, и Кремль был открыт для свободного прохода всем»[25].

Княгиня З.Н. Юсупова всячески разделяла горе своей подруги великой княгини Елизаветы Федоровны и стремилась помогать ей во всех ее делах. На средства княгини З.Н. Юсуповой был открыт приют для девочек-сирот при Елизаветинском обществе. Так было и в последующие годы. С августа 1914 г. во время мировой войны в Петрограде действовал лазарет ее имени. Будучи членом комитета по устройству Музея изящных искусств в Москве, она пожертвовала около 50 тыс. руб. на сооружение Римского зала. Княгиня была близка к Императорскому Двору, особо дружеские отношения у нее сложились с великой княгиней Елизаветой Федоровной, императрицей Марией Федоровной, а также с супругой императора Николая II императрицей Александрой Федоровной. Однако позже, после того, как княгиня пыталась убедить царицу в пагубности присутствия при Дворе Григория Распутина, между ними произошла размолвка, и отношения почти прекратились.


Феликс был любимцем матери, но весьма болезненным ребенком. Она мечтала о дочери и рядила его до пяти лет в платья. Родители часто отправляли младшего сына в Крым укрепить здоровье, а когда он немного вырос, брали с собой за границу. В письмах матери чувствуется большая забота о нем, направленная, прежде всего, на воспитание качеств делового и предприимчивого хозяина. В ее письме к шестилетнему сыну от 31 августа 1893 г. (из подмосковного имения «Архангельское») имеются такие строки:

«Дорогой мой Феликс,

Вы теперь в вагоне и катите в Крым! Счастливого пути! Теперь 12 часов, мы сейчас вернулись с прогулки, были в зверинце, зашли к Бруновым и оставили на их попечение нашу Тинти! Они будут ее беречь, и ей там будет хорошо. Надеюсь, что ты пай и ведешь себя как большой послушный мальчик, – и мне будет тогда веселее!

Мы привезем тебе из Парижа интересный сюрприз. Постарайся его заслужить!

Напиши мне, как здоровье “Яндры”, помнишь, кого так зовут, и что поделывают лебеди? Много ли цветов в Кореизе, и много ли будет винограда? Как молодой хозяин, ты должен все это знать!

Кланяйся Елене Платоновне, Матвею Ивановичу (служащие имения Кореиз – В.Х.) и всему Кореизу. Скажи тете Соне, что я ужасно сожалею, что ты не взял меня с собой в Крым, и что она увидит Кореиз без меня. Кланяйся тете Ине и дядя Паше, поцелуй всех детей, а также и себя (в зеркале). До свидания, ангел мой! Очень, очень, пре очень скучаю без тебя! Будь пай и поцелуй за меня Дюдюшу и Варвару Михайловну (няни детей Юсуповых – В.Х.). Папа и Николай тебя обнимают. Христос с тобой! Твоя мама»[26].

Феликс в эмигрантских мемуарах позднее отмечал: «До пятнадцати лет я страдал лунатизмом. Как-то ночью в Архангельском я очнулся верхом на балюстраде одного из балконов. Разбудил меня, видимо, птичий крик. Увидав, что внизу пропасть, я до смерти перепугался. На мой крик прибежал лакей и выручил меня. Я был так благодарен ему, что упросил родителей дать мне его в услуженье. С тех пор Иван находился при мне неотлучно, и я считал его скорее другом, нежели слугой. Оставался он со мной вплоть до 17-го года»[27].


Вот еще одно письмо княгини З.Н. Юсуповой 12-летнему Феликсу от 1 февраля 1899 г. из Москвы, в котором она сообщает:

«Благодарю тебя, дорогой мой мальчик, за твое милое письмо, которое доставило мне большую радость. Дюдюша (няня Феликса – В.Х.) мне пишет, что ты хорошо учишься, и ты понимаешь, как мне это приятно слышать. Твой “Папуля” простудился, сильно хрипит и кашляет. Сегодня ему, вероятно, придется целый день дома сидеть, и если завтра лучше не будет, то нам придется опять отложить отъезд. Ужасно досадно! До сих пор мы проводили время очень приятно. Папа занимается своими делами: зоологическими, охотничьими и т. д., а я навещаю милых людей и не делаю скучных визитов, как в Петербурге. Завтракаем и обедаем у великого князя [Сергея Александровича], и по вечерам до 12 часов идет оживленная игра в “Stop”, где все смеются, спорят, а Фафочке достается в особенности! Все радуются возвращению Пенаров (Пенар Эжен являлся воспитателем старшего сына Николая – В.Х.). <…> Все здешние мальчики и барышни очень жалеют, что вас нет, молодежь веселится и много танцует. Пора ехать завтракать. До свидания, дорогой мой мальчик, целую крепко тебя и Николая. Да хранит вас Господь. Мама.

Скажи Павлу, чтобы он выслал сейчас же через кондуктора бутылку старой, хорошей мадеры. Это для Е.Н. Струковой (супруга Н.В. Струкова, директора Императорского фарфорового завода – В.Х.[28].

Феликс младший окончил престижную частную гимназию Гуревича в Санкт-Петербурге. Затем некоторое время обучался в Петербургском университете, а в 1909–1912 гг. был вольнослушателем – в Оксфордском. Несмотря на молодые годы, за спиной Феликса была бурная жизнь. Уже в юности, что отмечали многие, за ним наблюдались странности. Он любил переодеваться в женское платье.

Писательница Елизавета Красных, одна из первых биографов известной семьи князей Юсуповых отмечает:

«Николай всячески поощрял переодевания брата. Так, вместе являлись они на маскарады в Париже, перед одним из которых переодетый Феликс покорил сердце короля Эдуарда VII. Николая это очень забавляло, и в насмешку над чопорным “высшим обществом” он спровоцировал младшего брата попробовать себя певицей в кабаре “Аквариум” в Петербурге. Организовав двухнедельный ангажемент, Николай и Полина обеспечили Феликса платьем-хитоном из тюля. Из всех воспоминаний современников только в воспоминаниях самого Феликса сохранилось описание этой авантюры, которая потом неоднократно ставилась ему в укор в подтверждение его извращенного вкуса, и многократно цитировалось.

Первое выступление прошло блестяще, и азартные молодые Феликс, Николай и Поля, насмехаясь, перебирали многочисленные записки и цветы. Веселью сумасшедшей троицы не было предела, но трюк с переодеванием вскоре был раскрыт, и безвестная певица исчезла с афиш “Аквариума” после семи выступлений. Поведение детей возмутило родителей, но, несмотря на скандал дома, Николай и Феликс не отказывались от своего увлечения костюмированными балами. Во время одного из них Феликс, переодетый женщиной, был приглашен четырьмя молодыми офицерами на ужин в известный петербургский ресторан “Медведь”. Устроившись в отдельном кабинете, под цыганскую музыку и шампанское один из разгоряченных офицеров сдернул маску с прекрасной незнакомки. Изловчившись, испугавшийся Феликс, оставив шубу, бросился бежать на улицу, на извозчике помчался на Поленькину квартиру: “И полетела ночью в ледяной мороз юная красавица в полуголом платье и бриллиантах в раскрытых санях. Кто бы мог подумать, что безумная красотка – сын достойнейших из родителей!”»[29]

После этого происшествия отец в разговоре на повышенных тонах в своем семействе назвал весьма хлестко младшего сына негодяем и позором семьи, которому не протянет руки ни один порядочный человек. Это отрезвляюще подействовало на младшего Феликса (графа Сумарокова-Эльстон), и с переодеваниями было покончено.

Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова по-прежнему с большим вниманием, заботой и беспокойством часто писала длинные послания своим сыновьям. Перед нами ее письмо из Кореиза (имение в Крыму) от 9 октября 1907 г.:

«Милый Феликс,

Благодарю за письмо. Наконец-то я получила от вас известие, а то прямо тоска разбирала без строки от наших беглецов! Ты прежде писал ежедневно, а теперь совсем было перестал! Меня очень волнует твой необходимый отъезд в Петербург. Надеюсь, что я скоро от тебя получу телеграмму с твоим решением, т. к. вопрос слишком серьезный, чтобы к нему относиться зря. Если ты нашел свидетельство о болезни и можешь дотянуть до конца октября, то брось Париж и французские замки и приезжай прямо в Петербург, устрой свои дела и приезжай сюда, где так дивно хорошо! Очень жаль, если Николай от тебя отстанет, т. к. Папа рассчитывает на его приезд сюда и постоянно об этом говорит. Во всяком случае, пусть Николай напишет Папа письмо, и милое письмо, как он умеет быть милым, когда он этого хочет. Надеюсь, что вы живете в мире и согласии и все маленькие недоразумения забыты. Согласие между вами – большое для меня утешение, подумайте оба об этом и старайтесь его не нарушать. Мы приехали сюда на автомобиле из Бахчисарая и ехали почти столько же, как на лошадях, т. к. приходилось двигаться вперед очень осторожно благодаря крутым поворотам, [спускам] и подъемам. Мы должны были ехать через Эриклик, что гораздо ближе, но Папа прозевал дорогу, и мы очутились в Ялте – это прибавило нам 12 лишних верст. Обиднее всего то, что наши милые ай-тодорские соседи (великокняжеская семья Александра Михайловича и Ксении Александровны – В.Х.) выехали нас встречать на Эриклик и прождали там два часа понапрасну!.. Вчера мы у них обедали с дядей Петей (Петр Михайлович Лазарев – В.Х.) и Безаком (адъютант великого князя Николая Михайловича, полковник Александр Николаевич Безак – В.Х.), который приехал на несколько дней. Сегодня утром явились Квитки, радостно настроены приездом в Кореиз. Папа у моря, а я осталась дома тебе написать, моему Фелюньке, и хоть мысленно его крепко поцеловать. Без вас обоих Кореиз уныл, и мне нигде не хорошо. Крепко целую. Христос с вами. Мама»[30].


По столице широко циркулировали слухи о связи Феликса-младшего с великим князем Дмитрием Павловичем (1891–1942), внуком императора Александра II. Молодой великий князь с 1911 г. служил корнетом в лейб-гвардии Конном Его Величества полку. В 1912 г. принял присягу в качестве члена Императорской фамилии и был пожалован в флигель-адъютанты Свиты императора Николая II. Участник V Олимпийских игр в Стокгольме (1912) в составе русской сборной по конному спорту. Высокий, статный, красивый, великий князь был популярен в среде гвардейской молодежи. Князь императорской крови Гавриил Константинович (1887–1955) в своих воспоминаниях подчеркивал: «Из всех лиц Императорской фамилии Дмитрий Павлович ближе всех стоял к Государю и его семье. После смерти великого князя Сергея Александровича (у которого он жил с сестрой после свадьбы отца) Государь приблизил его к себе, и одно время Дмитрий жил в Царском Селе, в Большом дворце…»[31]

В трудах зарубежных историков и писателей встречаются такие сведения:

«Как и многие другие молодые люди, родившиеся в богатстве и знатности, Дмитрий в своей частной жизни был повесой и гулякой. Он был завсегдатаем петроградских рестораций и ночных клубов, и после шумного веселья и многих возлияний он и его друзья часто заканчивали вечер в компании цыган в ресторанах на островах. В течение многих лет его ближайшим другом был князь Феликс Юсупов, чья репутация безудержного любителя разгульной жизни граничила с легендой. Однако на время им пришлось прервать дружбу, когда царь, встревоженный обилием сплетен об их совместных “забавах”, приказал Дмитрию прекратить встречаться с Юсуповым»[32].

Однако, по мнению многих современников той эпохи, а также историков в наше время, великий князь Дмитрий Павлович также был подвержен греху нетрадиционной сексуальной ориентации. В одном из писем Феликса к матери имеются такие строки:

«“Если портсигар не найдут, то надо сделать следствие, потому что я знаю наверно, что его найдут в доме. Вели осмотреть ванную. Вчера Дм. Павл. [великий князь Дмитрий Павлович] опять хотел сделать пи-пи [в] ванную и у нас из-за этого произошла драка. Может быть, в это время портсигар и завалился куда-нибудь”. В память об этом случае долгое время в переписке княгини Юсуповой с сыном Великого князя звали “Портсигар”»[33]

Некоторые историки и писатели в своих трудах подчеркивали:

«Но репутация молодого князя оставалась весьма сомнительной, его резонно считали гомосексуалистом. На самом деле Феликс был бисексуалом, но это уже тонкости…»[34]

С юных лет Феликс увлекался спиритизмом. Еще при жизни старшего брата, они с Николаем вызывали духов и, по признанию самого Феликса, «наблюдали вещи удивительные». Продолжалось это до тех пор, пока массивная «мраморная статуя не сдвинулась и рухнула» перед остолбеневшими от ужаса братьями. И тогда они дали друг другу обещание дать знак с «того света», когда один из них умрет первым, тому, кто останется жив. Обещание это, конечно, вскоре забылось, но зимой 1908–1909 гг. этот случай вспомнился поневоле. В одно из краткосрочных посещений дворца в Петербурге на набережной р. Мойки, д. 94, среди ночи неведомая и таинственная сила подняла Феликса с постели и заставила пойти к комнате Николая, запертой на ключ со дня его смерти. «Вдруг дверь открылась, – вспоминал Феликс. – На пороге стоял Николай. Лицо его сияло. Он тянул ко мне руки… Я бросился было навстречу, но дверь тихонько закрылась! Все исчезло».

Эта история напомнила Феликсу печальную судьбу старшего брата Николая, который был убит 22 июня 1908 г. на дуэли конногвардейцем графом А.Э. Мантейфелем, супругом графини Марины Гейден, которая явилась причиной конфликта. Он сохранил и письмо, полученное им от графини Марины Александровны Мантейфель (Гейден), незадолго до гибели брата, в котором та предупреждала:

«Милый Феликс,

Я умоляю вас, сделайте все, чтобы Николай не приехал бы теперь с Вами в Петербург, объясните это Вашим родителям, и пусть он до осени остается за границей, это просто необходимо, это совсем не глупости, это очень серьезная просьба, и мама хотела сама написать Николаю, но она лежит в постели и просила, чтобы я вам это написала. Знаете, милый, что здесь все известно: наш ужин накануне свадьбы, моя переписка с Николаем, Ваш приезд в Париж, знают, что мы вместе завтракали, обедали, ходили в театр, знают, что Мама уезжала, и я оставалась одна с Вами, и все еще это так исковеркали, так преувеличили, что говорят такие мерзкие вещи, что прямо голова ходит кругом. Мой Отец, когда я пришла к нему, прямо сказал: “Ты, наверное, думала, что все можно скрыть, да ты знаешь, что все знают все, ты ничего не можешь отрицать, только говоря правду, ты можешь остановить ложные слухи, ведь ты знаешь, что даже Государь узнал все, и я должен был ему рассказать все, что знал”. Подумайте, они рассказывают в городе, что я жила с Вашим братом, и еще другие гадкие вещи. Говорят, я опозорила моего мужа, его имя, мою семью, а Ваш брат опозорил свою семью, раз вел себя ниже всякой критики. Конечно, все это неправда, но ведь доказать это трудно, а все так возмущены, что если Николай приедет, он непременно будет нарываться на скандал, и еще не избежит дуэли. Мой муж приедет через неделю сюда, его родные тоже, полк принимает большое участие, будет подбивать на дуэль, и кончится очень плохо. Все офицеры знают про ресторан, возмущены Николаем и твердят, что здесь затрагивается честь полка и т. д.

Меня на днях выселяют из Петербурга, ради Бога устройте так, чтобы Ваш брат тоже здесь не появлялся, тогда злые языки успокоятся, и к осени все позабудется. Пожалуйста, разорвите мое письмо и не говорите, что я Вам писала, т. к., в общем, я не имею права к Вам писать, и если это узнают, будут лишние неприятности, а их и так много. Напишите непременно и поскорее. Всего хорошего.

Марина»[35].

Феликс письмо не разорвал, как его просили. Сохранилось и прощальное письмо графа Николая Феликсовича Сумарокова-Эльстона к графине Марине Александровне Мантейфель:

«Дорогая моя Марина!

Если когда-нибудь это письмо попадет к тебе в руки, меня не будет уже в живых. Я теперь глубоко сожалею о том, что писал тебе последний раз из Парижа. Я верю тебе, верю, что ты меня любишь, и последнею моею мыслью – была мысль о тебе. Надеюсь, что ты мне веришь, т. к. я не стал бы тебе лгать перед смертью.

Я тебя любил, моя маленькая Марина, за то, что ты не похожа на других, что ты не захотела думать и поступать, как это делали другие, и смело шла вперед той дорогой, которую ты находила правильной. Таких людей в обществе не любят, их забрасывают грязью, в них кидают камнями, и тебе, слабой маленькой женщине, одной не совладать с ним. Твоя жизнь испорчена так же, как и моя. Мы встречались с тобой на наше уже несчастье и погубили друг друга. Ты никогда не будешь счастлива, т. к. вряд ли найдется другой человек, который так поймет тебя, как сделал я. Я тебя понял тем легче, что у нас масса сходных с тобою сторон. Как мы могли бы быть с тобой счастливы.

Прости меня за то, что мое письмо не вполне стильно, что некоторые фразы не вяжутся с другими, но я пишу, что думаю, нисколько не обращая внимания на слог.

Мне страшно тяжело, что я не вижу тебя перед смертью, не могу проститься с тобой и сказать тебе, как сильно я люблю тебя. Подумай, как ужасно идти умирать за тебя и даже не знать, думаешь ли ты обо мне в это время.

Марина, дорогая моя Марина, ты не знаешь, как я люблю тебя. Теперь около 5 часов, через 2 часа за мной заедут мои секунданты и увезут меня, и я никогда, никогда больше не увижу тебя.

Отчего ты так далеко? Ты не услышишь меня, когда в последний раз произнесу твое имя. У меня даже нет твоей фотографии, чтобы поцеловать ее. Единственная вещь, которую я от тебя имею, – это маленькая прядь твоих волос, которую я храню, как святыню.

Вот и все. Я не боюсь смерти, но мне тяжело умереть далеко от тебя, не увидев тебя в последний раз.

Прощай навсегда, я люблю тебя»[36].

Письма Феликс сохранил у себя как немой укор произошедшего несчастья. Трудно теперь наверняка сказать: видела ли прощальное письмо Николая его возлюбленная?! Возможно, что привидевшийся «призрак» брата не пожелал дать ему весть «с того света», за то, что Феликс не выполнил его последнюю предсмертную просьбу.

Эта печальная и трагическая история осталась в памяти многих представителей Императорской фамилии. Так, например, второй сын великого князя Константина Константиновича (1858–1915), князь императорской крови Гавриил Константинович (1887–1955) позднее делился воспоминаниями:

«После бала пошли ужинать в Греческий и соседние с ним залы. В этот вечер мне очень понравилась молоденькая графиня Марина Гейден, блондинка, в голубом платье, очень веселая. Через год она вышла замуж за конногвардейца, графа Мантейфеля, вскоре после свадьбы убившего на дуэли графа Николая Сумарокова-Эльстон, который будто бы ухаживал за графиней Мариной. В свое время эта печальная история наделала в Петербурге много шума. Брак Марины и Мантейфеля распался. Марина принуждена была уехать за границу, а Мантейфель в скором времени ушел из полка»[37].

Фрейлина императрицы Александры Федоровны баронесса С.К. Буксгевден вспоминала о переживаниях Государыни по поводу гибели Николая Юсупова:

«Во всех письмах она с глубоким состраданием говорит о больных и страждущих. Например, о горе княгини Зинаиды Юсуповой по поводу утраты ее многообещающего сына Императрица писала: “Сердце обливается кровью видеть бедную Зинаиду в такой глубокой печали, такую крошечную, хрупкую и прекрасную, вынужденную видеться с людьми гораздо больше, чем ей хотелось бы. Даже здесь они не оставляют ее. <…>”»[38].


Феликс младший был вхож в семью фрейлины Марии Головиной, дочери камергера, действительного статского советника Евгения Сергеевича Головина (1837–1897). Она была племянницей княгини О.В. Палей (морганатическая супруга великого князя Павла Александровича, мачеха великого князя Дмитрия Павловича). Она в начале 1909 г. мечтала познакомиться с великой княгиней Елизаветой Федоровной и стать сестрой Марфа-Мариинской обители в Москве. Феликс Юсупов начинает свои воспоминания с фразы:

«С Распутиным я встретился в семье Г. (Головиных – В.Х.) в Петербурге в 1909 году.

Семью Г. я знал давно, а с одной из дочерей, М. (Мария Евгеньевна Головина – В.Х.), был особенно дружен»[39].

Через 50 лет Феликс так описывал эту встречу в мемуарах: «Открылась дверь из прихожей, и в залу мелкими шажками вошел Распутин. Он приблизился ко мне и сказал: “Здравствуй, голубчик”. И потянулся, будто бы облобызать. Я невольно отпрянул. Распутин злобно улыбнулся и подплыл к барышне Г., потом к матери, не чинясь, прижал их к груди и расцеловал с видом отца и благодетеля. С первого взгляда что-то мне не понравилось в нем, даже оттолкнуло… Манеры его поражали. Он изображал непринужденность, но чувствовалось, что втайне стесняется, даже трусит».

Феликс признавал, что «странный субъект» произвел на него «неизгладимое впечатление», но, несмотря на все уговоры Муньки прислушиваться к словам Распутина, не пожелал продолжить с ним знакомство.

Феликс, очевидно, забыл, что среди посланий фрейлины Марии Головиной в его адрес, которые у него остались в Советской России, сохранилось ее письмо от 20 августа, где его рукой для памяти проставлен 1910 год. В письме сообщалось:

«Милый Феликс Феликсович!

Пишу Вам, чтобы просить Вас никому не показывать тот листок бумаги, который я Вам передала у Али (имеется в виду Александра Пистолькорс, сестра Анны Вырубовой – В.Х.). Ваш новый знакомый [Г.Е. Распутин] был сегодня у нас и просил об этом, да и я нахожу, чем меньше будет разговоров о нем – тем лучше. Я бы очень хотела знать Ваше мнение о нем, думаю, что Вы не могли вынести особенно хорошего впечатления, для этого надо иметь совсем особенное настроение и тогда привыкаешь иначе относиться к его словам, которые всегда подразумевают что-нибудь духовное. А не относятся к нашей обыденной жизни.

Если Вы это поняли, то я страшно рада, что Вы его видели и верю в то, что это Вам было хорошо для Вашей жизни, только не браните его, а если он Вам неприятен – постарайтесь забыть.

Мы уезжаем завтра, пробудем понедельник и вторник в Москве, – если бы Вы зашли в Националь, то бы на прощание немного больше поговорили, чем тогда у Али! А если Вы, как всегда, спешите, то мысленно шлю Вам лучшие пожелания и очень прошу во время путешествия прислать хотя бы cartes postales [почтовые открытки (фр.)], только такие, которые бы доходили, а то теперь мне из деревни все письма переслали, а Вашего нет!

Неужели Вы, чтобы доставить удовольствие, говорите неправду!!! Постарайтесь зайти, теперь долго не увидимся.

Христос с Вами.

Мария Головина.

Не забудьте: Рязанско-Уральская ж.д., ст. Лутошкино»[40].

Из содержания этого письма можно предположить, что Феликс Юсупов познакомился с Григорием Распутиным в 1910 г., а не годом ранее, как он утверждает в своих воспоминаниях.

Здесь уместно упомянуть о характеристике простого мужика из Тобольской губернии, данной петербургским журналистом и издателем газеты «Дым Отечества», банкиром А.Ф. Филипповым: «Несомненно, что у Распутина повышенная чуткость и культура доброго старого времени, которое давало нам крестьянина, по тонкости восприятий равного барам, иначе этот полуграмотный мужик давно оттолкнул бы от себя представителей высшей аристократии, которых не часто приходится встречать»[41].

По письмам Марии Головиной видно, что Феликс проявлял интерес к личности Г.Е. Распутина. Вот, например, ее письмо от 1 (14) февраля 1912 г., в котором она сообщала Феликсу следующие сведения:

«Милый Феликс Феликсович!

Ваша телеграмма очень меня тронула, это хорошо, что Вы захотели узнать правду и не удовольствовались теми сведениями, которыми полны газеты. Из них Вы, вероятно, знаете главные факты, что в Думе был сделан запрос, почему о нем (имеется в виду Г.Е. Распутин – В.Х.) запрещено писать, что епископ Гермоген (имеется в виду Гермоген, епископ Саратовский, выступивший на зимней сессии Синода 1911–1912 гг. с разоблачением Григория Распутина – В.Х.), бывший его другом пока добивался повышения, теперь считает его виновником своего падения и поднимает против него всех своих друзей, которых у него вдруг оказалось очень много, а с другой стороны, хотят сделать скандал, чтобы нанести удар там, где его любят и ценят. Вот это, я думаю, главная причина шума, поднятого против него. Направлен он совсем в другое место, и им пользуются как орудием, чтобы сделать больно его друзьям (имеется в виду царская чета – В.Х.) и отнять, если возможно, даже это утешение! Сколько злобы у людей, и главное зависти! Как все прекрасное и светлое стремятся уничтожить и загрязнить. Конечно, и на него ополчились из зависти, он несет свой крест и переживает страдания за Христа. Если бы Вы видели, как он далек от всего, что вокруг него происходит, – он находится совсем в другой области, в области духа и далек от наших пониманий и страстей, а мы все судим по-своему, и так сами погружены в грех и соблазн, что не можем понять истинную чистоту, которую он проповедует и проводит в жизнь. Ведь грех не имел бы власти над людьми, если бы они были сильнее его, и в каком бы веке ни появлялись люди, открывающие другую жизнь, их всегда будут преследовать и гнать, как преследовали всех, кто шел по стопам Христа.

Вы слишком мало его знаете и видели, чтобы понять его личность и ту силу, которая им руководит, но я его знаю теперь два года и уверена, что он несет крест Божий и страдает за истину, которая нам непонятна и, если Вы немножко знакомы с оккультизмом, то знаете, что все великое скрывается под известной оболочкой, которая для профанов закрывает путь к истине. Помните слова – “Войдите тесными вратами”, но этого мало кто понимает, предпочитая, как он говорит, “неприкосновенное древо” фарисейской добродетели, по-моему, часто граничащей с жестокостью, истинной христианской любви!

Вот все, что я могу Вам о нем сказать, если Вас что-нибудь особенно интересует, то напишите, я всегда с удовольствием Вам напишу. Пока он еще здесь и хочет с нами говорить на первой неделе поста, а затем уезжает, надолго ли, не знаю, и приедет ли, когда Вы тут будете, тоже не знаю.

Напишите все, что Вы об этом думаете, я очень дорожу Вашим мнением и хочу чувствовать Вас со мной, только будьте откровенны, потому что я люблю Вас сердечной, чистой и ясной любовью, которая сохранится до гроба и, надеюсь, что никакие людские каверзы не изменят нашей дружбы, а другу надо все говорить, не боясь его обидеть, потому что любовь должна все перенести! 5-го/ 18 праздник той иконы, которую я Вам дала, помолитесь, чтобы она Вас спасла!

И вообще напишите, до свидания.

Мария Головина»[42].


В 1908–1909 гг. Феликс Юсупов по некоторым сведениям несколько раз встречался с Царской семьей. Императору Николаю II, а еще более Александре Федоровне не нравились сомнительные увлечения Феликса, но сказать об этом прямо ему в глаза не позволяли ни этикет, ни тогдашние принятые приличия[43]. Поэтому Государыня, по свидетельству мемуаров Феликса-младшего, строго сделала ему замечание:

«Всякий уважающий себя мужчина, – сказала она мне однажды, – должен быть военным или придворным»[44].

На что Феликс рискнул возразить:

– Военным быть не могу, потому что война мне отвратительна, а в придворные не гожусь, потому что люблю независимость и говорю то, что думаю. Я вижу свое призвание в разумном управлении имениями и многочисленными землями, заводами. Правильное управление всем – тоже своего рода служба Отечеству. А служу Отечеству – служу Царю!

Лицо царицы покрылось большими красными пятнами.

– А Царь и есть Отечество! – вскричала она.

В этот момент вошел Николай II, и Александра Федоровна заявила ему:

– Феликс – законченный революционер!

В своих многочисленных переиздаваемых воспоминаниях князь Ф.Ф. Юсупов младший писал: «Государь ничего не ответил, да и сама императрица не могла не признать, что кому как не ей знать, что не все мужчины созданы для государственной службы». Даже в этих много раз пересказанных на разный лад вариантах воспоминаний он не удержался и бросил «камень в чужой огород», намекая эзоповым языком на якобы несостоятельность Государя в управлении державой. Правда, при цитировании воспоминаний некоторые издатели, историки и писатели порой искажают его подлинный текст и, очень греша перед историей, вносят в него свой произвольный смысл.

По большому счету Феликс-младший относился к категории так называемой золотой молодежи, т. е. к прожигателям бессмысленно, в свое удовольствие жизни. Его мамаша старалась всячески позитивно повлиять на младшего сына, и часто в ее письмах встречаются строки: «Не играй в карты», «Ограничь веселое времяпрепровождение», «Работай мозгами!». Однако это мало помогало.

В конце концов, чтобы «не дразнить гусей», Феликса отправили в Лондон, где он поступил в Оксфордский университет. Но чтобы не быть связанным с учебной дисциплиной, он предпочел стать вольнослушателем. За границей он подружился с гастролировавшей там труппой «Русского балета» под руководством С.П. Дягилева (1872–1929), в том числе с балеринами Т.П. Карсавиной (1885–1978) и А.П. Павловой (1881–1931). По мемуарам князя Ф.Ф. Юсупова: «В те дни в Лондоне находился Дягилев с балетной труппой. Карсавиной, Павловой, Нижинскому рукоплескали в Ковент-Гардене. Многих артистов я знал лично, а с Анной Павловой я дружил. Я встречался с ней ранее в Петербурге, но тогда мал был еще оценить ее. В Лондоне я увидел ее в “Лебедином озере” и был потрясен. Я забыл Оксфорд, учебу, друзей. День и ночь думал я о бесплотном существе, волновавшем зал, зачарованный белыми перьями и кровавым сверкающим сердцем рубина. Анна Павлова была в моих глазах не только великой балериной и красавицей, а еще и небесной посланницей! Жила она в лондонском пригороде, в красивом доме Айви-Хаус, куда хаживал я часто. Дружба была для нее священна. Из всех человеческих чувств она почитала ее благороднейшим. И доказала это за годы наших с ней частых встреч. Она понимала меня. “У тебя в одном глазу Бог, в другом – черт”, – говорила она мне»[45].

Современники особенно запомнили костюмированный бал аристократии в лондонском Альберт-Холле, где Феликс-младший предстал перед всеми в одежде московского боярина: из красной парчи, в соболях и бриллиантах. Фотографии, с которых он предстает в экзотическом старорусском наряде, поместили на свои полосы все английские газеты.

Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова очень беспокоилась, как устроится в Англии ее любимый сын и как он будет учиться. Вот одно из ее писем из Кореиза от 23 сентября 1909 г.:

«Дорогой мой Феликс,

Уж напугал ты нас всех твоим долгим молчанием!.. 36 часов не было известий от твоего приезда в Лондон! Я так была уверена, что ты не мог забыть послать мне телеграмму, что не могла придумать успокоительной причины и волновалась безумно! Не понимаю, куда девалась твоя телеграмма и как она могла пропасть!.. Всю ночь не спала, бедному Папа тоже спать не давала и заразила его своим беспокойством, т. ч. у него сделалась “Schnell-Kataruiche”! Хорошая была ночь!.. Наконец, в 7 1/2 ч. пришла твоя телеграмма, и весь дом ожил! Валентина [Гордеева] тоже не спала, барышни волновались <…>. Нельзя же было предполагать, что именно самая главная телеграмма всего путешествия пропадет! Жду с нетерпением письма. Эта бесконечная даль ужасно гнетет! К 20 сентября приехал к нам Джунковский и так черно нарисовал вопрос о воинской повинности, что я сейчас же отправилась в Ай-Тодор с письмом Будберга и копией Всеподданнейшего прошения. Они все это горячо приняли к сердцу, и т. к. в этот день как раз приехал к ним Государь, то все было живо устроено! В 6 ч. [великий князь] А[лександр] М[ихайлович] был у меня и передал благоприятный ответ. Просьбу прямо передать, а ее пошлют с резолюцией военному министру помимо всякого Будберга! Надеюсь, что после такого ответа можно успокоиться, но я все-таки буду вполне спокойна только тогда, когда результат будет официальный (речь идет об освобождении Феликса-младшего от воинской повинности в связи с учебой в Оксфорде – В.Х.). Гостили у нас Апраксины и тоже волновались за тебя. 20-го мы обедали в новой столовой. Освещение там прямо фееричное! Была вчера у фрейлин: Ани [Вырубовой], Шнейдер и т. д., видела старших великих княжон [Ольгу и Татьяну], которые трогательно ласково меня встретили. Все про тебя спрашивают. Здоровье ее (императрицы Александры Федоровны – В.Х.) опять немного хуже, она очень волнуется предстоящим путешествием его (Николая II – В.Х.), о котором он ничего ей до сих пор не говорил. Едут в Италию на 10 дней без нее. Если бы не Ай-Тодор, прошение, которое находится у Будберга, конечно, не пришло бы вовремя, а в октябре, пожалуй, уже было бы поздно! Погода все чудная, перепадают дожди. Вчера вернулся Краснов (архитектор Н.П. Краснов – В.Х.). Ужасно жалеет, что тебя не застал. Заикается пуще прежнего! Кутузовы вчера благополучно доехали. Сережа очень жалеет о твоем отсутствии. Марина не будет. Зовут чай пить. Крепко, крепко целую тебя, мой мальчик дорогой. Храни тебя Бог! Мама.

Мы от Головиной не избавились, она была у Сони [Джамбакуриан-Орбелиани] и пила с нами чай»[46].

Через пять дней, т. е. 28 сентября 1909 г., она пишет еще одно письмо сыну:

«Дорогой мой мальчик,

Все не успеваю писать, не дают сесть за письменный стол. Твое письмо из Oxford’a нас обоих порадовало и утешило. Как хорошо, что первые впечатления так симпатичны и что во всех отношениях ты чувствуешь себя хорошо. Твой Bishop (приятель по университету Феликса – В.Х.) прямо клад! Как трогательно, что он о тебе до такой степени заботится. Я рада, что у тебя с начала будет хороший товарищ, это так важно и так приятно. Пиши подробно о нем и обо всем вообще. Твое дело очень быстро устроилось. Государь кроме своей резолюции на прошении приказал послать телеграмму военному министру, т. ч. теперь этот вопрос решен. Как мне не хотелось прибегать к прошению, но раз твой Жуковский (Н.В. Жуковский, бывший воспитатель Феликса – В.Х.) все напутал, надо радоваться, что мы могли воспользоваться соседством, чтобы избавить тебя от такого сюрприза! Вчера был у нас Эмир Бухарский (Сеид-Абдул-Ахад-хан – В.Х.) и Извольский (А.П. Извольский, министр иностранных дел – В.Х.). Встреча была очень неожиданна и забавна! Гостят у нас Шиповы и теперь в доме постоянное “va et viens” (столпотворение (фр.) – В.Х.). Сегодня завтракал у нас кн[язь] Ливен и вел политические разговоры <…>. Валентину [Гордееву] мы проводили до Коккоза. Очень мне жаль, что она уехала. Она так тебя любит, что приятно было с ней говорить про тебя! Хороший она человек с чутким теплым сердцем, но напрасно ее заставляют надевать монашеское одеяние! Оно ей никогда не будет к лицу! Папа зовет спать. Обнимаю тебя крепко. Христос с тобой, мой мальчик. Твоя мама»[47].

В Лондоне Юсупов-младший близко сошелся с семьей опального великого князя Михаила Михайловича (1861–1929). Феликс писал матери: «Пишу тебе, только что вернувшись с завтрака от гр. Торби. Миш-Миш не было, он на охоте. После завтрака мы поехали на выставку русских художников. Очень интересная. Так было приятно поговорить по-русски. Дети гр. Торби говорят отвратительно, по-моему, это очень стыдно. Мальчик удивительно хорошо рисует и у него прямо страсть бегать по галереям… Гр. Торби в этот раз была гораздо любезнее и просила меня почаще приезжать и привозить товарищей. В следующий term [семестр (англ.)] она хочет устраивать танцевальное утро, чтобы обучать своих детей».

Обратим внимание читателя, что Феликс пишет матери только о младшем наследнике великого князя Михаила Михайловича двенадцатилетнем Михаиле (1898–1959), как-то забывая об его сестрах: пятнадцатилетней Надежде (1896–1963) и восемнадцатилетней Анастасии (1892–1977), носивших титул графинь де Торби. Между тем «танцевальные утра» устраивали совсем не для мальчика.

Прошло несколько недель, и Феликс вновь пишет маме: «Завтракал у Lady Ripon с королем Португалии, Марией Павловной (великая княгиня Мария Павловна старшая – В.Х.), Еленой с мужем (великая княгиня Елена Владимировна и принц греческий Николай – В.Х.) и т. д. Елена мне сказала, что со всех сторон ей говорят, что мы помолвлены с Торби, но что пока не объявляют. Ждут, чтоб я окончил Оксфорд. Как глупо!»

В октябре 1910 г. Феликс пишет из Англии матери: «Забыл сказать, что у Torbi (графиня Софья Николаевна де Торби, морганатическая жена великого князя Михаила Михайловича – В.Х.) я видел последнюю фотографию дочери Ксении Александровны. Какая она красивая».

Действительно, княжна императорской крови Ирина Александровна (1895–1970) была чарующе хороша. Любопытно, что на это отвечает Зинаида Николаевна 2 ноября 1910 г. в письме к сыну, которое было отправлено из Кореиза: «Получила твое письмо после завтрака у Торби. Будь с ними очень осторожен, т. к. ты знаешь, почему тебя зовут. Я рада, что фотография И[рины] А[лександровны] тебе понравилась. Верь моему чувству. Я знаю, что говорю, когда хвалю ее»[48].

Конечно, княгиня Зинаида Николаевна Юсупова желала бы женить сына на одной из русских великих княжон. Естественно, речь не шла о тех, отцы которых попали в опалу, как, например, бедный Миш-Миш. Но в 1910 г. ситуация сложилась так, что свободных великих княжон практически не осталось. Правда, у самого царя было четыре дочери в возрасте от 16 до 9 лет. Но Николай II и Александра Федоровна временами несколько неприязненно относились к семейству Юсуповых.

Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова 21 октября 1910 г. подробно писала из Кореиза за границу о местных новостях, одновременно давая сыну урок современного и своеобразного «мастер-класса»:

«Дорогой мой мальчик,

Получила твое письмо, которое очень порадовало и успокоило меня. Понимаю, что ты не любишь писать слишком откровенно, письмо может затеряться и попасть в другие руки, но условно можно всегда объясниться, не называя никого и не определяя ничего, а то, если писать исключительно о фактах, то получается очень холодная и пустая корреспонденция, которая не может душевно удовлетворить. Я рада знать, что ты занят и что новый предмет тебя интересует. Убеждена, что ты чувствуешь себя гораздо лучше, когда ты работаешь мозгами! Я же не особенно важно себя чувствую, то лучше, то хуже, то сильнее, то слабее, верно, теперь так и будет. Погода, наконец, поправилась настолько, что у нас теперь второе лето. Пишу тебе на балконе в летней блузочке, и то жарко! <…> Папа поехал в Коккоз на освящение мечети, взял с собою Николаева, Гавемана, Думбадзе, Гвоздевича и Краснова. Мы, “три грации”, остались дома. <…>»[49]

Графиня Екатерина Леонидовна Камаровская (1878–1965) служила в течение ряда лет воспитательницей Ирины, старшей дочери великой княгини Ксении Александровны и великого князя Александра Михайловича. Позднее она писала в воспоминаниях:

«11-го числа (11 декабря 1910 г. – В.Х.) я была второй раз у Ксении Александровны. Маха прямо повела меня к княжне Ирине Александровне. Это была высокая, очень худая девочка 15-ти лет. Обращали на себя внимание красивые глаза и правильные черты лица. Но, в общем, во всей ней чувствовался какой-то излом, что-то нездоровое; она страшно конфузилась, стеснялась, краснела. Однако Махе и мне удалось втянуть ее в разговор об ее поездке в Италию, она показала мне многие гравюры и снимки с лучших картин. Она абсолютно не владела плавной, связной речью, запиналась, точно искала слова»[50].

Воспитательница пыталась найти подход к своей подопечной и делилась воспоминаниями о свойствах характера юной княжны Ирины Александровны:

«Как-то раз она сказала мне, что до меня она всегда просила противоположное своему желанию, зная наверное, что поступят именно обратно ее просьбе. Странная метода! Скоро со мной она перестала хитрить, зная наверное, что я сделаю по ее желанию. Найдя ее прогулки скучными, я просила Ксению Александровну позволить нам гулять по улицам, а в случае усталости брать извозчиков, на что получила согласие. И мы начали с ней гулять, делать мелкие покупки, наслаждаться дивным видом набережной Невы и самой красавицей Невой.

Мать безалаберно давала ей деньги: вдруг даст ей 200 рублей и даже больше: Ирина Александровна сразу просила купить ей ее любимый земляничный торт в известной кондитерской Иванова и готова была уплетать его чуть ли не сразу. Я, разумеется, положила этому конец и стала давать ей ежемесячно 25 рублей с полным отчетом в расходах, чтобы приучить ее хоть к маленькому счету и экономии. Перед днями рождений и днями ангела в семье она сама покупала подарки, сама выбирая их. Однажды, обойдя магазины Гостиного двора, она увидела старушку с внучкой, которая что-то соображала, имея в виду три рубля. “Ты не можешь всего купить – мало денег, – твердила бабушка. – Нужно отказаться от куклы и купить братцу книжку”. Лицо девочки вытягивалось… Я делала вид, что выбираю вещи, но украдкой наблюдала… Ирина Александровна быстро вынула 10 рублей золотом и так же быстро сунула в руку девочке, выбежав из магазина. Я последовала за ней и тихо сказала ей: “Молодец!” А затем стала оживленно рисовать картину радости этой девочки, ведь, в сущности, эти 10 рублей для Ирины Александровны были ничто, а в жизни ребенка будут одним из светлых происшествий, которое она никогда не забудет»[51].

Увидев как-то племянницу царя, княжну императорской крови Ирину Александровну (1895–1970), Феликс стал мечтать только о ней. Она была дочерью великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны. Она родилась чуть раньше царской дочери великой княжны Ольги Николаевны. В дневниковых записях императора Николая II после рождения племянницы Ирины Александровны имеется запись от 12 июля 1895 г. об ее крещении в Петергофе:

«Вернулись к себе и к 3 ч. собрались на Ферме. Отсюда повезли маленькую Ирину в золотой карете в церковь. Стоял чудесный почетный караул от Гвардейского Экипажа. Приглашенных было около ста; для них у правых дверей церкви была поставлена палатка. Во время крестин Ирина кричала почти без умолку. Мама и я были восприемниками ее»[52].

Княжна императорской крови Ирина Александровна и старшая дочь императора великая княжна Ольга Николаевна были ровесницами, и в дневниках Николая II они не раз упоминаются вместе. Вот, например, запись от 21 марта 1896 г.: «За обедней привели своих девочек к Св. Причастию: наша была совершенно спокойна, а Ирина немного покричала»[53]. Породниться с внучкой императора Александра III, конечно, было лестно для семейства князей Юсуповых.

Их первую встречу с юной княжной, которая произошла на Южном берегу Крыма, Феликс Юсупов-младший запомнил на всю свою жизнь. Он эту знаменательную сцену с чувством непринужденного восхищения своей красавицей женой описал в мемуарах спустя много лет, уже находясь в эмиграции:

«Однажды во время верховой прогулки я увидел прелестную юную девушку, сопровождавшую почтенную даму. Наши взгляды встретились, и впечатление, которое она на меня произвела, было столь живо, что я остановил коня, чтобы проследить за ней взглядом, пока она удалялась. В следующие дни я повторял эту прогулку в те же часы в надежде вновь встретить прекрасную незнакомку. Она не появлялась, и я возвращался очень опечаленный. Но однажды после полудня великий князь Александр и великая княгиня приехали к нам в сопровождении дочери, княжны Ирины. Каковы же были мое удивление и радость, когда я узнал в ней девушку, встреченную на дороге. На этот раз я имел полную свободу восхищаться необыкновенной красотой той, которая должна была стать спутницей моей жизни. У нее был профиль камеи, и она очень походила на отца»[54].

Ситуация облегчалась тем, что Юсуповы были хорошо знакомы с великим князем Александром Михайловичем и его братьями. В юности Сандро был увлечен Зинаидой Николаевной. В Крыму у Юсуповых было три имения – в Кореизе, Коккозе и Балаклаве. Из них выделялся именно Кореиз, который был приобретен в 1867 г. у князей Мещерских. Там был выстроен огромный красивый дворец и разбит роскошный сад, украшенный фонтанами и скульптурами в духе итальянского Возрождения. По воспоминаниям Феликса Юсупова-младшего, «количество статуй, им купленных, невозможно представить. Нимфы, наяды и богини показывались из-за всех кустов и баскетов: все было наполнено мифологией».

Имение выходило к морю, включало в себя виноградники, многочисленные постройки и т. д. Хозяин вложил в него большие деньги и, по общему мнению, имение Кореиз было самым богатым и ухоженным в Крыму имением после императорских.

Морской офицер Н.В. Саблин (1880–1962), служивший на императорской яхте «Штандарт» и находившийся около Царской семьи во время их отдыха в Крыму, свидетельствовал в воспоминаниях за 1909 г.: «Нельзя сказать, чтобы сад в Ливадии оказался очень хорош. Например, имение князя Юсупова, по культуре и породам деревьев и разделке парка, было, пожалуй, лучше»[55].

Имение Кореиз по расположению прилегало к имениям Ай-Тодор и Харакс, принадлежавшим великим князьям Александру и Георгию Михайловичам. Соседи часто посещали друг друга, причем не обязательно в экипажах, но и во время пеших прогулок.

Не только братья Михайловичи, но даже сам царь с семейством периодически наведывался к Юсуповым в Коккоз, расположенный в 17 километрах от моря, за горным массивом Яйла. Дворец в Коккозе, построенный по проекту знаменитого ялтинского архитектора Н.П. Краснова, отражал архитектурные приемы Бахчисарайского дворца. Дворец и парк украшали многочисленные фонтаны, из которых до наших дней сохранился только один – «Голубой глаз». Кстати, так переводится слово «коккоз».

В великокняжеской семье Александра Михайловича настороженно относились к странной дружбе царской четы с Григорием Распутиным. Это часто становилось предметом обсуждения в великосветском обществе. Великая княгиня Ксения Александровна 15 марта 1910 г. записала в дневнике: «Сидела долго после с С[офьей] Д[митриевной] (фрейлина императрицы С.Д. Самарина – В.Х.). Она под впечатлением разговора с С.И. Тютчевой вчера в Царском [Селе] и всего, что там творится: отношения Аликс и детей к этому темному типу Григорию, который считается чуть ли не святым, а на самом деле, говорят, просто хлыст!

Он постоянно сидит там, входит в детскую – приходит к Ольге и Татьяне, когда они в постели, сидит, разговаривает и гладит их… От Софьи Ивановны его тщательно скрывают, и дети не смеют ей о нем говорить. Это что-то невероятное и непонятное.

Все няни под его влиянием и на него молятся. Я была совершенно подавлена этим разговором.

Обедала Ольга [Александровна] и я в Аничкове. Т. к. имела только одну мысль в голове – то могла говорить исключительно об этом. Но кто же может помочь? Семейству очень трудно и щекотливо. Про него (Распутина – В.Х.) ходят самые ужасные слухи»[56].

Графиня Е.Л. Камаровская, вспоминая пребывание осенью 1911 г. в имении Ай-Тодор, указывала: «В Крым приехал Григорий Распутин… В этой связи великий князь просил меня не допускать встречи и знакомства с ним Ирины Александровны»[57].

Рост влияния при царском дворе Распутина сильно тревожил обе семьи. В январе 1912 г. великая княгиня Ксения Александровна записала в дневнике: «Все уже знают и говорят о нем и ужас какие вещи про него рассказывают, т. е. про А[ликс] и все, что делается в Царском. Юсуповы приехали к чаю – все тот же разговор – и в Аничкове вечером, и за обедом я рассказывала все слышанное. Чем все это кончится? Ужас!»

Между тем, великий князь Александр Михайлович и Ксения Александровна прочили брак дочери Ирины с каким-либо принцем, желательно наследным. Слухи об этом доходили и до семейства Юсуповых и чрезвычайно волновали маму и сына. Основных претендентов на руку Ирины было двое – греческий принц Христофор (1888–1940), пятый сын короля Георга I и великой княгини Ольги Константиновны, и принц Уэльский Альберт Эдвард (1894–1972). Последний кандидат был самым интересным для великого князя Александра Михайловича. Можно только гадать, куда пошла бы мировая история, если бы в 1936 г. его дочь Ирина Александровна взошла на британский престол вместе со своим мужем королем Эдуардом VIII. Но, увы, по разным причинам дело до брака Ирины с иностранным принцем так и не дошло.

Княгиня З.Н. Юсупова в своем письме к сыну от 18 февраля 1911 г. сообщала из Царского Села следующее:

«Милый мой мальчик,

Пелагея очень тебя просит привезти для меня такой пенальчик для моих золотых вещей. Она вырезала приложенный рисунок из “Lady’s Pictorial” № 24 прошлого Christmas. Очень умно, что ты собираешь товарищей по вечерам для чтения вместо игры в карты! Я убеждена, что у вас времени для занятий достаточно, но думаю, что все-таки веселье преобладает, а должно было быть наоборот. Опиши подробно твой завтрак с Баттенбергами (имеются в виду Виктория Баттенбергская и ее дочь Луиза – В.Х.). Меня очень интересует знать, как все это прошло.

21-го [февраля]. Письмо мое лежало неоконченным несколько дней! Папа меня опять так напугал вторым плевритом с левой стороны, что я сама была не своя все это время! Эта противная инфлюэнца ползет с одного места на другое и устраивает все новые сюрпризы! У Папа такие боли были в боку, что пришлось Боткина вызывать в 2 ч. ночи! Он вымазал его йодом и стало легче, но следующую ночь Папа провел тоже тревожно, и вид такой вялый и грустный, что я чуть не послала тебе телеграмму! Я все боялась за сердце, и Боткин, кажется, тоже. Теперь, слава Богу, температура нормальная и, если все пойдет благополучно, можно будет встать через два дня. Сейчас Вотя у него сидит, и они играют в карты! Я, конечно, продолжаю дома сидеть, а после этой тревоги чувствую себя избитой! До свидания, мой дорогой мальчик. Крепко тебя обнимаю. Как я буду рада, когда ты вернешься! Не лучше ли тебе ехать на Москву? Храни тебя Бог! Мама»[58].

Феликс продолжал учебу в Англии и поддерживал переписку с родными и знакомыми. В ответ также получал большую корреспонденцию. Сохранилось письмо великой княгини Елизаветы Федоровны к нему от 28 февраля 1911 г.:

«Дорогое дитя!

Да благословит тебя Господь.

Спасибо тебе за письмо. Виктория написала, что она была очарована Оксфордом, куда мы с ней в ранней молодости ездили к дяде Леопольду, мамину младшему брату.

Какое счастье, что мама и вправду лучше и можно надеяться, что это больше не повторится, дал бы Бог.

Я только что пришла от чахоточных. Там все идет хорошо, и у больных бывают такие трогательные моменты и такая поучительная смерть. Когда приедешь, можно будет все тебе рассказать. Конечно, во время молебна молились за твоих родителей и за тебя. Больные – одни только новые.

Как я понимаю твою радость и беспокойство из-за приезда Е., да избавит тебя Господь от страданий, ведь эти муки, к сожалению, могут быть гибельны, когда мы не имеем силы бороться и падаем жертвой нашего чувства. Да бдит над тобой святая Фомаида (святой мученице Фомаиде Египетской молятся о помощи при блудных искушениях – В.Х.) и да защитит тебя! Как бы я хотела, чтобы ты женился и имел детей! Как ожили бы твои родители! А сердце в погоне за несбыточным счастьем иногда проходит мимо – совсем рядом – совершенной радости, не замечая ее, вот что грустно. Бедное дитя. Я буду счастлива видеть тебя здесь; почему бы не провести лето в Архангельском и отсюда выезжать в другие имения, вместо того чтобы сидеть в Царском? Я боюсь этой встречи, боюсь за нее, ведь играть чужим сердцем очень опасно. Ты не можешь устроить ее развод и жениться на ней – тогда зачем кидаться навстречу опасности, разве не так? Говорить все это, я знаю, в сущности, бесполезно, все это известно с сотворения мира. Но, увы, никто не остерегается, пока не становится слишком поздно.

Мне надо сейчас идти в храм.

Бог благословит тебя и да даст тебе силы и радости быть честным человеком.

Елизавета»[59].

Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова часто плохо себя чувствовала и часто бывала на отдыхе в Крыму. Она по-прежнему принимала у себя многих гостей. Так, например, князь императорской крови Гавриил Константинович в воспоминаниях писал о посещении осенью 1911 г. ее имения:

«Мы ездили с визитом к княгине Зинаиде Николаевне Юсуповой, в тот самый дом, в котором Татиана (родная сестра Гавриила Константиновича – В.Х.) была объявлена невестой кн. Багратиона.

Мы как-то обедали у Юсуповых. Они жили по-царски. За стулом княгини стоял расшитый золотом татарин и менял ей блюда. Мне помнится, что стол был очень красиво накрыт, и что были очень красивые тарелки датского фарфора. В столовой было большое зеркальное окно с прекрасным видом на Ай-Петри.

После обеда мужчины сели играть в бридж, а я остался разговаривать с княгиней и другими дамами. Я томился, потому что все темы были исчерпаны»[60].

Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова горячо одобряла сердечный выбор сына и сообщала о юной княжне Ирине Александровне почти в каждом письме. Так, например, она писала сыну 15 ноября 1911 г. из Кореиза в Англию: «В моем последнем письме говорила, что еду пить чай в Ай-Тодор… Ирина была поразительно красива. По-моему, она теряет в свете, а гораздо красивее в домашней обстановке»[61].

Интересно, что Феликс младший, часто общаясь с великим князем Александром Михайловичем и его женой, не был долгое время лично знаком с их дочерью Ириной. Кстати, Феликс и его мать порой довольно зло отзывались как о Сандро, так и о Ксении Александровне. Так, например, в начале октября 1911 г. Феликс писал матери из Парижа: «Из театра поехали ужинать в Caffe de Paris. Как раз перед нами сидел Александр Михайлович со своей дамой [В свете ходили слухи о любовнице-американке великого князя] и Ксения Александровна со своим англичанином [В свете ходили слухи о недвусмысленных отношениях великой княгини с неким англичанином господином F]. Это прямо непонятно, как можно так афишироваться. У Ксении вид ужасный, цвет кожи совсем земляной. Ее англичанин очень красив и замечательно симпатичен, а американка так себе, очень банальное лицо, но зато чудные белые зубы. Почти рядом с нами сидел Борис Владимирович [великий князь] с целым гаремом кокоток. Александр Михайлович на старости лет с ума спятил. Когда мы все вышли на улицу, он бросился на Дмитрия Павловича и меня, схватил нас за руки, и мы бешено начали крутиться на тротуаре при общем удивлении публики и прохожих»[62].

Великую княгиню Ксению Александровну по-прежнему продолжают беспокоить слухи о Распутине. Она 25 января 1912 г. записала в дневнике:

«Поехала к Анне, которую застала в постели (в ее большой комнате). Говорили о Гермогене, Илиодоре, а главное о Гр[игории] Распутине. Газетам запрещено писать о нем – а на днях в некоторых газетах снова появилось его имя, и эти номера были конфискованы.

Все уже знают и говорят о нем и ужас какие вещи про него рассказывают, т. е. про А[ликс] и все, что делается в Царском. Юсуповы приехали к чаю – все тот же разговор – и в Аничкове вечером и за обедом я рассказала все слышанное. Чем все это кончится? Ужас!»[63]

Против Григория Распутина выступали многие влиятельные лица. Так, например, председатель Государственной Думы М.В. Родзянко писал в воспоминаниях о беседе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной:

«После запроса в Думе (о Распутине – В.Х.) председатель Совета Министров Коковцов был вызван к Государю. Он мне говорил, что императрица Александра Федоровна требовала непременно роспуска Думы. Если до запроса я колебался, ехать ли мне с докладом о Распутине или нет, то после запроса я уже бесповоротно решил, что поеду с докладом и буду говорить с Государем о Распутине.

Я целый месяц собирал сведения; помогал Гучков, Бадмаев, Родионов, гр. Сумароков (имеется в виду граф Ф.Ф. Сумароков-Эльстон младший – В.Х.), у которого был агент, сообщавший сведения из-за границы. Через кн. Юсупова же мы знали о том, что происходит во дворце. Бадмаев сообщил о Гермогене и Илиодоре в связи с Распутиным. Родионов дал подлинник письма императрицы Александры Федоровны к Распутину, которое Илиодор вырвал у него во время свалки, когда они со служкой били его в коридоре у Гермогена. Он же показывал и три письма великих княжон: Ольги, Татьяны и Марии.

В феврале 1912 г. кн. Юсупов сказал мне, что императрица Мария Федоровна очень взволнована тем, что ей пришлось слышать о Распутине, и что, по его мнению, следовало бы мне поехать ей все доложить.

Вскоре после того ко мне явился генерал Озеров, состоявший при императрице Марии Федоровне, по ее поручению.

Он говорил, что императрица Мария Федоровна желала бы меня видеть и все от меня узнать. Императрица призвала кн. Юсупова и у него расспрашивала, как он думает, какой я человек и может ли председатель Думы ей все откровенно сказать. Кн. Юсупов ответил: “Это единственный человек, хорошо осведомленный, на которого вполне можно положиться, он вам скажет лишь святую правду”.

Вся царская фамилия с трепетом ожидала моего доклада: буду ли я говорить о Распутине, и какое впечатление произведет мой доклад. <…>

За несколько дней до моего доклада позвонил телефон, и мне сообщили, что императрица Мария Федоровна ждет меня на другой день в одиннадцать часов утра. Я взял с собой все материалы и поехал. Немедленно был введен в ее маленький кабинет, где она уже ожидала. Императрица обратилась ко мне со словами:

– Не правда ли, вы предупреждены о мотиве нашего свидания? Прежде всего, я хочу, чтобы вы объяснили мне причины и смысл запроса. Не правда ли, в сущности цель была революционная, почему же вы тогда этого не остановили?

Я ей объяснил, что хотя я сам против запроса, но что я категорически должен отвергнуть, будто тут была какая-нибудь революционная цель. Напротив, это было необходимо для успокоения умов. Толки слишком далеко зашли, а меры правительства только увеличивали возмущение.

Она пожелала тогда осмотреть все документы, которые у меня были. Я ей прочел выдержки из брошюры Новоселова и рассказал все, что знал. Тут она мне сказала, что она только недавно узнала о всей этой истории. Она, конечно, слышала о существовании Распутина, но не придавала большого значения.

– “Несколько дней тому назад одна особа мне рассказала все эти подробности, и я была совершенно огорошена. Это ужасно”, – повторяла она.

“Я знаю, что есть письмо Илиодора к Гермогену (у меня действительно была копия этого обличительного письма) и письмо императрицы к этому ужасному человеку. Покажите мне”, – сказала она.

Я сказал, что не могу этого сделать. Она сперва требовала непременно, но потом положила свою руку на мою и сказала:

– Не правда ли, вы его уничтожите?

– Да, Ваше Величество, я его уничтожу.

– Вы сделаете очень хорошо.

Это письмо и посейчас у меня: я вскоре узнал, что копии этого письма в извращенном виде ходят по рукам, тогда я счел нужным сохранить у себя подлинник.

Императрица сказала мне:

– Я слышала, что вы имеете намерение говорить о Распутине Государю. Не делайте этого. К несчастью, он вам не поверит, и к тому же это его сильно огорчит. Он так чист душой, что во зло не верит.

На это я ответил Государыне, что я, к сожалению, не могу при докладе умолчать о таком важном деле. Я обязан говорить, обязан довести до сведения моего царя. Это дело слишком серьезное, и последствия могут быть слишком опасные.

– Разве это зашло так далеко?

– Государыня, это вопрос династии. И мы, монархисты, больше не можем молчать. Я счастлив, Ваше Величество, что вы предоставили мне счастье видеть вас и вам говорить откровенно об этом деле. Вы меня видите крайне взволнованным мыслью об ответственности, которая на мне лежит. Я всеподданнейше позволяю себе просить вас дать мне ваше благословение.

Она посмотрела на меня своими добрыми глазами и взволнованно сказала, положив свою руку на мою:

– Господь да благословит вас.

Я уже уходил, когда она сделала несколько шагов и сказала:

– Но не делайте ему слишком больно.

Впоследствии я узнал от князя Юсупова, что после моего доклада Государю императору императрица Мария Федоровна поехала к Государю и объявила: “Или я, или Распутин”, что она уедет, если Распутин будет здесь.

Когда я вернулся домой, ко мне приехал князь В.М. Волконский, кн. Ф.Ф. и З.Н. Юсуповы, и тут же князь мне сказал: “Мы отыгрались от большой интриги”.

Оказывается, что в придворных кругах старались всячески помешать разговору императрицы М.Ф. со мной, и когда это не удалось, В.Н. Коковцов поехал к императрице Марии Федоровне, чтобы через нее уговорить меня не докладывать Государю»[64].

Император Николай II записал в дневнике 15 февраля 1912 г.: «К чаю приехала Мама; имели с ней разговор о Григории»[65].

О характере разговора между вдовствующей императрицей Марией Федоровной и царской четой можно судить по дневниковой записи великой княгини Ксении Александровны, которая 16 февраля отметила:

«Мама рассказывала про вчерашний разговор. Она довольна, что все сказала. Они знали и слышали о том, что говорится, и А[ликс] защищала Р[аспутина], говоря, что это удивительный человек и что Мама следовало с ним познакомиться и т. д. Мама только советовала его отпустить теперь, когда в Думе ждут ответа, на что Ники сказал, что он не знает, как он это может сделать, а она объявила, что нельзя give in [уступать].

Вообще она говорила все не то и, видимо, не понимает многого – ругала общество (dirty-minded gossips [грязные сплетни]), Тютчеву, которая много болтает и врет, и министров – «all cowards» [все подлецы].

Но, тем не менее, они благодарны Мама, что она так откровенно говорила, и она (императрица Александра Федоровна – В.Х.) даже поцеловала Мама руку!»[66]


Между княгиней З.Н. Юсуповой и сыном продолжалась активная переписка. Мать в письме от 12 февраля 1912 г. из Петербурга предупреждала Феликса о возможных интригах:

«Дорогой мой мальчик,

Какое нахальство тебе писать как лучшему другу. Когда она видела тебя всего один раз в жизни! Странные и грустные события совершаются ныне! Переживаем тяжелое время, и я тебе не пишу потому только, что невозможно в письмах все передать! Будь осторожнее в твоих письмах, т. к. все читается. Очень тебя прошу держаться подальше от семьи “мигалкиных” (вероятно, имеются в виду сестры черногорки великие княгини Анастасия и Милица Николаевны – В.Х.). Они играют в этих событиях ужасную роль, ты все это даже не подозреваешь, верь мне на слово, пока не увидимся и не передам тебе все подробно. Ты очень мне не достаешь, более, чем когда-либо! Душа болит за всех и за все, а помочь немыслимо (имеется в виду возрастающее влияние Г.Е. Распутина на царскую чету – В.Х.). Что тебе сказала принцесса В[иктория]? Боюсь, что она тебя вызвала, чтобы выяснить личное дело, по которому я продолжаю получить письменные поздравления (в это время некоторые газеты поместили сведения о предстоящей помолвке Феликса младшего с принцессой Луизой Баттенбергской – В.Х.). Как все это глупо и неприятно! Хорошо, что здесь высокие родственники (имеется в виду царская чета и великокняжеское семейство Александра Михайловича – В.Х.) заняты другим теперь и им не до того! Думаю, что любезность в посольстве основана на газетных слухах, касающихся тебя?<…> Надеюсь, что злополучный счет Lady Jackwill, наконец, уплачен тобой! Непонятно, куда этот счет девался! Я его послала Гавеману в запечатанном конверте, по крайней мере, три недели тому назад с подписью красным карандашом: “Прошу немедленно уплатить по телеграфу”. Он ничего об этом теперь не помнит, но счет найти не мог! Жаль, что ты давно уже не догадался его уплатить твоими деньгами. Это такой пустяк! Мы все сидим в Петербурге. Такие стоят холода, что не хочется двигаться! В поле на днях было 35°! Папа плохо переносит холода и ежится, хотя, слава Богу, совсем здоров. Сиротин его видел и остался очень доволен. Пришла мне телеграмма в день скачек. Я все беспокоюсь вдали! Не говори, что я тебя забыла, потому что редко пишу! Если бы ты знал, как много и часто тебя вспоминаю! Так бы хотелось душу отвести. Крепко, крепко тебя обнимаю. Храни тебя Бог! Мама.

Пришли мне фотографии твоего знаменитого бульдога! Маношка здравствует»[67].

Феликс-младший в начале 1912 г. ехал в экспрессе «Санкт-Петербург – Париж» вместе с Александром Михайловичем, Ксенией Александровной и Ириной. Супруги были «удивительно любезны» за завтраками и обедами в вагоне-ресторане, однако Ирина там не показывалась. Сын немедленно написал о своем вояже матери и получил ответ: «Очень рада, что весело было ехать, но жалею, что она [Ирина] не была с Вами. По крайней мере, познакомились бы раз и навсегда!».

Великая княгиня Ксения Александровна 10 марта 1912 г. записала в дневнике о некоторых тайнах Царской семьи:

«В вагоне Ольга [сестра] нам рассказывала про свой разговор с ней [Аликс]. Она в первый раз сказала, что у бедного маленького эта ужасная болезнь (гемофилия – В.Х.) и оттого она сама больна и никогда окончательно не поправится. Про Григория она сказала, что как ей не верить в него, когда она видит, что маленькому лучше, как только тот около него или за него молится.

В Крыму, оказывается, после нашего отъезда у Алексея было кровотечение в почках (ужас!) и послали за Григорием. Все прекратилось с его приездом! Боже мой, как это ужасно и как их жалко.

Аня В[ырубова] была у Ольги сегодня и тоже говорила про Григория, как она с ним познакомилась (через Стану) в трудную минуту жизни (во время своего развода), как он ей помог и т. д.

В ужасе от всех историй и обвинений – говорила про баню, хохоча, и про то, что говорят, что она с ним живет! Что все падает теперь на ее шею!»[68]

Через несколько дней, 16 марта в ее дневнике появляется еще одна подобная запись: «Княгиня Юсупова приехала к чаю. Долго сидела, и много говорили. Рассказывала про свой разговор с А[ликс] про Гр[игория] и все. Он уехал в Сибирь, а вовсе не в Крым. Кто-то ему послал шифрованную депешу без подписи, чтобы он сюда ехал. Аликс ничего об этом не знала, была обрадована и, говорят сказала: “Он всегда чувствует, когда он мне нужен”»[69].

В конце мая 1912 г. семья великого князя Александра Михайловича прибыла на короткое время в Москву. Гувернантка юной княжны Ирины Александровны графиня Е.Л. Камаровская позднее делилась об этом времени в воспоминаниях: «В ожидании поезда собралось много народу, вся высшая русская знать. Не любя выскакивать вперед, я скромно встала сзади всех. Ко мне подошла красавица княгиня Юсупова, с которой мы познакомились еще в Крыму. Она очаровательно мила и принадлежит к тому типу женщин, которых, раз увидев, не забудешь. Муж ее, наоборот, тучен, некрасив, туп, несимпатичен. У них один сын, весь в мать, чарующий молодой человек по имени Феликс. Был и другой сын, старший, который, кажется, был убит на дуэли.

Феликс Юсупов часто встречался зимой с Ириной Александровной и явно стал выделять ее. Я видела, что и она не избегала его, и это меня иногда тревожило. Ксения Александровна не вывозила дочь, ни на один вечер не ездила с ней, всегда и всюду я. Ирина Александровна так стала близка со мной, что часто открывала мне свои думы и мечты. Доложить об этом матери я считала преждевременным и ненужным, но узнав, что она с мужем надолго уезжают за границу, и не желая брать всю ответственность на себя, я перед их отъездом впервые просила великого князя выслушать меня. Он тотчас же пригласил меня в свой кабинет. Я передала ему свое впечатление об отношениях Феликса к Ирине Александровне и спросила, как я без них должна действовать: ограждать ли Ирину Александровну от него, не бывать с ней там, где они могут встречаться, или же допускать ухаживание и известную близость между ними. Он очень заинтересовался моим рассказом и стал подробно расспрашивать, а затем сказал, что считает брак между ними вполне допустимым: нужно лишь немного подождать ввиду крайней молодости Ирины. Просил меня, не отстраняя Феликса, следить за ними. При прощании он благодарил меня, что я обратилась именно к нему, на то я ответила, что думала: как отец он ближе к Ирине Александровне и серьезнее обсудит это дело, чем Ксения Александровна.

Когда они уехали в Париж, стала обозначаться новая опасность. В Крыму мы познакомились с ирландской семьей Стекль, очень близкой к великой княгине Марии Георгиевне. О ней и госпоже Стекль ходило много слухов. Во всяком случае, ее отношения с мужем были холодны, далеки. У Стекль была единственная дочь, старше Ирины Александровны на два года, ее звали Зоей. Это была страшно избалованная девушка довольно своеобразной внешности: у нее была красивая фигура, красивые глаза, но во всем какая-то грубость, полный эгоизм и самопоклонение. Мария Георгиевна пригласила их в Крым, явно желая выдать выгодно ее замуж, и направила свои взоры на Феликса, первого тогда жениха, завидного во всех отношениях.

Мы часто встречались с Зоей в свете. Она бывала у Ирины Александровны, и мы – в Михайловском дворце, где они жили с семьей великого князя Георгия Михайловича. В свете много говорили, что Феликс ухаживает за ней, и хотя я видела и понимала, что эти слухи преднамеренно шли от них, а не от Юсуповых, они все-таки меня тревожили. Мне не хотелось, чтобы играли Ириной Александровной: я слишком нежно ее любила, а главное, жалела, чувствуя, что она, в сущности, совсем лишена заботы матери. Долго обдумывая все это, я, наконец, решилась на очень рискованный шаг.

Ни слова не сказав никому, я телеграфировала княгине Юсуповой, прося принять меня как-нибудь одну. Она назначила следующий день, около пяти часов дня. Когда на другой день я приехала, меня тотчас же ввели в ее интимный маленький будуар. Я ей сказала, что обращаюсь с ней как к женщине и матери, как к москвичке, доверяя ей вполне и прося весь наш разговор навсегда оставить между нами. Она сейчас же ласково взяла мою руку и тепло сказала, что очень тронута таким доверием и дает слово исполнить мою просьбу. Я ей описала замкнутый, тяжелый, отчасти даже изломанный характер Ирины Александровны, описала ее внутреннее отчуждение с родителями, особенно полное равнодушие к ней ее матери и мое горячее желание видеть ее вполне счастливой, ей нравится ее сын, который сам резко выделяет ее; упорно говорят о Зое, и если это верно, то мой долг оградить Ирину Александровну от ненужных грустных переживаний. Княгиня слушала меня очень внимательно: “Мой сын любит Ирину. Она ему одна очень нравится. О Зое не может быть и речи. Не лишайте моего сына встреч с Ириной. Пусть лучше узнают друг друга. Я и вы будем охранять их, наблюдать за ними. Прошу обращаться ко мне всегда, когда найдете нужным, так как и я к вам. А пока горячо благодарю вас за откровенность… Как же вы любите Ирину!”

После этого до Москвы я ее не видела, но спокойно уже наблюдала за Феликсом. И только в царском павильоне, в ожидании царской фамилии, мы опять встретились. “Как хороша Ирина!” – сказала она мне, и мы быстро обменялись некоторыми нашими наблюдениями: “Смотрите, какое внимание уделяют нам с вами”, – вдруг сказала она мне. Действительно, это было так, и мы, очень приветливо простившись, разошлись в разные стороны.

Медленно подошел поезд… Царская семья вышла; приветливо кивая всем, протягивая некоторым руку, шел Государь с женой и детьми»[70].

Вместе с великосветским обществом Феликс и его родители участвовали во всех значительных официальных мероприятиях в России, как, например, торжества в августе-сентябре 1912 г. в Москве по поводу 100-летия Бородинской битвы или 300-летия Дома Романовых в 1913 г.

Однако чаще всего Юсуповы встречались с представителями Императорской фамилии и Царской семьей в Крыму. Тому есть много свидетельств в различных исторических источниках. Так, например, капитан 2-го ранга Н.В. Саблин с императорской яхты «Штандарт» делился воспоминаниями об этих временах:

«Дежурил при Государе в это время великий князь Дмитрий Павлович, один из обаятельных и милейших великих князей. Он был очень дружен с князем Феликсом Юсуповым, и так как у Юсуповых имелась чудная моторная лодка, которая не могла стоять в имении Юсуповых, Кореиз, из-за отсутствия прикрытого берега, она стояла у нас в гавани. Юсупов часто приезжал на яхту, чтобы пользоваться этим суденышком. С ним приезжал и Дмитрий Павлович. Великую княгиню Елизавету Федоровну мы почти не видали. О ней много говорили в связи с ее уходом от светской жизни и ношением полумонашеской одежды. Нилов, отличавшийся известным свободомыслием, находил, что каждый человек волен делать то, что ему нравится. Он знал княгиню в молодости и говорил, что это замечательно красивая женщина, а теперь стала святой. Воспитывая своих племянниц и племянника, Елизавета Федоровна была несколько уязвлена в своих чувствах тем, что ее муж, великий князь Сергей Александрович, любил их будто бы больше, чем она»[71].

Следует заметить, что «охота» на Ирину не очень отвлекала Феликса от иных утех и увлечений. О зиме 1912–1913 гг. он позже написал: «Чуть не каждый вечер мы [вместе с великим князем Дмитрием Павловичем] уезжали в автомобиле в Петербурге и веселились в ночных ресторанах у цыган. Приглашали поужинать в отдельном кабинете артистов и музыкантов. Частой нашей гостьей была Анна Павлова. Веселая ночь пролетела быстро, и возвращались мы только под утро»[72].

А в марте 1913 г. в салонах Петербурга заговорили о романе Феликса и Зои Стекл, дочери титулярного советника, камергера Александра Эдуардовича Стекла. Ситуация усугублялась еще и тем, что родители Зои дружили с великой княгиней Ксенией Александровной.

Между тем, Феликсу-младшему удалось познакомиться с княжной Ириной Александровной и даже завязать с ней переписку. Скандал с семейством Стекл не входил в планы Феликса и Зинаиды Николаевны Юсуповых из-за близости их к великой княгине Ксении Александровне. Поэтому Феликс был вынужден быть милым с семьей Стекл и не давать поводов для компрометирующих разговоров. Встречи с семьей Стекл были неминуемы из-за частых встреч с великой княгиней Ксенией Александровной и великим князем Александром Михайловичем, которые были с Феликсом «по-прежнему очень милы».

Сохранилось письмо Феликса-младшего к княжне императорской крови Ирине Александровне, которое он написал из Москвы в начале 1913 г., соблюдая все правила конспирации (не ставя даты и не называя имя):

«Вы не знаете, какое счастье было для меня получить Ваше письмо. Когда я был у Вас последний раз, я чувствовал, что Вы хотели многое мне сказать и видел борьбу между Вашими чувствами и Вашим характером. Вы увидите, что скоро Вы победите его, привыкнете ко мне, и мы будем хорошими друзьями. Когда я узнал о том, что [великий князь] Дмитрий [Павлович] был у Вас, то у меня явилось вдруг сомнение, мне показалось, что настала моя лебединая песня, и так невыразимо грустно стало на душе. Я невольно подумал, неужели все мои мечты разбиты, и счастье, поиграв со мной, отвернулось от меня – одним разочарованием больше в моей жизни. Получив Ваше письмо, я искренно верю тому, что Вы пишите, и безгранично счастлив.

Храни Вас Господь! Феликс.

Завтра еду в Крым, в начале мая вернусь в Петербург на 2 дня, затем за границу. Пока чем меньше про нас будут говорить, тем лучше»[73].

Великая княгиня Ксения Александровна 11 апреля 1912 г. записала в дневнике:

«За наше отсутствие (что я и раньше знала) Ирина встречалась с Феликсом, и они друг другу нравятся, глупые дети! Я даже говорила об этом с Мама. Она не совсем уверена, хорошо ли это будет!»[74]

Чтобы выйти из сложного «пикового» положения, Феликс вновь едет в Лондон. Тем временем княгиня Зинаида Николаевна Юсупова зорко следила за семейством великого князя Александра Михайловича. Она сообщает сыну в Лондон, что великий князь Дмитрий Павлович начал слишком часто наносить визиты в семью Александра Михайловича. Феликс принимает решение вернуться в Петербург через Крым.

Приехав в Петербург, Феликс быстро оценил сложившуюся ситуацию и написал матери в Москву: «По приезде в Петербург сейчас же телеграфировал графине [графиня Камаровская – воспитательница великой княжны Ирины Александровны]. Назначили быть в 5 часов, остался полтора часа. Все по-старому, очень были рады меня видеть [родители Ирины]. Планы [на лето] еще не решены, может быть, едут в Англию, а может, Ирина поедет в Гатчину. Еще раз было сказано родителями, что, в принципе, не имеют ничего против, но что без согласия Бабушки [вдовствующей императрицы Марии Федоровны] ничего нельзя сделать, а Бабушка пока молчит. Говорят, что она выжидает, ее план таков. На ее второго сына [великого князя Михаила Александровича] поставили крест, на внука (сына ее старшего сына) рано или поздно тоже будет поставлен крест. Заместителем его может быть только мой лучший друг Д [великий князь Дмитрий Павлович]. Конечно, выгоднее быть в таком случае его женой, чем женой кого-нибудь другого».

И Феликс-младший, и его мать слишком хорошо воспитаны, чтобы все называть своими именами, а, кроме того, не исключалась возможность, что письмо могло попасть в руки жандармов. Поэтому стоит внимательнее отнестись к содержанию текста письма, чтобы понять его суть. В семье Юсуповых прекрасно сознавали, что великий князь Михаил Александрович (1878–1918) в связи с заключенным морганатическим браком не может быть наследником престола, что цесаревич Алексей Николаевич неизлечимо болен гемофилией. О царе нет ни слова, но в аристократических кругах давно уже считали, что он «сущий младенец» и не может долго процарствовать. Некоторые влиятельные царедворцы считали возможной (при некоторых обстоятельствах) передачу трона в великокняжеское семейство старшей дочери императора Александра III великой княгини Ксении Александровны, где было 6 сыновей и дочь Ирина. И в такой ситуации Феликс и Зинаида Николаевна Юсуповы спешили сделать свою ставку, лишь бы не просчитаться.

Великая княгиня Ксения Александровна продолжала тесно общаться с княгиней З.Н. Юсуповой и обсуждать многие актуальные вопросы, в том числе о морганатическом браке великого князя Михаила Александровича. Так, например, в дневнике Ксении Александровны от 9 декабря 1912 г. имеется фраза: «Была З. Юсупова. Говорила про Мишу и [она] уверена, что это целый заговор»[75].

В мемуарах князя Ф.Ф. Юсупова по этому поводу отмечается:

«Осенью состоялось бракосочетание великого князя Михаила Александровича с г-жой Вульферт. Этот брак огорчил всю императорскую семью, особенно вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Великий князь Михаил был единственным братом Государя и после цесаревича Алексея наследовал трон. Теперь же ему пришлось покинуть Россию и жить за границей с женой, получившей титул графини Брасовой. У них родился сын, рано, однако, погибший в автомобильной катастрофе. Этот брак нанес урон престижу монархии. Личная жизнь тех, кто однажды может возглавить государство, интересам государства и долгу, налагаемому положеньем, обязана подчиняться»[76].


Вскоре состоялось объяснение друзей-соперников между собой, и Феликс пишет матери: «С Дм[митрием] Павл[овичем] у нас по-прежнему дружеские отношения. Он мне откровенно рассказал про свое посещение со всеми подробностями, а также, что Мария Федоровна хочет, чтобы Ир[ина] вышла замуж за него, но он думает, что если Ир. его не любит, а любит меня, то противиться не будет».

Через много лет Феликс Юсупов так описал принятое в этом разговоре решение между друзьями: «Теперь решать предстояло Ирине. Мы с Дмитрием обещали друг другу никоим образом не влиять на решение ее».

Со своей стороны нам стоит отметить упорно ходившие слухи, что у великого князя Дмитрия Павловича якобы еще в июне 1912 г. была намечена помолвка со старшей дочерью Государя Николая II великой княжной Ольгой Николаевной (1895–1918), но затем предполагавшийся брак по какой-то причине расстроился. Дмитрий всегда был близок с Царской семьей, любим Государем и Государыней, которые считали его чуть ли не членом семьи. Для сохранения своих прав на трон великий князь Дмитрий Павлович должен был жениться только на великой княжне или иностранной принцессе влиятельного королевского двора.

Наконец, Феликс-младший, выждав момент, решает сыграть ва-банк и наносит визит к великому князю Александру Михайловичу.

Юсупов прибыл в половине пятого, вся семья пила чай. Сначала побеседовали, как в таких случаях везде водится в лучших и знатных домах: о погоде, о загранице и т. д. Когда все младшие дети ушли, Феликс прямо приступил к делу. Для начала он рассказал о ситуации с Зоей Стекл. Его объяснения были приняты великокняжеской четой почти без возражений. И вот тогда-то Феликс неожиданно спросил:

– Наши отношения с Ириной Александровной были исключительно дружеские. Но сейчас, по крайней мере, с моей стороны, они изменились. Если Ваши Высочества имеют в этом случае что-либо против, то не лучше ли сразу прервать все отношения?

Великая княгиня Ксения Александровна страшно покраснела, но через секунду взяла себя в руки, и они вместе с мужем твердо заявили, что будут только рады, если все это случится. Немного подумав, великий князь Александр Михайлович добавил:

– Во всяком случае, не торопитесь, пусть Ирина хорошенько окрепнет и время нам покажет, если ваше чувство правда сильное или нет. Надо еще переговорить с императором и императрицей Марией Федоровной. В Лондоне, когда мы все там будем, то можно будет, не разглашая, решить этот вопрос в принципе.

На этом разговор был окончен. Великокняжеская чета тепло простилась с Феликсом.

В письме княгини З.Н. Юсуповой к сыну от 12 (25) июня 1913 г. из Киссингена имеются следующие строки:

«Дорогой мой Феликс,

Все не собралась тебе написать, т. к. в Париже с утра до вечера бегали по городу, а вчера рано утром выехали сюда. Твое письмо очень ясно показывает, что все у них решено. Мне только не нравится переписка ваша. Я нахожу это преждевременным. Боюсь тоже за [великого князя] Дмитрия [Павловича]. Он тебе говорит все, но так, как он хочет. Перед тобой он чист, а в душе неизвестно, что происходит. Если даже все это устроится теперь, я боюсь за будущее. Вообще, это вопрос, с которым нужно считаться. Пока Дмитрий не женится, я не успокоюсь. Что касается семьи Стекелей (правильно Стекл – В.Х.), я продолжаю считать их опасными “друзьями”. Ее письмо сплошная ложь. Как ты это не видишь! Как надо было вывернуться из глупого, гадкого положения и выйти сухими из воды. Она так и сделала, радуясь их ловкости и вашей наивности. Слава Богу, что ты не принял их приношение, еще этого недоставало! Впрочем, лучше с ними не ссориться, а быть осторожным, и им, во всяком случае, не доверять. Когда родители приедут, тебя, наверное, покажут Бабушке. Очень грустно быть вдали от тебя, поговорить и обсудить все ежедневные впечатления! Письмами уже не то выходит! Если ты решил в Соловецк не ехать, то напиши письмо Е[лизавете] Ф[едоровне] – это необходимо. 3-го июля [княжне] Ирине [Александровне] будет 18 л[ет], боюсь, чтобы к этому дню не подогнали чего-нибудь! Во всяком случае, я надеюсь тебя видеть раньше здесь. Мы, вероятно, останемся в Киссингене четыре с половиной недели. Погода свежая, дождливая. <…> Я тебе телеграфировала, но ты никогда не отвечаешь на то, что тебе пишут, т. ч. пишешь и телеграфируешь как будто в пропасть. <…> До свидания, мой дорогой мальчик, крепко тебя целую. <…>»[77].

Игра была слишком тонкая, чтобы спешить. Феликс в очередной раз отправляется в Лондон. Но, как всегда, он не мог на несколько дней не остановиться в Париже.

В июне 1913 г. Феликс-младший посетил Соловецкий монастырь, откуда он написал письмо княгине Ирине Александровне:

«Дорогая Ирина,

Надеюсь, Вы не рассердитесь на меня, что я Вас называю по имени, но не все ли равно, немного раньше или позже. Я так часто себе его мысленно повторяю, думая о Вас, что в письме к Вам было бы неискренне его пропускать. Тем более, что мы решили с Вами иметь искренние отношения без всяких предрассудков.

Вот уже четвертый день, как я нахожусь в Соловецком монастыре, живу в келье маленькой, темной, сплю на деревянном диване без всякого матраса, питаюсь монашеской пищей и, несмотря на все это, наслаждаюсь путешествием. Столько интересного тут. Это совершенно самостоятельное маленькое государство, окруженное громадной каменной стеной. У них есть свои корабли, свой флот, настоятель монастыря – король и правитель этой маленькой страны на далеком севере, окруженной бушующим морем.

Как странно попасть сюда после всех наших разговоров о нашей заграничной жизни, это так все различно, что даже нельзя сравнивать. Весь день осматриваем окрестности, удим рыбу, в громадных озерах, которых здесь около 400 и все они соединены каналами, т. ч. можно часами по ним ездить, переезжая из одного в другое. Великая княгиня [Елизавета Федоровна] все больше в церкви уже с 5 часов утра. Службы длятся тут по 5–6 часов, я был раз, и с меня этого раза довольно. Пока она молится, я ловлю рыбу и прихожу уже к самому концу. Много тут схимников в удивительных костюмах. Спать тут совсем невозможно, звонят и день и ночь в колокола, сотни ручных чаек, которые орут не переставая и прямо влетают в комнаты, а самое ужасное – это клопы, которых легионы, и они беспощадно кусаются. Пища ужасная и всюду торчат и плавают длинные монашеские волосы. Это так противно, что я питаюсь только чаем и просфорой. По вечерам много читаю, думаю о Вас, о наших разговорах, а также о том, что скоро Вас увижу. Теперь я вижу, как трудно мне жить без Вас, и меня все тянет туда, где Вы. Как странно судьба сводит людей. Думал ли я когда-нибудь, что в Вашей маленькой, неопытной головке уже существуют такие устоявшиеся взгляды на жизнь и что мы с Вами эту жизнь понимаем и чувствуем одинаково. Таких людей, как мы с Вами, очень мало в этом мире, и понять нас другим почти невозможно. И Вы и я, в общем, глубоко несчастливы. Мы оба думали, что нас никто не понимает, и что только мы так чувствуем. Мы с Вами встретились и сразу почувствовали каким-то сверхчутьем, что именно мы друг друга поймем, что доказал наш вечерний разговор в саду. Я уверен, что мы с Вами будем так счастливы, как еще до сих пор никто не был. Наше счастье должно заключаться в общности наших взглядов и мыслей и исходящих из них действий, которые должны быть только известны нам одним и никому другому. Мы будем это хранить как святыню, и даже наши лучшие друзья не будут подозревать, что именно служит залогом нашего счастья. Много еще хочется Вам сказать, но думаю, что на все это у Вас не хватит терпения, чтобы прочитать. Посылаю Вам фотографии, а также графине [Камаровской].

Ваш преданный Феликс»[78].


Вскоре Феликс-младший получил важного союзника в своем сватовстве к княжне Ирине Александровне. 28 июля 1913 г. в Лондон прибыла великая княгиня Елизавета Федоровна, старшая сестра императрицы Александры Федоровны. В письме Феликса к матери сообщалось: «Дорогая Мама, видел великую княгиню, которая в восторге быть в Лондоне. Я поехал ее встретить на вокзал, но опоздал на 5 минут, т. е. поезд пришел раньше, чем его ждали. Она отыскала какой-то удивительный поезд, проходящий в 71/2 утра. Когда я вернулся домой, то сейчас же ей телефонировал узнать, когда могу ее видеть. Она подошла к телефону и страшно смеялась и балаганила, видно, что она так довольна быть в Лондоне после стольких лет».

Великая княгиня Елизавета Федоровна с начала века была очень близка к семье Юсуповых. Но сейчас она была прежде всего монахиня и настоятельница Марфо-Мариинской обители в Москве, хотя в Англии проживали ее многочисленные родственники, которых она решила навестить с коротким визитом.

Мать ответила сыну: «Верю, насколько Елизавета Федоровна рада быть в Лондоне и как она этим наслаждается, забывая, что ей теперь все равно, где быть! Как все это преувеличено и фальшиво! Мне иногда ее глубоко жаль!»

Летом 1913 г. Феликс-младший написал (соблюдая правила конспирации) очередное письмо княжне Ирине Александровне:

«Получил Ваше письмо и глубоко возмущен поведением Дмитрия. Как это подло и нечестно. Меня тоже сердит, что из-за этого Вы имеете неприятности. Получивши мое письмо, телеграфируйте мне, сколько Вы останетесь в Париже и когда приедете в Лондон. Я с нетерпением жду Вашего приезда, и даже Лондон мне в тягость без Вас. Я бы давно уже приехал в Париж, но не знаю, как посмотрят на это Ваши родители. Приехать тайно, все равно узнают, и видеться с Вами будет трудно. Императрица Мария Федоровна у Lady Ripon увидела мою фотографию, взяла ее, долго рассматривала, понесла ее королеве Александре, и они долго о чем-то разговаривали. Вообще, она мною интересуется и с многими про меня говорит. Я думаю, это хороший признак.

Вы себе представить не можете, как ужасна эта неизвестность и все, что я теперь переживаю. Мне иногда так безумно хочется скорее Вас увидеть, с Вами говорить, что я готов сейчас сесть в поезд и поехать туда, где Вы находитесь. Напишите мне хоть два слова из Парижа. Мне тоже очень многое Вам нужно рассказать. В Соловецк я, конечно, не поеду и буду ждать Вашего приезда.

Узнайте, где Вы будете жить в Лондоне и сколько времени. Теперь у меня гостит Мая Кутузова с мужем. Мы завтра едем к аспиду. Один я к ним не хочу ехать. Я был у них в Париже и говорил с матерью, и выяснил раз навсегда наши отношения. Она нас иначе, как “My dear child” (Мое дорогое дитя – англ.) не называет.

Жду с нетерпением от Вас известий.

Ваш преданный Феликс»[79].

В середине июля 1913 г. семья великого князя Александра Михайловича приезжает в Лондон. Феликс как обычно в письме сообщает матери: «Вчера завтракал в Ритце с родителями, Ириной и англичанином [близкий друг Ксении Александровны]. Очень странное впечатление производит этот господин. Он себя, по-моему, держит очень развязано, хотя довольно симпатичный. Во время завтрака он несколько раз напоминал великой княгине все то, что она должна была купить для Ирины. Он очень о ней заботился, но ей это неприятно, и за завтраком она все время краснела. После завтрака я их отвез в гостиницу, а вечером поехал с ними в театр, англичанин тоже был. Все очень странно. Великая княгиня все время с ним ездит вдвоем, и он у них все время сидит. Сегодня были с Ириной в музее. Много говорили. Она решила бесповоротно, даже если бабушка будет против, настоять на своем. У нее очень утомленный вид, и я думаю, что жизнь родителей не может не быть ей замечена».

Мать делает замечание младшему сыну Феликсу за неразумную поспешность: «Сейчас пришла твоя телеграмма, где ты говоришь, что вы были в театре и что все на вас смотрели! По-моему это глупое положение! Не имея согласия Бабушки, не показываться публично. Можно видеться сколько угодно, не ставить себя на положение женихов. Где находится Бабушка? Если она с тобой не познакомится теперь, то это очень дурной знак!»

Феликс скоро пишет ответ: «Только что вернулся от великой княгини Елизаветы Федоровны, которая уезжает завтра в Киль на неделю, затем в Россию… Мы с ней много говорили про меня. Она мне дала очень хорошие советы, за которые ей очень благодарен. С Ириной мы видимся каждый день и несколько раз в день. Вчера у меня был Александр Михайлович, посидел немного, а затем мы с ним поехали встречать Мими Игнатьеву, которая приехала на несколько дней. Мы с ним очень подружились, и у нас отношения совсем как между товарищами. Вчера обедали втроем: он, Ирина и я, затем поехали в оперу. Они все себя ведут, как будто все между нами решено, а вместе с тем Бабушка молчит. Великая княгиня Елизавета Федоровна ничего не могла узнать, только когда она спросила Марию Федоровну, скоро ли Ксения Александровна уезжает, то та подмигнула многозначительно глазом и сказала: “Пусть останется подольше, это очень хорошо”. Вот и все, что она могла узнать. Завтра мы все едем на целый день за город в моем автомобиле. Toute la sainte famille [все святое семейство (фр.)]. Ксения Александровна еще похудела и вид у нее отчаянный. Он [Александр Михайлович] совсем с ума сошел и с утра до поздней ночи танцует. Во вторник мы с ним даем большой ужин с танцами».

В письме от 14 июля 1913 г. наряду с наставлениями сыну княгиня Зинаида Николаевна резко высказывается о будущем свате: «Я думаю, что может быть завтра, 3-го, ты как-нибудь встретишь Бабушку, а может быть, и нет, что также возможно! Вызвать тебя она не может, так как это было бы равносильно объявлению, но встретить, как будто случайно, было бы более чем естественно, и меня удивляет, что она не пожелала тебя видеть! Значит, у нее на душе все еще эта мысль не улеглась, и она надеется, что, авось, переменится, и будут новые впечатления. Это мне очень не нравится по отношению к тебе, и я советую об этом серьезно подумать. Мне тоже не нравятся товарищеские отношения с отцом. Это ни к чему. Он очень хитер и очень изменился к худшему за последние годы, так что я опять повторяю, будь осторожен и не выдавай зря, не доверяй ему чересчур! Все это очень грустно, но что же делать, приходится говорить печальную правду, когда ее видишь, а его я знаю насквозь и поперек! Ужин с танцами мне тоже не нравится! Во-первых, это эксплуатация твоего кармана, во-вторых, эти поганые танцы меня возмущают! (танго)… Говорят, что порядочные женщины в Лондоне не допускают этого безобразия у себя! Здесь, в Kurhaus, запрещено танцевать неприличные танцы полицией! Это какая-то болезнь, и я нахожу, что надо быть ненормальным, чтобы пускаться в пляс, как это делают “родители”! Великий князь Георгий Михайлович очень остроумно говорит, что новые танцы не что иное, как “хлыстовские радения”! Это, говорят, черт знает что! Мне обидно думать, что Ирину также привлекают туда, и нахожу, что пора отрезвиться. Жизнь не для того дана, чтобы превращать ее в какую-то вакханалию! Не ужасайся моим возмущением».

Несмотря на то, что княгиня З.Н. Юсупова несколько настороженно относилась к великому князю Александру Михайловичу, последний с удовольствием вспоминал костюмированный бал в Зимнем дворце 22 января 1903 г. с ее участием:

«Ксения была в наряде боярыни, богато вышитом, сиявшем драгоценностями, который ей очень шел. Я был одет в платье сокольничьего, которое состояло из белого с золотом кафтана, с нашитыми на груди и спине золотыми орлами, розовой шелковой рубашки, голубых шаровар и желтых сафьяновых сапог. Остальные гости следовали прихоти своей фантазии и вкуса, оставаясь, однако, в рамках эпохи XVII века. Государь и Государыня вышли в нарядах московских царя и царицы времен Алексея Михайловича. Аликс выглядела поразительно, но Государь для своего роскошного наряда был недостаточно велик ростом. На балу шло соревнование за первенство между Эллой (великой княгиней Елизаветой Федоровной) и княгиней Зинаидой Юсуповой. Сердце мое ныло при виде этих двух “безумных увлечений” моей ранней молодости. Я танцевал все танцы с княгиней Юсуповой до тех пор, пока очередь не дошла до “русской”. Княгиня танцевала этот танец лучше любой заправской балерины, на мою же долю выпали аплодисменты и молчаливое восхищение»[80].


В свою очередь великокняжеская чета Александра Михайловича осуждала поведение князя Феликса Юсупова-младшего и не была уверена в правильности сердечного выбора их дочери Ирины. Эти сомнения еще более усилились во Франции, где ходили упорные слухи о сомнительных увлечениях Феликса.

В очередном конспиративном письме Феликса сообщалось княжне Ирине Александровне:

«Приехали вчера в 1 1/2 [ч.] <…> Была чудная ночь. Все время думал о Вас и вспоминал наши разговоры. Так тяжело было сознавать, что все дальше и дальше я уезжаю от Вас. Ваша мать перед отъездом со мною говорила и спрашивала, как наши дела. Я ей ответил, что касается меня, то я решил бесповоротно и думаю, что Вы тоже окончательно решили.

Она меня попросила вернуться как можно скорее. Сказала, что в октябре, наверное, поедете все в Крым.

Я никогда не забуду наш вечерний разговор. Многое для меня было неожиданным, и я так безгранично счастлив, что мое предчувствие к Вам оправдалось, и что Вы оказались как раз таким человеком, как я хотел, что Вы были.

Пишите почаще, это Вас приучит высказывать Ваши мысли, а мне доставит громадное удовольствие.

Должен заканчивать письмо, а то опоздаю на поезд.

Буду ждать с нетерпением Вашего письма. Скажите графине [Камаровской], чтобы она не забыла написать насчет моего дома, обратиться надо к нашему главному управляющему: Людвиг Робертович Гавеман, Мойка, 92.

Ваш преданный Феликс»[81].

Княгиня З.Н. Юсупова энергично занялась обустройством будущего дома для молодоженов в Крыму на территории Кореизского имения. В августе 1913 г. она в письме сообщала сыну: «Мы с Красновым затеваем перестройку Морозовской дачи! Планы и рисунки будут готовы к твоему приезду, и все дальнейшее будет зависеть от тебя. Мечтает он сделать что-нибудь вроде татаро-итальянского empire!!! с зеленоватой черепичной крышей и зелеными ставнями. В комнатах бордюры на стенах и мебель красного дерева, карельская, березовая и т. д. <…>, покрытая ситцем старого образца. Он уже разбил сад кругом со спуском прямо от балкона, и вместе с тем впечатление всей дачи остается то же, что и теперь, но гораздо красивее! Он говорит, что это чрезвычайно интересная задача! И что-то особенное хочет создать! Посмотрим! Расписалась я сегодня! Думаю, что тебе и некогда будет читать мои письма! <…>»[82].

Феликс-младший продолжал курсировать между Европой и Россией. Он в очередном письме княжне Ирине Александровне из своего знаменитого имения «Архангельское» сообщал:

«Дорогая Ирина,

Сегодня уезжаем из Архангельского в Москву на 2 дня. Затем в Курское имение на неделю. Это совершенно необходимо, и я никак не могу от этого отделаться. Меня ужасно мучает, когда Вы пишете, чтобы я приехал скорее. Я сам об этом только и думаю, когда снова увижу Вас? А вместе с этим я должен сидеть тут, и это бессилие и невозможность делать то, что хочется, меня очень изводят.

Когда я Вас увижу, я Вам все расскажу, и Вы меня поймете. В Treport я приеду 1/14, 20-го сентября (наш стиль) мне нужно быть обратно в Крым, т. к. это день рождения моей матери. Для этого мне надо будет выехать из Парижа с Nord Express в субботу 14 сентября. Я надеюсь, что все-таки останусь дольше и пропущу этот день.

Получил Ваше письмо. Когда возвращается Ваш отец, и едете ли Вы в Крым? Ольга Владимировна [Серебрякова] едет тоже в Париж. Это очень хорошо. Вы начали гораздо лучше писать. Я сравнил Ваше первое письмо и два последних – громадная разница. Я перевернул в Архангельском весь дом кверх (так в письме – В.Х.) ногами, и у меня масса разных планов, которые со временем я хочу исполнить. Это очень забавно этим заниматься, надеюсь, Вы тоже любите строить и устраивать дома. У меня снята масса фотографий. Я их захвачу с собой.

Сейчас зовут обедать, и я спешу закончить письмо, чтобы оно дошло скорее на почту, которая сейчас уходит в Москву.

Всего, всего хорошего, и верьте, что я глубоко несчастен вдали от Вас.

Феликс»[83].

Конец лета 1913 г. семья великого князя Александра Михайловича провела в Крыму в своем имении Ай-Тодор. Вскоре туда примчался из Парижа через Петербург и потенциальный жених Феликс Юсупов. Тем не менее, 26 сентября после посещения нового Ливадийского дворца великая княгиня Ксения Александровна записала в своем дневнике: «Вчера перед обедом Юсуповы заехали. Феликс приезжает в субботу. Дивный, жаркий день. Минни приехала утром. Потом мы поехали вместе (а также Ирина) в Харакс. <…> Сандро поехал с Ириной в Ялту на выставку. <…> Митя и Татьяна приехали к чаю. Она приехала на днях чинить здоровье и живет у Мити в их совершенно неустроенном доме. Читала и писала. Обедали с Ириной в Ливадии en famille [по-семейному (фр.)]. Аликс все так же, но обедала с нами, вид усталый и очень желтая. <…> Много болтали. Сандро все рассказывал про Америку. Говорила с А[ликс] про Феликса – все спрашивает, уверены ли мы в нем – чего я, к сожалению, не могу сказать»[84].

Но Феликс и Ирина были непреклонны и все время «выигрывали по очкам». В итоге через пять дней в дневнике великой княгини Ксении Александровны появляется 1 октября следующая запись: «Зинаида Юсупова и Феликс пили чай. Потом много говорили с ней втроем – выяснили, наконец, все обстоятельства, решили ничего не объявлять до зимы, когда все будем вместе и при Мама. Читала и писала. <…> Никита и Вася были в Ливадии»[85].

Судя по дневниковым записям великой княгини, одновременно обсуждались и хозяйственные вопросы. Так, например, в поденной записи от 3 октября имеются такие строки: «Позже поехали с Сандро, Феликсом, Ириной и Красновым [архитектором] в Сосновую рощу. Он хочет иметь там маленький дом вроде бунгало, где можно будет и жить! Выбрали место ближе к нам, оставляя прежнее очищенное место для будущего большого дома. Краснов был очень забавен и заикался ужасно»[86].

4 октября Ксения Александровна сделала еще одну важную запись в дневнике:

«Опять холодно, но ясно. Бродила утром по саду с Ириной и Феликсом. <…> Сандро ездил к Эмиру. В 4 ч. поехали в Кореиз к Юсуповым. Они ждали у старого дома под церковью. Смотрели его, любовались видом с балкона. Юсуповы предлагают, чтобы они жили в нем со временем, но для этого его надо совершенно перестроить.

Пили чай у них – такой холод, что ужас. Решили их завтра благословить, чтобы, по крайней мере, между нами было бы все ясно и кончено! Дома писала <…>»[87].

Нетрудно представить, с какой тревогой ждали следующего дня Феликс и Ирина. Ведь до официальной помолвки еще оставалась вероятность отказа. Но все волнения оказались напрасны. 5 октября 1913 г. после пятичасового чая семья Юсуповых прибыла в Ай-Тодор. Позже великая княгиня писала: «В 12 ч. большой завтрак в Ливадии по случаю именин Алексея. Множество народу. До этого были обедня, молебен и парад <…>. Ходить совсем не душно. Аликс чувствует себя бодрее эти дни. Сидела между Ники и Георгием. Потом продолжалось очень долго – неизвестно почему я застряла с Милицей – в биллиардной и мы много болтали, и она была в высшей степени любезна! Но с Аликс она холодна <…>. В начале пятого к нам приехали Юсуповы с Феликсом, и мы благословили детей! Благослови их Господь, и да пошлет Он им счастья. Было очень эмоционально – мы все целовались и прослезились. Показали им новый дом после. Все наши пили чай в это время, посидели с ними, болтали. Долго читала. Никита и Вася были в Ливадии, вернулись к обеду. Обедали одни. Минни и Георгий приехали после. <…>»[88].

Довольно странную позицию в этом вопросе заняла императорская чета. С одной стороны, Николай II и Александра Федоровна несколько раз высказывались в пользу брака Ирины и Феликса. Государь 8 октября 1913 г. записал в дневнике: «Солнце сильно грело. Днем поиграли в теннис. Ксения, Сандро и Ирина пили у нас чай»[89]. Во время чаепития в Ливадийском дворце, когда речь зашла об Ирине, императрица заявила Ксении Александровне: «Я слышала, что помолвка будет объявлена на днях. Но я бы ни за что не отдала свою дочь за него».

Об этом отметила в своем дневнике великая княгиня Ксения Александровна:

«8 октября. Вторник. Ай-Тодор.

Встала около 9 ч. Утром сделала опытную прогулку. Вася верхом на пони, я за ним! Он был в восторге <…>. Феликс с Ириной тоже бродили по саду. Чай пили в Ливадии. Рассказали им про Ирину. Они слышали, что помолвка будет объявлена на днях. Аликс говорит, что ни за что не отдала бы свою дочь за него! Она бодрее и была одета, т. к. они как раз выходили в tennis. Пошли к Ольге и Т[атьяне]. У них так мило. – Сандро обедал у Георгия с грузинцами и 2-я эриванцами. Они на днях возвращаются на Кавказ. – Минни обедала у нас и Феликс. <…>»[90].

Такое двойственное отношение императрицы к этому браку легко объяснить. С одной стороны, Александра Федоровна крайне враждебно относилась к жизнелюбивым, бойким и красивым мужчинам, особенно когда они высказывали независимые мнения. Она давно недолюбливала не только великого князя Александра Михайловича и всех братьев Михайловичей, но и Феликса Юсупова.

Молодой Феликс в качестве независимого мультимиллионера мог выкинуть любое «коленце» и бросить тень на Императорскую фамилию. Царская чета попыталась взять его под контроль, хотя бы присвоив ему придворный чин, но он уклонялся от такого поприща. Он не был военным и не желал стать придворным. Теперь единственным способом образумить Феликса оставалась женитьба.

Великая княгиня Ксения Александровна 9 октября записала в дневнике приятные хлопоты: «Ирина и Феликс появились. Он завтракал с нами. Днем ездили с Ириной и Феликсом к Краснову, он показывал рисунки и планы маленького дома на участке Ирины – нечто в итальянском стиле. Он заикался невозможным образом»[91].

Император Николай II также стал примечать Феликса. В его дневнике от 9 октября имеются такие строки: «Офицеры завтракали и представлялись Аликс наверху. Поиграли в теннис – Шапринский и Шведов тоже. Обедал с Ольгой и Татьяной в Ай-Тодоре. Видел там Феликса Сумарокова, жениха Ирины. Вернулись в 11 1/2 час.»[92].

Великая княгиня Ксения Александровна 16 октября с тревогой записала в дневнике:

«Гуляла с Никитой утром. Дивно так, тепло, тихо. – 12. – Феликс завтракал. – Опять поднялось брожение на счет Распутина – в газетах о нем пишут, Бог знает что. В “Вечерн[ем] Вр[емени]” невозможная передовая дается. Он на днях только отсюда уехал. – Просто отчаяние. – Дети устраивали комнаты <…>»[93].

Супруги Юсуповы (старшие) преподнесли в виде свадебного подарка княжне Ирине Александровне одно из своих чудной красоты крымских имений. Великая княгиня Ксения Александровна по этому поводу так описала это событие в своем дневнике:

«19 октября. Суббота. Ай-Тодор.

Чудная погода. В 1/2 12 отправились с Юсуповыми, Минни, Ириной, нашими Николаевым, Берновым и Красновым в Орлиный полет в 10-ти верстах от Ай-Петри. Дивное место. Я ехала в закрытом моторе с Зинаидой Ю[суповой] – обе весьма простужены. Ехали полтора часа. Завтрак в маленьком домике: одна большая комната – столовая, и рядом маленькая спальня. В 8-ми верстах оттуда есть место, откуда открывается идеальнейший вид на всю долину Коккоз (видны их дома) и горы, даже можно видеть море, но была мгла. Едешь через чудный буковый лес – и выезжаешь на площадку – красота большая! – Юсупов подарил все это прелестное место с домиком Ирине! Это ужасно трогательно, и княгиня и я совсем умилились, п[отому] ч[то] он так любит ее. – Вернулись в дом – выпили чай и в 1/4 4 выехали обратно. Ирина совсем обалдела, не могла даже благодарить, как следует. Наконец я ее заставила поцеловать его! – Беби Рина и я пили кофе дома. Дети играли. – Сидели за их обедом. Сандро выехал в Париж. Писала. Обедал только Феликс – сидели до 11 ч.»[94].

В этой поездке присутствовал архитектор Н.П. Краснов, что видно было связано с планами дальнейшего какого-то строительства в «Орлином залете», претворение в жизнь коего помешала мировая война. Зато он успел построить в «Сосновой роще», подаренной молодым великим князем Александром Михайловичем, оригинальную удобную виллу. Как позднее писал в мемуарах Феликс Юсупов: «Великий князь подарил нам небольшой сосновый лес на крутом морском берегу. Это было необыкновенное место. Там мы построили в 1915 году дом сельского типа и с крышей из зеленой черепицы. Поскольку он был построен на склоне, часть дома стояла ниже, и его главной особенностью было полное отсутствие симметрии. От входа, перед которым расстилался ковер цветов, спустившись на несколько ступеней, можно было попасть на внутренний балкон, нависавший над откосом холма. Балкон соединялся с террасой, середину которой занимал бассейн. С другой стороны был спуск к бассейну, окруженному колоннадой, увитой розами и глициниями, как и сам дом. Внутри разница уровней приводила к неожиданному и забавному расположению лесенок, площадок, балкончиков и т. д. Мебель из натурального дуба напоминала старинную английскую сельскую мебель. Кретоновые подушки лежали на сиденьях, а циновки заменяли ковры».

Великокняжеская семья вернулась в Петербург. Великая княгиня Ксения Александровна 31 октября записала в дневнике: «Завтракал Феликс, дети с ним возились. Сандро наслышался разных вещей про него в Париже и ужасно расстроен и меня расстроил»[95].

Через некоторое время великая княгиня Ксения Александровна с дочерью оказались в Париже, где 4 ноября записала в дневнике:

«4 ноября. Понедельник. Париж. Hotel Beantito.

Вот мы и приехали. <…> Пили чай. В это время приехал F. (радость), а за тем Николай. Говорил много и про то что говорят про Феликса и т. д. Сандро говорил с ним, т. е. он сам начал. Как только он приехал, Мордвинов и Дмитрий его предупредили, что о нем говорят. Он сказал Сандро, что если бы 1/4 того, что про него распространяют, была правдой, то он не счел бы себя вправе жениться. Я ему верю вполне – и в его честность, Сандро тоже, но это весьма неприятно. <…>»[96].

Княжна Ирина Александровна с родителями все же уже заказывала в Париже приданое, а после собиралась с матерью отправиться к бабушке, вдовствующей императрице Марии Федоровне, которая переехала к своей многочисленной родне в Данию.

Когда ничего не подозревавший Феликс-младший приехал в Париж, очевидно, предвкушая романтическое свидание, то на вокзале его встретил посланный великим князем Александром Михайловичем граф Александр Александрович Мордвинов. Он якобы объявил жениху о разрыве помолвки и от имени родителей невесты запретил ему даже искать встречи с Ириной. Все последовавшие расспросы были тщетны. Однако Феликс пренебрег запретом и прибыл в отель, где остановилась семья великого князя. Состоялись долгие объяснения и большая дипломатия в действии. После неприятного разговора родители невесты сложили оружие. Ирина спокойно повторила Феликсу, что ни за кого, кроме него, не пойдет замуж[97].

Однако жизнь вошла в свою обычную колею. Великая княгиня Ксения Александровна 6 ноября сделала очередную приятную запись в дневнике:

«Утром поехали с Ириной и Феликсом выбрать Ирине подарок: очень красивая вещь – бриллиантовая цепочка и на конце розовый жемчуг. Другая вещь – брошка бриллиантовая. Выбрали первое»[98].

Тем временем родители Феликса Юсупова оставались в Крыму. Княгиня З.Н. Юсупова продолжала посылать сыну подробные письма. Вот одно из них от 8 ноября 1913 г. из Кореиза:

«Милый мой мальчик,

Жду с нетерпением твоего письма, хотя уже успокоилась после первой телеграммы!

Очень прошу (два слова подчеркнуты. – Прим. сост.) тебя дать понять этой дуре Серебряковой, что нельзя писать такой вздор и вообще вмешиваться в чужие дела. Интересно знать, что (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) возбудило ее посылать тебе такую идиотскую телеграмму. Говорят, что нет дыма без огня, и поэтому необходимо (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) выяснить, откуда (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) появился огонь.

Вопрос слишком серьезный (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), чтобы относиться к нему так легкомысленно (слово подчеркнуто. – Прим. сост.). Вообще мне не нравится постоянное вмешательство Сереб[ряковой] в твоих личных делах. Она такая снобка (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), что вся ее “доброта” (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) относится только к тем, которые удовлетворяют ее снобизму (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) – был бы ты не тем, что ты есть, она бы на тебя и не смотрела. Теперь она носится с твоей помолвкой, как будто это дело ее рук. Она даже тебя (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) в этом сумела убедить! Все это очень глупо, et c’est ridicule comme tout ce qu’elle fait car elle, [meme] la comble du ridicule. A jurant c’est essy et je trouve que tu dois coleur et la remettre a sa place (и это смешно, как все, что она делает, т. к. она сама – бездна глупостей. Поистине, это так, и я нахожу, что ты должен набраться смелости и поставит ее на свое место – фр.).

Будь очень осторожен с Ник[олаем] М[ихайловичем]. Он страшно фальшив и многие, не без основания, считают его масоном (слово подчеркнуто. – Прим. сост.). Забыла тебе сказать, что перед самым отъездом из Ай-Тодора мы говорили еще о тебе с К[сенией] А[лександровной], и она мне повторила (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), что надеется, что ты не будешь кутить (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) в Париже, т. к. последнее пребывание, видимо, произвело на нее неблагоприятное (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) впечатление. Вообще, я чувствую (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), что она к тебе относится менее (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) восторженно, чем прежде, и думаю, что ты должен об этом позаботиться (слово подчеркнуто. – Прим. сост.). Может быть, англичанин в этом не безучастен, а может быть, ты сам немного распустился (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) и показал некоторые отрицательные стороны твоей персоны! Одним словом, я нашла нужным тебе передать мое (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) впечатление, а там делай, как знаешь – тебе лучше знать. Помни только, что врагов и завистников у тебя много и что с этим бороться нелегко. Все это le revers de la medaille (обратная сторона медали – фр.), но без “изнанки” счастья нет!..

6-го был обед и бал в Ливадии, на котором также пригласили Елену, что очень мило. Меня посадили за царским столом, а во время танцев позвали сидеть рядом с хозяйкой, которая меня поздравила и много говорила о Вас обоих (слово подчеркнуто. – Прим. сост.). Несмотря на показную любезность (два слова подчеркнуто. – Прим. сост.), разговор был сухой (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), и видно было, насколько я ей не мила! Он отделался улыбками и рукопожатием, но ни слова (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) не сказал. На словах можно было бы многое сказать про этот вечер, но писать не хочется. Ваш отъезд в Париж, конечно, ей не нравится. “Толстая” на правах пятой дочери, и себя так и держит (три слова подчеркнуто. – Прим. сост.). “Черные сестры” ходили, как зачумленные, т. к. никто из царедворцев к ним не подходил, видя, что хозяева их вполне игнорируют. Они меня обступили, и держали в тисках (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), что было довольно бестактно и, конечно, очень заметно (два слова подчеркнуто. – Прим. сост.), но в сущности мне довольно безразлично! Все это происходит со всех сторон одинаково противно. Джунковского хотели назначить комендантом, но Маклаков его не отпустил. Во всяком случае, его здоровье настолько расшатано, что он навряд будет в состоянии остаться на своем посту и также принять новую ответственность. Жаль только, что на этом месте не будет такого честного, чистого и энергичного человека, как он (два слова подчеркнуто. – Прим. сост.). Говорят, что Орбелиани отстранен от службы адъютанта на время пребывания в Париже? Это жалко, т. к. надо, хотя для формы, считаться с присутствием адъютанта.

Павел Шереметев гостит у нас. Он приехал навестить брата Петра, у которого мы были на днях в санатории Александра III. Хотя я ожидала худшего, но все же думаю, что он безнадежно болен, несмотря на его хорошее настроение и сравнительно бодрый вид. Пишу тебе на моем балконе. Погода чудная! Менгдены вчера уехали. Гавеман приехал, будем разговаривать и соображать! Краснов канул в воду! Он послал рисунки и планы Вашей “хаты” Великому князю, но я нахожу, что цена преувеличена, я бы не дала больше 30 000. Не хотите ли посадить фруктовый сад на место, где хотели строить? Мне кажется, это было бы не дурно. Крепко обнимаю, постоянно вспоминаю Вас обоих (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), смотрю на Ваши фотографии и плачу, что Вы так далеко, а главное в Париже! Храни Вас Бог! Мама.

Старая графиня Фредерикс очень обижена (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), что ты не был у нее в Ялте. Я сказала, что ты не смог ее беспокоить, как хорошо, что ты был у петербургских тетушек»[99].


Однако сомнительная репутация Феликса и упорные неприятные слухи беспокоили родителей княжны Ирины Александровны. Об этом можно судить по краткой записке великого князя Александра Михайловича к великой княгине Ксении Александровне, которую он написал 9 ноября в Париже:

«Моя милая Ксения!

Я все это время очень расстроен слухами о репутации Феликса, я много наслышался и нахожу, что не обращать внимания на это нельзя. Мне придется с ним просто поговорить, и, во всяком случае, не надо торопиться со свадьбой, надо его выдержать на испытание, и если он окажется хорошим в своем поведении, то свадьба может состояться, но если что-либо опять будет слышно о нем, то, может быть, придется свадьбу расстроить. Я тебе все скажу, что я слышал, одно время я думал, что нужно вовсе его к Ирине сюда не пускать, а теперь думаю, что они могут приехать ко мне, придется с ним говорить. Я, прежде всего, не верил в то, что говорили, теперь не хочется верить, но что-то есть, слишком стойкое известное о нем мнение. Это очень грустно»[100].

Однако они продолжали по-прежнему общаться с Феликсом и в Лондоне. Великая княгиня Ксения Александровна 18 ноября записала в дневнике:

«Завтракали с Феликсом здесь в Pucadily. Я телеграфировала Мишкину (великий князь Михаил Александрович – В.Х.), который живет здесь недалеко от Лондона, что надеюсь его увидеть. Он ответил, что поедет сегодня в Л[ондон] и может приехать ко мне утром, но вместо чувства радости (к большому сожалению): “Мне видеть тебя только тяжело, т. к. привык ждать от всех своих только бессердечное отношение!” Как мило и что ему сделали?! Он всех нас игнорирует, а не мы его! – Обедали рано <…>»[101].

Княгиня З.Н. Юсупова в письме к сыну из Кореиза от 27 ноября 1913 г. указывала:

«Милый мой мальчик,

Я давно тебе не писала и должна сознаться, что и твои письма довольно редки! Прочитав в “Gaulois” о бале “Hotel Ritz”, где после нашей фамилии стояли, Бог знает, какие ростакуары (так в письме – В.Х.), мне было так противно все это, что я писать перестала, чтобы не расстраивать тебя моим настроением. Знаю, что ты отчасти не виноват в этой жизни, которую вас заставляют вести в Париже и которая производит здесь на всех печальное впечатление! Но хотя эта обстановка не создана тобою, слава Богу, все же к ней привыкаешь, а для [княжны] Ирины [Александровны] это яд! Тебе должно быть тяжело присутствовать при этом, т. к. ты не можешь не сознавать пагубный вред этих понятий и примеров, которыми вы окружены. <…> Сейчас получила твою телеграмму о том, что едете врозь в Данию. <…> Надеюсь, что впечатление будет хорошее и что Бабушка тебя полюбит. Думаю, что она не сразу к тебе привыкнет, и что первое время ты себя будешь чувствовать не очень уютно. Держи себя более чем корректно, т. к. она очень на это смотрит, в особенности для первого впечатления, и пиши чаще. У нас погода все время стоит хорошая, я давно такой чудной осени не помню! Был у нас Джунковский несколько дней. Николаев уехал. Сумароковы скоро уезжают тоже после Мишиных лавров (имеется в виду М.Н. Сумароков-Эльстон, ставший чемпионом России по теннису – В.Х.)! Он играет в теннис в Ливадии ежедневно!

Крепко тебя целую, мой дорогой мальчик. Очень тяжело быть так далеко, когда столько накопилось на душе! Храни тебя Бог! Мама.

Очень рада, что нашел хорошего шофера <…>»[102].

По поводу родственника семьи Юсуповых графа М.Н. Сумарокова-Эльстон начальник канцелярии министра императорского двора генерал-лейтенант А.А. Мосолов позднее писал в воспоминаниях:

«Царь нередко играл в теннис. Играл очень хорошо, и его противники, морские офицеры и фрейлины, были много слабее его. Узнав, что у Юсуповых гостит их племянник граф Николай Сумароков-Эльстон (правильно Михаил Николаевич – В.Х.), чемпион России, Его Величество приказал пригласить его в Ливадию.

Мне рассказывали, что Сумароков, левша, выиграл все сеты. После чая Государь попросил реванш. Сумароков ухитрился так попасть царю мячом в ногу, что Государь упал и должен был пролежать три дня в постели. Бедный чемпион был в отчаянии, хотя вины с его стороны не было, конечно, никакой. Говорят, что Юсуповы сильно его бранили. Выздоровев, Государь снова пригласил Сумарокова в Ливадию, но чемпион уже не смог играть с прежней энергией»[103].

6 декабря 1913 г. Феликс-младший по телеграмме княжны Ирины Александровны прибыл в Копенгаген, где гостила вдовствующая императрица Мария Федоровна, а на следующий день он был приглашен ею на завтрак. Сразу же после визита к монаршей особе он написал письмо своей матери: «Во дворце в гостиной, куда ввели меня, находились вдовствующая императрица и великая княгиня Ксения с дочерью. Радость от встречи была написана на лицах и у нас с Ириной. За обедом я то и дело ловил на себе изучающий взгляд Государыни. Затем она захотела поговорить со мной с глазу на глаз. В разговоре я почувствовал, что она вот-вот сдастся. Наконец, Государыня встала и сказала ласково: “Ничего не бойся, я с вами”».

Это было уже по сути своей официальное благословение. Феликс и Ирина немедленно отправились в Петербург.


После получения согласия бабушки, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, на брак любимой внучки было официально объявлено о помолвке. Хотя помолвка, фактически, произошла еще осенью 1913 г. во дворце Юсуповых в Мисхоре.

По воспоминаниям жандармского генерала В.Ф. Джунковского:

«11 декабря по Варшавской железной дороге возвратилась из Дании императрица Мария Федоровна с великой княгиней Ксенией Александровной и княжной Ириной Александровной. Для встречи в императорском павильоне собрались высшие начальствующие лица. Императрица со свойственным ей вниманием обошла всех нас, встречавших ее, и проследовала на жительство в Аничков дворец»[104].

В 1913 г. на декабрьские вечера в имении Архангельском князей Юсуповых приехал великий князь Александр Михайлович. Он сам заговорил о замужестве своей дочери Ирины и Феликса, а Юсуповы с радостью откликнулись на предложение по окончательному решению этого вопроса.

В 1913 г. княжне императорской крови Ирине Александровне исполнилось восемнадцать лет, и родители приступили к официальному обсуждению брачного проекта. Великого князя Александра Михайловича не смущало, что Феликс-младший на тот момент еще не наследовал отцовский княжеский титул и официально считался графом Сумароковым-Эльстон. Хотя княжна императорской крови Ирина Александровна Романова теряла наследственные права на Престол и свою девичью фамилию меняла на фамилию мужа.

Много лет спустя Феликс вспоминал: «Я был счастлив, ибо это отвечало моим тайным чаяниям. Я не мог забыть юную незнакомку, встреченную на прогулке на крымской дороге… В сравнении с новым переживанием все прежние мои увлечения оказались убоги. Понял я гармонию истинного чувства».

22 декабря 1913 г. в домовой церкви Аничкова дворца состоялось обручение двадцатишестилетнего графа Феликса Феликсовича Сумарокова-Эльстон и восемнадцатилетней княжны императорской крови Ирины Александровны. Ксения Александровна в тот же вечер записала в дневнике: «Очень эмоциональный день… В 4 часа съехались все на молебен – по случаю помолвки Бэби Рины [так в семье называли Ирину] – Юсуповы, Ольга, Татьяна [великие княжны Ольга и Татьяна Николаевны], Ducky [великая княгиня Виктория Федоровна, жена великого князя Кирилла Владимировича], Кирилл [великий князь Кирилл Владимирович], Ольга [великая княгиня Ольга Александровна], Петя [князь Петр Ольденбургский – муж великой княгини Ольги Александровны], Кутузовы. Даже Федор Алекс. [князь Федор Александрович, младший брат Ирины Александровны] пришел, к счастью, – я так боялась, что он не появится (но такое грустное выражение лица, что мне хотелось плакать). Все наши люди в церкви – очень было хорошо. Дай им Бог счастья и любви. Не верится, что Ирина выходит замуж! Так приятно, что теперь, по крайней мере, объявлено и все выяснено, а то было томительно»[105].

Брак княжны императорской крови Ирины Александровны, племянницы царя, с графом Феликсом Сумароковым-Эльстон казался чем-то за гранью возможного для всей светской России. Уж слишком скандальной была слава жениха, несмотря на то, что он наследовал сказочные богатства. Никто и представить себе не мог, что он, Феликс-младший может породниться с Императорским родом.

Наступил новый 1914 год. Все начиналось, как обычно, своим чередом, и ничто не предсказывало великих потрясений, т. е. в скором времени начало Первой мировой войны. Князь императорской крови Гавриил Константинович позднее писал в воспоминаниях:

«В день Крещения Господня 6-го января 1914 г. был в Зимнем дворце последний перед революцией большой Высочайший выход и Крещенский парад. В залах были выстроены взводы от военно-учебных заведений и войсковых частей, со знаменами и штандартами. Как всегда все Семейство собралось во внутренних покоях Государя и Государыни в Малахитовой гостиной.

Вошли Государь и Государыня. Государь держал себя с большим достоинством и очень спокойно. Обе Царицы были в русских платьях, в сарафанах декольте, с длинными шлейфами и в кокошниках. На них были замечательные драгоценности. Императрицу Марию Федоровну я представляю себе в серебряном платье, в колье из громадных бриллиантов и с бриллиантовой диадемой в виде лучей на кокошнике. Голубая Андреевская лента очень красиво выделялась на серебре ее сарафана. Царица-мать была небольшого роста, движения ее были спокойны и величественны, полные грации и изящества, и она казалась выше, чем на самом деле. Здороваясь, она как-то особенно красиво наклоняла голову.

Императрица Александра Федоровна была писаная красавица, высокого роста, она держала голову немного набок. В ее улыбке что-то грустное. Она была очень величественная, очень породистая. Редко можно встретить такую красивую и вместе с тем такую породистую женщину, с такими изящными манерами. Мне представляется она, то в синем сарафане, вышитом золотом, с громадным шлейфом, отороченным широким, темным соболем, то в бледно-розовом с серебром. Ее кокошник покрыт бриллиантовой диадемой с жемчугами, на шее – бриллиантовое колье и дивные жемчуга, несколько рядов, зерно к зерну и очень большие. Она тоже в Андреевской ленте и с бриллиантовой звездой. Как и царица-мать, она очень любезно здоровалась. Императрицы целовали нас в щеку, как и мы их, и затем мы почтительно прикладывались к их руке. Когда входили Государь и Государыня, я испытывал трепет и волнение. Трудно передать эти чувства, они выходили из недр душевных и появлялись при виде Их Величеств.

Поздоровавшись с нами, Государь и Государыни выходили в Малахитовую гостиную. Обер-гофмаршал граф Бенкендорф с большим золотым жезлом, увенчанным двуглавым орлом, докладывал Государю, что к выходу все готово. Государь брал под руку царицу-мать. Императрица Александра Федоровна шла во второй паре со старшим из присутствующих великих князей. Так как Михаил Александрович жил в то время за границей, с Императрицей шел великий князь Кирилл Владимирович. Затем члены Семейства шли парами по старшинству престолонаследия.

В этот день на выходе были и мои родители. За последние годы они часто отсутствовали из-за болезни моего отца.

Когда Государь вошел в Николаевский зал, его встретил рапортом командовавший парадом великий князь Николай Николаевич. Он был громадного роста, а гренадерка Павловского полка его еще увеличивала. Я был далеко позади и все-таки видел его, благодаря его росту. В Николаевском зале стояли взводы гвардейской пехоты со знаменами спиной к окнам, выходившим на Неву. Против них, по другую сторону зала, стояли люди, имевшие приезд ко Двору и, между прочим, городские дамы в русских платьях разных цветов. Среди них выделялась кн. З.Н. Юсупова, красавица, несметно богатая…»[106]


Свадьба была назначена на 9 (22) февраля 1914 г. в той же домовой церкви Аничкова дворца.

Царская семья принимала жениха и невесту в Александровском дворце, о чем имеются сведения в дневнике Государя от 16 января 1914 г.: «Завтракали: Ксения, Сандро, Ирина, Феликс и Багратион (деж.)»[107].

Родители жениха тут же начали переделку своего великолепного дворца на набережной реки Мойки (д. 94), где должны были поселиться молодые. Феликс приказал сделать для своей семьи отдельный вход. Были роскошно отделаны спальня, будуар Ирины, мозаичный бассейн. Помимо того, Феликс распорядился в подвале левого крыла дома «устроить темную залу – столовую в ренессансном стиле». Именно в этом помещении позднее будет убит Григорий Распутин.

Задолго до венчания Ирина начала получать свадебные подарки. 4 февраля 1914 г. великая княгиня Ксения Александровна записала в дневнике: «Мама приезжала и подарила Ирине чудную брошь – бриллианты и жемчуг. Мы потом тоже подарили Ирине подарки – сапфировое колье, мой собственный изумруд – кулон, брошку с рубинами и бриллиантами и тремя жемчужными кисточками и маленькое бриллиантовое колье. Я дала еще несколько изумрудов Ирине для диадемы, которую Феликс делает»[108].

Государь Николай II спросил Александра Михайловича:

– Что подарить на свадьбу твоему зятю?

На следующий день Сандро ответил Ники:

– Феликс сказал, что самым лучшим подарком от Его Величества будет дозволение ему сидеть в театре в Императорской ложе.

Николай засмеялся и согласился.

В дневнике императора Николая II от 5 февраля 1914 г. имеется пометка: «Ксения, Сандро и Ирина пили у нас чай»[109].

Великая княгиня Ксения Александровна за этот день сделала в дневнике более пространную запись: «К чаю поехали с Сандро и Ириной в Царское. Все семейство в сборе и очень милы! Аликс и Ники подарили Бэби Рине два ряда жемчуга, и она в восторге – именно то, что она хотела и боялась, что не получит!»[110]

Венчание состоялось 9 (22) февраля 1914 г. в Петербурге в часовне Аничкова дворца в 2 часа дня. Вдовствующая императрица Мария Федоровна в этот день весьма кратко записала в своем дневнике: «Сегодня здесь, в церкви, была свадьба моей милой маленькой Ирины»[111]. Свадьбу справляли в Аничковом дворце. Вдовствующая императрица Мария Федоровна и Николай II были посаженными матерью и отцом. Император сказал невесте, что он никогда не видел ее такой красивой.

По воспоминаниям жандармского генерала В.Ф. Джунковского:

«10 февраля (правильно 9 февраля – В.Х.) днем в Аничковом дворце, в дворцовой церкви, состоялась свадьба княжны Ирины Александровны с графом Ф.Ф. Сумароковым-Эльстон. Невеста была дочерью великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны, следовательно, родной племянницей Государя. Жених был сыном князя Феликса Феликсовича и княгини Зинаиды Николаевны Юсуповых, с которыми я был очень близок, и потому получил приглашение на свадьбу в числе весьма немногочисленных приглашенных, кроме Государя и всей царской семьи. Невеста была изумительно хороша собой, немного только миниатюрна, но личико у нее было прямо точеное. Жених был не особенно интересен и вообще был не симпатичен вследствие отсутствия в нем натуральности. Он был мало похож на мужчину, был чересчур женственен. Вечером молодые уехали в Крым, я ездил их проводить на вокзал»[112].

Феликс позднее в мемуарах писал о своей свадьбе:

«Мы были засыпаны подарками, самые роскошные драгоценности соседствовали с трогательными дарами наших крестьян. Свадебное платье Ирины было великолепно, из белого атласа, расшитого серебром, с длинным шлейфом. Диадема из горного хрусталя с бриллиантами поддерживала кружевную вуаль, некогда принадлежавшую Марии-Антуанетте»[113].

В начале шестого императорская чета покинули церемонию, а Ирина и Феликс посетили дворцы великого князя Александра Михайловича и князя Юсупова. В семь часов вечера молодоженов ждал отдельный вагон скорого поезда, который умчит их в свадебное путешествие.

Позже Феликс-младший вспоминал: «Наконец отъезд. Толпа родных и друзей на вокзале. И опять пожимания рук и поздравления. Наконец, последние поцелуи – и мы в вагоне. На горе цветов покоится черная песья морда: мой верный Панч возлежал на венках и букетах. Когда поезд тронулся, я заметил вдалеке на перроне одинокую фигуру Дмитрия».

Великая княгиня Ксения Александровна в этот памятный день записала в дневнике:

«9 февраля, свадьба – С.-Петербург. Она уехала, наша душечка – и радость и, Боже мой, что за пустота в доме (и в душе!) после всех excitements [волнений] и суеты последних дней. Только бы Господь благословил их счастье и жизнь – это главное – все остальное ничего.

Она не была с нами у обедни: проспала, т. к. долго не могла заснуть вчера, плакала, бедненькая! Завтракали одни. Потом ее долго причесывали. Множество народу собралось ее смотреть – все девушки-старушки. Мы ее благословили в нашей спальне и тронулись в путь. Нам дали парадную карету (цугом). Все уже ждали. Мама и Ники – ее посаженые мать и отец. Мы прошли через все залы, впереди шел Вася с образом (такая душка!), Ники вел Ирину, а я шла за ним с Мама, которую Сандро вел под руку.

Поднялись по церковной лестнице (Мама и Аликс на лифте) и соединились с ними наверху. Но что я переживала и какие усилия делала над собой, чтобы вести себя прилично… Я была рада, когда все кончилось. Они так были милы оба, такие юные, счастливые, и она такая прелестная в маленькой диадеме, которую он ей подарил, и в моей вуали. Ники сказал, что он никогда не видел ее такой красивой! Потом в Зимнем саду происходило поздравление. Мама стояла около входа в залу, а немного дальше молодые и мы – около. Все подходили с шампанским. Это продолжалось около часу. Масса, масса народу – много незнакомых.

Молодые сияли, и это единственное, что мне немного придавало храбрости.

В начале 6-го уехали. Ирина и Феликс заехали к родителям, а мы домой, где встретили их с хлебом-солью! Их еще снимали в зале.

Переодевшись, пили чай в последний раз все вместе, а в 7 часов поехали их провожать на ж.д. Все дети, Юсуповы, их знакомые, все наши. Вошли в вагон и там простились… Они все продолжали сиять, а у меня в душе была ночь… Дай им Бог благополучно доехать и всего-всего лучшего… Боже мой!

Что за пустота дома… Обед прошел в молчании, все вытирали слезы и сморкались.

Больно сознавать, что к нам в дом она больше никогда не вернется – это ужасно…»[114]

Великий князь Александр Михайлович позднее в эмигрантских воспоминаниях кратко отметил это событие:

«В феврале дочь моя Ирина вступила в брак с князем Феликсом Юсуповым. Новобрачные отправились в свадебное путешествие в Италию и в Египет, условившись встретиться с нами в июне в Лондоне»[115].

Все были в восторге от этой пышной свадьбы, красавца жениха и очаровательной невесты. Император Николай II записал в дневнике: «В 2 часа Аликс и я с детьми поехали в город в Аничков на свадьбу Ирины и Феликса Юсупова. Все прошло очень хорошо. Народу было множество. Все проходили чрез зимний сад мимо Мама и новобрачных и так поздравляли их. Вернулись в Ц. С. в 5 1/2»[116].


В семейном архиве князей Юсуповых сохранилось стихотворение, посвященное бракосочетанию Ирины и Феликса:

«Посвящается высоконовобрачным.


Надежда русского народа,
Звезда полночной стороны
Потомок доблестного рода
Свершает бракосочетанья дни.
О, славься, невская столица,
Россия вместе с ней ликуй,
Красуйся царска багряница,
Потомок славы торжествуй!
В сей день сердца у всех трепещут,
Былою доблестью горят,
Как звезда славы день тот блещет,
И всем в исторьи говорит…
Творец всего, услышь моленье
Храни всегда высокобрачных,
Пошли им мир, благословенье,
Слава новобрачным, Родителям – ура!
Моленья звучат от невских берегов
И звук растет до апогея,
До отдаленных всех краев:
До гор Карпатских и Камчатки.
И тундр суровых лопарей,
И до Памира, где палатки
Бухарских мирных торгашей;
До гор – Казбек и Арарата
И до полярных льдов морей…
Да будут здравы на многи лета,
Высокобрачные с родителями – ура!
С глубоким благоговением посвящает автор»[117].

Свадебное путешествие было, наверное, единственным безоблачным временем в их долгой совместной жизни. После Франции были Египет, Палестина, Италия, Англия и Германия. Как свидетельствуют письма Феликса из заграничного путешествия к матери, с самого начала пути проявилась болезнь Ирины Александровны: «Ирина 4 года тому назад упала спиной на рельсы, и что с тех пор у нее всегда были боли в нижней части спины, и она молчала! Падала много раз с лошади, с велосипеда, поднимала постоянно тяжелые вещи, и никто не обращал внимания и не останавливал ее»[118].

Никто и не подозревал, что это была последняя торжественная свадьба в Российской империи. Над Европой сгущались тучи. Молодоженам чудом удалось выехать из Германии через Данию буквальное за считанные дни до начала военных действий полномасштабной Первой мировой войны.

В подарок молодоженам (как отмечалось выше) было выделено в Крыму имение «Сосновая роща» и небольшой особняк рядом с Кореизским дворцом, который Юсуповы называли «Морозовская дача», а лично Ирине – участок горного леса близ Коккоза «Орлиный залет», с построенным на нем ранее архитектором Н.П. Красновым чайным домиком в татарском духе. В связи с этой женитьбой Феликс Феликсович Юсупов (младший) получил право от Государя носить княжеский титул еще при жизни отца.

Год спустя 8 (21) марта Ирина Александровна родила дочь, которую тоже назвали Ириной («маленькая Ирина», 1915–1983). После рождения дочери здоровье молодой княгини ухудшилось. Врачи ставили разные диагнозы: от туберкулеза до воспаления почек. Молодая семья Юсуповых уехала на кумыс в Саратовскую губернию, в небольшое имение Филипповка, которое принадлежало родственникам бабушки Феликса Феликсовича – Зинаиде Ивановне Юсуповой (урожденной Нарышкиной). Маленький деревянный дом со старой мебелью и без удобств стоял в степи. Молодоженам нравилась жизнь вдали от светской суеты. Они совершали большие прогулки по «карамзинской» дороге, рядом находились имения Карамзиных и Аксаковых. После отъезда Феликса Ирина еще какое-то время оставалась в заброшенном имении, пила кумыс под наблюдением доктора Посникова и часто писала письма супругу и свекрови, которую она называла «мама Феликса».

В ее одном из писем есть описание природы этих провинциальных мест: «Было удивительно красиво. Как будто было солнце и в то же время его не было. И мне было грустно покидать степь»[119].


Во время Первой мировой войны князь Феликс Юсупов-младший поступил волонтером в Пажеский Его Величества корпус: от призыва в армию он был пока освобожден, поскольку теперь являлся единственным сыном в семье. Однако его могли забрать на вспомогательную, т. е. тыловую службу рядовым солдатом. В связи с такими обстоятельствами, он в 1915–1916 гг. стал заниматься на специальных курсах (пехотных) при Пажеском корпусе, готовясь к экзаменам на чин офицера. Окончание Пажеского корпуса открывало дорогу не только для военной, но и для придворной службы.

Этот момент был важен для будущей карьеры князя Ф.Ф. Юсупова-младшего, так как на поддержку и авторитет отца приходилось все меньше надеяться. В январе 1915 г. князь Ф.Ф. Юсупов-старший посетил Францию в качестве посланника императора с целью вручения русских орденов отличившимся французским военным. Своим экстравагантным поведением он не снискал уважения у союзников по Антанте.

Между прочим, в разговоре с президентом Франции Р. Пуанкаре (1860–1934) он пустился в следующие рассуждения: «Он рассказывает мне, что в России на каждом шагу видишь следы немецкого влияния, что в Москве полиция находится в руках Германии, что в России не осмеливаются изгнать немцев ни из торговли, ни с государственных должностей, потому что у немцев защитники при дворе, у великих князей, во всех кругах общества. С такой свободой выражается посланец императора. Правда, после этой поправки он добавляет, что император твердо решился вести войну до победного конца»[120].

С мая по июнь 1915 г. князь Ф.Ф. Юсупов-старший состоял в должности главного начальника Московского военного округа и одновременно в мае – сентябре 1915 г. – главноначальствующего г. Москвы. Это назначение состоялось при активной поддержке великого князя Николая Николаевича (1856–1929). По характеристике бывшего военного министра В.А. Сухомлинова это соответствовало и довоенному принципу назначения: «В общем цеплялись за старые и частью устарелые формы и брали на должности людей не там, где их можно было найти, а исключительно только таких, которые, казалось, удовлетворяли следующим условиям: преданность царю, безусловное повиновение и отсутствие какого-либо собственного политического убеждения. Это приводило к тому, что гвардейские офицеры по своему соответствию для назначения на должности по управлению оказывались в первых рядах. Этим объясняется, что гвардейская кавалерия очутилась в роли академии по поставке членов управления: губернаторов, полицмейстеров и генерал-губернаторов, – задача для нее непосильная и вовсе ей не соответствующая»[121].

Своими действиями князь Ф.Ф. Юсупов-старший на новой должности (арестами, высылкой лиц с «подозрительными фамилиями», запретами полиции разгонять «патриотические демонстрации») весьма способствовал росту шовинистических настроений. По его приказу был арестован даже председатель Общества фабрикантов и заводчиков Московского района Ю.П. Гужон – французский подданный. Однако вскоре случившийся немецкий погром, а заодно разорение и других иностранных предпринимателей в Москве, заставили князя Ф.Ф. Юсупова-старшего через некоторое время подать в отставку.

Начальник Московского охранного отделения полковник А.П. Мартынов (1875–1951) позднее делился воспоминаниями о службе при князе Ф.Ф. Юсупове-старшем:

«Не прошло и дня, как градоначальник передал мне приказание главноначальствующего явиться к нему. Я поехал и снова присутствовал при разборе князем почты. На другое утро я опять был вызван к князю – на этот раз по каким-то делам градоначальства.

Каждый вызов к главноначальствующему, естественно, отнимал у меня много времени. Самая забавная в наших “деловых” встречах с князем история, почти анекдот, приключилась в мой четвертый или пятый приезд к нему. Я сидел у него в кабинете, и князь, разбирая бумаги, вдруг устремил на меня недоуменный взгляд и спросил: “А скажите, пожалуйста, полковник, какую вы, собственно говоря, занимаете должность?”

Я опешил от этого вопроса, но, насколько возможно, в удобопонятной для мальчика среднего возраста форме объяснил, в чем заключается моя должность.

В комнату вошел лакей и доложил о завтраке. Князь пригласил меня к столу.

Завтраки у князя Юсупова подавались в разных комнатах: стол был сервирован то в “угловой” гостиной, то в “желтой”, редко в одной и той же комнате. За завтраком на этот раз собралась небольшая группа приглашенных, близких к князю по должности. Очень красивая и очень моложавая княгиня завтракала с нами. За стулом каждого присутствовавшего стоял ливрейный лакей. Князь был очень в духе и рассказывал, изящно грассируя, как ему пришлось утром присутствовать на длинной церковной службе по случаю похорон какого-то видного чиновника. <…>

Разговор перешел на политику. Княгиня стала задавать мне вопросы и искренно удивилась, отчего мы не можем переарестовать всех смутьянов и революционеров. Казалось, что княгиня насчитывает их сотню, другую…»[122]

Во время немецкого погрома в Москве распространялись слухи об «измене» некоторых членов Императорской фамилии. По воспоминаниям генерал-квартирмейстера Ставки (в Барановичах) Ю.Н. Данилова: «Особенно доставалось императрице Александре Федоровне, от которой требовалось устранение в монастырь по примеру ее сестры, вдовы великого князя Сергея Александровича… Беспорядки разрослись столь широко, что, в конце концов, войска вынуждены были пустить в ход оружие. Только этим крайним средством удалось через несколько дней восстановить полный порядок в первопрестольной»[123]. Однако стране был нанесен большой моральный и хозяйственный ущерб. Расследование этих скандальных московских событий проводил В.Ф. Джунковский. Как позднее было установлено, Москва в течение 3 дней была во власти разбушевавшейся толпы, пострадало 475 коммерческих предприятий, 207 частных квартир и домов, 113 подданных Австро-Венгрии и Германии, 489 русских подданных с иностранными фамилиями и именами и граждан союзных государств, и, кроме того, 90 русских подданных с русскими же именами и фамилиями. Карьера князя Ф.Ф. Юсупова-старшего, как многим казалось, на данном этапе потерпела фиаско.

Император Николай II отправился на фронт и 5 мая прибыл в Ставку (Барановичи), где встретился с великим князем Николаем Николаевичем. Через три дня после приезда Государя в Ставку, туда же прибыл князь Ф.Ф. Юсупов-старший для Всеподданнейшего доклада по упомянутым скандальным событиям в Москве. Главной причиной погрома называлась малочисленность и неудовлетворительное качество московской городской полиции, однако у присутствующих осталось впечатление, что «корень этих беспорядков в его (т. е. Юсупова – В.Х.) личном, невольном, может быть, натравливании населения на немцев»[124].

Вскоре, по докладу В.Ф. Джунковского от 1 июня 1915 г. императору Николаю II, были выяснены многие допущенные в Москве недостатки. Прежде всего, что сам князь Ф.Ф. Юсупов-старший и как военный, и как администратор проявил себя далеко не с самой лучшей стороны. Государь 1 июня записал в дневнике: «В 10 час. принял Джунковского по возвращении его из командировки в Москву по случаю беспорядков и погромов»[125]. По воспоминаниям В.Ф. Джунковского этот его доклад носил нелицеприятный для Юсупова характер. Тем не менее, лично для самого князя Ф.Ф. Юсупова-старшего на первых порах ничем особенным не кончилось. Аналогичные подобные происшествия случались в это время против немцев и в Лондоне.

14 июня 1915 г. Государь Николай II, находившийся в Ставке в Барановичах, сделал следующую запись в дневнике: «В 2 часа началось заседание с министрами, Николашей, Янушкевичем и Юсуповым. После обсуждения вопроса об иностранных подданных и об отношении к ним – Юсуп[ов] ушел. Долго говорили о призыве ратников 2-го разряда и, наконец, о форме и о содержании моего обращения в нынешнюю минуту на имя Горемыкина»[126]. Доклад Юсупова послужил основанием для обсуждения внутреннего положения России. Император Николай II в письме к супруге от 16 июня 1915 г. делился впечатлениями об этом заседании: «Юсупов, за которым я послал, присутствовал на совете по первому вопросу; мы немножко охладили его пыл и дали ему несколько ясных инструкций. Забавные были моменты, когда он читал свой доклад о московском бунте – он пришел в возбуждение, потрясал кулаками и колотил ими по столу»[127].

Очевидно, последовавшие события в связи с переводом великого князя Николая Николаевича на Кавказ и вынужденной отставкой князя Ф.Ф. Юсупова-старшего с занимаемых должностей в Москве, добавило негатива в критике действий царской четы. Так, например, княгиня З.Н. Юсупова в письме к сыну от 2 октября 1915 г. с раздражением отмечала: «Сейчас была у меня К[сения] А[лександровна], которая уезжает сегодня к Вам. Какая она счастливая и как мне хотелось быть на ее месте! <…> Не знаешь ли ты, почему К[сения] А[лександровна] поехала вдруг в Крым и на неопределенное время? Тут, безусловно, есть какая-нибудь задняя мысль. Относительно Поливанова с ней ужасно трудно договориться. Я очень жалею, что не могу вмешаться открыто в это дело и выяснить (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) положение, которое продолжает быть запутанным. Все обрадовались тому, что призыв 8-го года будет не раньше декабря, но этим только выигрываешь время и больше ничего. Дело все-таки не сделано (предложение подчеркнуто. – Прим. сост.). По-моему, самое главное выхлопотать отсрочку (два слова подчеркнуто. – Прим. сост.), по болезни, до февраля (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), с правом поступления в Паж[еский] корп[ус]. Об этом надо очень (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) подумать, т. к., если после (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) отсрочки тебя призовут в солдаты (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), то уже ты не будешь иметь права поступить в Паж[еский] корпус. Надо обдумать это совместно с Думбадзе или с кем-нибудь, знающим этот порядок, а потом К[сения] А[лександровна] может написать Поливанову. Время на это достаточно. Получила письмо Краснова с карточками, которые прелестны! Только Беби не в авантаже, а капор этот ей не идет! Письмо Краснова я не решаюсь показать Папа, т. к. для него будет то новым разочарованием, а у него их за последнее время, слава Богу, достаточно! Меня это письмо нисколько не удивило. Я знала, что раз этот кусок земли отдан Ирине, то Вы на нем поселитесь (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) и забросите совершенно Кореиз. Я это прекрасно понимала и продолжаю понимать (слово подчеркнуто. – Прим. сост.). Все иначе и быть не могло. Оттого я так боялась этого подарка и так надеялась, что его отберут обратно! Все эти чайные домики – один только предлог и больше ничего. Я заранее предвидела то, что теперь осуществляется, и не верила нисколько твоим словам! Но для Папа вопрос совершенно другой, и для него (два слова подчеркнуты. – Прим. сост.) будет такое горе сознавать, что его милый Кореиз, куда он вложил столько (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) нужного и ненужного (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), но, во всяком случае, столько желания (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) добра и красоты, будет забыто, что все это будет заброшено и жизнь (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) там уже продолжаться не будет (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), что я не решаюсь ему все это сказать теперь (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), пусть это сделается понемногу (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), само собой, неумолимой силой судьбы, против которой идти нельзя! Итак, скажи Краснову, что его письмо до Папа не дошло. Что касается новой сотней (так в документе. – Прим. сост.) тысяч, которую он просит для пристройки, то сейчас немыслимо и думать об этом (четыре слова подчеркнуто. – Прим. сост.). В такое время, где происходит черт знает что, в России, где все стоит (два слова подчеркнуто. – Прим. сост.) в имениях, где у тебя, здесь, в доме, безумный ремонт, который требует столько денег, дороговизна довела наш лазарет до 15 000 в месяц, нет сил идти дальше в этом смысле и, право, думать об этих фантазиях теперь (слово подчеркнуто. – Прим. сост.) прямо грешно!

Я должна сказать, что то, что происходит в Ц[арском] С[еле], меня возмущает до такой степени, что я бы желала уйти куда-нибудь далеко, далеко и никогда больше не вернуться! Гр[игорий] (т. е. Распутин – В.Х.) опять вернулся. Варнава, говорят, получает повышение! А Самарина прямо прижали из-за этих мерзавцев, по приказанию сумасшедшей В[алиде] (т. е. императрицы Александры Федоровны – В.Х.), которая также свела с ума своего супруга. Я прямо задыхаюсь от возмущения и нахожу, что дальше терпеть этого нельзя. Презираю всех тех, которые все это терпят и молчат. <…>

Не забудь, что пятого (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), т. е. завтра (слово подчеркнуто. – Прим. сост.), когда будешь читать это письмо, день рождения Папа. Пошлите телеграмму накануне, а то даже срочная запоздает»[128].

Феликс-младший, как и его мать, являлся меценатом и финансировал организацию дома для чахоточных женщин при Марфо-Мариинской обители. Владел доходными домами в столице (Литейный пр., д. 42; Бассейная ул., д. 3/5). Сам он постоянно проживал в Петрограде во дворце на набережной р. Мойки, д. 94.

Семейство Юсуповых поддерживали хорошие отношения с английским послом в России Джорджем Бьюкененом (1854–1924). В начале апреля 1916 г. (по новому стилю) английский посол отправился на короткий отдых в Крым, где имел несколько важных визитов и свиданий. В частности, Дж. Бьюкенен позднее писал в мемуарах о тех встречах: «По дороге обратно в Ялту мы проехали мимо Ай-Петри в Коккос, татарскую деревушку, где завтракали у князя Юсупова на его прекрасной вилле, построенной в татарском стиле. По приезде нас встретили крестьяне-татары, поднесшие нам хлеб-соль, а староста произнес длинную речь, переведенную нам князем, в которой он выражал свое восхищение Англией и призывал благословение Божие на ее короля. Продолжая наш путь, мы вечером приехали в Бахчисарай, прежнюю столицу крымских ханов, рядом с которой развалины города, покинутого сто лет назад его жителями-караимами, древней еврейской сектой, пользовавшейся в России большими правами, чем обычные евреи. В 1916 г. их потомками еще совершались службы в синагоге, единственном уцелевшем здании, и там была совершена особая служба в нашу честь с молитвой за короля и королеву»[129].

Своими заботами жила великая княгиня Ксения Александровна. Она 5 октября 1916 г. в письме из Ай-Тодора своему старшему брату Николаю II сообщала:

«Мой дорогой Ники,

Я была крайне обрадована и тронута Твоим милым письмом и от всей души благодарю Тебя. Никак не ожидала, что Ты найдешь времени мне написать, зная, как Ты занят, и Тебе не до писем, и это тем более меня глубоко трогает!

Сегодня именины Алексея и я еще раз поздравляю вас и шлю лучшие пожелания. Понимаю, как Тебе должно быть отрадно, иметь его около себя. Но сейчас Аликс и все дети с Тобой. Последний раз мы с Тобой виделись в Царском [Селе] 23 апреля. С тех пор, за исключением 3-х недель проведенных в Киеве, я сижу здесь. На днях, жду приезда Андрюши и Ростислава. Не могу привыкнуть к мысли, что он уже офицер! С одной стороны – лестно, но с другой, скажу откровенно, новые беспокойства и страхи! Но Бог милостив! <…> За Тебя я так рада, что Алексей еще маленький и что остальные Твои дети – все дочери! <…> – Я рада, что у Сандро начинает налаживаться работа, по-моему очень трудно и мало кто знает, сколько у него неприятностей и с какими препятствиями ему приходится встречаться на каждом шагу. Ведь авиация не существовала у нас до войны, в нее не верили! Все это пришлось создавать в эти два года, а ему теперь ставят в вину или в упрек, что у нас нет того, нет другого, как будто он в этом виновен. А Родзянко ему просто советует убраться! Вот, пускай его назначают на это место!

Да действительно, мы все были против того, чтобы Ты брал новую обузу на свои плечи – год тому назад! Момент был такой страшный, но видимо сам Господь Тебя научил и вразумил так поступить и Твой шаг был правильный – теперь все в этом убедились. Да поможет Он Тебе и в дальнейшем, и довести все до славного конца!

Недели через две, надеюсь, Ирина и Феликс приедут. Юсуповы здесь с внучкой. Она меня узнала, что меня крайне удивило и тронуло! Почти 4 месяца не виделись. Она бедненькая была очень больна все лето (инфекция кишечника) и до сих пор еще худа и в особенности бледна.

Сабуровы живут у нас, все семейство. <…> Завтра похороны бедного Думбадзе. Так жалко его! Он сильно страдал последние дни после временного улучшения. <…> Митя (великий князь Дмитрий Константинович – В.Х.) здесь с Татьяной, которая все болеет. Я ее еще не видела. <…> Я совсем заболталась.

До свидания (где и когда?). Дай Бог успеха и всего лучшего Тебе дорогой Ники. Целую крепко. Христос с Тобой.

Твоя старая сестрица Ксения»[130].

Несмотря на спокойное времяпрепровождение в Крыму, все-таки уже чувствовалась политическая напряженность в стране. Держава раскалывалась на лагеря и партии. Так, например, находившийся на излечении в Крыму подполковник Владимир Максимович Догадин, оставил об этом времени интересные рукописные воспоминания:

«Как раз в то время в Государственной Думе шла резкая критика деятельности правительства, и известный депутат П.Н. Милюков произнес свою знаменитую речь под названием “Глупость или измена”. Она была напечатана в газетах с большим количеством пустых мест, как результат работы цензуры. В руках Юсупова находился в этот час доставленный ему полный текст речи без всяких выпусков. Он примыкал к так называемой «русской» партии сторонников царя, в то время как царица относилась к «немецкой» партии – сторонникам мира с немцами, ибо сама была родом из Германии, и среди воюющей против нас армии Вильгельма II было немало ее августейших братьев.

За время моего пребывания старая и молодая княгини (имеются в виду З.Н. и И.А. Юсуповы – В.Х.) нередко заглядывали в санаторий, чтобы запросто побеседовать с нами. В одну из таких бесед я заметил, что браслет в виде жгута из массивного червонного золота, находившийся на руке у молодой княгини, сильно покалечен. Я попросил его снять и тут же привел его в надлежащий вид, так как червонное золото легко гнется. В следующий раз княгиня сама сняла свой браслет с руки. “Смотрите, – сказала она мне, – мои маленькие братья опять изогнули его. Поправьте, пожалуйста”. И снова я получил случай выпрямить ее браслет.

По воскресеньям великая княгиня Ксения Александровна имела обыкновение приезжать в церковь, находившуюся в деревне Кореиз. Однажды я там был вместе с капитаном Рудневым. Выйдя по окончании службы из церкви, мы остановились в стороне и смотрели, как в боковую дверь из храма вышла Ксения Александровна. Для приветствия ее мы взяли под козырек. Увидев нас, она сама подошла к нам, подала руку и в ожидании автомобиля стала с нами беседовать. А в это время ее младшие сыновья окружили нас и как простые дети стали дергать, кто за руку, а кто за китель. И так продолжалось, пока подъехавший шофер не вышел из машины и не начал перебрасывать в кузов автомобиля всех княжат по очереди.

“Вот смотрите, как они держат себя просто здесь, в Ялте, – сказал капитан Руднев, когда автомобиль отъехал, – а попробуйте подойти к ней же там, в Петербурге, так тебя так шугнут, что долго еще потом будешь помнить”. Капитан Руднев был сыном московского городского головы, служил в гвардейском стрелковом полку и потом вращался среди общества офицеров петербургской гвардии. В санатории мы с ним подружились, и он делился со мною мыслями о том, что видел и что слышал.

К сказанному выше небезынтересно добавить описание некоторых черт быта Юсуповых, этих богатейших людей России, представители которых уже более сорока лет исчезли из нашей страны.

Кроме “Кореиза” Юсуповы владели в Крыму еще имением “Кокозы” у Ай-Петри. В Петрограде имели дворец на Английской набережной, в Москве – другой дворец близ Красных Ворот, а также знаменитое “Архангельское” в Подмосковье, где ныне созданы военный санаторий и музей. Говорят, что в Петербургском дворце при гардеробной имелась комната специально для обуви, в которой хранилось 3 тысячи различных туфель и ботинок, принадлежащих княгине Юсуповой. Если в те времена мало кто имел собственные автомобили, то в “Кореизе” у Юсуповой было несколько легковых машин. При себе они обычно денег никогда не носили, за исключением мелочи серебром для подачи нищим, а если что приобретали в магазинах, то распоряжались доставлять им купленное на дом»[131].

Семейство князей Юсуповых так же часто проводило летнее и осеннее время отдыха в своих имениях в Крыму. Молодая княгиня Ирина Александровна несколько отличалась от других членов Императорской фамилии, прежде всего независимостью и самостоятельностью своих поступков. Ее мало беспокоило мнение великосветского общества. Так, например, в 1916 г. она посетила в Крыму семью великого князя Павла Александровича (1860–1919), который был женат морганатическим браком на О.В. Пистолькорс и некоторое время находился в опале. Однако Царская семья, в конце концов, признала этот брак и супруга великого князя Ольга Валерьяновна получила 18 августа 1915 г. титул княгини Палей. Ирина написала Феликсу об этом визите: «Я поехала с мама (великой княгиней Ксенией Александровной – В.Х.) в Семеиз к чаю, к дяде Павлу и к тете Палей. Перед этим они были у мама, мне ужасно нравятся их девочки… Тетя Палей меня все время приглашала непременно к ней приехать зимой. Я сказала, что приеду и приеду!!!» Хотя Ирина хорошо знала, что Императорский Двор не одобряет морганатического брака великого князя Павла Александровича.

Однако прохладное отношение Императорского Двора все-таки семью великого князя Павла Александровича и княгини О.В. Палей тоже не очень смущало. После отдыха в Крыму они были 26 ноября 1916 г. на дне рождения вдовствующей императрицы Марии Федоровны в Киеве. Там их к себе в гости и для делового разговора пригласил великий князь Александр Михайлович. Княгиня О.В. Палей так описала в воспоминаниях это свидание: «На другой день мы с мужем и сыном поехали обедать к великому князю Александру. В Киеве находился он в качестве организатора авиации Русской армии. При нем была свита и штаб, князь Мюра в том числе. Обед прошел весело, но под конец великий князь, сделал нам знак, что хочет поговорить с нами, со мной и мужем, с глазу на глаз. Говорил он долго и ярко, как человек убежденный. Описал опасность, нависшую над монархией и, стало быть, над всей Россией. Перечислил упреки в адрес императора и особенно императрицы. Все беды, по его мнению, коренились в Распутине. Старец в те дни, за месяц до гибели, был всемогущ. Великий князь Александр пересказал нам слухи о его непристойном поведении и сообщил об отставке генерала Джунковского. Шеф жандармов был изгнан за то, что пытался, зная факты, раскрыть Их Величествам глаза. Мало того, был заменен Сазонов на Штюрмера, распутинского протеже. Сама фамилия Штюрмера возмущала, как все немецкое. Национальный шовинизм в те дни распирал Россию. Великий князь Александр не сказал великому князю Павлу ничего нового. Павел внимательно выслушал и спросил, к чему весь этот разговор. К тому, отвечал Александр, что семья рассчитывает на Павла. Императору он самый близкий из родни и самый любимый, притом единственный живой, из дядьев.

– И ты, – заключил он, – как только приедешь в Петербург, должен повидаться с ними и высказаться начистоту. Мой брат Николай Михайлович переговорит с тобой обо всем на месте. Соберите семейный совет с нами и с тремя Владимировичами (сыновья покойного великого князя Владимира). Время не ждет. Начнется заварушка, и все полетит в тартарары.

Разговор с великим князем Александром длился на самом деле гораздо дольше и донельзя взволновал нас. Да, опасность близилась семимильными шагами. Мы и сами давно это знали, хоть и не смели в том признаться. Но признаки близкой катастрофы были налицо. Война множила горе и недовольство. Смерть разбивала сердца и рушила семьи. Цены росли не по дням, а по часам. Армия была обескровлена: лучшие воинские части, отборные и преданные царю, погибли в 1914-м в Восточной Пруссии, в 1915-м – в Карпатах и в 1916-м – в Волыни, а в новых войсках сеяли революционную заразу кадеты. Господа Милюков, Керенский и Гучков со товарищи только и делали, что расшатывали основы империи. Гучков сказал: “Черт с ней, с победой, лишь бы скинуть царя!” И то, что Распутин якобы верховодит при дворе, было господчикам этим как нельзя на руку. Какие только гадости не говорили, какие небылицы не плели про Государыню! А она, бедная, ничему не хотела верить! Распутин так и остался в ее глазах святым, страстотерпцем, оклеветанным и гонимым, как первые христиане-мученики»[132].

Великий князь Павел Александрович вместе с супругой 16 ноября выехали из Киева в Царскую Ставку (Могилев). Далее княгиня О.В. Палей делилась воспоминаниями:

«Пока мы были в Могилеве, великий князь Дмитрий, неся службу при императоре, чуть не всякий день обедал у нас и ужинал. Вечно в курсе всех военных и штабных дел, вообще большой умница, схватывал на лету, умел наблюдать, видеть суть и делать выводы. В свои двадцать пять не мальчик, но муж. Он тоже предвидел российскую катастрофу и не раз говорил о том и с Государем, и с отцом. Помню, однажды в Могилеве, когда мы пили чай, он вздохнул:

– Ох, мамочка, если бы вы знали, что будет!

Я не знала, что именно будет, и спросила, но ответа не получила. А спустя три недели узнали сами. <…>

Муж не забыл обещания, данного великому князю Александру. Семейный совет состоялся у великого князя Андрея Владимировича во дворце на Английской набережной. Всем собранием постановили, что великий князь Павел, как старший в семье и самый любимый Государев родич, примет огонь на себя. Поговорит с Государем от имени всех. Но я видела, как Павлу не по себе. Он прекрасно понимал, что дело это тяжкое и неблагодарное, а надежды убедить Государя – ни малейшей. И все-таки 3 декабря, как только Царская семья вернулась из Могилева, он попросил аудиенции и был принят в тот же день, за чаем.

Я ждала с замиранием сердца два долгих часа. Наконец, к семи вечера муж появился, бледный, разбитый, потный.

– На мне сухого места нет, – признался он, – а после всего еще и голос пропал.

В самом деле, говорил Павел шепотом. Мне, конечно, не терпелось выспросить, как и что, но я умолила его отложить рассказ и пойти отдохнуть. Всем семейством, с девочками и гувернанткой, сели за стол, ужинали. И только потом великий князь дал отчет нам, мне и Володе, обо всем, что было говорено с Государем.

Во дворце, сразу после чая, Павел стал описывать венценосному племяннику и его супруге-императрице весь ужас нынешней ситуации. Рассказал он о немецкой пропаганде: немцы наглеют день ото дня, их стараниями наша армия разлагается, и в войсках, что ни день, выявляют саботажников и бунтовщиков, порой из офицеров. Описал брожение умов в Петрограде и Москве: крики все громче и ругань все злей. Упомянул о неудовольствии народа: уже многие месяцы за хлебом очереди, цены на него выросли втрое. Наконец, великий князь заговорил о самом щекотливом и больном. Больном потому, что Павел, подлинный патриот, ради блага отчизны должен был в данном случае поступиться личными принципами и убеждениями. И сказал он, что от имени всей семьи имеет честь просить Государя дать стране конституцию, “пока не поздно”! Вот, мол, случай доказать, что Государь живет душа в душу с народом.

– Да, – повторил великий князь, загораясь, – именно случай. Через три дня – шестое декабря, твои именины. Объяви, что конституция дана и что Штюрмер с Протопоповым в отставке. Увидишь, как народ будет ликовать и благодарить тебя.

Государь задумался. Устало стряхнул пепел с папиросы. Но вот Государыня недовольно покачала головой, и он сказал:

– То, о чем ты просишь, невозможно. В день коронации я присягал самодержавию. И присягу должен, не нарушив, передать сыну.

Вопрос закрыт. Продолжать уговоры бесполезно. Великий князь заговорил о другом.

– Хорошо. Не можешь дать конституцию, дай на худой конец министерство доверия, потому что, повторяю, Протопопова и Штюрмера ненавидят все.

Собравшись с духом, великий князь объяснял, что ненавистны всем эти деятели еще и как распутинские протеже. И тут же сказал, что, по общему мнению, все зло – от старца. Государь молча курил, не отвечая. Ответила императрица. Говорила она с волнением и то и дело хваталась за сердце как сердечница. Распутина, сказала она, оболгали. Распутину завидуют. Кое-кто очень хочет быть на его месте. А старец – наш лучший друг и молится за нас и детей. А Протопоповым и Штюрмером мы довольны. И жертвовать ими в угоду двум-трем недовольным даже и не подумаем. В общем, великий князь был разбит на всех фронтах. На все, о чем просил, получил отказ. И я молила Бога, чтобы впредь подобных разговоров с Государем не было. У великого князя не хватало бы на них ни здоровья, ни нервов»[133].


В ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. князь Феликс Юсупов в своем особняке (вместе с сообщниками) убил Григория Распутина, которого считал виновником всех бед, обрушившихся на Россию. Началось уголовное следствие, которое вскоре по распоряжению императора было остановлено, т. к. в убийстве «святого старца» оказались замешаны члены Императорской фамилии.

Князь императорской крови Гавриил Константинович позднее писал в эмигрантских воспоминаниях по этому поводу:

«Великий князь Дмитрий Павлович жил в своем дворце на Невском проспекте у Аничкова моста. Дворец этот перешел к нему от великой княгини Елизаветы Федоровны, которая уступила его ему, когда стала диаконисой.

Дмитрий устроил себе во дворце прекрасную квартиру, но он боялся в нее переезжать из своей старой квартиры, бывшей в том же дворце, потому что ему казалось, что если он переедет во время войны, то с ним обязательно случится какое-нибудь несчастье. К тому же, когда квартира устраивалась, один из рабочих был убит свалившейся балкой. Обе его квартиры – и старая, и новая, – были на первом этаже, а во втором, в парадных комнатах, помещался английский лазарет для раненых.

Когда же, наконец, Дмитрий решился переехать на новую квартиру, то в день переезда заказал молебен, на котором присутствовали великие княгини Мария Павловна и Виктория Федоровна, управляющий его делами ген. Лайминг с женой, адъютант Дмитрия ротмистр Шагубатов и я. Но молебен как-то не клеился: что-то случилось с кадилом и диакон напутал, произнося ектенью.

Приблизительно за неделю до убийства Распутина Дмитрий обедал у А.Р. (имеется в виду балерина А.Р. Нестеровская – В.Х.) на Каменноостровском с состоявшим при мне полк. Хопановским и его прелестной женой Софией Николаевной, рожденной Философовой. Покойный отец С.Н. состоял при тете Оле в продолжение многих лет и потому жил в Афинах. Мой отец очень любил Философовых и бывал в Петрограде у Хопановских. Конечно, за обедом у А.Р. был и я.

После обеда Дмитрий, опершись о рояль, таинственно и очень увлекательно рассказывал, что он ездил на автомобиле в окрестности Петрограда по какому-то делу. Конечно, нам не могло прийти в голову, что, как впоследствии выяснилось, он ездил искать место, где можно было бы скрыть тело Распутина, которого князь Феликс Юсупов собирался убить. Мы об этом проекте ровно ничего не знали и ничего не подозревали»[134].


Считают, что, получив сообщения об исчезновении Григория Распутина, император Николай II спешно покинул Ставку и направился в Царское Село. Это неточно. Возвращение Государя в Царское Село было запланировано заранее и связывалось с Рождеством и Новым годом. Убийство Распутина только немного ускорило выезд из Могилева Николая II и то после настойчивых просьб императрицы Александры Федоровны. Уже в пути следования 19 декабря в царском поезде Государем была получена телеграмма от министра внутренних дел А.В. Протопопова: «…Сообщаю, вчера днем [на] Большом Петровском мосту внизу устья была найдена калоша, которую признали принадлежащею Григорию. На перилах моста усмотрены следы крови. Показаниям прислуги Григорий уехал ночью вместе с князем Юсуповым, хотя к этому показанию отношусь недоверчиво»[135]. Найденная калоша выдала труп мертвого Распутина. Император Николай II получил окончательное подтверждение о конце «старца» уже в Царском Селе.

По свидетельству Анны Вырубовой он повторял: «Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью мужика». И почти 50 лет спустя младшая сестра царя великая княгиня Ольга Александровна все еще испытывала презрение и стыд за такой поступок своих близких родных: «В убийстве Распутина не было ничего героического… Это было заранее обдуманное и невероятно подлое убийство. Вспомните два имени, какие и по сей день связывают с этим злодеянием. Один был великий князь, внук Царя-Освободителя, второй – потомок знаменитого рода, жена которого приходилась дочерью другому великому князю. Это ли не свидетельство, как низко мы пали!»[136]

Английский посол в России Дж. Бьюкенен (судя по его воспоминаниям) знал об этом предстоящем акте за неделю до ликвидации «святого старца», но не предупредил местные власти. Он, в частности, упоминает о подозрении императора Николая II в причастности англичан к убийству «друга» Царской семьи, о чем зафиксировал в своих мемуарах: «Я больше ничего не сказал (императору Николаю II – В.Х.) о внутреннем положении, но, так как я слышал, что Его Величество подозревает молодого англичанина, школьного товарища князя Феликса Юсупова, в соучастии в убийстве, я воспользовался случаем заверить его, что подозрение это совершенно неосновательно»[137].

Однако уже в наши времена неожиданно выясняется, что подозрения императора Николая II не были беспочвенны. Это сенсационно подтверждают секретные английские архивные документы и другие источники, в том числе книга Джеймса Кука «Как убить Распутина», которая вышла в Лондоне в 2006 году. В настоящее время эти сведения появились и в российской печати, а также в сюжетах документальных фильмов:

«…Двое британских исследователей – кстати, не без помощи российских коллег, – проведя собственное расследование, пришли к сенсационному выводу: к убийству Григория Распутина был причастен британский подданный Освальд Рейнер. “Джеймс Бонд” образца 1916 года якобы работал под легальным прикрытием прямо в Зимнем дворце. Он-то и убрал – или, по крайней мере, добил – “старца” на квартире своего оксфордского однокашника Феликса Юсупова. Тому в этой истории отводится лишь роль подельника. Зачем это было нужно британским спецслужбам? В дело, как заверили меня авторы этого сенсационного открытия, вмешалась очень большая политика.

…Официальная версия убийства считалась вполне убедительной: наперсника императрицы Александры Федоровны и императора Николая II порешили российские аристократы во главе с князем Феликсом Юсуповым, недовольные влиянием “святого старца” на семью монарха. Убийцы сумели избежать наказания и впоследствии даже опубликовали мемуары, где детально и со знанием дела описали процесс отправки Распутина к праотцам.

1 октября [2004 года] британский телеканал ВВС 2 в программе Timewatch показал документальный фильм о новом расследовании смерти придворного “старца”. Его провели отставной следователь Скотленд-Ярда Ричард Каллен и историк Эндрю Кук. Они установили, что Григорий Распутин был убит агентом британского Секретного разведывательного бюро – так тогда называлось ведомство, известное сейчас как Секретная разведывательная служба, или МИ-6…

Британия опасалась, что Распутин, пользуясь своим влиянием на Николая II и его супругу, склонит Государя заключить сепаратный мир с Германией. Если бы это случилось, 350 тысяч германских солдат в одночасье перебросили бы на западный фронт, чего европейские союзники, конечно же, допустить не могли. Далее в дело якобы и вступил агент Секретного разведбюро.

Освальд Рейнер, проживавший тогда в столице Российской империи, был давним университетским приятелем князя Феликса Юсупова. В княжеском дворце и было решено осуществить спецзадание.

Британско-российская группа, работавшая над фильмом, осуществила кинематографическую реконструкцию событий той ночи с 16 на 17 декабря (по старому стилю) 1916 г., когда и был убит Распутин…

В своих мемуарах Феликс Юсупов писал, что на следующий день после убийства он обедал с Рейнером, который “знал о заговоре и пришел узнать новости”. Это, подчеркнем, версия Юсупова. Однако теперь британские исследователи утверждают, что Рейнер не просто знал о заговоре, а играл ключевую роль в его осуществлении.

Ричард Каллен ранее расследовал несколько громких убийств в Великобритании, а в последнее время сотрудничал с петербургскими правоохранительными органами в рамках обменов между министерствами внутренних дел двух стран. В начале этого года он вместе с Эндрю Куком провел несколько недель в северной столице России с целью изучения обстоятельств убийства фаворита семьи Романовых. Мне удалось связаться с Куком, который живет в графстве Бедфордшир, и подробнее расспросить его о деталях расследования.

По словам Эндрю Кука, “Каллен сосредоточился на официальных медицинских документах о смерти Распутина, посмертных фотографиях его тела и места преступления. В этом ему помогал известный санкт-петербургский судмедэксперт Владимир Жаров, который десять лет назад предпринял собственное расследование преступления, но его результаты так и не были опубликованы”.

Теперь же внимание исследователей привлекло пулевое отверстие в центре лба, которое хорошо видно на посмертных фотографиях “старца”. Точный прицел этого ставшего смертным для 51-летнего (правильно 47-летнего – В.Х.) Распутина выстрела не оставляет сомнений в том, что он был сделан профессиональным стрелком и к тому же с близкого расстояния. Юсупов же целился в сердце Распутину, а Пуришкевич во дворе стрелял ему в спину. По результатам баллистической экспертизы стало ясно, что три пулевых отверстия разного размера были сделаны тремя разными пулями, выпущенными из трех разных видов оружия. Это дало повод заключить, что существовал третий убийца, и им был якобы не кто иной, как Освальд Рейнер, который находился во дворце и руководил операцией по устранению Распутина. И мотивы у него были иные, нежели у Юсупова и Пуришкевича. Но, тем не менее, общая цель заставила этих трех людей сотрудничать.

На фотографиях того времени, сделанных из окон дворца Юсупова, видно, что через двор тянется длинная кровавая полоса, оканчивающая лужей у того места, где был припаркован автомобиль. По предположению Каллена, именно здесь Распутину, все еще подававшему признаки жизни, когда его тащили к машине, и был сделан смертельный выстрел.

“Есть весомые доказательства того, что это был именно Рейнер. Прежние версии были сфабрикованы”, – говорит Ричард Каллен. Почему? Участие Рейнера в убийстве Распутина на протяжении последних лет замалчивалось…

Новая версия смерти Григория Распутина подтверждается и секретной запиской, вышедшей из-под пера начальников Рейнера – Джона Скейла и Стивена Эллея. Они, будучи резидентами британской разведки в Петрограде, в момент убийства в городе отсутствовали. Текст документа гласил: “Хотя дела шли не совсем по намеченному плану, наша цель определенно была достигнута…Рейнер, который сейчас отдыхает, несомненно, проинформирует вас обо всем по вашем возвращении”.

Рассказывает Эндрю Кук: “Весной 2003 года я делал интервью с 91-летней дочерью Скейла, которая живет в Шотландии. Она показала мне множество документов, которые свидетельствовали о том, что ее отец был не только осведомлен, но и причастен к устранению Распутина. Среди документов находился и список агентов в Петрограде, где фигурировало имя Рейнера. В свою очередь, племянник Рейнера рассказывал нам, что его дядя был во дворце Юсупова в ночь убийства. У него также имелось кольцо, сделанное из пули, которую, по его словам, использовали в ту ночь. Это было еще одним подтверждением участия Рейнера в заговоре. Дочь Скейла и племянник Рейнера жили в разных концах Соединенного Королевства и даже не знали о существовании друг друга. Но когда я разговаривал с ними, их рассказы оказались практически идентичными…”

Рассказывает Эндрю Кук: “Вскоре после убийства Распутина на личную аудиенцию к императору Николаю II был вызван посол Великобритании в Петрограде Джордж Бьюкенен. Ему было заявлено, что у российской стороны есть подозрения, что старый университетский друг Юсупова был вовлечен в операцию по устранению Распутина. Дипломат отрицал это, поскольку просто не знал тогда всех подробностей убийства. Однако высказанное царем подозрение является еще одним важным доказательством нашей версии”.

Сам Рейнер публично никогда не распространялся о своем участии в заговоре. Перед окончанием войны он уехал из России и в 1920 г. работал в качестве корреспондента британской газеты “Дейли телеграф” в Финляндии. К концу жизни бывший шпион сжег все бумаги и унес секрет смерти Распутина с собой в могилу. Последние годы жизни Освальд Рейнер провел в деревне Ботли в графстве Оксфордшир, где помогал собирать деньги для местной церкви вплоть до своей смерти в 1961 г. Его единственный сын, названный, кстати, в честь князя Юсупова – Джон Феликс Рейнер, пережил отца всего на четыре года»[138].

Что можно сказать?! Весьма интересные версии и откровенные шокирующие признания, хотя и не всегда и во всем складные. На этом фоне совсем по-другому выглядят свидетельства и воспоминания других участников драматического спектакля или тайного «политического убийства», имевшего большие последствия для истории нашей страны.

Английский посол Дж. Бьюкенен, тенденциозно исказив события в своих мемуарах, утверждал:

«После многих безуспешных попыток освободить Россию от человека, которого все считали ее злым гением, положение Распутина казалось непоколебимым. Освобождение пришло случайно с совершенно неожиданной стороны. Утром 30 декабря (по новому стилю – Прим. В.Х.) по Петрограду разнеслась весть о его убийстве. Тремя главными действующими лицами этой исторической драмы были князь Феликс Юсупов, Пуришкевич (бывший реакционер, который вел кампанию против Распутина при открытии Думы) и великий князь Дмитрий Павлович. Роль последнего была чисто пассивной; его присутствие означало, по-видимому, лишь согласие на поступок, в котором они все трое видели исполнение судебного приговора. Говорят, что Распутин, находившийся под особой охраной полиции, будто бы предчувствовал опасность, и князю Феликсу, приехавшему за ним в своем автомобиле, с большим трудом удалось убедить его поехать к нему в Юсуповский дворец. Там его ожидал ужин в стиле Борджиа, с отравленными пирожными и вином. Распутин отведал того и другого, но ничто на него не подействовало. Тщетно прождав действия яда, князь встал и под каким-то предлогом поднялся по маленькой винтовой лестнице в комнату верхнего этажа, где его ожидали великий князь, Пуришкевич и врач. Взяв у великого князя револьвер, он вернулся к Распутину, и в то время как тот рассматривал старинное хрустальное распятие, висевшее на одной из стен, выстрелил ему в левое плечо. Услышав выстрел, трое других сошли вниз, и доктор констатировал начало предсмертной агонии. Тогда они вышли, чтобы распорядиться о перенесении тела. Но Распутин не умер. Он встал, бросился на князя Феликса в ту минуту, когда тот, вернувшись в столовую, наклонился над ним, и выбежал через коридор во двор. Здесь его пристрелил Пуришкевич. Тело было затем отвезено в автомобиле на Крестовский остров и брошено в прорубь в Неву. По кровавым следам на снегу оно было обнаружено на следующий день. Несколько дней спустя Распутина ночью похоронили в Царском Селе в присутствии императора, императрицы, митрополита Питирима и Протопопова»[139].

Однако английский посол о многом умалчивает. Между тем, другой оставшийся за кадром соучастник убийства, друг князя Ф.Ф. Юсупова-младшего, английский начальник английской секретной миссии в Петрограде С. Хор, пытаясь позднее оправдываться, ссылаясь на якобы совершенную заговорщиками досадную ошибку, указывал, тем не менее, четкое место преступления и другие детали. В опубликованном позднее материале в русской эмигрантской газете «Возрождение» он отмечал: «Я глубоко ошибался, полагая, что это убийство уничтожит “темные силы”. Я не понял, какую опасность представляет такой неожиданный удар, нанесенный скрипучим колесам государственного аппарата. Политическое положение приняло такой оборот и общественное мнение достигло такого болезненного возбуждения, что неизбежно такое событие должно было увеличить болезнь страны, вызвать еще большие страсти. Повторялась старая история “ожерелья Королевы” и убийства герцогини де Прален. Когда политический кризис назрел, нет ничего более опасного, как преступление или политический скандал. В тот самый момент, когда надо было усилить авторитет власти, а не ослабить его, произошел взрыв, который поколебал до самых оснований структуру власти»[140].

Шпион С. Хор явно лукавил. Последствия тайной акции ему были хорошо известны. Свидетельство тому его донесение в Великобританию по каналам разведки, направленное на следующий день после преступления 1 января 1917 г. (по новому стилю): «Ранним утром в субботу, 30 декабря, в Петрограде совершенно одно из тех преступлений, которые из-за своего масштаба пятнают благоограниченные законы этики и из-за своих последствий меняют историю поколения»[141].

Мемуары английского посла Дж. Бьюкенена, о которых мы говорили выше, во многом повторяют версию воспоминаний князя Феликса Юсупова «Конец Распутина». В наше же время, год за годом разные каналы телевидения вновь и вновь транслируют художественный фильм Э.Г. Климова «Агония» (1985) – настолько популярный, насколько и полный старых измышлений, с добавлением советских идеологических мифов о Г.Е. Распутине и Царской семье. Напомним, что в основу фильма легли произведения Валентина Пикуля «У последней черты» и «Нечистая сила». Когда говорят об убийстве Григория Распутина, то у многих наших соотечественников прежде всего встают перед глазами сцены из этого талантливого «мифотворческого» и идеологического фильма. Если же провести сопоставление исторических фактов и документальных источников тех событий, то становится видно, что многое В.С. Пикулем было заимствованно из тех же тенденциозных воспоминаний, а порой и нередко просто из бульварной «желтой» прессы. Эти «грехи» неоднократно звучали позднее, ставились на вид в отзывах и рецензиях: «…Бес попутал его сочинить этот лживый и клеветнический роман о Николае II и Григории Распутине, – дает оценку этому произведению Пикуля нынешний заведующий отделом прозы “Нашего современника” А. Сегень. – Зачем? Непонятно. Зная, например, что шрам на голове [Императора] Николая остался со времен его поездки в Японию, где на Русского Царя напал с саблей излишне рьяный самурай, Пикуль сочинил сцену, в которой юный Николай мочится в православном сербском храме и за это получает заслуженный удар саблей по голове от сербского полицейского. И таких примеров в романе Пикуля пруд пруди. Это тем более обидно, поскольку Валентин Саввич был поистине замечательным писателем и патриотом нашей Родины! <…> 13 июля [1990 г.] Пикуль празднует свое 62-летие. Через три дня, 16 июля он весь день чувствует себя неважно, а в ночь с 16-го на 17-е, именно в годовщину ночи расстрела Царской Семьи, Валентин Саввич умирает от сердечного приступа. Что это? Знамение? Если да, то знамение чего? Того, что [Царь] Николай призвал его на суд, или того, что Царь простил писателя?»[142]

Вот еще одно авторитетное мнение по поводу искажений российской истории. Именно на основе таких «трудов» и разнообразных фальсифицированных «документов», пишет, раскрывая смысл подобных спецопераций «замыливания глаз» читателей, доктор исторических наук Ю.А. Буранов, «родился и теперь практически неуничтожим комплекс исторической недостоверности, отравивший общественное сознание»[143].

Однако вернемся к хронологии и последовательности событий.

Анна Вырубова в своих воспоминаниях комментировала позицию иностранных послов в России и последствия убийства Григория Распутина:

«Нападки на императрицу продолжались. Все знают силу скандала. Грязью забрасывают даже наиболее высоко стоящих. От скандала не может укрыться никто. Я не буду испытывать терпения читателя описанием необоснованных обвинений по адресу Государыни и всех рассказов о ее интригах на стороне Германии и ее отношениях с Распутиным. Об этом я говорила в своей книге воспоминаний.

Россия была полна немецких агентов. Они работали на заводах, они ходили по улицам, они стояли в очередях за хлебом, они были везде. Начали шириться слухи, что царь, под влиянием императрицы и Распутина, был готов заключить сепаратный мир с Германией. Эти слухи о готовящемся мире с Германией дошли и до британского посольства. А ведь Париж был спасен только благодаря помощи России, и так называемая победа на Марне стала возможной только благодаря неожиданному продвижению русских войск на восточном фронте. Сотни тысяч русских жизней косвенно, но были отданы за спасение Парижа и Франции.

Все скандальные слухи, касающиеся царской семьи и предполагаемого мира с Германией, контрабандой старательно проносили в союзные посольства. Хотя большинство послов и не придавало этим слухам значения, но известно, что сэр Джордж Бьюкенен, английский посол, стал их жертвой. Ни он, ни его семья, вероятно, никогда не были расположены к императрице. Сэр Джордж Бьюкенен полагал, что революционеры могут помочь благополучному окончанию войны, и это убеждение было причиной его контактов с революционными партиями.

Убийство Распутина было искрой, от которой вспыхнуло пламя революции. Распутин был убит 16 декабря 1916 г. Его убили Феликс Юсупов и великий князь Дмитрий Павлович. Многие думали, что эти люди спасли Россию. Однако началась революция, и события февраля 1917 г. повергли Россию в хаос. Отречение Государя от престола было совершенно не нужным. Восстание в Петербурге могло быть легко подавлено, но на Государя было оказано такое давление, что он мог только желать отойти в сторону. Ему говорили, что, если он не отречется, его семья будет убита (он мне сказал об этом после отречения). “Куда только я ни посмотрю, – говорил он, – всюду вижу предательство”. Особенно больно поразила его телеграмма великого князя Николая Николаевича; великий князь коленопреклоненно просил Государя отречься»[144].

Деятель Государственной Думы Я.В. Глинка позднее писал в воспоминаниях:

«В ночь с 16 на 17 декабря был убит Распутин. Это событие произвело большую сенсацию; вечером в театрах по требованию публики был исполнен народный гимн. Газеты сперва молчали, потом стали помещать статьи со слухами об участниках предполагаемых и о жизни и влиянии Распутина, но скоро прекратили все это вследствие запрета цензуры. 20 декабря из Ставки в Царское Село прибыл Государь. Великий князь Дмитрий Павлович и молодой князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, были посажены под домашний арест, а через несколько дней первый отправлен на фронт в Персию в сопровождении двух генералов и без права заезда куда бы то ни было, а второй на жительство в его имение в Курскую губернию. Правительством были приняты меры для изъятия из квартиры Распутина всей его переписки. Рассказывают, что Вырубова в тот же вечер с большим чемоданом выехала в Царское Село»[145].

В принципе главные причины этой клеветнической кампании буржуазной оппозиции, развернутой в стенах Государственной Думы и на страницах периодической печати, понятны: клевета на Распутина была, прежде всего, направлена против царской четы, на деформацию самодержавного строя, а в конечном итоге на захват высшей государственной власти.

Старшая дочь Григория Распутина Матрена позднее писала в воспоминаниях:

«Феликс был уверен в собственной безнаказанности. Уверенности ему добавляли телеграммы и телефонные звонки от представителей высших кругов общества, включая членов императорской семьи. Все они считали Феликса главным исполнителем пока еще не доказанного убийства, и все давали понять, что поддерживают его.

Надо заметить, что именно эти телеграммы и телефонные звонки сослужили плохую службу Феликсу. Именно они дали полиции сразу же распознать главного исполнителя преступления.

Князь считал, что если он сам не сознается – никакая сила не сможет его обвинить в содеянном. Но как раз в себе он и не был уверен. Нервы его окончательно расстроились. Он решил, что самое лучшее – уехать в Крым, в свое поместье и там переждать тревожное время. Феликс был уверен – историю замнут»[146].

Вся семья Феликса находилась в это время в Крыму и прекрасно была в курсе того, что замышлялось в Петрограде. Близость Григория Распутина к Царской семье возмущала княгиню Зинаиду Николаевну Юсупову. В одной из встреч с Государыней она совершенно откровенно и негативно высказалась относительно «старца». После этого разговора она в дальнейшем с императрицей почти не виделась.

С убеждением необходимости устранить Распутина Феликс-младший (по его словам) поделился с супругой и нашел в ней «полное единомыслие». Об его опасных планах Ирина Александровна узнала из письма мужа к ней от 20 ноября 1916 г., когда она находилась в Крыму. Феликс, в частности, указывал: «Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Р[аспутина]. Это теперь прямо необходимо, а то все будет кончено. Для этого я часто вижусь с М[арией] Гол[овинной] и с ним. Они меня очень полюбили и во всем со мной откровенны. <…> Ты должна тоже в том участвовать. Дм[итрий] Павл[ович] обо всем знает и помогает. Все это произойдет в середине декабря, Дм. приезжает 6-го <…>. Как я хочу тебя поскорее видеть! Но лучше, если бы ты раньше не приезжала, так как комнаты будут готовы 15 декабря, и то не все, а наверху все расстроено, т. ч. тебе негде будет остановиться. Ни слова никому, что я пишу, т. е. о наших занятиях. <…> Скажи моей матери, прочитай мое письмо. Крепко целую тебя и Беби, храни Вас Господь. Феликс»[147].

О намерениях и планах убрать Григория Распутина князем Ф.Ф. Юсуповым и великим князем Дмитрием Павловичем, в курсе были и некоторые члены Императорской фамилии.

Сохранилось еще одно письмо Феликса Юсупова к супруге Ирине Александровне незадолго до убийства Григория Распутина, где имеются такие строки:

«Ты прямо не знаешь, как ты мне не достаешь именно теперь, когда вся моя голова прямо разрывается на части от всяких мыслей, планов и т. д. Так хочу все тебе скорее рассказать.

Если ты поедешь в Киев, то Беби, во всяком случае, поедет прямо в Петроград с Папа и Мама. Не засиживайся в Киеве, твое присутствие в середине декабря необходимо.

План, про который я тебе пишу, разработан детально, уже 3/4 сделан, остался финальный аккорд, и для этого ждут твоего приезда. Это единственный и верный способ еще спасти положение, которое почти безвыходно. Конечно, ни слова никому. Маланья тоже участвует. Ты тоже будешь служить приманкой. Понимаешь? Поэтому, чем раньше ты приедешь, тем лучше»[148].

Княгиня Ирина Александровна отказалась ехать к мужу в Петроград, сославшись на состояние здоровья и плохое настроение[149].

Феликс Юсупов тут же написал супруге ответное письмо:

«Петроград, 8 декабря 1916 г.

Дорогая моя душка,

Твое письмо меня не так огорчило, как обрадовало. Факт тот, что ты так мне во всем искренно признаешься, меня очень тронул, и я это очень ценю, зная твой характер.

А не огорчил меня потому, что то, что ты теперь переживаешь – есть результат всего, что происходит. Затем у тебя нет около твоего Федюши, с которым ты можешь поделиться мыслями, которые тревожат твою душу. Все это пройдет так же скоро, как и пришло.

Я выезжаю 17 или 18, т. ч. скоро увижу мою маленькую душку, о которой все время думаю, и без которой мне очень тяжело и одиноко. Приеду в Крым с радостью, и гораздо больше предпочитаю провести праздники вдали от этого поганого Петербурга. Только что получил твою телеграмму о ложках. Прости меня, я забыл. Фаберже почти не работает, совсем нет мастеров, т. ч. я думаю, что он не смог бы что-нибудь сделать.

Комнаты наши подвигаются, все с каждым днем красивее и красивее. Репетиции (т. е. подготовка с репетитором к офицерскому экзамену в Пажеском корпусе – В.Х.) идут благополучно. В общем, еще осталось немного, и тогда можно будет вздохнуть свободнее.

Какое будет счастье опять быть вместе. Ты не знаешь, как я тебя люблю.

Крепко тебя целую, моя дорогая душка. Господь с тобою. Вспоминай о нем, когда тебе тяжело, будет легче.

Феликс.

Пришли 16-го мне телеграмму, что ты заболела и просишь меня приехать в Крым – это необходимо»[150].


Все, кажется, были готовы к самым неожиданным событиям. Однако когда газеты сообщили об исчезновении Григория Распутина, в семье Феликса Юсупова проявили беспокойство. Сохранилась телеграмма № 179 княгини Ирины Александровны Юсуповой великому князю Николаю Михайловичу:

«Подана на ст. Кореиз 19 декабря 1916 г. 14 ч. 16 м. по п.

Получена МД 19 – “ – 16 ч. 3 м. по п.

Великому князю Николаю Михайловичу.

Ничего не понимаем, не знаем даже если совершившийся факт. Ужасно волнуемся. Телеграфируйте еще, завтра все выезжаем. Целую Ирина»[151].

Буквально через несколько часов вдогонку еще одна телеграмма № 187 княгини Ирины Александровны великому князю Николаю Михайловичу:

«Подана на ст. Кореиза 19 декабря 1916 г. 21 ч. 44 м. по п.

Получена МД 20 – “ – 12 ч. 32 м. по п.

Великому князю Николаю Михайловичу.

Дмитрий телеграфирует, что Феликс выезжает Крым послезавтра необходимо ли все-таки приезд? Целую. Отвечай скорей. Ирина»[152].

Дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков (1868–1947) в своих воспоминаниях опубликовал приветственные телеграммы великой княгини Елизаветы Федоровны, которые выявила в то время полиция:

«В этот же день мне были представлены копии двух телеграмм великой княгини Елизаветы Федоровны:

1. ”Москва, 18. XII, 9.30. Великому князю Дмитрию Павловичу. Петроград. Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта им исполненного. Элла”.

2. “Москва, 18. XII, 8.52. Княгине Юсуповой. Кореиз. Все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт нашего дорогого сына. Да хранит вас Бог. Вернулась из Сарова и Дивеева, где провела в молитвах десять дней. Елизавета”»[153].

Перехваченные телеграммы эти к великому князю Дмитрию Павловичу и княгине З.Н. Юсуповой хранятся в ГА РФ[154]. Вторая телеграмма была на французском языке. Таким образом, великая княгиня Елизавета Федоровна не сомневалась, что Феликс Юсупов возглавил убийство Распутина и расценивала этот поступок как патриотический и героический. Далее дворцовый комендант В.Н. Воейков приводит такие сведения:

«Период времени, предшествовавший исчезновению Распутина, был периодом страшного возбуждения против него во всех слоях общества, в котором разговоры исключительно вертелись на необходимости от него избавиться; в разговорах этих все чаще и чаще стало высказываться убеждение, что убийство представляет из себя единственный способ избавления России от Распутина.

За несколько дней до 16 декабря, когда я был на Ставке, ко мне в дом пришел один молодой офицер, лейб-гусар, служивший в полку во время моего командования, и сказал моей жене: “Я знаю наверное, что если старика не уберут, он будет убит”. Так как произнесено это было тоном, не внушавшим сомнения в правдивости сказанного, слова эти были немедленно доведены до сведения А.А. Вырубовой, которая к ним отнеслась с недоверием и сказала: “Не так-то легко убивать людей”. По-видимому, она не видела или не понимала агитации, которая в это время шла иногда даже от людей, весьма близких к престолу, заходивших в своих предположениях несравненно дальше убийства Распутина, подтверждением чего могут служить следующие выдержки:

1) Из письма 25 ноября 1916 г. матери убийцы Распутина к сыну:

“Теперь поздно, без скандала не обойтись, а тогда можно было все спасти, требуя удаления управляющего (т. е. Государя) на все время войны и невмешательства Валидэ (т. е. Государыни) в государственные вопросы. И теперь, я повторяю, что пока эти два вопроса не будут ликвидированы, ничего не выйдет мирным путем, скажи это дяде Мише (М.В. Родзянко) от меня”.

2) Из письма супруги председателя Государственной Думы М.В. Родзянко к княгине З.Н. Юсуповой от 24 декабря 1916 г.:

“Несмотря на весь окружающий нас мрак, я твердо верю, что мы выйдем победителями как в борьбе с внешним врагом, так и с внутренним. Не может святая Русь погибнуть от шайки сумасшедших и низких людей: слишком много пролито благородной крови во славу и честь России, чтобы дьявольская сила взяла верх”.

3) Из ее же письма к княгине З.Н. Юсуповой от 1 декабря 1916 г.:

“Все назначения, перемены, судьбы Думы, мирные переговоры – в руках сумасшедшей немки, Распутина, Вырубовой и Протопопова”»[155].

Стоит пояснить, что супруга председателя Государственной Думы М.В. Родзянко доводилась родственницей княгине З.Н. Юсуповой.

Позднее князь Ф.Ф. Юсупов-младший в своих мемуарах откровенно признавался:

«Уверенный, что действовать необходимо, я открылся Ирине. С ней мы единомышленники. Надеялся я, что без труда найду людей решительных, готовых действовать вместе со мной. Поговорил я, то с одним, то с другим. И надежды мои рассеялись. Те, кто кипел ненавистью к “старцу”, вдруг возлюбляли его, как только я предлагал перейти от слов к делу. Собственное спокойствие и безопасность оказывались дороже.

Председатель Думы Родзянко ответил, однако, совсем иначе. “Как же тут действовать, – сказал он, – если все министры и приближенные к Его Величеству – люди Распутина? Да, выход один: убить негодяя. Но в России нет на то ни одного смельчака. Не будь я так стар, я бы сам его прикончил”.

Слова Родзянки укрепили меня»[156].

Конечно, ссылка на старость 57-летнего М.В. Родзянко не выглядела слишком убедительной. Опытный царедворец не хотел, на наш взгляд, рисковать и предпочитал, как всегда, действовать из-за кулис.


По воспоминаниям Анны Вырубовой:

«Николай II не представлял себе ни размеров, до каких разрослась клевета на императрицу, ни того, что корни ее были так близки к трону. Первым свидетельством этого было письмо княгини Юсуповой, матери Феликса Юсупова, убившего Распутина, с требованием об аресте императрицы и высылке ее в Сибирь. Государь принес это письмо Государыне, с иронией в голосе прочитал его и сказал, что единственным ответом может быть полное игнорирование его. Он хорошо знал, что почти все члены царской семьи, за исключением императрицы и детей, враждебны ему и делают все для его свержения и замены его – его кузеном Кириллом Владимировичем. Но ни сам Государь, ни Государыня не придавали серьезного значения этим семейным интригам, они верили, что верность народа и армии достаточная гарантия устойчивости трона»[157].

За великого князя Дмитрия Павловича, попавшего в опалу, пытался ходатайствовать перед царским правительством его родственник князь императорской крови Гавриил Константинович: «Я ездил к новому министру юстиции Добровольскому просить его смягчить участь Дмитрия. Я надеялся, что он исполнит мою просьбу, так как мы были с ним знакомы – он бывал у А. Р. (имеется в виду балерина А.Р. Нестеровская – В.Х.). Добровольский принял меня на своей частной квартире. Он не откликнулся на мою просьбу, и я понял, что помогать Дмитрию он не желает. Говорили, что он принадлежал к Распутинской клике и что, благодаря этому, он был назначен министром юстиции. Ясно в таком случае, почему он не пожелал помочь Дмитрию»[158].

Много разных слухов и сплетен было связано с похоронами Григория Распутина. В дневнике великого князя Андрея Владимировича имеется запись:

«По слухам, Распутина похоронили вчера ночью в 3 ч. утра в Царском Селе в присутствии Ники, Аликс, дочерей (кроме Ольги), Протопопова, Питирима и Ани Вырубовой около приюта, где собираются воздвигнуть церковь на его могиле.

Это так мило, что комментарии излишни»[159].

В дневнике императора Николая II имеется запись:

«21-го декабря. Среда

В 9 час. поехали всей семьей мимо здания фотографии и направо к полю, где присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17-е дек. извергами в доме Ф. Юсупова, кот. стоял уже опущенным в могилу. О. Ал[ександр] Васильев отслужил литию, после чего мы вернулись домой.

Погода была серая при 12° мороза.

Погулял до докладов. Принял Шаховского и Игнатьева.

Днем сделал прогулку с детьми.

В 4 1/2 [ч.] принял нашего Велепольского, а в 6 час. Григоровича. Читал»[160].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«Наступило 21-е число. Приехали епископ Исидор и друг покойного Симанович. Тело уложили в гроб. Акулина положила в гроб икону, которую 16-го числа Вырубова привезла Распутину от императрицы. Она была привезена из Новгорода. На оборотной стороне Государыня, все великие княжны и Вырубова написали свои имена.

Епископ Исидор отслужил заупокойную обедню (чего не имел права делать) и отпевание. После говорили, что митрополит Питирим, к которому обратились с просьбой об отпевании, отклонил ее. В те дни была пущена сплетня, что при вскрытии и отпевании присутствовала императрица. Сплетня эта дошла и до английского посольства. Это была очередная типичная сплетня, направленная против императрицы.

После отпевания дубовый гроб был перемещен в фургон и в сопровождении родных и Акулины направлен к Царскому Селу к месту погребения. Это место находилось к северо-востоку от так называемой Елевой дороги царскосельского Александровского парка, между парком и деревней Александровкой, у опушки леса. Оно было куплено Вырубовой для постройки на ней подворья. Там уже была приготовлена могила, куда и опустили гроб в присутствии священника Федоровского собора отца Александра Васильева. Приехали порознь Вырубова и госпожа Ден. Было серое, морозное утро.

В 9 часов, проследовав мимо фотографов, на двух машинах прибыли Их Величества с четырьмя дочерьми. Никого из свиты не было, не было даже дворцового коменданта, которому своевременно доложили о заказе экипажей. Императрица держала в руках белые цветы. Отец Александр, духовник Их Величеств, отслужил литию. Царица поделилась с детьми и дамами цветами. Их бросали в могилу с землей. Стали закапывать. Потом Их Величества отбыли во дворец. Государь совершил обычную утреннюю прогулку, и начался прием министров»[161].

Это событие оказалось в центре внимания и иностранных дипломатов. Французский посол Морис Палеолог делился в воспоминаниях той информацией, которой он располагал и которая, как мы можем убедиться, далеко не всегда соответствовала действительности, но, тем не менее, передавала атмосферу общественного мнения определенных кругов столичного общества:

«Чтобы сбить со следа гипотезы и всеобщее любопытство, охранка распускает слух, что гроб Распутина был перевезен в село Покровское возле Тобольска, не то в какой-то монастырь на Урале.

В действительности погребение происходило очень секретно прошлой ночью в Царском Селе.

Гроб был погребен под иконостасом строящейся часовни на опушке императорского парка возле Александрии – часовни Св. Серафима.

Присутствовали только император, императрица, четыре молодые княжны, Протопопов, г-жа Вырубова, полковники Ломан и Мальцев, наконец, совершавший отпевание придворный протоиерей отец Васильев.

Императрица потребовала себе окровавленную рубашку «мученика Григория» и благоговейно хранит ее как реликвию, как палладиум, от которого зависит участь династии.

Несколько великих князей, в числе которых мне называют трех сыновей великой княгини Марии Павловны: Кирилла, Бориса и Андрея, говорят ни больше ни меньше, как о том, чтобы спасти царизм путем дворцового переворота. С помощью четырех гвардейских полков, преданность которых уже поколеблена, они двинутся ночью на Царское Село; захватят царя и царицу; императору докажут необходимость отречься от престола; императрицу заточат в монастырь; затем объявят царем наследника Алексея под регентством великого князя Николая Николаевича.

Инициаторы этого плана полагают, что великого князя Дмитрия его участие в убийстве Распутина делает самым подходящим исполнителем, способным увлечь войска. Его кузены, Кирилл и Андрей Владимировичи, пришли к нему в его дворец на Невском проспекте и изо всех сил убеждали его “довести до конца дело народного спасения”. После долгой борьбы со своей совестью Дмитрий Павлович, в конце концов, отказался “поднять руку на императора”; его последним словом было: “Я не нарушу своей присяги и верности”»[162].

Наконец, наступил один из кульминационных моментов в семейном скандале, который подробно отразил в своем дневнике великий князь Андрей Владимирович:

«23 декабря 1916 г.

Я лежал в постели весь день и чувствовал себя очень плохо. Около 10 ч. вечера, когда я уже засыпал, ко мне по телефону звонит Гавриил и сообщает, что в 2 ч. утра Дмитрия высылают в Персию в отряд генерала Баратова. Он едет с экстренным поездом, в сопровождении генерала Лайминга и флигель-адъютанта графа Кутайсова, который получил личную инструкцию от Государя везти Дмитрия и не давать ему возможности сообщаться с внешним миром ни телеграфом, ни письменно. Я немедленно позвонил к Кириллу и хотел ехать к нему, но он сказал, что мама, Диску (великая княгиня Виктория Федоровна – В.Х.) и он сами приедут ко мне сейчас. Я просил и Гавриила приехать, и сам стал быстро одеваться. Скоро все приехали, и надо было решить, что предпринять. Попытаться ли спасти Дмитрия и помешать его отъезду или предоставить событиям идти своей чредой. Решили последнее, но все же мы хотели иметь мнение председателя Государственной Думы М.В. Родзянко, но он отказался приехать из-за позднего часа, было уже 12 ч., боясь вызвать излишние толки. Затем приехал ко мне и Сандро. Он тоже находил, что в данную минуту ничего нельзя делать. Феликс тоже сослан под охраной в Курскую губернию в свое имение. Затем он передавал нам весь свой разговор с Ники, с Треповым и Протопоповым. Разговор с Ники он вел в духе, как мы решили на совещании с дядей Павлом, что все дело надо прекратить и никого не трогать, в противном случае могут быть крайне нежелательные осложнения. По словам Сандро, он ярко охарактеризовал современное положение и всю опасность, но ничего не вышло. Сандро просил Ники сразу кончить дело при нем же по телефону, но Ники отказался, ссылаясь, что он не знает, что ответить Аликс, ежели она спросит, о чем они говорили. Сандро предложил сказать, что говорили об авиации, но Ники сказал, что она не поверит, и решил обождать доклада Протопопова, обещав дело все же прекратить. На этом Сандро должен был уехать, не добившись освобождения Феликса. Трепов ничего не мог тоже сделать и был, по словам Сандро, совершенно беспомощный. После этого мы решили ехать немедленно к Дмитрию, проститься с ним, что немедленно и выполнили, оставив мама и Диску у меня. Дмитрия мы застали спокойным, но бледным как полотно. Вот как он передал, как сам узнал о своей ссылке.

Генерал-адъютант Максимович просил Дмитрия приехать к нему, что, надо сознаться, крайне некорректно. Дмитрий поехал в сопровождении генерала Лайминга, и генерал-адъютант Максимович передал ему Высочайшее повеление, которое заключалось в том, что в 2 ч. утра экстренный поезд отвезет его через Кавказ в наш отряд генерала Баратова в Персию, где он будет иметь пребывание. Генерал Баратов получил специальные инструкции. Сопровождать же Дмитрия будет флигель-адъютант граф Кутайсов, в виде тюремщика. Когда Дмитрий вернулся, к нему приехал градоначальник Б[алк] и сообщил о времени ухода поезда.

В 1 1/2 ч. мы простились с Дмитрием. Тут были Сандро и Мари (сестра Дмитрия Павловича – В.Х.). Его адъютанта Шагубатова не пустили с ним, и он бедный был в отчаянии.

Вернулись мы ко мне. Кирилл завтракал. Мама и Диску пили чай. Около 3-х [часов] разъехались»[163].

Последовало «монаршее» наказание за совершенное уголовное преступление и другого участника покушения: сначала князя Юсупова поместили под домашний арест, а затем выслали в родовое имение Ракитное Курской губернии, где он до Февральской революции 1917 г. жил под негласным надзором полиции.

Рассерженное большое “семейство” продолжало интриговать и плести сети заговоров против Николая II, что в конечном итоге грозило дворцовым переворотом. Особенно этим отличались великий князь Николай Михайлович и великая княгиня Мария Павловна-старшая, поддерживаемая своими тремя сыновьями Кириллом, Борисом и Андреем Владимировичами. Последние по старшинству в роду Романовых, после Николая II, цесаревича Алексея и брата императора великого князя Михаила Александровича, являлись, в случае изменения династической ветви, реальными претендентами на российский престол. Князь В. Шаховской в своих воспоминаниях прямо писал: «Заветной мечтой великой княгини Марии Павловны являлось видеть одного из своих сыновей на Российском Престоле». Это становилось тем более опасным, что великая княгиня Мария Павловна имела крепкие связи с влиятельным М.В. Родзянко. Вспомним, что именно к нему за советом 23 декабря 1916 г. обращались по телефону члены великокняжеского семейства Марии Павловны. Председатель Государственной Думы М.В. Родзянко писал об этих событиях следующее:

«На другой день на завтраке у великой княгини я застал ее вместе с ее сыновьями, как будто бы они собрались для семейного совета…

Великая княгиня стала говорить о создавшемся внутреннем положении, о бездарности правительства, о Протопопове и об императрице. При упоминании ее имени она стала более волноваться, находила вредным ее влияние и вмешательство во все дела, говорила, что она губит страну, что, благодаря ей, создается угроза царю и всей царской фамилии, что такое положение дольше терпеть невозможно, что надо изменить, устранить, уничтожить.

Желая уяснить себе более точно, что она хочет сказать, я спросил:

– То есть, как устранить?

– Да я не знаю… Надо что-нибудь предпринять, придумать… Вы сами понимаете… Дума должна что-нибудь сделать… Надо ее уничтожить…

– Кого?

– Императрицу.

– Ваше Высочество, – сказал я, – позвольте мне считать этот наш разговор как бы не бывшим, потому что если вы обращаетесь ко мне, как к председателю Думы, то я по долгу присяги должен сейчас же явиться к Государю императору и доложить ему, что великая княгиня Мария Павловна заявила мне, что надо уничтожить императрицу»[164].

Конечно, трудно поверить, что искушенный царедворец М.В. Родзянко вдруг вспомнил о долге присяги и напомнил о нем членам Императорской фамилии. Все было гораздо проще. Зная о более жестком курсе императора, предполагаемых с его стороны репрессивных мерах, Родзянко готовил себе алиби, не желая раньше времени подставляться под удар в семейных передрягах Императорского Дома. Лишний раз это предположение подтверждают дневниковые записи великого князя Андрея Владимировича, который об этой встрече записал следующее:

«24 декабря. В 2 1/2 [часа] у мама был Родзянко, Кирилл и я. Мы приехали к этому времени. Наша беседа была очень интересная. Родзянко стоял на той точке зрения, что непосредственно он нам в этом деле помочь не может, но морально он, безусловно, на нашей стороне.

12 января будет созвана Дума. Он предвидит, что заседание будет бурное, и во что выльется, он предусмотреть не может, но, во всяком случае, ему необходимо сперва видеть Ники, который до сих пор его еще не принял, и он просил нас оказать ему содействие в скорейшем приеме, без чего открытие Думы может быть катастрофой.

Назначение Протопопова и Добровольского вызвало ужас, и в Думе будут реагировать очень серьезно на все это. В заключении он обещал моральную нам поддержку»[165].

Несмотря на словесное хитросплетение пересказа своих разговоров с семейством великой княгини Марии Павловны-старшей председатель Государственной Думы М.В. Родзянко все же общую атмосферу, господствующую в столице, в своих воспоминаниях передает достаточно достоверно: «Мысль о принудительном отречении царя упорно проводилась в Петрограде в конце 1916 и начале 1917 года»[166]. Всем стало ясно, что после убийства Григория Распутина ничего существенно не переменилось, как и не прекратились разговоры о “темных силах”, только эти силы стали искать уже выше.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, обеспокоенная складывающимися тревожными обстоятельствами обострения взаимоотношений в императорском семействе, пытаясь урезонить царствующего сына и тем сгладить конфликтную ситуацию, написала ему из Киева: «Прости, я уверена, что ты отдаешь себе отчет, как глубоко ты возмутил всю семью своим резким ответом, бросив им ужасное и полностью необоснованное обвинение. Я надеюсь, что смягчишь участь бедного Дмитрия, не отсылая его в Персию… Бедный дядя Павел (отец Дмитрия, великий князь Павел Александрович – В.Х.) написал мне в отчаянии, что он не имел возможности даже попрощаться с сыном… Не подобает тебе вести себя таким образом… Это меня очень расстраивает».

Позднее, после революции, оказавшись в эмиграции, младшая сестра императора великая княгиня Ольга Александровна в своих воспоминаниях пыталась анализировать сложившуюся обстановку в большом семействе в последние годы перед всеобщей катастрофой: «Михаил был единственным братом, который у него остался. Он мог бы оказать Ники большую помощь. Снова повторяю, виноваты мы все. Из троих сыновей дяди Владимира один был выслан за границу, второй, Борис, открыто жил с любовницей, а от третьего, Андрея, не было никакого проку. А ведь они были сыновьями старшего великого князя и по закону о престолонаследии стояли на третьем месте – после Алексея и Михаила. Не было никого из членов нашей фамилии, которые могли оказать поддержку Ники, за исключением, может быть, Сандро, моего зятя, да и там со временем начались нелады: между Сандро и Ксенией появились серьезные разногласия. Какой пример мы могли дать своим соотечественникам? Ничего удивительного в том, что Ники, не находя нигде поддержки, стал фаталистом. Нередко, обнимая меня за плечи, он говорил: “Я родился в день Иова Многострадального. Я готов принять свою судьбу”»[167].


Сохранилось письмо Феликса-младшего из ссылки (имения Ракитное) от 2 января 1917 г. великой княгине Ксении Александровне, которое позднее было опубликовано в советской печати. Опальный молодой князь сообщал своей теще:

«Дорогая Мамаша!

Очень благодарю тебя за письмо. Мне запрещено писать, поэтому не мог этого сделать раньше. Боялся, что перехватят по дороге. Меня ужасно мучает мысль, что императрица Мария Федоровна и ты будете считать того человека, который это сделал, за убийцу и преступника, и что это чувство у вас возьмет верх над всеми другими.

Как бы вы ни сознавали правоту этого поступка и причины, побудившие совершать его, у вас в глубине души будет чувство – “а все-таки он убийца!”

Зная хорошо все то, что этот человек чувствовал до, во время и после, и то, что он продолжает чувствовать, я могу совершенно определенно сказать, что он не убийца, а был только орудием провидения, которое дало ему ту непонятную, нечеловеческую силу и спокойствие духа, которые помогли ему исполнить свой долг перед родиной и царем, уничтожив ту злую дьявольскую силу, бывшую позором для России и всего мира, и перед которой до сих пор все были бессильны.

Ирина [Александровна] на это смотрит так же, как и я. Это большое утешение. Мы живем тут тихой деревенской жизнью, и если бы те, кто нас сюда сослал, знали бы, как нам тут хорошо, то наверное бы не оставили.

Конечно, Ирина уже успела простудиться и лежала несколько дней в кровати. Я нашел, что она очень поправилась и несмотря, что очень худа, имеет здоровый вид.

Погода довольно… (далее отточие и сокращение редактора журнала – В.Х.).

Мама (княгиня З.Н. Юсупова – В.Х.) простудилась и лежит уже второй день. Ужасно скучно без Беби (имеется в виду маленькая дочь Ирина Феликсовна Юсупова – В.Х.), говорят, она все время болтает. Так хотелось бы ее послушать и вас всех повидать. Бог знает, когда попаду в Крым. Мы много читаем, я пишу свои записки и теперь ими совсем поглощен.

Андрей и Федор (братья княгини Ирины Александровны – В.Х.) меня глубоко тронули своим отношением ко мне, а Папаша (А[лександр] М[ихайлович]) все, что он для меня сделал, я никогда не забуду и люблю его всей душой.

Ты, пожалуйста, о нас всех не беспокойся. Мы довольны нашей судьбой и живем мирно и хорошо в Ракитном. Крепко, крепко тебя целую, а также всех детей, Беби и Папочку.

Феликс»[168].

После убийства Г.Е. Распутина князь Феликс Юсупов-младший был сослан в село Ракитное Курской губернии, где собралось все его семейство. Это было одно из самых обширных имений Юсуповых, где работали сахарный, кирпичный и шерстяной заводы, многочисленные лесопилки и фермы, которые приносили большие доходы. Именно здесь Ирину и Феликса застала Февральская революция.


По воспоминаниям А.А. Вырубовой после гибели Г.Е. Распутина и ссылки его убийц царская чета была подавлена всем произошедшим, а главное неожиданной реакцией на эти события в стране: «Расстроенный, бледный и молчаливый, Государь эти дни почти не разговаривал, и мы никто не смели беспокоить его. Через несколько дней Государь принес в комнату императрицы перехваченное министерством внутренних дел письмо княгини Юсуповой, адресованное великой княгине Ксении Александровне. Вкратце содержание письма было следующее: “Она (Юсупова), как мать, конечно, грустит о положении своего сына, но Сандро (великий князь Александр Михайлович) спас все положение; она только сожалела, что в этот день они не довели своего дела до конца и не убрали всех, кого следует… Теперь остается ЕЕ (большими буквами) запереть. По окончании этого дела, вероятно, вышлют Николашу и Стану (великого князя Николая Николаевича и Анастасию Николаевну) в Першино – их имение… Как глупо, что выслали бедного Николая Михайловича!”

Государь сказал, что все это так низко, что ему противно этим заниматься. Императрица же все поняла. Она сидела бледная, смотря перед собой широко раскрытыми глазами… Принесли еще две телеграммы Их Величествам. Близкая их родственница “благословляла” Феликса на патриотическое дело. Это постыдное сообщение совсем убило Государыню; она плакала горько и безутешно, и я ничем не могла успокоить ее»[169].

Великая княгиня Елизавета Федоровна в начале 1917 г. писала своей подруге княгине З.Н. Юсуповой:

«Милая Зинаида!

Вам всем троим – мои нежные молитвы. Только молитвы ничуть, ничуть не меняются, и чем больше живешь на свете, особенно в наше время, тем больше чувствуешь связь душ перед Богом. Я работаю, как всегда, много, и это меня поддерживает. Все грустно, грустно и затянуто тучами, громы войны и глухой ропот беспокойных душ – когда взойдет солнце? Когда Бог благоволит снять с нас бремя, которое дьявол возверг из ада на бедную Россию? Нужны молитва, терпение и надежда. Мы не можем всего понять, понять причину, но Богу она ведома, и, если совесть чиста, а вера крепка, все можно перенести, как мученики в давние времена.

Благодарение Богу, Вы в кругу своей семьи, и да окружают вас всех Ангелы. Говорят, Дмитрий в хорошем климате, слава Богу, и с ним все в порядке. Я так надеюсь, что у него будет возможность отличиться там, на войне и что недалеко уже то время, когда полная победа приведет к славному миру. Да поддержит Бог Государя и да даст ему мудрость Соломона. Сколько я молюсь за них и вас всех, какая трагедия, и да сжалится над нами Бог!

Дорогая душенька, будьте мужественны, это моя молитва о всех вас.

Ваша Е.»[170].

В домашнюю ссылку в свое имение Грушовка Херсонской губернии в канун нового 1917 г. попал за неумеренные речи в яхт-клубе и великий князь Николай Михайлович. Это не мешало «ссыльным» обмениваться между собой посланиями. Так, например, сохранилась краткая весточка от великого князя Дмитрия Павловича от 19 января 1917 г. дяде великому князю Николаю Михайловичу весьма странного содержания, подчеркивающая лишь неприязнь к упомянутым в записке лицам: «Очень тронут милым приветом. После сильной простуды совсем оправился. Надо лишь удивляться настойчивости рыбака (имеется в виду Николай II – В.Х.), поймавшего и держащего так крепко жабу (министр внутренних дел Протопопов – В.Х.), предварительно прогнавши кабана (премьер-министр Трепов – В.Х.). Лайминг приехал обратно в Петроград. Обнимаю, что знаешь о маэстро (Феликс Юсупов – В.Х.)? Дмитрий»[171].

Молодая пара Юсуповых написала совместное ответное письмо великому князю Николаю Михайловичу от 31 января 1917 г., в котором значится:

«Дорогой Бимбо!

Очень благодарю тебя за письмо. Так была рада его получить. Моя благодарность немного запоздала, но лучше поздно, чем никогда, как принято говорить в таких случаях. Мы очень тебе благодарны за письма Степанова, которые посылаем тебе обратно. Они очень интересные. Возмутительно, что дело до сих пор не прекратили.

Мы много о тебе думали, сочувствуем и ужасно хотим тебя видеть. Если будут интересные письма, посылай их ко мне. Мы с остервенением накидываемся на всякие новости. Должна кончать, т. к. Феликс тоже хочет писать на этом листе. Он мучается, т. к. не знает, как тебя назвать. Думает написать Дядя Бимбо, потому что очень тебя любит и надеется, что ты на него не рассердишься. Крепко целую дорогого М. Лекока (М. Лекок – сыщик, персонаж романов Э. Габорио – В.Х.).

Ирина.

Дорогой дядя Бимбо!

Благодарю очень за письма. Прочел их внимательно, за “маэстро” можно быть совсем спокойным. Он идет по верному пути, и никто и ничто его с этого пути не сдвинет. Про Д[митрия] я имею тоже известия. Он там хорошо окружен и теперь здоров. Если будешь ему писать, то прошу передать, что я себя чувствую хорошо, постоянно думаю о нем и крепко его целую, полон энергии и надежд.

Мы с Ириной и моими родителями часто тебя вспоминаем и ужасно жалеем, что ты не можешь сюда приехать поохотиться. Все ждем подходящей погоды.

Выписал пластинку для граммофона “Слушайте, если хотите”. Буду ее все время заводить и вспоминать нашу жизнь у Д[митрия], где ты проявил ко мне столько сердечности.

Крепко тебя целую и еще раз благодарю.

Феликс»[172].

Стоит отметить, что великому князю Николаю Михайловичу писали не только родственники, а многие деятели, в том числе и официальные лица. Так, например, сохранилось письмо сенатора А.В. Степанова от 11 января 1917 г., который поведал ссыльному великому князю многие актуальные новости, в том числе по делу убийства Г.Е. Распутина:

«Ваше Императорское Высочество, узнав от посетившего меня сегодня Михаила Николаевича Молодовского о том, что он отправляет Вам завтра почту, я пользуюсь случаем присоединить к прочей корреспонденции и мое письмо. Я был очень огорчен Вашим внезапным и неожиданным отъездом и искренно сожалел о том, что, узнав о нем, я лишен был возможности явиться и лично засвидетельствовать Вашему Высочеству мое глубокое уважение и преданность.

Зная со слов Михаила Николаевича, что Вы продолжаете интересоваться ходом следствия по делу Распутина, я позволю себе сообщить Вам те последние сведения, которые я получил от Завадского: министру юстиции было указано, что следствие ведется недостаточно энергично и слишком медленно, но Завадский на сделанное ему по этому поводу замечание ответил, что следствие ранее двух месяцев кончено быть не может, так как потребуются поездки следователя в Тобольскую губернию для допроса дочерей Распутина, а затем по месту нахождения Пуришкевича для допроса сего последнего. Сейчас закончены опросы всех свидетелей в Петрограде, в том числе опрошена прислуга Юсуповых, но все поведение свидетелей не дало данных для суждения о виновных. Вся прислуга Юсуповых заявила только, что стол был накрыт на 8 кувертов, но у стола никто не служил, а потому, кто был, неизвестно.

Дворецкий Бужинский, спрошенный по поводу синего сукна со стола, в которое было завернуты ноги Распутина, заявил, что такого сукна в доме Юсуповых никогда не бывало, но при этом он так густо покраснел, что следователю стало ясно, где истина. Однако, это личное впечатление следователя в протокол не занесено и никакой роли при направлении дела играть не может. Обнаруженный на гатчинском шоссе автомобиль оказался принадлежащим 6 автомобильной роте, а автомобиль, в котором перевозилось тело Распутина, следствием не найден. Сегодня производился осмотр дома Юсуповых, чем он окончился, мне пока неизвестно, но совершенно очевидно, что за потерей такого промежутка времени осмотр в смысле улик ничего дать не может.

Поэтому надо думать, что месяца через два, к удовольствию всей благомыслящей России, дело за отсутствием улик будет прекращено.

Самым щекотливым моментом будет допрос Пуришкевича, который по своей экспансивности может сболтнуть лишнее. Хотя я считаю неустановленным, что Пуришкевич там был, так как в разговоре с городовым мало ли кто мог назваться его именем.

Очень жаль, что уходит Завадский, хотя этого надо было ожидать, так как он человек несговорчивый и по нынешним временам неудобный. Его заместитель прокурор виленской палаты Шульгин милый и порядочный человек, но инертный, безразличный и ленивый.

Дело Манасевича-Мануйлова по докладу министра юстиции получает дальнейшее движение и вновь назначено к слушанию на 13 февраля. Такой поворот дела дал, однако, совершенно неожиданные результаты, так как после этого, как говорят, по распоряжению генерала Батюшина были обысканы в Москве Соединенный Банк и его Председатель гр. Татищев. Обыск никаких результатов не дал, но доказал банкам и частным лицам, насколько опасно обращаться к властям за защитой от Манасевича-Мануйлова и К°. Генерал Батюшин оказался тесно связанный с Манасевичем-Мануйловым.

День 9 января прошел в Петрограде спокойно, хотя в этот день бастовало 120 тысяч рабочих, но в разных местах города были попытки устроить манифестации, окончившиеся, однако, неудачей. В целом настроение рабочих спокойное, и ожидать в ближайшее время возможности их активного выступления не приходится. Подождем, что даст 14 февраля. В Москве в интеллигентных кругах настроение очень повышенное.

Извиняюсь, что занял Ваше внимание, может быть, неинтересными подробностями.

Позволю себе пожелать Вашему Императорскому Высочеству доброго здоровья.

С чувством глубокого уважения и истинной преданности имею честь быть Вашего Императорского Высочества покорный слуга.

А. Степанов»[173].


Поддерживал переписку с опальными родственниками великий князь Александр Михайлович, который находился в Киеве и руководил штабом авиации. В его письме великому князю Николаю Михайловичу от 3 февраля 1917 г. сообщалось:

«Мой милый Николай!

Спасибо за письма, они очень интересные, особенно в виду того, что я сегодня еду в Петроград и они меня ориентируют. – Относительно твоего письма скажу следующее: посылать теперь его не следует, момент упущен, можно было написать тотчас после высылки, а месяц спустя, не стоит; я бы подождал возвращения в Петроград и если ты и тогда увидишь, что отношение к тебе продолжает оставаться недоверчивым и не доброжелательным, тогда пошли письмо. – Относительно дела Феликса все постараюсь узнать, меня оно не особенно страшит, потому что, если акт совершили Д[митрий] П[авлович] и Ф[еликс] вместе, то, конечно, Д[митрий] П[авлович] не оставит Ф[еликса] единственно виновным, и тогда дело само собою будет прекращено.

Спешим добиться свидания с А[ликс], по этому вопросу советуемся с Мишей (великий князь Михаил Александрович – В.Х.), от которого получаем полную поддержку, и затем, смотря по обстоятельствам, мы оба намерены ехать к Н[ики] и еще раз попытаться раскрыть ему глаза. – Видел на днях М[ихаила] И[вановича] Т[ерещенко], только что вернувшегося из Петрогр[ада], но что услышали, крайне неутешительно. – Он мне передавал, что ходят слухи о желании заставить Н[ики] оставить [……] (многоточие означает, оставить трон – В.Х.), она же, т. е. А[ликс], сделается регентшей, причем в совете регентши главную роль будет играть Щегловитов. – Это настолько дико, что верится с трудом! Миша, которому я оба письма передал, нашел, что если что-нибудь подобное состоится, то удобнее будет разрешить существующее невыносимое положение. – Из достоверного источника слышал, что Протоп[опов] говорил одному лицу, что он кровью зальет Россию, но курса не изменит, приятная перспектива. – Я решил во что бы то ни стало увидеть А[ликс] и говорить все, причем постараюсь узнать, что она хочет и в чем ее планы; возможно, что меня совсем не примут, но я буду настаивать. Еду по авиационным вопросам вследствие желания англичан и телеграммы Н[ики] в ответ на мою, в которой испрашивал указаний. – По моим сведениям, Н[ики] не возвращается в Ставку, этого допускать нельзя, произведет отвратительное впечатление на армию, буду и об этом говорить. – Молчание Сергея [Михайловича] меня удивляет, думаю, что есть приказ невмешательства. – Рад был слышать от Леона, что ты здоров и не так сумрачен. – Крепко целую. – По возвращении напишу.

Твой Сандро»[174].

Все ссыльные царские родственники продолжали по-прежнему обсуждать создавшееся положение и зло критиковать «самодержца». Так, например, князь Феликс Юсупов-младший в своем письме великому князю Николаю Михайловичу от 14 февраля 1917 г. из Ракитников писал:

«Дорогой Дядя Бимбо!

Не смог раньше ответить, т. к. Ал[ександр] Мих[айлович] только […….] (отточие означает, из Царского Села – В.Х.) вернулся в Киев.

Благодарю очень за твое письмо, а также за письма Степанова, которые я прочел. Я их получил в день приезда следователей. Это было очень удачно. От генерала Панова я не ожидал такой быстрой перемены. Как человек умный и осторожный, он понял, где сила.

Пребывание прокурора и следователя в Ракитниках было очень забавно. Началось с того, что они 2 версты прошли пешком в ужасную метель. Когда они добрались до нашего дома, то имели вид ледяных сосулек. Приступили к своим обязанностям с большой энергией, но получили от Маэстро не менее энергичный отпор. Он отказался наотрез снова повторять то, что им было уже сказано, и выразил им удивление их к нему приезду, ссылаясь на то, что раз он находится в Ракитном, значит, он уже несет наказание, а наказан он был после того, что протокол (подробный), им подписанный, был передан на Высочайшее усмотрение, следовательно, быть снова допрошен и в качестве свидетеля, после того, что по Высочайшему повелению дело якобы прекращено, является для него совершенно непонятным.

Что касается общих вопросов, то он на них с удовольствием ответит. Официальный допрос постепенно перешел в дружескую беседу, которая длилась 4 1/2 часа в два приема.

Результатом беседы было то, что когда прокурор и следователи пошли к себе в комнату, то мой камердинер, котор[ый] был призван за ними следить, слышал, как один другому сказал: “Теперь мне совершенно ясно, что князь ни при чем и что все это раздула печать”. После допроса моего камердинера Нефедова (очень поверхностного) их пригласили к обеду и вечером ставили им граммофон. На другой день они отправились в обратный путь. Было очень холодно, и прокурору была выдана меховая доха, которая очень напоминала ту доху на молодом человеке в роковую ночь в квартире Р[аспутина]. “Exceedingly funny!” [“чрезвычайно забавно” (англ.)].

Последние известия, касающиеся этого дела: на днях следствие заканчивается, виноватые не найдены, улики недостаточны. Д[митрия] допрашивать не будут. П[уришкевич] уже был допрошен (накануне допроса он получил письмо от Маэстро). Его ответ ты, наверное, читал в газетах. Пока все идет хорошо, будем надеяться, что в дальнейшем счастье нам не изменит.

Сегодня 14-е. Страшно подумать, что теперь происходит в Питере. Я очень надеюсь, что Дума поймет вызов правительства и ловушку, которую ставит им Протопопов, и не пойдет в расставленные сети. Вчера к нам приехал Ал. Мих., сегодня вечером уезжает в Киев. Я думаю, теперь он убедился, что одними разговорами делу помочь нельзя. С сумасшедшими рассуждать невозможно.

Как не хотят понять, что если не сделают то, что нужно, свыше, то это будет сделано снизу. Сколько прольется невинной крови. Г[осударь], кажется, скоро едет в Ставку, нужно было бы, чтобы Имп. М[ария] Ф[едоровна] этим воспользовалась и с людьми, которые ей могут помочь и поддержать ее, отправилась бы туда и вместе с Алексеевым и Гурко прямо потребовала бы, чтобы арестовать Протопопова, Щегловитого, Аню [Вырубову], и Ал[ександру] Фед[оровну] отправили бы в Ливадию. Только такая мера может еще спасти, если только уже не поздно. Я уверен, что пассивное отношение Г[осударя] ко всему, что происходит, является результатом лечения его Бадмаевым. Есть такие травы, которые действуют постепенно и доводят человека до полного кретинизма.

Должен закачивать письмо, Ал. Мих. уезжает.

Ирина и я крепко тебя целуем и много и постоянно о тебе думаем.

Искренне любящий и преданный тебе Феликс»[175].

В мемуарах английского посла Дж. Бьюкенена, как мы отмечали выше, после его разговора с императором Николаем II с целью оправдаться перед ним, якобы о непричастности сотрудника посольства английского офицера О. Рейнера к убийству Григория Распутина, указывается: «Поскольку я слышал, что Его Величество подозревал молодого англичанина, школьного друга Юсупова, в соучастии в убийстве Распутина, я воспользовался случаем убедить его, что такое подозрение абсолютно беспочвенно. Его Величество поблагодарил меня и сказал, что он очень рад это слышать»[176].

Далее Дж. Бьюкенен, между прочим, мимоходом поведал читателям: «Неделю спустя один мой русский приятель, ставший впоследствии членом Временного правительства, сообщил мне через полковника Торнхилла, помощника нашего военного атташе, что революция произойдет перед Пасхой, но что мне нечего беспокоиться, так как она продлится не более двух недель. Я имею основания верить, что это сообщение было основано на фактах, и что подготовлявшийся тогда военный переворот не имел целью свергнуть императора, но лишь заставить его дать конституцию. К несчастью, его опередило народное восстание, осуществившее Февральскую революцию. Я говорю “к несчастью”, так как было бы лучше и для России, и для династии, если бы давно ожидавшаяся революция произошла сверху, а не снизу»[177].

Однако оставим на совести англичан их двойную дипломатию.

Вскоре после отъезда Государя из Царского Села в Ставку (Могилев) императрица Александра Федоровна все еще переживая за возникшие разногласия в большой Императорской фамилии, писала 22 февраля 1917 г. Николаю II следующее: «Наш дорогой Друг в ином мире тоже молится за тебя – так Он еще ближе к нам. Но все же, как хочется услышать Его утешающий и ободряющий голос! Бог поможет, я верю, и ниспошлет великую награду за все, что ты терпишь. Но как долго еще ждать! Кажется, дела поправляются. Только дорогой, будь тверд, покажи властную руку, вот что надо русским. Ты никогда не упускал случая показать любовь и доброту, – дай им теперь почувствовать порой твой кулак. Они сами просят об этом – сколь многие недавно говорили мне: “Нам нужен кнут!” Это странно, но такова славянская натура – величайшая твердость, жестокость даже и – горячая любовь. С тех пор как они стали теперь “чувствовать” тебя и Калинина (т. е. Протопопова – В.Х.), они начали успокаиваться. Они должны научиться бояться тебя – любви одной мало. Ребенок, обожающий своего отца, все же должен бояться разгневать, огорчить или ослушаться его! Надо играть поводами: ослабить их, подтянуть, но пусть всегда чувствуется властная рука. Тогда доброта больше будет цениться, мягкость одну они не понимают. Удивительные людские сердца! И, странно сказать, у людей из высшего общества они не мягки и не отзывчивы. В обращении с ними нужна решительность, особенно теперь. Мне грустно, что мы были не одни во время последнего нашего завтрака, но твои тоже хотели тебя видеть. Бедная крошка Ксения с такими мальчишками, как у нее, и дочерью, вышедшей замуж в эту порочную семью, с таким лживым мужем (имеется в виду Феликс Юсупов младший – В.Х.). Мне глубоко жаль ее. Столько в мире печали и горя, великая сердечная скорбь гложет непрерывно!»[178].


После отречения императора Николая II от престола, по распоряжению Временного правительства все участники заговора по ликвидации «старца» Григория Распутина были амнистированы.

4 марта 1917 г. – «министр юстиции Керенский приказал дело об убийстве Распутина прекратить, а кн. Юсупову, гр. Сумарокову-Эльстон и [вел.] кн. Дмитрию Павловичу (участникам убийства Распутина) разрешить возвратиться в Петербург»[179]. Однако, по утверждению великого князя Дмитрия Павловича, что видно из его переписки с семьей, такого распоряжения Керенского он не получал. На следующий день, 5 марта Временное правительство заслушивает: «Запрос министра-председателя о том, сделано ли министром юстиции распоряжение об аресте Анны Александровны Вырубовой. Министр юстиции сообщил, что названное лицо до сего времени не арестовано». Было вынесено решение: «Поручить министру юстиции принять меры к аресту Анны Александровны Вырубовой»[180]. Указ об «общей политической амнистии» был утвержден временщиками 6 марта[181]. На следующий день, т. е. 7 марта на заседании Временного правительства рассматривался вопрос: «Об издании указа об амнистии» и было принято решение: «Препроводить в Правительствующий Сенат для обнародования и исполнения составленные министром юстиции указы: 1) об амнистии и 2) о сокращении срока наказания, в случае добровольной их явки лицам, осужденным за общеуголовные преступные деяния и освобожденным народом из мест заключения»[182].


Сам князь Феликс Юсупов-младший после освобождения никогда не сожалел о содеянном преступлении. «Спасти родину надо было любой ценой, ценой даже и насилия над собственной совестью», – написал он многие годы спустя в своих мемуарах.

После возвращения князя Ф.Ф. Юсупова в столицу, он в своих поздних мемуарах утверждал, что сразу же после «отречения» Государя к нему во дворец (на набережной Мойки, д. 94) в Петрограде приходили великий князь Николай Михайлович, М.В. Родзянко и вице-адмирал А.В. Колчак. Все они уговаривали Феликса занять императорский престол. Это предложение, писал князь Юсупов, «взялось из убийства» Распутина[183]. Этому можно поверить и не приходится удивляться. Зная обстановку после «великой и бескровной» революции, а, вернее, февральского переворота, когда власть стремительно ускользала от тех, кто мнил себя вершителями истории, то они готовы были пойти на любую очередную «акцию» и авантюру, лишь бы, по-прежнему, остаться у руля государства.

Министр юстиции А.Ф. Керенский в своей речи на заседании Совета солдатских депутатов от 26 марта 1917 г. о недопущении послаблений старому правительству и Царской семье, заявил: «Вы обвиняете меня, что некоторые из лиц царской фамилии остались на свободе, – так знайте, что на свободе остались только те, кто так же, как и вы, протестовали против старого режима и царизма и боролись с ним. Дмитрий Павлович оставлен на свободе, так как он первый боролся с царизмом, он подготовил заговор и убил Гришку Распутина. И он имеет полное право остаться простым офицером в рядах русской армии в Персии»[184].

В столичных газетах была дана информация об уничтожении трупа Распутина:

«Сожжение Распутина.

Необычайна была жизнь Распутина, необычайна смерть его, необычайно и уничтожение его трупа.

Вот как об этой последней главе кошмарной истории рассказывают те, кому довелось быть свидетелем.

Анна Вырубова, исполняя волю пославшей ее, приготовила могилу для “святого”… под престолом будущей церкви. Место, как известно, было открыто и тот, кто имел право и обязан охранять спокойствие народа, распорядился раз и навсегда избавить толпу от соблазна и перечень святых от непрошеного нового имени. В этом смысле были даны инструкции очень энергичному комиссару.

И вот как было исполнено это поручение.

Вечером гроб с Распутиным был перевезен на станцию железной дороги и поставлен в вагон, который был запечатан. Любопытствующим было заявлено, что по приказу властей Распутин будет похоронен на Волковом кладбище. На самом же деле поступили так.

В Царское пришло с фронта несколько автомобилей и один грузовик с частями машин. Когда Царское Село уснуло, вагон был распечатан, гроб с трупом поставлен на грузовик, прикрыт брезентом, и автомобильная колонна с грузовиком в конце двинулась на Петроград.

Никто во всей колонне, кроме шофера грузовика и тех, кому было поручено прикончить с распутинской историей, не был посвящен в тайну грузовика.

На рассвете прибыли в Петроград, и все автомобили помещены в гараж придворного ведомства, что на Конюшенной площади. Там гроб простоял весь день до ночи рядом с придворными свадебными каретами.

Ночью грузовик в предшествии легкового автомобиля отправился на Выборгское шоссе. Решено было закопать гроб в стороне от дороги, сровнять с землей и покрыть снегом. Лопаты и кирки были приготовлены заранее. Процедуру эту должны были проделать все участвовавшие, а именно: три лакея придворного ведомства, два шофера и три лица, которым и было все это поручено.

Однако, случилось не так, как рассчитывали: наше бездорожье испортило план. Автомобили застряли в сугробах и не было никакой возможности наличными силами вытащить их. Тогда было решено снять гроб, унести его подальше и покрыть снегом, а утром явиться снова, отогреть землю и вырыть могилу.

Тем временем подозрительные автомобили обратили на себя внимание дежурных милиционеров, и была поднята тревога.

Студенты-милиционеры потребовали предъявление “пропуска”. Все оказалось в порядке, но милиционеры не успокоились на этом: уж больно все было необычайно.

Дело происходило на полудороге между Лесным и с. Пискаревкой. Скоро подоспели конные милиционеры. Помогли легковому автомобилю и, решив грузовик оставить в поле до утра, предложили всем участникам отправиться к коменданту.

Какой переполох был поднят в Лесном, видно из того, что при въезде в Лесной были устроены баррикады, чтобы автомобиль, в котором подозревался один из таинственных черных автомобилей, не мог скрыться.

Приехали к коменданту, разбудили его, вынуждены были рассказать правду и стали держать совет.

На совете решено было: труп Распутина сжечь.

Быстро собрали всех милиционеров и двинулись к оставленному в поле гробу. Местность была оцеплена. Натащили массу дров. Разложили огромный костер. Труп вынули из гроба. Он оказался набальзамированным и по уверению одного из очевидцев, лицо Распутина было нарумянено. Труп и костер были обильно политы бензином и подожжены.

Это было часов в пять утра, и только через несколько часов сожжение было окончено. Уцелевшие кости решено было уничтожить другим путем, не погребая, металлический гроб решено было расплавить, от Распутина не осталось ничего, кроме тяжелого воспоминания.

Пепел рассеян по полю и засыпан снегом.

Когда придет настоящая весна – внешние воды смоют и пепел и грязь и, может быть, буйные всходы новой жизни вытеснят из нашей памяти и самое имя Распутина.

М.С. К-н»[185].

Гнусного и не имеющего до этого примеров 8-месячного потока клеветы «псевдодемократов» после свершения «великой и бескровной» (так называемой Февральской революции, а на самом деле государственного переворота), прежде всего, направленного против представителей династии Романовых и на Григория Распутина хватило надолго. В этот период театры были заполнены весьма сомнительными и оскорбительными постановками. Была развернута массовая кампания по оглуплению и развращению российского общества. В Петрограде шли пьесы М. Зотова «Гришка Распутин», В.В. Рамазанова «Ночные оргии Распутина», В.В. Леонидова «Гришкин гарем», А. Курбского «Как Гришку с Николкой мир рассудил»[186].


Весной 1917 г. Юсуповы уехали в Крым. Революционная смута еще не добралась до юга России, и в Крыму было относительно безопасно. Все семейство князей Юсуповых поселилось в имении «Кореиз». В отличие от представителей Императорской фамилии династии Романовых еще при Временном правительстве было сделано исключение в ограничении перемещения для тех из них лиц, которые ранее вступили в морганатические браки и потеряли право на Российский престол. Таким правом пользовалась племянница царя княгиня Ирина Александровна Юсупова. Однако ее великокняжеские родители находились под домашним арестом в собственном имении Ай-Тодор. Брат Ирины Александровны юный князь Федор писал в одном из писем своему дяде великому князю Николай Михайловичу, который в это время проживал в Петрограде: «Тут адская скука, как я и думал, помнишь, я тебе говорил, что это так будет. Папа очень изменился за этот месяц, он стал раздражителен, страшно молчалив, и редко можно видеть на его лице улыбку, как это было раньше. Мне это очень тяжело, и я так хочу отсюда уехать. Мама бодра, но тоже подавлена. Обедает она у себя в комнате и остается там весь вечер. Амама (вдовствующая императрица Мария Федоровна – В.Х.) за это время тоже изменилась и ослабла…»[187]

В имениях Романовых и представителей аристократии местные Совдепы часто устраивали обыски и реквизиции. После такого обыска вдовствующая императрица Мария Федоровна 17 апреля 1917 г. в отчаянии записала в дневнике: «Я чувствую себя совершенно раздавленной и обесчещенной, даже хуже, чем вчера, если это вообще возможно, как будто я проснулась после жуткого кошмара. Бедняжка Ксения в полном отчаянии, все время плачет, я же, напротив, слез не показываю, поскольку возмущена и оскорблена до глубины души. Ненадолго выходила в сад, так как погода замечательная, однако ничто уже не может доставить мне наслаждения. Все порушено, настоящий кошмар. <…> К чаю была Зинаида Юсупова, преисполненная участия. Руки у нее дрожали больше обычного. Затем мы с Ксенией, Зиной и Орбелиани отправились прогуляться пешком, так как ездить мы больше не можем, ведь эти негодяи отобрали у нас весь бензин. Я смертельно устала и чувствовала себя настолько отвратительно, что едва передвигала ноги…»[188]

Вот еще одна запись в дневнике Марии Федоровны от 7 мая 1917 г.: «Ирина и Феликс были к чаю и рассказывали о тех жутких событиях, что произошли в Петербурге. Тем не менее, они оба дали понять, что доверяют Керенскому. Внушили себе, что он is the Man in his plane (человек на своем месте – англ.). В 4 часа из Петерб[урга] прибыла Соня с мужем, рассказывали обо всем, чему стали там свидетелями в это ужасное время. Они остались к чаю. Как всегда, вся семья собралась у меня за чаем. Обедали со мной Ирина вместе с Ольгой и Анд[реем]»[189].

Князь Ф.Ф. Юсупов-младший 11 мая 1917 г. сообщал великому князю Николаю Михайловичу из Крыма в Петроград:

«Обыск у [великого князя] Н[иколая] Н[иколаевича] был гораздо мягче и те, кто это делал, были даже этим удручены. [Императрица] М[ария] Ф[едоровна] сердилась и кричала. Поэтому с ней были так грубы.

Милый дядя Бимбо!

Это письмо тебе привезет Павел Демидов. Не буду писать о подробности, т. к. ты все знаешь из письма Ирины.

Чаир и Дюльбер совсем примирились с судьбой, а Ай-Тодор все еще хорохорится. Только один А[лександр] М[ихайлович] наконец понял, насколько все серьезно, и совершенно подавлен.

Вся Ялта и окрестности возмущены произошедшим и своим возмущением приносят много зла. На улицах открыто говорят, защищают и стреляют.

На днях были с Ириной в Ялте и пили кофе в кондитерской. Подошел какой-то офицер и громко, демонстративно сказал: “Ваше Импер. Высочество, разрешите сесть”. Было крайне неловко, неуместно и глупо. Среди офицеров масса таких “храбрых” людей. Мальчикам запретили ездить в Ялту; слава Богу, наконец, поняли.

Стараюсь, где только могу, объяснить бессмысленность такого поведения. В Ай-Тодоре находят поступок этого офицера очень благородным. М[ария] Ф[едоровна] вся простужена и почти не выходит. Ко всему происшедшему относится совсем как ребенок, то сердится, то смеется.

Бедная Ирина в ужасном состоянии, и я хочу ее увезти, чтобы переменить атмосферу.

Мы с ней уезжаем 28 мая в Москву, в Петроград приедем 8 июня на месяц.

В Севастополе настроение довольно хорошее, а татары с каждым днем левеют.

Очень рад буду снова тебя увидеть.

Крепко целую Феликс»[190].

Оказавшись в Крыму, Романовы иногда скрашивали свое свободное время взаимными посещениями и прогулками. Вдовствующая императрица Мария Федоровна 19 мая 1917 г. записала в дневнике: «Чувствовала себя как будто лучше. Гуляла с Ксенией и Ольгой в саду, потом была у Ольги до ее отъезда в Ялту к Барятинским. После завтрака мы с Ксенией отправились в Кореиз к Инне М[альцевой]. Осмотрели великолепный розарий, а потом посетили Юсуповых в их красивом доме. Хозяин был весьма трогателен, подарил нам по образку. Домой вернулись к чаю. Все по-прежнему»[191]. Однако в монотонную провинциальную жизнь иногда вторгались маленькие события. Вдовствующая императрица Мария Федоровна 28 мая записала в дневнике: «К завтраку были Юсуповы. Они очень недовольны тем, что их сын и Ирина сегодня уезжают в Петербург. Я передаю с ними письмо для Софии. Пару слов я еще черкнула Элле. <…> Вернулась домой к чаю, затем в 6 часов Ирина с Феликсом отбыли под проливным дождем, который продолжался весь вечер»[192].

Великокняжеская чета Александра Михайловича имела возможность изредка переписываться с родственниками в Петрограде и даже поддерживать связь с арестованной Царской семьей в Александровском дворце через знакомых, а позднее находящейся в далеком Тобольске. Но постепенно обстановка все ухудшалась. Великая княгиня Ксения Александровна в отчаянии писала великому князю Николаю Михайловичу из Ай-Тодора 21–23 июня 1917 г.: «…Ты, по-видимому, совершенно не отдаешь себе отчета, в каком положении мы здесь находимся. Вот уже скоро месяц, что мы фактически арестованы и находимся в руках <…> комитета, которому правительство нас так мило подарило. – За что и зачем – никому неизвестно. В то же время как вы все совершенно свободны, дышите и живете, как и где хотите. Но о нас совсем забыли и пальцем не пошевелили, чтобы нам помочь (великая княгиня намекает на дружеские отношения Николая Михайловича с А.Ф. Керенским – В.Х.). Ты понимаешь, что ты иначе судишь, чем мы, которых травят без всякой вины с нашей стороны и всячески отравляют жизнь. – Андрюша подвергается тому же самому и даже не имеет права видеть своих товарищей, т. к. с (арестантом) всякие сношения запрещены. Все это донельзя дико и больно, и мы все ужасно страдаем нравственно. Последние дни нам совершенно запрещено выходить из Ай-Тодора, только из-за того, что ходят какие-то послы от контрреволюции, а мы-то при чем? У нас 23 чел[еловека] команды (матросы), некоторые держат себя прилично, но есть препоганые типы <…>. Если нам тяжело и часто все это невтерпеж, то каково же бедной Маме! – Перед ней просто стыдно и что ужасно – это то, что ничем и никак ей не помочь! Видишь и сознаешь ее страдания и бессилен ее утешить, предпринять что-либо. Это ужасное наказание. <…> Можешь себе представить, что эти уроды до сих пор держат Мама письма и только вернули ей небольшую часть ее вещей. И если бы ты только видел, а как невыносимо больно и горько, что творится на фронтах. Это такой позор, который никогда не смоешь – что бы ни случилось! <…> Какое преступление со стороны правительства, что оно допустило всю эту шваль – Ленина и К° в Россию, да еще дали возможность проникнуть в армию. Как все это дико и неприятно и к чему приведут нашу бедную, многострадальную родину?!

Очень рада возвращению Ирины и Феликса. Их маленькая была очень больна желудком, и все еще слаба и худенька. – Погода чудесная, настоящей жары нет, были даже совсем прохладные дни. Сандро и дети купаются в море ежедневно. <…> Нельзя выехать за пределы Ай-Тодора без того, чтобы не довести до их сведения, куда и к кому идем. <…> Скажи Сергею [Михайловичу], что я его целую и что мы часто о нем говорим и вспоминаем. Как его здоровье? – Обнимаем тебя.

Всего лучшего.

Сестрица твоя Ксения»[193].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна временами навещала Юсуповых в их имении. Она 10 июля записала в дневнике: «В 4 часа мы с Ксенией поехали к Юсуповым, где нас угостили чаем и разными вкусностями, которых дома нам никогда не подают. Повидали также мою маленькую правнучку, ей немного лучше, но она все же еще слаба и худа. Очень мало ест, бедная малышка! Снова жуткие беспорядки в Петербурге, множество убитых и раненых на улицах. Страшные известия с передовой. Оставлен Тернополь, солдаты отказываются воевать, сдаются в плен или бегут с фронта. Неслыханно и поразительно, как такая прекрасная, доблестная армия могла покрыть себя позором и замарать бесчестием все русское воинство, всегда славившееся своей отвагой и храбростью. <…> Как стыдно перед всей страной и нашими союзниками…»[194]

Через некоторое время до Крыма дошла еще одна неприятная новость. Вдовствующая императрица Мария Федоровна отразила в дневнике:

«7 августа. Понедельник.

Из Петербурга прибыла Ирина, очень excited (взволнованная – англ.). Она рассказала, что моего бедного любимого Ники вместе со всей семьей отправили в Сибирь. Я была в таком шоке от ее рассказа, что у меня едва не случился сердечный приступ, но хочу надеяться, по крайней мере, что там они будут все-таки в большей безопасности, чем в Царском, где их каждодневно притесняли и всячески унижали. И все же сам этот факт чудовищен, убийствен, ошеломляющ, особенно если принять во внимание, что эти негодяи давали им надежду. Они обещали отправить их в Ливадию. Как же им не совестно обращаться с ним, как с преступником!..»[195]

Страна стремительно катилась в полный хаос, разруху и анархию. Вдовствующая императрица 27 октября 1917 г. записала в дневнике: «Слухи подтвердились. Большевики свергли правительство и арестовали его, так что вся власть теперь у них. Избрано 14 большевиков, среди них: Ленин, Зиновьев, Троцкий и др[угие]. Все они евреи под вымышленными именами. Мы не получаем ни писем, ни газет. Ленина германцы перевезли в Россию, в пломбированном вагоне. Какая подлость, какой блестящий спектакль они разыграли, эти негодяи…»[196]

Через несколько дней, т. е. 31 октября, она вновь с тревогой записала в дневнике:

«Ирина получила разрешение приехать к нам. Феликс сообщил ей, что ему пришлось бежать из Киева – почему она не знает. Позже он телеграфировал, что снова отправляется в Петербург, где большевики засели в Смольном и в крепости. В Москве тоже жуткие беспорядки, столкновения на улицах…»[197]

После «Октябрьского переворота» 1917 г. большевиков обстановка в Крыму, как и во всей стране, резко ухудшилась. Генерал А.И. Деникин в «Очерках русской смуты» так описывает события ноября 1917 – января 1918 г.:

«Под влиянием агитаторов, присланных из центра, матросы Черноморского флота свергли умеренный Совдеп в Севастополе, поставили новый большевистский и организовали в городе советскую власть. Номинально она находилась в руках сложной комбинации из совдепа, комиссариата и революционного комитета, фактически – всецело в руках буйной матросской черни. С начала декабря в Севастополе начались повальные грабежи и убийства. А в январе Черноморский флот приступил к захвату власти и на всем Крымском полуострове.

Описание падения крымских городов носит характер совершенно однообразный: “К городу подходили военные суда… пушки наводились на центральную часть города. Матросы сходили отрядами на берег; в большинстве случаев легко преодолевали сопротивление небольших частей войск, еще верные порядку и краевому правительству, а затем, пополнив свои кадры темными, преступными элементами из местных жителей, организовывали большевистскую власть”. Так пали Евпатория, Ялта, Феодосия, Керчь и др. А 13 января пала и резиденция правительства – Симферополь. <…> Страницы крымской жизни того времени полны ужаса и крови».

Таким образом, Гражданская война докатилась и до этих мест. Стоит отметить находчивость князя Феликса-младшего, которому удавалось рассказами о своем участии в убийстве Григория Распутина ловко спроваживать революционных пьяных матросов, являвшихся в Кореизский дворец, чтобы арестовать его отца, князя Ф.Ф. Юсупова-старшего.

Многочисленные свидетельства садизма, с которым «революционные матросы» расправлялись с офицерами, аристократами, представителями буржуазии, а зачастую и просто «братского пролетариата», поражают. Очевидец тех событий, князь Феликс Юсупов-младший позднее писал в мемуарах:

«Ужасное избиение морских офицеров произошло в Севастополе, грабежи и убийства множились по всему полуострову. Банды матросов врывались во все дома, насиловали женщин и детей пред их мужьями и родителями. Людей замучивали до смерти. Мне случалось встречать многих из этих матросов, руки их были покрыты кольцами и браслетами, на их волосатой груди висели колье из жемчуга и бриллиантов. Среди них были мальчишки лет пятнадцати. Многие были напудрены и накрашены. Казалось, что видишь адский маскарад. В Ялте мятежные матросы привязывали большие камни к ногам расстрелянных и бросали в море. Водолаз, осматривавший после дно бухты, обезумел, увидев все эти трупы, стоящие стоймя и покачивающиеся, как водоросли, при движении моря. Ложась вечером, мы никогда не были уверены, что утром будем живы».

Через некоторое время немцы оккупировали Крым. Великая княгиня Ольга Александровна позднее в своих воспоминаниях приводит один примечательный эпизод. Вдовствующая императрица Мария Федоровна, уверенная, что Германия еще находится в состоянии войны с Россией, отказалась принять немецкого генерала.

Согласно версии князя Феликса Юсупова-младшего, вскоре к Романовым прибыл адъютант императора Вильгельма II, который изложил им предложение кайзера «провозгласить императором Всея Руси того из членов императорской семьи, кто согласится подтвердить Брест-Литовский договор». Все с негодованием отвергли это предложение, заявив, что никто из них никогда не будет предателем.

Великий князь Александр Михайлович так описал появление немцев в Крыму:

«Ровно в семь часов в Дюльбер прибыл немецкий генерал. Никогда не забуду его изумления, когда я попросил его оставить весь отряд “революционных” матросов во главе с Задорожным для охраны Дюльбера и Ай-Тодора. Он, вероятно, решил, что я сошел с ума. “Но ведь это же совершенно невозможно!” – воскликнул он по-немецки, по-видимому, возмущенный этой нелогичностью. Неужели я не сознавал, что император Вильгельм II и мой племянник кронпринц не простят ему, если он разрешит оставить на свободе и около родственников Его Величества этих “ужасных убийц”?

Я должен был дать ему слово, что специально напишу об этом его начальству и беру всецело на свою ответственность эту “безумную идею”. И даже после этого генерал продолжал бормотать что-то об “этих фантастических русских”!»[198]

Из Петрограда стали приходить тревожные вести об арестах большевиками великих князей и ссылки их в далекую провинцию, а затем и об убийствах или исчезновении Романовых в Перми, Алапаевске и Екатеринбурге. Многие отказывались верить этим слухам, настолько они казались невероятными.

По условиям Компьенского перемирия страны Антанты получили право доступа на территорию России, оставленную германскими войсками.

Командование английских военных кораблей, беспрепятственно появившихся 24 ноября 1918 г. на севастопольском рейде, имело указание от короля Георга V и его матери, королевы Александры, сестры вдовствующей императрицы Марии Федоровны, оказать помощь русским родственникам в случае, если политическая обстановка в Крыму станет угрожать их жизни.

Великий князь Александр Михайлович первый воспользовался неожиданной возможностью и 11 (25) декабря 1918 г. покинул Крым на английском корабле «Форсайт», чтобы успеть к готовящейся в Париже встрече глав союзных держав по Антанте, на которой он собирался представить доклад о положении в России. Однако великого князя ожидало большое разочарование, так как о бывших заслугах Российской империи на фронтах Первой мировой войны уже было забыто.

В апреле 1919 г. французский экспедиционный корпус эвакуировался из Одессы, а Красная армия подошла к Крыму, захватив Перекопский перешеек. Дорога большевикам была открыта. Князь Феликс Юсупов позднее вспоминал: «Новость о немедленном отплытии вдовствующей императрицы и великого князя Николая Николаевича распространилась молниеносно и вызвала настоящую панику. Со всех сторон приходили с просьбами об эвакуации. Но один военный корабль не мог увезти тысячи людей, которые попали бы в руки большевиков, если бы остались в Крыму. Мы с Ириной явились на борт «Мальборо», где уже находилась императрица с великой княгиней Ксенией и моими шурьями. Когда она узнала от Ирины, что ничего не организовано, не предусмотрено для эвакуации всех, Ее Величество известила союзные власти Севастополя, что она отказывается отплывать, если кто-либо из тех, чья жизнь под угрозой, вынужден будет остаться в Крыму. Необходимое было сделано, и союзнические корабли вошли в Ялтинский порт, чтобы забрать беженцев».

Князь Феликс Юсупов-младший, как отмечал в воспоминаниях, 1 (13) апреля 1919 г., вместе с супругой, родителями и другими Романовыми (находившимися на тот момент в Крыму) навсегда покинули Россию на борту английского военного корабля «Мальборо». На самом деле, все отправились в плавание на 2 дня раньше, т. е. 30 марта (11 апреля). В последний день пребывания в Крыму вдовствующая императрица Мария Федоровна записала в дневнике:

«11 апреля. Пятница.

Встала рано, еще до того, как в 9 часов мы снялись с якоря. Я поднялась на палубу как раз в тот момент, когда мы проходили мимо корабля адмирала, на котором играла музыка. У меня сердце разрывалось при виде того, что этот прекрасный берег мало-помалу скрывался за плотной пеленой тумана и, наконец, исчез за нею с наших глаз навсегда. Позднее установилась замечательная, ясная и тихая погода. Забыла вчера написать, что благодаря моим мольбам всех наших несчастных офицеров охраны взяли на борт английского корабля. Он прошел в непосредственной близости от нас в полнейшей тишине, которую внезапно нарушили громкие крики «ура!», не смолкавшие до тех пор, пока мы могли слышать их. Этот эпизод, в равной мере красивый и печальный, тронул меня до глубины души. Я живу в каюте кап[итана] Джонстона, сплю в прекрасной постели, и, кроме того, в нашем распоряжении замечательный огромный салон, где мы проводим время после еды, а большинство мальчиков и Павел Ферзен ночуют. За столом соседствуют со мной по большей части Николаша и Петюша попеременно с папа Феликса. Черногорские сестры [Милица и Стана – дочери короля Черногории] остаются после обеда, и мы с ними беседуем часов до 11 вечера. Если же они уходят раньше, мы с Юсуповыми раскладываем пасьянс. К сожалению, вечером сгустился туман, корабль шел самым малым ходом, и всю ночь не смолкал гудок»[199].

Несколько дней спустя Юсуповы 21 апреля (по новому стилю) прибыли на Мальту и через 9 дней отправились в Италию. Позднее Феликс-младший вспоминал:

«1 мая мы отшвартовались в Сиракузах и попали в самый разгар всеобщей стачки. Коммунисты устроили шествие с красными флагами. На стенах было намалевано: Да здравствует Ленин! Да здравствует Троцкий! От чего ушли, к тому и пришли. Настроение вмиг испортилось…

В Мессине пересели на паром и переправились через пролив, доехали до Рима благополучно. Новая забота – кончились лиры. К счастью, было с собой кое-что из ценностей. Почти все наши фамильные украшения остались в России, моя мать и Ирина спасли только то, что имели при себе, уезжая в Крым. Я заложил Иринино брильянтовое колье. Теперь мы могли спокойно продолжать путешествие»[200].

Через Италию молодые супруги добрались до Парижа, а затем переехали в Лондон.

Феликс-младший с супругой жил в принадлежащей ему квартире в богатом районе Найтсбридж и, по-прежнему, на первых порах по сравнению с другими эмигрантами не имел недостатка в средствах – выбираясь из России, он сумел, помимо других ценностей, вывезти два полотна Рембрандта из своей коллекции живописи. Кроме того, по мнению некоторых очевидцев, вопреки данной ими с великим князем Дмитрием Павловичем друг другу клятве никогда ни с кем не говорить об убийстве Распутина, Феликс Юсупов посвящал в детали их заговора и их осуществления чуть ли не всех желающих. Дмитрий Павлович, который, в отличие от него, сдержал клятву и хранил молчание, чувствовал себя глубоко оскорбленным.

Сестра Дмитрия Павловича великая княгиня Мария Павловна с некоторым чувством возмущения писала о Феликсе в своих воспоминаниях: «Дмитрий избегал Юсупова, но мы с мужем продолжали видаться с ним.

В те дни Юсупов был среди нас, беженцев, счастливцем, он был материально обеспечен. Ему удалось вывезти из России произведения искусства и драгоценности на очень крупную сумму; правда, как и мы, он жил на выручку с вынужденной распродажи. Он тогда всерьез вообразил себя важной исторической личностью и своими поступками всячески раздувал свое значение. Он питал надежду сыграть свою роль в истории России, считая достаточным для начала убийство Распутина, а ведь оно доставило ему печальную известность, но никак не славу. В своем желании любой ценой быть на устах у всех он не брезговал ничем.

Его первой заботой по прибытии в Лондон было заявить о себе как о благодетеле русских эмигрантов, в чем он, безусловно, преуспел. За высокую плату он снял красивый старый дом, организовал мастерскую, где делалось то же, что у меня, но с большим размахом, и в обстановке, не сравнимой с моей. В мастерскую приходили работать нуждающиеся беженцы, и их труд оплачивался. Раскройные столы и швейные машинки помещались в комнате с золотой лепниной, окна выходили на один из самых аристократических кварталов Лондона. Некая высокородная дама, мало разумевшая в деле, была приглашена руководить работами. Щедрой и обычно неразборчивой рукой Юсупов спускал тысячи фунтов из собственного кармана.

Раз-другой в неделю Юсупов устраивал у себя приемы. Это были самые обычные вечеринки, довольно веселые и затягивавшиеся за полночь. Были русские гости, в основном мужчины и дамы одного с ним круга, но вкрапливался и чуждый элемент, с хозяйскими гостями никак не сочетаемый. Подавленная окружающим, посторонняя публика помнила свое место и старалась не привлекать к себе внимания. Впрочем, иногда случались казусы, которые друзья Юсупова воспринимали болезненно. Однажды Феликс переодевался к ужину и сунул в конторку несколько пакетиков с камнями, а запереть в спешке забыл. Уже к ночи он вспомнил о них и, заглянув в ящик, ничего в нем не обнаружил. История мгновенно получила огласку, и, пока не нашли виновного, а его потом нашли, все бывшие на том приеме чувствовали себя крайне неловко. Юсупову нравилось перемешивать гостей, он упивался замешательством, с каким его друзья приветствовали чужого и, угождая хозяину, попирали светские и сословные предрассудки. Сам он был талантливым и остроумным заводилой на этих необычных сборищах. Его молчаливая красавица жена оставалась, судя по всему, простодушным зрителем»[201].

У князя Ф.Ф. Юсупова-младшего был весьма активный и беспокойный характер. В Лондоне он принял деятельное участие в содействии русскому Красному Кресту, организовывал благотворительные балы и представления для поддержки беженцев из России. Два года спустя Юсуповы обосновались во Франции, где вновь организовывали помощь для нуждающихся эмигрантов и пытались заняться бизнесом. В эмиграции они проживали в Париже, в доме на ул. Пьер-Герен.

Любопытно отметить, что Н.А. Соколов (белогвардейский следователь по особо важным делам), ведший расследование дела по обстоятельствам убийства Царской семьи, великих князей и их приближенных в советской России большевиками, в числе прочих свидетелей 3 и 4 января 1921 г. допрашивал князя Ф.Ф. Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона. Следователь продолжал вести это дело и за рубежом, находясь в эмиграции. В итоге, по опросу был составлен соответствующий протокол, который был подписан Феликсом.

Великая княгиня Ксения Александровна в письме из Лондона к княгине А.А. Оболенской (1851–1943) от 31 января 1923 г. писала о молодой семье Юсуповых: «Феликс много рассказывал про свою работу в Париже и собирается открыть здесь филиал, так как магазин там удачно идет и, по-видимому, имеет успех»[202].

Убийство Григория Распутина в особняке на набережной р. Мойки (д. 94) в Петрограде преследовало Юсупова и в Лондоне, и в Париже. В частности, он подчеркивал в воспоминаниях: «Во Франции моя скандальная известность стала причинять мне сильнейшие страдания. Куда ни пойду – провожают взглядами, шепчутся за спиной. Прежде, в Англии, такого не было. Англичане сдержанны и воспитаны.

Но хуже взглядов исподтишка на улице были бесцеремонные, неуместные или неприличные вопросы в гостиных. Одна хозяйка дома даже заявила при гостях: “Юсупов войдет в историю как полуангел-полуубийца”»[203].

Во Франции эмигрантов из России было больше, чем в Великобритании. Родственник князя Ф.Ф. Юсупова известный князь А.П. Щербатов (1910–2003) позднее на склоне лет делился своими воспоминаниями о годах, проведенных в Западной Европе:

«В пансионе Волконских я впервые увидел Феликса, князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона. Этот голубоглазый красавец, эстет, утонченный, даже, я бы сказал, женственный, мало походил на потомка Магомета. Предки Юсупова, как и Урусовых, пришли служить России в эпоху Ивана Грозного, но настоящее признание и известность получили при первых Романовых. И вскоре Юсуповы стали самыми богатыми в России князьями. Я обратил на него внимание именно с этой точки зрения: каков отпрыск богатейшей фамилии в изгнании? Он показался мне суетливым, неестественно возбужденным. Его гомосексуальные наклонности были известны всем, позднее я видел его в женском платье и слышал рассказ, как принц Уэльский ухаживал за ним, приняв за женщину. В первую же встречу Феликс не вызвал у меня ни интереса, ни желания продолжить знакомство. Пока от тети Марии, генеалога от Бога, я узнал, что мать Феликса, Зинаида, дочь не Юсупова, а князя Анатолия Ивановича Барятинского – моего прадеда. “Ни для кого не являлось секретом, что Юсупов не мог иметь детей”, – между прочим, заметила она. Тетушка моя и Зинаида были близкими подругами, и тетя называла ее “моя кузина”. Потом Феликс, приезжая из Парижа, не раз заходил в наш дом вместе с матерью. Я неоднократно был свидетелем, как он рассказывал новым знакомым об убийстве Григория Распутина, вырисовывая себя национальным русским героем, спасителем Отечества. Мы же с Данилой Волконским воспринимали эту историю несколько скептически, считая Распутина скорее одним из проходимцев, каковых было немало в то неспокойное время в Петербурге, и в Москве. Нам он не представлялся таким серьезным политиком, способным кардинально влиять на решения Государя и вообще на Царскую семью. По словам Феликса, бывшего фаворита Распутина, на него пала эта историческая миссия из-за доверия, которое питал к нему Григорий.

“Для устранения Распутина нужно было, прежде всего, собрать группу надежных людей. Казалось мне, что важно привлечь самые разные элементы общества. Дмитрий – из царской семьи, я – представитель знати, хотелось получить кого-то из Думы. Выбор мой пал на Пуришкевича. План был такой: доктору Лазоверту предстояло положить сильнодействующий яд в любимые кушанья Распутина. Лазоверт начинил цианистым калием шоколадные эклеры, однако предупредил всех участников убийства: “Держите на всякий случай свои револьверы наготове”. Феликс изображал гостеприимного хозяина, угощал Григория. Когда тот поел, повернулся к Юсупову со словами:

– Мне кажется, ваши эклеры немного соленые.

– Это вам показалось.

“Очень быстро стало ясно, что яд не подействовал. Тогда я и Пуришкевич решили застрелить Распутина. Я выстрелил в него два раза из своего «смит-вессона». Затем два выстрела сделал Пуришкевич. Распутин упал, и нам показалось – все, кончено. Когда его понесли вниз дома с помощью двух моих лакеев, он замычал: жив. Времени на размышление не было, первая мысль – донести его до проруби и выбросить в Неву. Так и сделали”.

Как-то я спросил Феликса:

– Ты уверен, что доктор Лазоверт положил яд? Может быть, он этого не сделал, чтобы представить убийство еще более скандальным!

– Трудно теперь сказать. Все возможно.

Рассказ Феликса вызывал разную реакцию. В нашем с Данилой окружении считали это убийство откровенно грязным: участники его ничем не рисковали, и претензии на геройство нами не поддерживалось. Все они: великий князь Дмитрий Павлович – член царской династии, Юсупов женатый на племяннице Государя, Пуришкевич – депутат Думы, понимали, что защищены от правосудия негласной неприкосновенностью»[204].

Весьма любопытные сведения и оценка событий. Однако не совсем понятно, кто путает обстоятельства убийства Григория Распутина. Многие эпизоды в опубликованных воспоминаниях Юсупова изложены по-другому. Подводит ли память рассказчиков, а, возможно, сам Юсупов, невольно увлекаясь повествованием, уже сам путался между реальными событиями и придуманной, но устоявшейся легендой, которой он с самого начала придерживался.


В ноябре 1923 г. супружеская пара Юсуповых совершила поездку в Нью-Йорк (США) с целью более выгодно продать свои картины кисти Рембрандта. На набережной нью-йоркского порта их ждала целая толпа репортеров. Юсупов пишет в своих мемуарах:

«Тут, однако, пришли сказать, что американские власти противятся моей высадке, так как по американским законам убийцам въезд в Америку запрещен… Долго пришлось доказывать почтенным чиновникам, что я не профессионал»[205].

Великая княгиня Ксения Александровна в письме из Копенгагена к княгине А.А. Оболенской от 11 февраля 1924 г. с горечью сетовала: «От Ирины не имею писем, знаю только, что удачно продали жемчуг и взяли маленькую квартиру»[206].

В США «рембрандтов» Юсупов сумел продать за 225 тысяч долларов. (Огромная по тем временам сумма!) Ныне картины находятся в Национальной галерее в Вашингтоне.

О делах молодых Юсуповых в США можно судить по переписке великой княгини Ксении Александровны с княгиней А.А. Оболенской (Апрак). В частности, Ксения Александровна в письме к ней от 17 апреля 1924 г. сообщала очередные новости: «Моя корреспонденция все растет. Только не получаю писем от единственной моей дочери, остальные все пишут! Она невозможно ленива, переходящее в полный laisser-aller. Но вчера получила письмо (1-ое) от Феликса – уверяет, что Америка и американцы им надоели, что их вначале ужасно чествовали, и это их утомило, они взяли маленькую квартиру и объявили, что уехали в деревню. Ирина сама все делает и готовит, и стирает, и гладит, убирает и так далее – так как у них нет прислуги. Pourquoi? (Отчего? – фр.) Почему-то Феликс занялся делами Красного Креста, устроил несколько концертов, балов. Все очень удачно и с их помощью многих русских удалось пристроить, накормить и так далее. Продал черный жемчуг, обеспечил жизнь родителей на год, расплатился с долгами в Европе – но с другими вещами много возни и осложнений из-за таможни и прочего и совсем не знает еще, когда им удастся вернуться! Тем временем папа Феликс все болеет. Мама Феликс одинока и нервничает, а Беби одна и оскорблена, что родители не едут и ее забыли, так как никто ей не пишет»[207].

По возвращении из Америки князь Юсупов-младший открыл в Париже салон мод. Он назвал его коротким и на первый взгляд странным именем «Ирфе» – по начальным буквам семейной четы «Ир» – Ирина и «Фе» – Феликс. Мастерские «Ирфе» занимали целых два этажа дома, расположенного на улице Дюто в Париже. На деньги Юсупова была организована Школа прикладных искусств имени Строганова, готовившая учеников для работы на эмигрантских художественных предприятиях, а также в Доме моды Феликса Юсупова. Бизнес пошел в гору после первой демонстрации моделей в отеле «Ритц», когда в этом деле приняли участие сама княгиня Ирина Юсупова, а также манекенщицы. Популярные журналы поместили свои отклики: «Оригинальность кроя, рафинированный вкус, тщательная и кропотливая работа, художественное восприятие цветов автоматически поместили это скромное ателье в ранг лучших домов высокой моды»[208]. Салон имел успех, но не только потому, что его модели и фасоны были особенно модны и хороши. Привлекала, скорее, известная личность самого князя, человека, убившего скандально известного Григория Распутина. Факт убийства «друга» царской четы способствовал невероятной популярности Юсупова за границей. Ведь многих, помимо желания красиво и модно одеться, невероятно одолевало желание посмотреть на князя Феликса Юсупова. Порой это любопытство проявлялось в самых разных формах. Однажды в салон вбежала американская богачка, некая миссис Хубби, и принялась кричать: «Адская сила! Вы и есть князь? Вы не похожи на убийцу». Она тут же потребовала налить ей водки. И, пригубив из принесенной ей рюмки, сказала: «Сделайте для меня кокошник и пятнадцать платьев», а затем, указав пальцем на свою компаньонку, она добавила: «И еще десять для этой кретинки»[209].

В отличие от великого князя Дмитрия Павловича, князь Феликс Юсупов-младший периодически вспоминал в высшем свете убийство Распутина, временами давал интервью и публиковался в журналах. Вокруг имени князя ходили самые невероятные слухи. Чтобы отреагировать на всевозможные вымыслы, Феликс Юсупов в 1927 г. опубликовал в Париже книгу «Конец Распутина», которая вызвала в то время немало шума и принесла автору круглую сумму.

Правая часть русской эмиграции ответила на книгу «Конец Распутина», как позднее писал в мемуарах Юсупов, злобной руганью: «Я и думать не мог, что распутинщина еще так сильна в иных умах. Люди эти устраивали сходки и голосили, заявляя, что книга моя – скандал, что оскорбил и память императора и семьи его, хотя упрек у критиков был ко мне один: что показал я истинное лицо “святого отца”».

Из-за этой книги князь Феликс Юсупов поссорился с великим князем Дмитрием Павловичем. Книга послужила поводом и для первого судебного скандала.

Старшая дочь Григория Распутина, Матрена Соловьева, подала в суд на Феликса и Дмитрия «иск с требованием компенсации в двадцать пять миллионов франков за нанесенный ей убийством моральный ущерб». Интересы Матрены Григорьевны защищал адвокат Морис Гарсон, а Феликса Юсупова – известный мэтр юриспруденции де Моро-Джаферри. Суд отказал в иске Матрене с той мотивировкой, что «французский суд не имеет права судить внутренние дела Российской империи».

Надо ли говорить, сколь широко освещался французской и британской прессой такой пикантный процесс! Феликс Юсупов вошел во вкус судебных дрязг, и сразу после суда с Матреной Соловьевой (Распутиной) начал судиться с рядом издателей газет, публиковавших статьи о процессе и событиях декабря 1916 г. в Петрограде. Суд признал доказательства газетчиков недостаточными, и князь получил крупную сумму в качестве возмещения «морального ущерба». По этому поводу великая княгиня Ксения Александровна в письме к Апрак от 30 января 1928 г. жаловалась: «Я очень удручена скандальными статьями в газете “День” насчет Ф[еликса] (очевидно шантаж) и желанием последнего делать процесс – который только вызовет и подымет массу лишней грязи. Конечно, в здешних газетах все это было перепечатано… Бедная Ирина, жаль ее ужасно и воображаю, как она страдает молча!»[210]

После открытия салона моды Феликс решил попробовать себя на поприще ресторатора, а затем занялся парфюмерией. В 1926 г. Юсупов создал и выпустил в продажу духи «Ирфе», назвав их по сочетанию первых слогов имен супружеской четы Ирина – Феликс. Но по его собственному признанию, для коммерции он не был создан, все начинания оказались безрезультатными. «Великая депрессия» в США отрицательно повлияла на экономику всего мира. В итоге в 1930 г. бизнес Юсуповых больше не приносил своим собственникам прибыли.

Князь Алексей Павлович Щербатов на склоне лет делился воспоминаниями о жизни княжеской четы Юсуповых в эмиграции:

«Феликса с женой Ириной революция застала за границей. Для Ирины Александровны – дочери великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны, дочери императора Александра III, возвращение в революционную Россию было смертельно опасно, и Юсуповы остались в Европе. Сначала открыли магазин дизайнерской одежды «Ирфе», имели хороших заказчиков, но прогорели. Потом Феликс продавал вывезенные через Крым в Италию картины, драгоценности. За одну лишь уникальную черную жемчужину очень большого размера, помнится, получил около двух миллионов долларов. А лучшие картины Рембрандта из его коллекции куплены несколькими музеями, в том числе вашингтонской галереей «Меллон». Мне известно, что они много помогали русским эмигрантам. На остатки состояния Юсуповы купили здание старой конюшни, на втором этаже которой располагались жилые помещения, внизу они держали шляпную мастерскую. Как и у большинства покинувших Россию, главное состояние Юсуповых оставалось на родине. Я помню, в 1927 году расстроенная Зинаида пришла к тете со словами: “Нам опять не повезло”. В секретной комнате ее петербургского дома, возможно по доносу бывших слуг, изъяли драгоценностей на четыреста-пятьсот миллионов долларов. Эта история – “сокровища Юсуповых” – долго муссировалась во всех средствах массовой информации»[211].

Однако Феликс преуспел, хотя и на скандальном, но достаточно прибыльном поприще, связанном с историей убийства Григория Распутина. В 1932 г. германская телекомпания «Emelka» сняла первый в истории художественный фильм о фаворите Царской семьи Распутине. Князь Феликс Юсупов тут же нанял адвокатов, которые пригрозили «киношникам» судом, т. к. «представленные в фильме факты не соответствовали действительным». Пунктуальные немцы испугались и выплатили Юсупову 2500 английских фунтов.

В том же 1932 г. знаменитый американский Голливуд выпустил фильм «Распутин, сумасшедший монах», который в Англии демонстрировался под наименованием «Распутин и императрица». Княжна Ирина Александровна Романова в этом “произведении искусства” показывалась как одна из любовниц Распутина. Искушенные в судебных делах американцы изменили в фильме имена и фамилии. Тем не менее, князь Юсупов от имени Ирины подал на киностудию судебный иск. Процесс продолжался в Англии почти два года. На нем в 1934 г. выступал свидетелем генерал-майор Джон Генри Хэнбери-Уильямс (1859–1946) в пользу княгини Ирины Александровны Юсуповой. Он во время Первой мировой войны служил при Царской Ставке в Могилеве, часто бывал в Петрограде и хорошо знал царскую чету. В итоге британский суд присудил княгине Ирине Юсуповой в качестве моральной компенсации 25 тысяч английских фунтов (что по нынешним временам равнялось около 500 тысячам долларов). Кроме того, суд запретил дальнейший прокат фильма. В итоге голливудская киностудия «Метро-Голден-Майер» обязалась дополнительно заплатить за разрешение проката фильма Юсуповым еще 75 тысяч английских фунтов. Общая сумма в современном исчислении составила 2,5–3 млн долларов США. Кроме того студия взяла на себя обязательства поместить на экране текст с утверждением, что данный фильм, как и главная героиня, является полным вымыслом.

Великая княгиня Ксения Александровна в письме из Англии к княгине А.А. Оболенской (Апрак) от 28 декабря 1934 г. сетовала на свою дочь: «Я совершенно не знаю, что та делает, кого видит, и ее письма всегда весьма лаконичные и о себе ничего не говорит. Boulogne к счастью остался за ними, но Зинаиде так опротивело все и вся, что она только мечтает уехать обратно в Рим. Внучка Ирина возвращается в Париж на наши праздники. Ей, по-видимому, это не особенно улыбается, но с другой стороны чувствует и понимает, что ей следует быть с бабушкой, которая очень одинока и, по-видимому, ее отношения с Феликсом все больше и больше обостряются. Он ее общипал, как липку, и оставил без гроша! Теперь Ирине приходится всех содержать на свои скудные средства»[212].


Единственной дочерью молодых Юсуповых была княжна Ирина Феликсовна (1915–1983), которая в 1938 г. вышла замуж за графа Николая Дмитриевича Шереметева (1904–1979). Две самые некогда богатые русские фамилии породнились. Таким образом, дочь Ирина Юсупова стала Ириной Шереметевой. В 1942 г. у Феликса Юсупова родилась внучка, которую назвали Ксения.

В относительно устоявшуюся жизнь Юсуповых, как и большинства эмигрантов, безжалостно вторглась Вторая мировая война. Великая княгиня Ксения Александровна в письме из Лондона к княгине А.А. Оболенской (1851–1943) от 16 октября 1939 г. писала о новых напастях:

«Можно просто задохнуться от той бездны зла, лжи, бесправия и всего непонятного, что творится на свете, и страшно делается за человечество, утерявшее все Божеское, всякое представление о правде, нравственности, человеколюбия… Мы уже, кажется, прошли через всякие ужасы и скорби, проиграв войну, революцию, большевизм, но то, что мы сейчас испытываем – сидя на чужой земле – не имея Родины – оторванные от нее, никому не нужные – еще во много раз тяжелее переносить! <…>

Страшно за будущее! Бедная Ирина пишет: “Неужели ничего хорошего больше не будет?” Жаль до боли бедную молодежь, выросшую за границей, не видевшую ничего радостного и неизвестно для кого и в силу чего оказавшуюся вовлеченной в войну! (Чужую!)»[213]

В 1939 г. в жизни князя Феликса Юсупова произошло несчастье. После операции, казалось успешной, через некоторое время скончалась в Париже его мать, княгиня З.Н. Юсупова. По этому поводу великая княгиня Ксения Александровна писала Апрак в письме от 28 ноября 1939 г. следующее: «Меня ужасно поразила и опечалила смерть Зинаиды Ю[суповой]. Феликс писал, что она молодцом пережила операцию и была полная не только надежда, но даже уверенность, что она поправится, но когда у нее начался отек легкого, можно было опасаться рокового исхода. Очень жаль и грустно за Феликса и Беби, которая так любила свою бабушку. Один за другим все уходят, и с ними порывается и связь с прошлым. Бедная Зинаида! Жизнь ее действительно была полна трагизма под конец – такой страшный контраст с прежней блестящей обстановкой и всеми благами, которыми она пользовалась (конечно, все “проходящее”!). Но надо ей отдать справедливость, что она с достоинством и покорностью все переносила»[214].

В 1948 г. князь Юсупов начал еще писать новые «Воспоминания», которые успешно закончил пять лет спустя. Много страниц в мемуарах он посвятил своей семье и многочисленным друзьям. Князь А.П. Щербатов тоже на склоне лет упомянул о судьбе Юсуповых: «Зинаиду после отъезда в США я не видел, она умерла перед Второй мировой войной в Биаррице. А Феликса встречал в Нью-Йорке в конце 60-х годов. Он судился с американским кинопрокатом, демонстрировавшим фильм о Распутине, в котором, по его представлениям, выглядел исторически не достоверно. В отличие от судебного процесса в стране-производителе фильма – Англии, где Феликс получил больше миллиона долларов, здесь он процесс проиграл. От него я узнал, что его единственная дочь вышла замуж за Николая Шереметева, а внучка – за грека Сфириса. Позднее слышал, что Феликс просил находившегося во Франции Н.С. Хрущева дать разрешение на посещение России, но, очевидно, возраст уже не позволил совершить эту поездку…»[215]

Ненавидя одиночество, князь Ф.Ф. Юсупов, однако, постепенно отошел от светской суеты, и последние годы тихо, незаметно жил в своем доме во Франции. Он автор нескольких воспоминаний и мемуаров, которые издавались и неоднократно переиздавались в разных странах мира: Yusupov, Prince F.F. «Rasputin». New York, 1927; Князь Юсупов Ф.Ф. «Конец Распутина». Париж, 1927; Yusupov, Prince F.F. «Lost Splendor». London, 1953. «Перед изгнанием 1887–1919». Париж, 1952; «В изгнании». Париж, 1956. «Конец Распутина». М., 1990; Князь Феликс Юсупов. «Перед изгнанием 1887–1919». М., 1993; «Мемуары». В 2 кн. М., 2000.

Под конец жизни Феликса Юсупова во время визита во Францию посетил Н.С. Хрущев. Князь очень хотел приехать на Родину, но возраст и состояние здоровья не позволили этого ему сделать.

В 1965 г. княжеская чета Юсуповых подала очередной иск на компанию CBS, выпустившую телевизионный фильм «Если я должен умереть». Они требовали взыскать за нанесенный моральный ущерб 1,5 миллиона британских фунтов. Однако времена изменились, и британский суд на этот раз отказал им в иске.

Умер Феликс Юсупов 27 сентября 1967 г. в Париже (в возрасте 80 лет) за три года до кончины своей любимой жены. Его могила находится на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа рядом с матерью. Княгиня Ирина Александровна Юсупова скончалась 26 февраля 1970 г. в Париже в возрасте 74 лет. Похоронили ее на том же кладбище рядом с могилой мужа. Фамилия семейной династии Юсуповых прервалась со смертью Феликса Юсупова. Его внучка на сегодняшний день носит греческую фамилию мужа – Сфири.

Несколько лет назад Ксения Николаевна Сфири была вынуждена практически за бесценок продать в Лондоне картину художника В.А. Серова «Князь Юсупов на белом коне» (1903). Через некоторое время эта картина князя Ф.Ф. Юсупова, графа Сумарокова-Эльстон-старшего появилась на аукционе «Сотбис», но уже по другой стоимости. Таковы законы капитализма.


Князь Ф.Ф. Юсупов. Конец Распутина. Воспоминания


Предисловие

До сих пор я не решался печатать моих записок о Распутине.

Мне не хотелось до времени касаться тех событий, которые роковым образом связаны с царствованием мученически погибшего Государя императора Николая II.[216]

Однако о событиях этих, не переставая, говорят и пишут. И, если, с одной стороны, иностранная бульварная пресса создает самые пошлые и клеветнические произведения на эту тему, то, к сожалению, с другой стороны, из-под пера самих русских выходят не менее отвратительные сочинения в том же роде, способные тешить нездоровое любопытство серой толпы.

Злобное глумление над теми, кто кровью искупил все свои невольные ошибки, – гнусно и недопустимо. Но есть и другая крайность в отношении к нашему недавнему прошлому: экзальтированная идеализация последнего царствования со всеми его болезненными явлениями.

Обе эти крайности одинаково затрудняют трезвый и объективный анализ прошлого. Особенно вредно они влияют на наше молодое поколение, которое растет вдали от Родины и, рано или поздно, должно будет принять участие в строительстве новой России.

Мы не имеем права питать легендами сознание умственно созревшей молодежи. И не при помощи легенд воспитываются настоящая любовь к Родине и чувство долга перед ней…

Чтобы избежать тяжелых разочарований и ошибок в будущем, необходимо знать ошибки прошлого, знать правду вчерашнего дня. Мне, как близкому свидетелю некоторых событий этого вчерашнего дня, и хочется рассказать о них все, что я видел и слышал. Ради этого я решил преодолеть в себе то тягостное чувство, которое подымается в душе при близком соприкосновении с минувшим, особенно при воспоминании о его страшной развязке в подвале Ипатьевского дома.

Когда Распутин черной тенью стоял около престола, негодовала вся Россия. Лучшие представители высшего духовенства поднимали свой голос на защиту церкви и Родины от посягательств этого преступного проходимца. Об удалении Распутина умоляли Государя и императрицу лица, наиболее близкие Царской семье.

Все было безрезультатно. Его темное влияние все больше и больше укреплялось, а наряду с этим все сильнее нарастало недовольство в стране, проникая даже в самые глухие углы России, где простой народ верным инстинктом чуял, что у вершин власти творится что-то неладное.

И потому, когда Распутин был убит, его смерть была встречена всеобщим ликованием.

Теперь у многих взгляд на вещи настолько изменился, что убийство Распутина называют «первым выстрелом революции», толчком и сигналом к перевороту.[217]

Так ли это?

Ошеломленные ужасами русского бунта, измученные изгнаннической жизнью, русские люди многое забыли из прошлого.

Им кажется теперь, что само сопротивление Распутину и его влиянию было революционным восстанием против государственного порядка и что, если бы с Распутиным мирились и никто бы его не трогал, не случилось бы и страшного переворота, погубившего страну.

Такое суждение есть явный результат реакции, овладевшей общественным сознанием. Реакция во многих случаях бывает так же слепа и нетерпима к трезвому мышлению, как и революция.

Насколько несправедливы подобные выводы и обвинения по отношению к борьбе с распутинским засильем, можно показать, назвав лишь несколько лиц, открыто выступивших в этой борьбе: великая княгиня Елизавета Федоровна, Митрополит Петербургский и Ладожский Антоний, Митрополит Владимир, обер-прокурор Св. Синода А.Д. Самарин, бывший премьер П.А. Столыпин и председатель Государственной Думы М.В. Родзянко.

Повернется ли язык назвать этих людей изменниками и врагами Родины?

А ведь они были убежденными противниками Распутина и боролись против него, «за Веру, Царя и Отечество», за спасение России от революции.

Революция пришла не потому, что убили Распутина. Она пришла гораздо раньше. Она была в самом Распутине, с бессознательным цинизмом предававшем Россию, она была в распутинстве – в этом клубке темных интриг, личных эгоистических расчетов, истерического безумия и тщеславного искания власти. Распутинство обвило престол непроницаемой тканью какой-то серой паутины и отрезало монарха от народа.

Лишившись возможности разбираться в том, что происходило в России, русский император уже не мог отличать друзей от врагов. Он отвергал поддержку тех, которые могли помочь ему спасти страну и династию, и опирался на людей, толкавших к гибели и престол, и Россию.

Нет сомнения в том, что на долю императора Николая II выпало тяжелое царствование.

Преобладающее большинство русской интеллигентной молодежи того времени бредило революцией, зачастую превращая аудитории университетов в места политических сходок. И взрослым, и юным революция казалась единственным путем к установлению социальной справедливости и общего благоденствия в России.

Мечтательно-наивный идеализм русского интеллигента превратил революцию в некоторое подобие религии, которая требует подвигов и самоотречения, которая имеет своего рода «святых». Политические преступники, сосланные в Сибирь или скрывшиеся за границу, в особенности же казненные убийцы-террористы, и казались именно такими героями, достойными самого благоговейного почитания.

В то время в русском образованном обществе действовал какой-то психоз, который отражался и в литературе, и в публицистике. Люди, зачастую очень почтенные и образованные, в большинстве своем совершенно не умели разбираться в основах государственной жизни России. Они подвергали жесточайшей и самой пристрастной критике весь тогдашний строй, с почти детской слепотой отрицая бесспорные заслуги русских царей, на протяжении веков создавших мощь великой империи. Благодаря этому и за границей составилось совершенно ложное представление о монархической России.

К сожалению, в то время около престола совершались события, которые могли дать много поводов для всякого рода самых тяжелых недоразумений и вызвать недовольство в стране.

Когда над отдельным человеком или даже над целым народом должна разразиться беда, кажется, будто все обстоятельства складываются именно так, чтобы способствовать несчастью.

Частная жизнь Царской семьи роковым образом переплелась с событиями политическими. Личные особенности характеров императора Николая II и императрицы Александры Федоровны, которые при иных условиях не оказали бы, быть может, даже заметного влияния на их царствование, сыграли трагическую роль в судьбе и России, и всей династии.

Император Николай II, в бытность свою наследником престола, получил прекрасное образование, но не успел приобрести достаточной подготовки к сложным и трудным обязанностям монарха.


Подобная точка зрения достаточно спорная, так как наследник престола Николай Александрович участвовал в заседаниях Государственного совета и Комитета министров, являлся председателем Особого комитета для помощи нуждающимся в местностях, пострадавших от неурожая, а также долгий период был председателем Комитета Сибирской железной дороги.

Стоит также упомянуть сравнительную характеристику, данную графом С.Ю. Витте двум последним самодержавным монархам Российской империи: «Император Александр III был, несомненно, обыкновенного ума и совершенно обыкновенных способностей, и в этом отношении император Николай II стоит гораздо выше своего отца как по уму и способностям, так и по образованию» (Витте С.Ю. Избранные воспоминания 1849–1911 гг. М., 1991. С. 125).


Следователь по особо важным делам Н.А. Соколов в своей известной книге «Убийство царской семьи» характеризовал императора следующим образом:

«Николай Александрович получил воспитание, какое обыкновенно давала среда, в которой родился и жил он. Она привила ему привычку, ставшую основным правилом поведения, быть всегда ровным, сдержанным, не проявляя своих чувств. Всегда он был ровен, спокоен. Никто из окружающих не видел его гнева.

Он любил книгу и много читал по общественным наукам, по истории.

Он был очень прост и скромен в своих личных привычках, потребностях. <…>

Он любил природу и охоту.

Будучи весьма религиозным, царь был наделен сильным чувством любви к простому русскому народу. <…> Самой типичной чертой его натуры, поглощавшей все другие, была доброта его сердца, его душевная мягкость, утонченнейшая деликатность. По своей природе он был совершенно не способен причинить лично кому-нибудь зло» (Соколов Н.А. Убийство царской семьи. Берлин, 1925; М., 1990. С. 75–76).

В обществе того времени бытовало устойчивое мнение относительно слабоволия Николая II. Однако это было общее заблуждение, создававшееся первым впечатлением от уступчивости императора. Он не любил спорить и редко в полемике отстаивал свое мнение, но часто делал так, как считал должным. Об этом есть многочисленные свидетельства графа С.Ю. Витте, других министров и политических лидеров. В частности, своеобразие характера царя отмечал французский президент Лубе: «Обычно видят в императоре Николае II человека доброго, великодушного, но немного слабого, беззащитного против влияний и давлений. Это глубокая ошибка. Он предан свои идеям, он защищает их с терпением и упорством, он имеет задолго продуманные планы, осуществление которых медленно достигает. Под видом робости, немного женственной, царь имеет сильную душу и мужественное сердце. Непоколебимое и верное. Он знает, куда идет и чего хочет» (Буранов Ю.А., Хрусталев В.М. Романовы. Гибель династии. М., 2000. С. 36).


Император Александр III, крепко державший власть в своих мощных руках, умер в расцвете сил, и бремя самодержавия обрушилось на молодого, неопытного цесаревича. Несмотря на то, что на Николая II большое влияние имела его супруга, но и ее настойчивые просьбы, как свидетельствуют их личные письма и дневники, далеко не всегда исполнялись императором.

Следуя за гробом отца, приехал в Петербург молодой император вместе со своей невестой, принцессой Алисой Гессенской, которая, едва успев вступить в Россию, уже надела траур. Ей не удалось предварительно ознакомиться ни со своим новым отечеством, ни с обществом, ни с его традициями и привычками. В то время, как другие русские Государыни, в бытность свою цесаревнами, постепенно осваивались с русскими условиями жизни и постепенно узнавали своих будущих подданных, встречаясь с ними в более простой обстановке, супруга императора Николая II сразу стала императрицей и заняла то высокое положение, которое требует огромного знания окружающих людей и менее всего дает возможность их узнать.

К молодой императрице и общество, и народ присматривались с особенным вниманием, которое не могло ее не смущать. Очень застенчивая и нервная по природе, она ушла в себя, казалась скрытной, а иным даже сухой и неприветливой. Это обстоятельство с первых шагов повредило ее популярности, тем более что ее часто сравнивали с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, очень любимой в России, чарующая простота которой покоряла сердца ее верноподданных.

Личная жизнь молодых царя и царицы не могла дать им того беззаботного счастья, которому, казалось бы, все благоприятствовало. Император Николай II женился под свежим впечатлением утраты любимого отца и в тот момент, когда ему пришлось принять на себя всю тяжесть и ответственность русской короны. Императрица Александра Федоровна искренно хотела делить с Государем его заботы, давала ему советы, может быть, и не всегда удачные в силу ее малого знакомства с Россией. Таким образом, уже с первых лет императрица начала приобретать привычку к влиянию на государственные дела. В русском обществе это не вызвало одобрения: говорили о слабости воли у Государя, порицали Государыню за властолюбие.

Молодая царица скоро почувствовала, что ей не удалось пробудить к себе искренних симпатий в новом отечестве, по крайней мере, среди сановных и светских кругов столицы. Она стала еще нервнее и еще более замкнулась в семейной жизни, страдая от того, что ее добрые намерения не поняты и не оценены. Чем дальше, тем больше у нее развивалась обостренная подозрительность ко всему.

Так, например, ей казалось, что рождение одной за другой четырех дочерей, вместо ожидаемого сына-наследника, является причиной ее непопулярности в стране.[218]

Влияли на душевное состояние императрицы и неудачи, вроде японской войны, и проявления революционного террора, и события 1905 года, не говоря уже о страшном впечатлении Ходынки, которым было омрачено самое начало царствования.


Во время коронационных празднований 1896 года в Москве предусматривались народные гулянья и другие торжественные мероприятия. Последующие празднества – 18 мая – были омрачены катастрофой на Ходынском поле. На этом обширном пространстве, служившем для парадов и учения войск, собралась толпа свыше полумиллиона человек, с вечера ждавшая назначенной на утро раздачи подарков – кружек с гербом и вензелями Царской четы, а также гостинцев. Вследствие неожиданного количества собравшихся людей, полиция не сумела справиться с толпой, и в момент начала раздачи подарков произошла невероятная давка. Погибших на месте и умерших в ближайшие дни оказалось, по официальным данным, 1282 человека, раненых – несколько сот. По этому делу императором Николаем II было назначено следствие и виновные понесли наказание. В периодической печати было объявлено: «Его Императорское Величество, глубоко опечаленный совершившимся, повелел оказать пособие пострадавшим – выдать по тысяче рублей на каждую осиротевшую семью и расходы на похороны принять на Его счет».


Приняв православие, она со всей экзальтированностью новообращенной вдалась в ревностное исполнение всех внешних требований своей новой веры, не проникнув в ее внутреннюю сущность, сложную и глубокую. Болезненно религиозная по натуре, она все сильнее погружалась в мистицизм. Ее скорее влекло к таинственно-темным оккультным силам, к спиритизму и всякого рода волшебству. Она стала интересоваться юродивыми, предсказателями, ясновидящими.

Когда появился в Петербурге один французский оккультист, доктор Филипп,[219] о котором говорили, что он тайно послан масонскими организациями к русскому двору, императрица слепо уверовала в его силу. Филипп появился еще до рождения наследника, и на его сверхъестественную помощь возлагала Государыня свои материнские надежды. Потом он неожиданно уехал. Говорили, что организации, пославшие его в Россию, остались им недовольны и отозвали его обратно.

Через некоторое время после отъезда Филиппа появился в Петербурге новый «пророк», но уже чисто русского типа – Григорий Распутин[220], сибирский мужик, принявший облик благочестивого русского странника-богомольца. На императрицу он произвел очень сильное впечатление. Когда лица, покровительствовавшие первым шагам Распутина в Петербурге, потом разобрались в его нравственных качествах и пытались его удалить от двора, – ничего уже сделать было невозможно, он слишком прочно занял свое место.

Влияние Распутина на императрицу началось благодаря вмешательству Вырубовой, которая занимала совершенно исключительное положение в Царском Селе.

Появление Вырубовой около императрицы и то значение, которое она приобрела в Царской семье, – такая же трагически роковая случайность, как и появление Распутина.

Императрица сблизилась с ней при следующих обстоятельствах. Вырубова,[221] тогда еще Танеева, дочь начальника Его Императорского Величества канцелярии, тяжело заболела тифом. Ей приснилось, что императрица Александра Федоровна вошла в ее комнату и взяла ее за руку. После этого она стала поправляться и только и мечтала о том, чтобы увидеть наяву свою высокую покровительницу.

Императрице, конечно, рассказали об этом сновидении, по свойственной ей доброте, ей захотелось навестить больную, и она к ней поехала. С этой встречи началось обожание Вырубовой императрицы.

Очень ограниченная умственно, мало развитая, но хитрая, к тому же истеричка по натуре, Вырубова была склонна к преувеличению своих чувств. Государыня поверила ее искренности и, тронутая такой исключительной преданностью, после ее выздоровления приблизила к себе.

Неудачное замужество Вырубовой и ее разрыв с мужем вызвали у императрицы искреннюю жалость к «бедной Ане» и усилили чувство ее привязанности к этому ничтожному существу. Так возникла между ними самая тесная дружба.


Приближенная к Царской семье Юлия Александровна (Лили) Ден (1885–1963) так характеризовала взаимоотношения императрицы Александры Федоровны с Анной Вырубовой:

«Анна принадлежала к тому типу женщин, у которых вечно такой вид, словно кто-то их обидел. Невольно хотелось отнестись к Анне по-матерински, как-то развлечь ее, услышать от нее доверительные признания и посмеяться над ее преувеличенными радостями и печалями. <…>

Императрица ласкала Анну, поддразнивала, бранила ее, но никогда не интересовалась ее мнением, за исключением вопросов, касающихся благотворительности.

Правда, императрицу и ее бывшую фрейлину объединяла религия. Окруженные неприязнью и завистью, они разделяли общие религиозные пристрастия, и, поскольку Анна не могла найти общего языка с враждебным окружением, Государыня неизменно вставала на защиту своей протеже. Анна рассказывала мне, что многие фрейлины недолюбливали императрицу только потому, что Ее Величество дружит с ней. Хотя она неоднократно заявляла императрице, что если бы ей, Анне, была предложена какая-то официальная должность при дворе, то все завистливые и враждебные разговоры тотчас бы стихли, Государыня даже не стала рассматривать подобного рода предложения.

Позднее, когда я сблизилась с Государыней, она объясняла мне причину своего отказа:

– Я никогда не дам Анне официального места при дворе, – заявила она. – Она моя подруга, и я хочу, чтобы она ею и осталась. Неужели императрицу можно лишить права, какое имеет любая женщина, – права выбирать себе друзей? Уверяю вас, Лили, своих немногочисленных подлинных друзей я ценю гораздо больше, чем многих лиц из моего окружения.

<…> Анна Вырубова попала в железнодорожную катастрофу. После этого она смогла ходить только на костылях, тело ее было изуродовано, но даже после этого клеветники не оставляли ее в покое, а некоторые злые языки в Петрограде утверждали, будто Анна Вырубова не только подруга Государыни, но и любовница императора! После несчастного случая Государыня подарила Анне карету и пару лошадей и часто выезжала вместе с нею. Анна Вырубова поселилась в небольшом красивом домике, некогда принадлежавшем императору Александру I. Проводя утро во дворце, обедала она обычно у себя дома. Дети любили ее, как любили Анну все, кто ее знал, и наилучшим доказательством ее полнейшей безвредности служит тот факт, что после революции никому в голову не пришло приговорить ее к смерти. Уж если бы она действительно была таким опасным существом, то наверняка новые власти тотчас бы расправились с ней» (Ден Л. Подлинная царица. Воспоминания; Воррес Й. Последняя великая княгиня. Воспоминания. М., 1998. С. 26–27).


Уделил внимание Анне Вырубовой в своих воспоминаниях начальник канцелярии министра Императорского двора, генерал-лейтенант А.А. Мосолов:

«Последняя занимала при дворе Александры Федоровны исключительное положение, хотя не имела никакого официального звания и не искала его. Каждый день Государыня приглашала Анну Александровну во дворец. Они вместе играли в четыре руки, вышивали и рукодельничали, беседуя долгими часами. Царица называла Вырубову своим “личным другом”.

Эта дружба восходила к началу нынешнего столетия. <…>

Сближение Государыни с Танеевой всех очень удивило. Анна Александровна при заурядной внешности не выделялась особым умом: это была просто светская барышня весьма веселого нрава. <…>

После своего появления при дворе Распутин подружился с Вырубовой и очень ее полюбил. Она была связующим звеном между ним и Государыней» (Мосолов А.А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб., 1992. С. 95–97).


Член Государственного Совета В.И. Гурко (1862–1927), принадлежавший к либеральному лагерю, позднее писал в эмиграции о роли Анны Вырубовой при Высочайшем дворе:

«Вообще нельзя даже определить границы той огромной роли, которую играла А.А. Вырубова в последний период царствования императора Николая II. Без ее непосредственного участия и деятельной помощи Распутин, невзирая на все свое влияние, достичь ничего не мог. Оно и понятно, так как непосредственные сношения пресловутого старца с царицей были, в общем, чрезвычайно редки и учащать их он, по-видимому, и сам не стремился, весьма тонко соображая, что частое общение с ним может лишь ослабить, а не то и совершенно уничтожить его авторитет. Наоборот, Вырубова была в ежедневных сношениях со всей Царской семьей, в точности изучила особенности характера Государыни и научилась в совершенстве приемам воздействия на нее. В сущности, в той потрясающей драме, которую пережила страна в течение двух последних лет поверженного строя, роли Распутина и Вырубовой настолько тесно переплелись, что выяснить степень значения каждого из них в отдельности нет никакой возможности. Если общественность была в особенности возмущена ролью Распутина, а Вырубову отодвигала на второй план и интересовалась ею гораздо меньше, то это исключительно потому, что близость к царице женщины, принадлежавшей к петербургскому обществу и ничем особенным не отмеченной, не представлялась ничем анормальным, тогда как близость безграмотного мужика, ведущего явно распутную жизнь, была для всех и каждого обстоятельством, настолько выходящим из рамок обычных явлений, что вызывала всеобщее негодование. Между тем, повторяю, определить, кто из этих двух людей нанес большой реальный вред строю, – нельзя. В сущности, сила их проистекала из согласованной совокупности их действий.

Занятое Вырубовой положение, несомненно, тешило ее природное с течением времени все более и более разыгравшееся честолюбие. Весьма возможно, что она была при этом искренно убеждена, что служит интересам Царской четы» (Гурко В.И. Царь и царица. Париж, 1927. С. 87–88).


Инстинкт подсказал Вырубовой весь ее дальнейший образ действий. Несмотря на свое положение приближенной императрицы, она по психологии своей была скорее ловкой горничной, ищущей всеми способами исключительного доверия своей госпожи. Внушая императрице уверенность в своей беспредельной ей преданности, в своем слепом и неизменном обожании, Вырубова одновременно внушала ей и чувства недоброжелательства ко всем остальным, кто ее окружал. Она с негодованием и отчаянием говорила императрице, что Государыню не умеют ценить не только в обществе, но и среди родственников – членов Императорского Дома. Только одна она, Вырубова, боготворит свою Государыню, она одна умеет ее по-настоящему понять.

При всем своем умственном убожестве Вырубова все же сообразила, что, чем больше она изолирует от всех императрицу, тем сильнее укрепится влияние на нее самой Вырубовой как единственного верного друга. Привязанность ее к императрице, несомненно, была искренней, но далеко не бескорыстной, потому что она вокруг этой дружбы впоследствии сплела целую сеть интриг.

Для того чтобы приблизить Распутина к императрице, Вырубова оказалась как нельзя более подходящим человеком. Ловкому «старцу» нетрудно было заставить эту истеричку уверовать в свою святость, для того чтобы она своими внушениями повлияла и на Государыню.

Когда Распутину удалось приобрести авторитет в Царской семье и императрица стала в свою очередь считать его великим праведником, Вырубова почуяла, какие возможности открываются перед ней. В этой ничтожной женщине проснулась самая низменная жажда власти. Сама по себе дружба императрицы уже давала ей исключительное положение, а с появлением Распутина значение Вырубовой выросло еще сильнее: она стала ближайшим доверенным лицом императрицы – единственной посредницей между нею и «старцем».

Надо думать, что и Распутин, держась за Вырубову, как за самое удобное орудие в своих руках, поощрял доверие к ней императрицы.

Трудно предположить, чтобы Вырубова, став в центре распутинского влияния и постоянного его вмешательства в государственные дела, имела бы какие-нибудь политические планы. Она была слишком глупа для сложных замыслов, но ее пьянила роль «влиятельного человека». Сплетая постоянные интриги, поддерживая одних, устраняя других, она упивалась этой игрой в могущество.

Впрочем, влияние Распутина на государственные дела при сотрудничестве Вырубовой началось не сразу. Оно стало возможным лишь в той очень замкнутой обстановке, в которой протекала жизнь Царской семьи, после того, как Государь избрал своей постоянной резиденцией не Петербург, а Царское Село.

Император Николай II был застенчив по природе, избегал частых публичных появлений и предпочитал тихую жизнь в интимном семейном кругу.

К этой жизни он привык еще с юных лет, потому что император Александр III сравнительно недолгие годы своего царствования большей частью провел тоже не в Петербурге, а в Гатчине.

Но обстановка царствования при императоре Николае II была совершенно иная, нежели при его державном отце: наступили бурные годы, и удаление Государя от столицы вызвало самые пагубные последствия.

Император Николай II ближе всего был знаком с военными кругами. Его деятельность как монарха почти целиком проходила в Царском Селе, куда к нему ездили для докладов его министры. Он очень много и усидчиво работал, но не видел близко своей страны, и страна его не знала. Лишь те, которые имели доступ в Царское Село, встречались с монархом, необычайно обаятельным, чарующим ласковой простотой своего обращения, горячо любящим Россию.

Замкнутому образу жизни Государя особенно способствовала императрица Александра Федоровна. Она все больше отходила не только от петербургского общества, но даже и от Императорской фамилии.

В уединенной обстановке Царского Села Государь проводил свободное время с императрицей. Умный, чуткий, но в высшей степени мягкий по натуре, он незаметно привыкал в некоторых случаях подчинять свою волю настойчиво-властному характеру Государыни. Она стала его единственным другом, так заполнившим его жизнь, что влиянию других близких лиц уже не оставалось места.

Императрица страдала болезнью нервной системы и тяжелым неврозом сердца. Это действовало на ее душевное состояние и часто омрачало атмосферу в Царской семье. Недомогания императрицы волновали и огорчали Государя, увеличивая его семейные заботы. Но самым тяжелым испытанием для них явилась неизлечимая болезнь столь долгожданного единственного сына, цесаревича Алексея. У него обнаружилась гемофилия, наследственный недуг, передававшийся мужскому поколению по женской линии. Императрица, нежно любящая мать, страдала вдвойне: ее терзали и постоянные опасения за жизнь цесаревича, и мучительное сознание того, что она сама передала ему эту болезнь.

Болезнь наследника старались скрыть. Скрыть до конца ее было нельзя, и скрытность только увеличивала всевозможные слухи, которые вообще порождались в обществе благодаря уединенной жизни Государя. Казалось, какой-то таинственный покров был наброшен на Царскую семью. Он разжигал любопытство, подстрекал недоброжелательство и меньше всего заставлял думать и догадываться о том, как мучились и отец, и мать за своего ребенка, в какой постоянной тревоге они жили.

При таких условиях широкое поле действий открывалось для Распутина.

Государыня слепо уверовала в его сверхъестественную силу и старалась убедить в этом и Государя. Она верила, что только чудо может спасти ее сына. Распутин внушил ей, что именно он может совершить это чудо и что, пока он будет близок к Царской семье, цесаревич останется жив и здоров. Она верила также, что и Россию может спасти только Распутин, которому дарованы «высшая мудрость, знание людей и предвидение всех событий».

В этой болезненно-мистической атмосфере протекала жизнь императора Николая II около больной императрицы, близ Вырубовой и Распутина… Временами Государь пытался бороться с окружающими влияниями и даже удалял Распутина, но побороть до конца того, что уже как бы вросло в его жизнь, он не имел сил.

Начало войны, сопровождавшееся огромным патриотическим подъемом во всей стране, было моментом радостного просветления и для Государя, и для России. Казалось, было забыто всякое недовольство верховной властью, царь и весь народ, без различия партий, слились в одно непобедимое целое, но это единство и взаимное доверие длилось недолго.

Война приняла затяжной характер. Ее гнет испытывала не только армия, но и вся страна: требовались великие жертвы…

Но ничего не изменилось в действиях верховной власти: Распутин опять зловещим призраком появился в Царском Селе… Люди хмурились от военных неудач: то тут, то там слышалось страшное слово «измена». Нелюбимой императрице раздраженное чувство толпы, особенно под влиянием тайной немецкой пропаганды, приписывало чудовищные преступления. Эти клеветнические слухи об императрице старательно распространялись в России немецкими агентами и теми революционными организациями, которые работали заодно с Германией и на ее деньги. Самым гнусным приемом такой пропаганды со стороны немцев было усиленное подчеркивание немецкого происхождения императрицы и навязывание ей немецкого патриотизма. Последнее особенно было ложно, так как Государыня Александра Федоровна не любила Пруссию и ненавидела императора Вильгельма. Клевета не миновала и Государя: говорили, что он под влиянием императрицы, будто бы возглавлявшей немецкую партию, готовится к подписанию сепаратного мира.

На самом же деле Государь, не только будучи на престоле, отвергал самую мысль о сепаратном мире, но и после отречения своего, в прощальном приказе по армии, необъявленном по приказанию Временного правительства, призывал и армию, и Россию бороться до конца с неприятелем, в полном согласии с союзниками.


Вечером 7 (20) марта 1917 г. Николай II собственноручно составил свое прощальное обращение к армии, датированное им 8 (21) марта. В приказе № 371 говорилось:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения мною за себя и за сына моего от Престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в наших сердцах беспредельная любовь к вашей Великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

НИКОЛАЙ». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. д. 2415. Л. 1–2 об.; Ф. 5827. Оп. 1. Д. 1. Л. 1)


Как известно, Временное правительство запретило его распространение.

Князь Ф.Ф. Юсупов, очевидно, забыл, что Государь еще до Февральской революции боролся с ложными слухами о сепаратном мире. Так, например, 12 декабря 1916 г. император обращается к армии и флоту и подписывает приказ, который приведем полностью:

«Среди глубокого мира более двух лет тому назад Германия, втайне издавна подготовлявшаяся к порабощению всех народов Европы, внезапно напала на Россию и ее верную союзницу Францию, что вынудило Англию присоединиться к нам и принять участие в борьбе. Проявленное Германией полное пренебрежение к основам международного права, выразившееся в нарушении нейтралитета Бельгии, и безжалостная жестокость германцев в отношении мирного населения в захваченных ими областях понемногу объединили против Германии и ее союзницы Австрии все великие Державы Европы.

Под натиском германских войск, до чрезвычайности сильных своими техническими средствами, Россия, равно как и Франция, вынуждена была в первый год войны уступить врагу часть своих пределов. Но эта временная неудача не сломила духа ни наших верных союзников, ни в вас, доблестные войска Мои. А тем временем путем напряжения всех сил государства разница в наших и германских технических средствах постепенно сглаживалась. Но еще задолго до этого времени, еще с осени минувшего 1915 года, враг наш уже не мог овладеть ни единой пядью русской земли, а весной и летом текущего года испытал ряд жестоких поражений и перешел на всем нашем фронте от нападения к обороне. Силы его, видимо, истощаются, а мощь России и ее доблестных союзников продолжает неуклонно расти. Германия чувствует, что близок час ее окончательного поражения, близок час возмездия за все содеянные ею правонарушения и жестокости.

И вот, подобно тому, как во время превосходства в своих боевых силах над силами своих соседей, Германия внезапно объявила им войну, так теперь, чувствуя свое ослабление, она внезапно предлагает объединившимся против нее в одно неразрывное целое союзным державам вступить в переговоры о мире.

Естественно, желает она начать эти переговоры до полного выяснения степени ее слабости, до окончательной потери ее боеспособности. При этом она стремится для создания ложного представления о крепости ее армии использовать свой временный успех над Румынией, не успевшей еще приобрести боевого опыта в современном ведении войны. Но если Германия имела возможность объявить войну и напасть на Россию и ее союзницу Францию в наиболее неблагоприятное для них время, то ныне окрепшие за время войны союзницы, среди коих теперь находятся могущественнейшая Англия и благородная Италия, в свою очередь, имеют возможность приступить к мирным переговорам в то время, которое они сочтут для себя благоприятным.

Время это еще не наступило. Враг еще не изгнан из захваченных им областей. Достижение Россией созданных войною задач – обладание Царьградом и проливами, равно как и создание свободной Польши из всех трех ее ныне разрозненных областей, – еще не обеспечено. Заключить ныне мир – значило бы не использовать плодов несказанных трудов ваших, геройские русские войска и флот, труды эти, а тем более священная память погибших на полях доблестных сынов России не допускают и мысли о мире до окончательной победы над врагом, дерзнувшим мыслить, что если от него зависело начать войну, то от него же зависит в любое время ее окончить.

Я не сомневаюсь, что всякий верный сын Святой Руси, как с оружием в руках вступивший в ряды славных Моих войск, так равно и работающий внутри страны на усиление ее боевой мощи или творящий свой мирный труд, проникнут сознанием, что мир может быть дан врагу лишь после изгнания его из наших пределов, только тогда, когда, окончательно сломленный, он даст нам и нашим верным союзникам прочные доказательства невозможности повторения предательского нападения и твердой уверенности, что самою силою вещей он вынужден будет к сохранению тех обязательств, которые он на себя примет по мирному договору.

Будем же непоколебимы в уверенности в нашей победе, Всевышний благословит наши знамена, покроет их вновь неувядаемой славой и дарует нам мир, достойный ваших геройских подвигов, славные войска мои, – мир, за который грядущие поколения будут благословлять вашу священную для них память.

На подлинном Собственной Его Императорского Величества рукой написано:

“НИКОЛАЙ”». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2480. Л. 1)


Больше того, он отказался от всякой помощи со стороны императора Вильгельма даже в тот момент, когда вся Царская семья находилась в Екатеринбурге в руках большевиков и, живя в ужасных условиях, была на краю гибели.

Нужно было при помощи самых решительных мер уничтожить все поводы для подозрения и клеветы. Приняв на себя верховное командование и находясь постоянно в Ставке, Государь с надорванными душевными силами и под гнетом тяжелого морального утомления почти уступил свою власть императрице.

Тогда распутинская клика подняла голову с сознанием своей окончательной победы, а императрица Александра Федоровна, преисполненная лихорадочной энергии и самых лучших намерений, в больном своем неведении хотела верить, что при помощи «избранного Богом» «старца» именно она и спасет страну…


Под «распутинской кликой» Феликс Юсупов подразумевает сторонников «святого старца», включая императрицу Александру Федоровну и его протеже, которые благодаря стараниям Распутина попали на государственные посты.

Подруга царицы, бывшая фрейлина Анна Вырубова, находясь позднее в эмиграции, особо подчеркивала роль оппозиционных сил в борьбе с монархией в России под предлогом критики Распутина и его клики:

«Распутиным воспользовались, как поводом для разрушения всех прежних устоев; он как бы олицетворял в себе то, что стало ненавистным русскому обществу, которое, как я уже писала, утратило всякое равновесие; он стал символом их ненависти. И на эту удочку словили всех, и мудрых и глупых, и бедных и богатых. Но громче всех кричала аристократия и великие князья, и рубили сук, на котором сами сидели. Россия, как и Франция 18-го столетия, прошла через период полного сумасшествия, и только теперь через страдание и слезы начинает поправляться от своего тяжелого заболевания. Плачут и проклинают большевиков. Большевики – большевиками, но рука Господня страшна. Но чем скорее каждый пороется в своей совести и сознает свою вину перед Богом, Царем и Россией, тем скорее Господь избавит нас от тяжких испытаний. “Аз есмь Бог отмщения и Аз воздам”». (Фрейлина Ее Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой. М., 1990. С. 183)

* * *

На высоком открытом берегу реки Туры раскинулось село Покровское. Посередине села, на возвышенном месте, церковь, а кругом, во все стороны, ровными рядами улиц идут крестьянские дома, крепкие, построенные из векового леса.

Во всем здесь чувствуется довольство: на улицах бесчисленные стада домашней птицы, в каждом дворе много скота: коровы, овцы, свиньи; выносливые маленькие лошади местной породы кажутся вылитыми из стали. Внутренность домов блестит чистотой, на светлых окнах цветы в горшках.

Если выйти из села на берег Туры, – перед глазами тот сибирский простор, которого, кажется, нигде в мире нет: вольно раскинулись поля и степи, пересекаемые березовыми рощами, а за ними – бесконечный непроходимый лес, хвойный и лиственный, называемый в Сибири урманом. В урмане летом много всяких ягод: малина, черная и красная смородина, ежевика, лесная клубника стелется красным ковром на полянах; дичи в лесу в изобилии; трава и цветы вырастают почти в рост человека.

Зато селений не видно нигде кругом. Они здесь редки, как и вообще в Сибири: расположены иногда на сотни верст одно от другого; города еще реже. Железная дорога, пролегающая через уездный город Тюмень, проходит очень далеко от Покровского. Зимой сообщаются на лошадях: завернувшись поверх теплой меховой шубы еще в собачью доху, которая лучше всего спасает от здешних морозов, мчатся в легких санях по сверкающей, как серебряная лента, снежной дороге. Лошади быстры, не знают усталости, монотонно звенят бубенцы, убаюкивая седока, мелькают мимо белые равнины, потом лес обступит со всех сторон: гигантскими колоннами подымаются кедры и сосны, отряхая снег с пушистых хвойных вершин. Днем яркое солнце, ослепительное от снега, ночью – луна или далекие звезды, а иногда вспыхнет по небу голубовато-зеленым заревом северное сияние, и все вокруг кажется тогда сказкой.

Летом из Покровского вверх по Туре можно доплыть до Тюмени, а к северу, вниз по течению, Тура приводит в Тобол, по которому ходят пароходы до губернского города Тобольска. К нему уже никакая железная дорога не доходит, – городок маленький, глухой, но в нем сосредоточивалось все управление огромной Тобольской губернии, занимающей северо-западную часть Сибири и равной по размерам целому европейскому государству.

По Туре и Тоболу, из Тюмени в Тобольск, летом 1917 года везли в заточение императора Николая II и его семью. Пароход проходил мимо Покровского, и императрица, как рассказывал потом один из добровольных спутников Царской семьи, долго и задумчиво смотрела с палубы на берег, провожая глазами медленно уходившие вдаль крыши крестьянских домов и высокую белую колокольню.


Вероятно, князь Феликс Юсупов имел в виду воспоминания Пьера Жильяра (1879–1962), который добровольно сопровождал Царскую семью в тобольскую ссылку. «Мы проходили мимо деревни, – отметил он, – где родился Распутин, и Царская семья, стоявшая на палубе, видела дом “старца”, ясно выделявшийся среди прочих изб. В этом событии не было ничего такого, что могло бы удивить своей неожиданностью: Распутин предсказал, что так будет, – и вот теперь случайное стечение обстоятельств подтвердило его слова». (Царственные мученики в воспоминаниях верноподданных. М., 1999. С. 563–564)


И уж конечно отметила этот факт и сама Александра Федоровна: «Здесь жил Григорий Ефимович, – сказала она со слезами на глазах камердинеру Волкову. – В этой реке он ловил рыбу и привозил в Царское Село». (Волков А.А. Около царской семьи. Париж, 1928; М., 1993. С. 76)


В селе Покровском родился и вырос Григорий Распутин. Отсюда ходил он в свои таинственные странствования, отсюда попал и в Петербург.

Сибиряки – народ смешанного происхождения. Жизнь случайно занесла в этот богатый край их дедов и отцов, как течение реки приносит камни и песок. В Западной Сибири, главным образом в лесах и вообще в скрытых местах, живут, крепко сохраняя старинные обычаи и строго религиозный уклад жизни, старообрядцы разных толков, которые пришли сюда в давние времена спасаться от преследований правительства. Старообрядцы[222] живут замкнуто и твердо хранят вместе с древними богослужебными книгами в тяжелых переплетах память о своем прошлом, но о нем стараются не говорить и не думать. Другие жители Сибири – потомки беглых и ссыльно-каторжных; какое кому дело до того, что предки некоторых из них прошли в кандалах через всю Сибирь? Сами они живут богато и независимо, выросли они на полной воле, вдали от всякого начальства и никому кланяться не привыкли. Сибиряки по характеру люди смелые, суровые, но и в большинстве своем очень честные. Воровство они жестоко клеймят и часто наказывают своим судом. Единственный человек, которому они решатся в оскорбительной форме напомнить о его происхождении, – это вор, особенно конокрад. Существует специальное сибирское слово «варнак». «Варнак» – значит бродяга, беглый каторжник; хуже наименования нет.

Этим названием с молодых лет был отмечен Григорий Распутин в своем селе.

В его роду сказалась преступная кровь предков: сын конокрада, он сам стал вором и конокрадом. В этом позорном и рискованном ремесле упражнял он свою ловкость и хитрость, свои хищные инстинкты. Не раз его ловили на месте преступления и били; били жестоко. Случалось, что приезжающие полицейские стражники едва успевали спасти ему жизнь: окровавленного, почти изувеченного, вырывали они его из тяжелых мужицких рук.

Иной бы умер от таких побоев, но Распутин все выносил и становился еще крепче, точно железо от ударов кузнечного молота.

Крестьянский труд и оседлая жизнь не могли привлекать его воровскую натуру. Его тянуло к бродяжничеству. Он часто куда-то уходил из Покровского, иногда пропадал подолгу. Во время одной из его продолжительных отлучек пронесся слух о том, что Распутин где-то спасается и живет строгим подвижником не то в каком-то глухом раскольничьем скиту, не то в одном из отдаленных монастырей.

Возможно, что в его беспокойной душе проснулись какие-то смутные искания и что на время он, даже искренно, потянулся к религии. Но чистое учение Православной Церкви было чуждо всему внутреннему складу Распутина: темный мистицизм самой извращенной секты скорее всего мог его пленить.

Нет точных сведений о том, где именно странствовал Распутин, с кем встречался.


Князь Феликс Юсупов здесь несколько лукавит, так как он должен знать, что были опубликованы еще при жизни Григория Распутина его брошюры и статьи: «Житие опытного странника» (1907), «Мои мысли и размышления. Краткое описание путешествия по святым местам и вызванные им размышления по религиозным вопросам» (1911 и 1915), «Великие торжества в Киеве! Посещение Высочайшей семьи! Ангельский привет!» (1911), «Детство и грех» (в журнале «Дым Отечества», 1913, № 20), «По Божьему пути» (1914) и др.

В дневнике императора Николая II от 4 июня 1911 г. имеется запись: «После обеда имели радость видеть Григория (Распутина – В.Х.) по возвращении из Иерусалима и Афона» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 257).

Кроме того, жизнь «старца» постоянно была в центре внимания либеральной и желтой прессы. Так, например, в газете «Биржевые Ведомости» 16–18 августа 1915 г. была опубликована обличительная статья Вен. Борисова «Житие старца Распутина».

Феномен Распутина и «распутинщины» породил целый поток бульварной литературы, особенно в годы революций. Часто, критикуя эзоповым языком Григория Распутина, журналисты и многие политические деятели метили в устои самодержавного строя и в определенный круг «властей предержащих». Однако стоит отдать должное и быть объективными. Вот, например, свидетельство бывшей фрейлины императрицы А.А. Вырубовой: «Судебное расследование Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного правительства доказало, что политикой Распутин не занимался, и у Их Величеств разговоры с ним были всегда на отвлеченные темы и о здоровье маленького наследника». Тем не менее, загадочную и скандальную фигуру Григория Распутина общественное мнение тесно связывало с именем императрицы Александры Федоровны, что бросало мрачную тень на всю Царскую семью».

Определенно установлено лишь то, что он часто навещал один православный монастырь, где жили сосланные туда для «исправления» сектанты.

Сибирские монастыри были скорее похожи на большие богатые имения, чем на обители строго благочестивых аскетов. Немногочисленные монахи, поглощенные хозяйственными делами монастыря, не обращали внимания на поселенных у них «сектантов». Распутин мог вести с ними очень откровенные беседы, вникать во все тайны их культа, по внешности оставаясь в то же самое время ревностным и смиренным странником-богомольцем.

Та огромная внутренняя сила, которая была заложена самой природой в этом жутком человеке, несомненно исключительном при всей своей порочности, привлекала к нему особое внимание. Он, как индусский факир, мог не есть и не спать. Тренируя себя подвигами внешнего благочестия, он еще больше развивал в себе свои волевые способности. Окружающим он мог казаться чуть ли не святым, в то самое время как в его душе царил непроницаемый, чисто дьявольский мрак.

Распутин был находкой для сектантов, и они его по-своему очень оценили.

Интересовалось им и православное духовенство, не подозревавшее того, что этот постник и молитвенник ведет двойную игру. Свою склонность к сектантству Распутин держал в тайне с самого начала, а наружно всячески искал близости с представителями церкви, общение с которыми ему было необходимо для других целей.

Он старался чисто механически усвоить кое-что из Священного Писания, из духовно-нравственных наставлений и приобрести облик «Божьего человека», «старца», духовно мудрого и прозорливого.

При большой памяти, исключительной наблюдательности и огромных способностях к симуляции, он в этом успел. Конечно, в то время ему и в голову не приходила его будущая карьера. Не только в Петербург, но даже в европейскую Россию, от которой сибиряки чувствуют себя совершенно обособленными и удаленными, он и не собирался. Вернее всего, что праздная и бродячая жизнь странника занимала его сама по себе и казалась приятнее непрерывного крестьянского труда у себя дома.

Случайная встреча с одним молодым миссионером-монахом, впоследствии епископом, решила его судьбу. Монах этот был человек очень образованный, глубоко верующий, но детски чистый и наивный.


Имеется в виду молодой миссионер-монах Сергий (Иван Николаевич Страгородский), возвращавшийся из Японии сибирским путем в Санкт-Петербург. В 1904 г. Г.Е. Распутин отправился в Петербург, где сблизился с ректором духовной академии епископом Сергием (ставшим в 1943 Патриархом Московским и всея Руси). «Но в этот год епископ Сергий познакомит Григория с высокопоставленными архиереями и, в частности, епископами Феофаном и Гермогеном». (Платонов О.А. Жизнь за царя. (Правда о Григории Распутине). СПб., 1996. С. 23)


Он поверил искренности Распутина и, в свою очередь, познакомил его с епископом Феофаном[223], который привез самозванного «подвижника» в Петербург.


Председатель Государственной Думы М.В. Родзянко делился воспоминаниями о роли епископа Феофана в судьбе Царской четы: «…Папюс вскоре был выслан, и его место занял Феофан, ректор СПБ Духовной академии, назначенный к тому же еще и духовником Их Величеств. По рассказам, передаваемым тогда в петербургском обществе, верность которых документально доказать я, однако, не берусь, состоялось тайное соглашение высших церковных иерархов в том смысле, что на болезненно настроенную душу молодой императрицы должна разумно влиять православная церковь, стоя на страже и охране православия, и, всемерно охраняя его, бороться против тлетворного влияния гнусных иностранцев, преследующих, очевидно, совсем иные цели.

Личность преосвященного Феофана стяжала себе всеобщее уважение своими прекрасными душевными качествами. Это был чистый, твердый и христианской веры в духе истого православия и христианского смирения человек. Двух мнений о нем не было. Вокруг него низкие интриги и происки иметь места не могли бы, ибо это был нравственный и убежденный служитель алтаря Господня, чуждый политики и честолюбивых запросов.

Тем более непонятным и странным покажется то обстоятельство, что к Императорскому Двору именно им был введен Распутин.

Надо полагать, что епископ Феофан глубоко ошибся в оценке личности и душевных свойств Распутина. Этот умный и тонкий, хотя почти неграмотный, мужик ловко обошел кроткого, незлобивого и доверчивого епископа, который по своей чистоте душевной не угадал всю глубину разврата и безнравственности внутреннего мира Григория Распутина. Епископ Феофан полагал, несомненно, что на болезненные душевные запросы молодой императрицы всего лучше может подействовать простой, богобоязненный, верующий православный русский человек ясностью, простотой и несложностью своего духовного мировоззрения простолюдина. Епископ Феофан, конечно, думал, что богобоязненный старец, каким он представлял себе Распутина, именно этой ясной простотой вернее ответит на запросы Государыни и легче, чем кто другой, рассеет сгустившийся в душе ее тяжелый мистический туман. Но роковым образом честный епископ был жестоко обморочен ловким пройдохой и вследствие сам тяжко поплатился за свою ошибку». (Родзянко М.В. Крушение империи. Харьков, 1990. С. 13–14)


Обыкновенный мужик легко бы растерялся в столице. Он запутался бы в сложных нитях и сплетениях придворных, светских и служебных отношений, не говоря уж о том, что у него не хватило бы смелости, особенно на первых порах, держать себя так независимо и развязно, как держался Распутин.

А между тем свободное обращение и фамильярный тон, который позволял себе со всеми, вплоть до высокопоставленных лиц, этот бывший конокрад, в значительной степени способствовали его успеху.

Распутин вошел в царский дворец так же спокойно и непринужденно, как входил в свою избу в селе Покровском. Это не могло не произвести сильного впечатления и, конечно, заставило думать, что только истинная святость могла поставить простого сибирского мужика выше всякого раболепства перед земной властью.

А мужик в шумном и многолюдном Петербурге все, что ему было нужно, заметил, запомнил и сообразил.

Он почти безошибочно разобрался в некоторых характерах и быстро учел слабые стороны тех, на кого он хотел и мог влиять. Свое поведение он согласовал с обстоятельствами: в Царском Селе он являлся под личиной праведника, посвятившего себя Богу; в светских гостиных, среди своих поклонниц, стеснялся уже гораздо меньше и, наконец, у себя дома или в отдельном кабинете ресторана, в интимной компании своих сообщников, давал полную волю своему пьяному и развратному разгулу.

В некоторых, к счастью, весьма ограниченных, кругах высшего петербургского общества, где оккультизм всякого рода имел самое широкое распространение, где люди искали волнующих ощущений в спиритических сеансах, тянулись ко всему острому и необычайному в области нездоровой мистики, Распутин стяжал себе выдающийся успех.

Как ни скрывал он своей принадлежности к сектантству, люди, при близком соприкосновении с ним, может быть, бессознательно чувствовали, что в нем, помимо его собственной темной силы, живет и действует какая-то жуткая стихия, которая к нему влечет. Эта стихия была хлыстовство, с его пьяно-чувственной мистикой. Хлыстовство все построено на сексуальных началах и сочетает самый грубый материализм животной страсти с верой в высшие духовные откровения.

Молитвенные собрания, «радения», хлыстов имеют целью одновременно доводить до высшей степени и религиозное исступление, и эротический экстаз. По верованиям хлыстов, в момент наибольшего истерически-сексуального возбуждения Святой Дух нисходит на человека, и свальный грех, которым зачастую заканчиваются хлыстовские моления, есть не что иное, как действие божественной благодати.

В основе хлыстовства есть, несомненно, что-то языческое: танец, начинающийся с медленных ритмических движений, затем переходящий в безумное кружение, ослепительный блеск множества свечей, зажигаемых в комнате во время «молений», и дикая любовная оргия.

В темных тайниках народной души, видимо, сохранились чувства и образы далекой древности, которые вылились в формах кощунственного искажения христианской веры.

Характерно, что хлысты не только не разрывают официальной связи с православной церковью, но посещают ее богослужения, признают все ее таинства и очень часто причащаются, находя, что принятие Святых Тайн дает им особую силу для «призывания Святого Духа».

Свой чудовищный разврат Распутин оправдывал типично хлыстовскими рассуждениями и внушал иногда женщинам, что близость с ним отнюдь не является грехом.


Многие считали Г.Е. Распутина «хлыстом». Документально установить это наверняка не удалось. Запрещенная секта «хлыстов» была очень осторожна в своих действиях и хорошо законспирирована.

Внешне «хлысты» держались как православные: посещали православные храмы, соблюдали посты, исполняли обряды, покаяния и причащения, усердно молились святым иконам, которые держали в своих домах, признавали священников и т. д. Все это, однако, являлось своеобразной маской, чтобы избежать преследования. В действительности на устраиваемых «хлыстами» собраниях, так называемых «радениях», под маской «единения со святым духом» совершались дикие сексуальные оргии. Культ тела, половых сношений со всеми был возведен здесь в ранг наивысшей добродетели, как мистический обряд очищения. Некоторые видели в Г.Е. Распутине унаследованные от «хлыстов» привычки: истовое лобзание, посещение вместе с женщинами бани, обессиливающие пляски, без которых не обходилось ни одно хлыстовское «радение».


Энциклопедический словарь «Брокгауза и Эфрона» трактует это понятие так:

«Хлысты считают священников “поганцами”, смутниками, любодеями, потому что они женаты… Брак и крещение хлысты считают за осквернение. Отвергая церковный брак, уча, что с прежней женою следует жить как с сестрой, хлысты имеют духовных жен, плотские связи с коими не составляют греха, ибо здесь проявляется не плоть, а духовная “Христова” любовь. Иметь связи с чужими женами – значит у хлыстов любовь иметь, что голубь с голубкой. Поэтому хлысты, не теряя брака, оправдывают внебрачные отношения, но без гласного расторжения брака».

В «Большой советской энциклопедии» (1978 г.) читаем:

«Хлысты – искаженное от “христы”, самозваные “люди божьи” – религиозная секта. Возникла в России в конце XVII века среди крестьян нечерноземной полосы. Основателем секты считают Филипповича. Хлысты не признают священников и поклонение “святым”, отвергают так называемые священные и церковные книги. Посещение православных церквей ими допускаются. Основой вероучения хлыстов является представление о возможности прямого общения человека со святым духом и воплощение “духа” в конкретных людях, которые становятся для хлыстов “Христами” и “богородицами”. Главное место в идеологии хлыстовства занимает проповедь аскетизма. Собрания хлыстов происходят в форме “радений” (молитвы, сопровождаемые плясками), участники которых доходят до религиозного экстаза.

В дореволюционной России в начале XX века было около 40 тысяч хлыстов».


Вопрос о принадлежности Г.Е. Распутина к секте хлыстов возникал несколько раз. В частности, по утверждению Л. Базылова, «в первый раз Распутина обвинили в принадлежности к хлыстовской секте уже в 1902 году, на основании доноса попа из деревни Покровское. Это дело рассматривали тобольские духовные власти, потом власти губернаторские, местные архиереи и инспектора духовного семинария. В это время Распутин выехал в Петербург.

Правда, он возвращался в Сибирь, но только затем, чтобы построить новый дом, показаться в дорогих шубах, похвалиться медальоном, полученным от царицы, с портретами высокопоставленных лиц. Все угрозы, что его будут судить, исчезли».

Известно, что при проведении в 1907 г. духовного расследования о Г.Е. Распутине к следственному производству были приобщены письма, полученные местным священником села Покровского от интеллигентных почитательниц «старца» того раннего периода – Берландской, Сильверс и Манчтет.

29 мая 1907 г. корреспондент тюменской газеты побывал в селе Покровском, сообщает: «На церковном сходе 9 мая прихожанам слободы Покровской церкви местным крестьянином Григорием Ефимовичем Распутиным, переименованным по указу Его Императорского Величества в “Новых”, было предложено 5 тысяч рублей на постройку новой церкви в с. Покровском с тем, чтобы и крестьяне со своей стороны сделали хоть что-нибудь…» В селе Покровском в основном на деньги Г.Е. Распутина были построены школа, попечителем которой он стал, и церковь, которую разобрали после войны 1946 г. на печи и на строительство МТС.

Неоднократно вопрос о сектантстве Григория Распутина волновал депутатов Государственной Думы. После Февральской революции он официально выяснялся ЧСК Временного правительства.

Стоит отметить, что В.М. Руднев, бывший следователь ЧСК Временного правительства, о Г.Е. Распутине писал следующее:

«Ввиду сведений, что Распутин в Сибири мылся в бане вместе с женщинами, родилось предположение о его принадлежности к секте хлыстов. С целью выяснить этот вопрос Верховной следственной комиссией был приглашен профессор по кафедре сектантства Московской духовной академии Громогласов. Последний ознакомился со всем следственным материалом и, считаясь с тем, что совместное мытье мужчин и женщин в бане является в некоторых местах Сибири общепринятым обычаем, не нашел никаких указаний на принадлежность его хлыстам. Вместе с тем, изучив все написанное Распутиным по религиозным вопросам, Громогласов также не усмотрел никаких признаков хлыстовства» (Руднев В.М. Правда о Царской семье и темных силах. Берлин, 1920).

Из допроса ЧСК Временного правительства бывшего царского министра В.Н. Коковцова от 11 сентября 1917 г.:

«Коковцов. …Тобольская духовная консистория занималась рассмотрением вопроса о Распутине. По-видимому, это было в 1910 году. Причиной этому послужили разговоры о кружке Распутина, который будто бы проводил хлыстовские собрания, а также нелестные выражения Распутина о православном духовенстве» (Сб. «Падение царского режима»).

Версия о принадлежности Г.Е. Распутина к секте «хлыстов» была в ходу с момента появления «старца» около Императорского Двора и Царской семьи. Этот вопрос неоднократно поднимался в печати и был предметом рассмотрения Св. Синодом. В результате расследования обвинение Распутина в принадлежности к «хлыстам» было снято. В Государственном архиве РФ (бывший ЦГАОР СССР) в фонде 612 (документы Г.Е. Распутина) хранится дело 13 – заключение по секте хлыстов от 23 ноября 1912 г.


Распутин ездил из дома в дом, засыпаемый приглашениями. Одни хотели видеть его из любопытства, другие, особенно вначале, интересовались его святостью и прозорливостью, третьи – больные натуры – порабощались ему окончательно.

Когда Распутин приобрел влияние в политических сфеpax, его окружили еще более тесным кольцом. Перед ним заискивали, ему дарили подарки и давали взятки, кормили его обедами, спаивали вином… Распутин пользовался популярностью только в определенном кругу своих поклонниц и тех лиц из правящих кругов, которые нуждались в его поддержке. Остальной же здравомыслящий Петербург относился к нему отрицательно.

Его жизнь в Петербурге превратилась в сплошной праздник, в хмельной разгул беглого каторжника, которому неожиданно привалило счастье.

Понятно, что, в конце концов, у него вскружилась голова от сознания своей силы, от подобострастия окружающих, от непривычного количества денег и невиданной роскоши. Его цинизм дошел до последних границ. Да разве и могло быть иначе? Мог ли он стесняться с теми сановниками, которые дожидались у него в передней, с теми женщинами, которые готовы были почтительно целовать его грязные руки?

Чем сильнее он чувствовал свое могущество, тем меньше уважал окружающих. Но от разгула и опьянения властью он и сам опускался, теряя всякое чувство меры, всякую осторожность.

Конец его явился характерным завершением всей его жизни.

В ледяную воду Невы было брошено его тело, до последней минуты старавшееся преодолеть и яд, и пулю. Сибирский бродяга, отважившийся на слишком рискованные дела, не мог умереть иначе; только там, у него на родине, в волнах Тобола или Туры, едва ли бы кто искал труп убитого конокрада Гришки Распутина.

* * *

Распутин был олицетворением той темной силы, которая поднималась с самого дна русской жизни и несла в себе полное попрание и разложение всех нравственных начал. Он вместе с тем был и прообразом грядущих ужасов и грядущего хамства. «Мужик в смазных сапогах», как он сам говорил про себя, «вошел во дворец и гулял по царским паркетам». Этими грязными сапогами он растоптал вековую веру народа в чистоту и справедливость царского служения.

Распутинство парализовало верховную власть, потому что не встретило на своем пути крепкого и организованного противодействия влиятельных кругов, которые бы руководствовались бескорыстной идеей долга и чисто нравственными побуждениями.

Ужасная смерть императора, убитого со всей своей семьей, смерть целого ряда членов Императорской фамилии, кровь миллионов русских людей и, наконец, великий подвиг Русской Православной Церкви, заплатившей тысячами жизней за свою верность христианской идее, – еще не всех нас научили пониманию нашего долга перед Родиной.

Русская церковь – корень и вершина России – одна только и устояла под натиском революции… Она победила в самой себе яд распутинства, который и ее пытался отравить. Она спасала и спасает душу русского народа, все его величайшие нравственные ценности. Ей и в будущем предстоит огромная задача морального очищения всей России.

Очищение необходимо. Без него не может строиться новая жизнь, не может утвердиться никакой государственный порядок. Всякая форма власти, если она не будет тесно связана с лучшими основами нравственной жизни народа, окажется бессильной и непрочной и может вызвать повторение страшной катастрофы 1917 года, когда обрушилась многовековая твердыня престола, утратившего благодаря распутинству свой моральный авторитет.

Париж, 1926 год


I

С Распутиным я встретился впервые в семье Г. в Петербурге в 1909 году.[224]


Интересно также сравнить текст воспоминаний Феликса Юсупова с содержанием более поздних мемуаров «Перед изгнанием 1887–1919», где он описывает встречу с Распутиным в доме Головиных. Всем на личном опыте хорошо известно, что первое впечатление бывает обычно самое яркое и устойчивое в памяти. В частности, автор мемуаров отмечал:

«В конце этого, 1909 года я впервые встретил Распутина. Мы вернулись в Петербург, где я должен был провести Рождественские праздники с родителями перед отъездом в Англию. Я давно был знаком с семьей Г., и особенно связан с их младшей дочерью, ставшей ревностной поклонницей “старца”. Эта девушка была слишком чиста, чтобы понимать низость “святого человека”, и слишком наивна, чтобы здраво судить о его поступках и их мотивах. “Это, – говорила она, – существо редкой духовной силы, посланное в мир, чтобы очистить и вылечить души и руководить нашими помыслами и поступками”. Это дифирамб не поколебал моего скептицизма, поскольку, хотя я не имел никаких конкретных сведений о Распутине, все же какое-то неясное предчувствие делало его подозрительным мне. Тем не менее, энтузиазм Г. возбудил мое любопытство, и я подробно расспрашивал ее о том, кем она восхищалась. По ее словам, это был посланник неба, новый апостол; человеческие слабости не были властны над ним, пороки были ему неизвестны, и его жизнь была аскезой и молитвой. Эти слова породили во мне желание узнать человека, столь необыкновенного, и я согласился прийти к Г. через несколько дней, чтобы встретить там знаменитого “старца”.

Дом Г. находился на Зимней Канавке. Когда я вошел в салон, мать и дочь сидели за чайным столом с торжественным видом людей, ожидавших прибытия чудотворной иконы, которая призовет на дом благословение Божие. Вскоре дверь из коридора открылась, и Распутин вошел семенящими шагами. Он подошел ко мне и сказал: “Здравствуй, милый” – и попытался меня обнять. Я инстинктивно отклонился. Он язвительно улыбнулся. Подойдя к мадемуазель Г., а затем к ее матери, он без церемоний прижал их к сердцу и обнял с видом нежным и покровительственным. С самого начала что-то в нем мне не понравилось, даже оттолкнуло. Он был среднего роста, мускулистый, почти худой. Его руки были непропорциональной длины. У корней всклоченных волос можно было заметить рубец, как я позже узнал, след раны, полученной во время его сибирских похождений. На вид ему было лет сорок. Одетый в поддевку, широкие штаны и обутый в большие сапоги, он выглядел простым крестьянином. Его лицо, обрамленное косматой бородой, было грубым; тяжелые черты, длинный нос, маленькие прозрачные серые глазки с блуждающим взглядом, которые смотрели из-под густых бровей. Его странные манеры поражали. Хотя он сам был подчеркнуто развязен, чувствовалось какое-то стеснение, даже недоверчивость; можно сказать, что он непрестанно опасается собеседника.

Распутин посидел несколько минут, потом принялся мерить комнату мелкими поспешными шагами, бормоча бессвязные фразы. У него был глухой голос и неясное произношение. Мы молча пили чай, следя за ним. Мадемуазель Г. с восторженным вниманием, а я с живым любопытством.

Затем он сел возле меня и уставил на меня пристальный взгляд. Между нами начался разговор. Он говорил бегло, тоном проповедника, наставляемого Богом, цитируя вкривь и вкось Евангельские тексты, смысл которых он часто переиначивал, что вносило путаницу в его речь.

Пока он говорил, я внимательно изучал его черты. В этом крестьянском, мужицком лице действительно было что-то необыкновенное. Он вовсе не выглядел святым человеком, скорее злобным и похотливым сатиром. Я особенно был поражен страшным выражением его глаз, очень маленьких, очень близко посаженных и так глубоко сидящих в глазницах, что на расстоянии их даже не было заметно. Иногда трудно было даже вблизи рассмотреть, открыты они или закрыты, и часто казалось, что Распутин скорее прокалывает иглами, чем смотрит на тебя. Его взгляд был проницательным и тяжелым одновременно. Его слащавая улыбка поражала почти так же, как и ужасный взгляд. Кое-что просвечивало сквозь добродетельную маску; он казался злым, коварным и чувственным. Мадемуазель Г. и ее мать не сводили с него глаз и не упускали ни одно его слова.

Через минуту Распутин поднялся и, окинув нас лицемерно-нежным взглядом, сказал мне, указывая на мадемуазель Г.: “Какого верного друга ты в ней имеешь! Ты должен ее слушать, она будет твоей духовной женой. Да… Она очень хорошо говорила о тебе, и я сам вижу теперь, что вы оба хороши, подходите друг другу. А, ты, милый, ты далеко пойдешь! Очень далеко!”

С этими словами он вышел. <…>». (Юсупов Ф. Перед изгнанием: 1887–1919 / Пер. с франц. О. Эдельман. М., 1993. С. 104–105)


Семью Г. я знал давно, а с одной из дочерей, М.,[225] был особенно дружен.

Так как все, связанное с именем Распутина, обычно вызывает невольное чувство брезгливого предубеждения, мне хочется сказать здесь несколько слов о М. Г., чтобы выделить ее из распутинской клики.

По природе своей она была на редкость чиста, добра, отзывчива и необыкновенно впечатлительна. Но в ее характере было много той нервной экзальтации, благодаря которой душевные порывы у нее всегда преобладали над сознанием. Религия играла главную роль в ее жизни. Но религиозное чувство ее носило на себе отпечаток болезненного мистицизма, и все было проникнуто стремлением к сверхъестественному, чудесному. Излишне доверчивая по натуре, она к тому же совершенно не способна была разбираться ни в людях, ни в фактах. Если что-нибудь ее поражало, она слепо отдавалась впечатлению, целиком подпадала под влияние того, кому однажды поверила, и уже не отличала добра от зла.

При этих условиях не приходилось удивляться появлению Распутина в семье Г.

В 1909 году я уже застал М. Г. горячей его поклонницей. Она искренне и твердо верила в его праведность, в его душевную чистоту, видела в нем Божьего избранника, почти сверхъестественное существо.


В письме от 20 августа 1910 г. фрейлины Марии Головиной к Феликсу Юсупову-младшему о Григории Распутине сообщалось:

«Милый Феликс Феликсович!

Пишу Вам, чтобы просить Вас никому не показывать тот листок бумаги, который я Вам передала у Али (имеется в виду Александра Александровна Пистолькорс, сестра Анны Вырубовой – В.Х.). Ваш новый знакомый [Г.Е. Распутин] был сегодня у нас и просил об этом, да и я нахожу, чем меньше будет разговоров о нем – тем лучше. Я бы очень хотела знать Ваше мнение о нем, думаю, что Вы не могли вынести особенно хорошего впечатления, для этого надо иметь совсем особенное настроение и тогда привыкаешь иначе относиться к его словам, которые всегда подразумевают что-нибудь духовное. А не относятся к нашей обыденной жизни.

Если Вы это поняли, то я страшно рада, что Вы его видели и верю в то, что это Вам было хорошо для Вашей жизни, только не браните его, а если он Вам неприятен – постарайтесь забыть». (ГИМ ОПИ. Ф. 411. Оп. 1. Д. 48. Л. 26–27 об.)


По письмам Марии Головиной видно, что Феликс проявлял интерес к личности Г.Е. Распутина. Вот, например, ее письмо от 1/14 февраля 1912 г., в котором она сообщала Феликсу следующие сведения:


«Милый Феликс Феликсович!

Ваша телеграмма очень меня тронула, это хорошо, что Вы захотели узнать правду и не удовольствовались теми сведениями, которыми полны газеты. Из них Вы, вероятно, знаете главные факты, что в Думе был сделан запрос, почему о нем (имеется в виду Г.Е. Распутин – В.Х.) запрещено писать, что епископ Гермоген (имеется в виду Гермоген, епископ Саратовский, выступивший на зимней сессии Синода 1911–1912 гг. с разоблачением Григория Распутина – В.Х.), бывший его другом пока добивался повышения, теперь считает его виновником своего падения и поднимает против него всех своих друзей, которых у него вдруг оказалось очень много, а с другой стороны, хотят сделать скандал, чтобы нанести удар там, где его любят и ценят. Вот это, я думаю, главная причина шума, поднятого против него. Направлен он совсем в другое место, и им пользуются как орудием, чтобы сделать больно его друзьям и отнять, если возможно, даже это утешение! Сколько злобы у людей, и главное зависти! Как все прекрасное и светлое стремятся уничтожить и загрязнить. Конечно, и на него ополчились из зависти, он несет свой крест и переживает страдания за Христа. Если бы Вы видели, как он далек от всего, что вокруг него происходит, – он находится совсем в другой области, в области духа и далек от наших пониманий и страстей, а мы все судим по-своему, и так сами погружены в грех и соблазн, что не можем понять истинную чистоту, которую он проповедует и проводит в жизнь. Ведь грех не имел бы власти над людьми, если бы они были сильнее его, и в каком бы веке ни появлялись люди, открывающие другую жизнь, их всегда будут преследовать и гнать, как преследовали всех, кто шел по стопам Христа.

Вы слишком мало его знаете и видели, чтобы понять его личность и ту силу, которая им руководит, но я его знаю теперь два года и уверена, что он несет крест Божий и страдает за истину, которая нам непонятна, и если Вы немножко знакомы с оккультизмом, то знаете, что все великое скрывается под известной оболочкой, которая для профанов закрывает путь к истине. Помните слова – “Войдите тесными вратами”, но этого мало кто понимает, предпочитая, как он говорит, “неприкосновенное древо” фарисейской добродетели, по-моему, часто граничащей с жестокостью, истинной христианской любви!

Вот все, что я могу Вам о нем сказать, если Вас что-нибудь особенно интересует, то напишите, я всегда с удовольствием Вам напишу.<…>

И вообще напишите, до свидания.

Мария Головина». (ГИМ ОПИ. Ф. 411. Оп. 1. Д. 48. Л. 40–43 об.)


Распутин же, со свойственной ему прозорливостью, почуял и разгадал ее душевное состояние и всецело овладел ее доверием. М. Г. была слишком чиста, чтобы понять, сколько грязи и ужаса было в этом человеке, слишком наивна, чтобы сознательно и трезво разбираться в его действиях. Она обрела высшую радость в полном духовном порабощении своей личности, была счастлива, найдя «святого руководителя», и не только сама не задумывалась над тем, что представлял собой этот ее духовный наставник, но всякий раз как-то внутренне пугливо уходила сама в себя, когда чувствовала, что ей пытаются открыть на него глаза. Нарисовав в своем воображении идеальный образ «божественного старца», она как бы уже совсем не замечала настоящего Распутина.

При первой же нашей встрече М. Г. заговорила о нем. По ее словам, он был человек редкой духовной силы, преисполненный Божьей благодати, ниспосланный в мир, чтобы очищать и исцелять людские сердца и руководить нашей волей, мыслями и делами.

Помню, что я отнесся скептически к ее рассказу, хотя особых данных против Распутина в то время еще не имел да и слышал про него очень мало. К тому же, зная характер М. Г., я решил, что это просто очередное увлечение экзальтированной натуры.

Однако что-то в ее словах было такое, что невольно пробудило мое любопытство к Распутину; я стал подробнее о нем расспрашивать. М. Г. с большим оживлением и восторгом начала мне рассказывать о «светлой личности старца».

Ее рассказ был сплошным славословием Распутину: он и целитель, и молитвенник, и бессребреник, и примиритель враждующих, и утешитель печальных; он – избранник Божий и новый апостол; он выше всех остальных людей, в нем нет человеческих слабостей и пороков, и вся его жизнь – сплошной подвиг и молитва.

Слова М. Г., звучавшие горячо и убедительно, не вызывали во мне веры в чудесные дарования «старца», но пробудили мое любопытство и желание его увидеть. Я сказал ей, что мне хотелось бы познакомиться с таким замечательным человеком. М. Г. пришла в восторг, и наша встреча не замедлила состояться.

Через несколько дней я уже подъезжал к дому на Зимней Канавке, где жила семья Г. и где должно было произойти мое первое свидание со знаменитым «старцем».

Когда я вошел в гостиную, Распутина еще не было. М. Г. сидела со своей матерью за чайным столом. Обе были очень нервны и взволнованны: в особенности дочь, в которой, кроме того, чувствовалась еще какая-то внутренняя тревога. Было заметно, что она опасается моего первого впечатления от встречи со «старцем», потому что хочет, чтобы и я проникся к нему полным благоговением. Настроение у матери и дочери было радостно-торжественное, такое, как бывает, когда ждут прибытия в дом чудотворной иконы. Это настроение еще больше разжигало во мне любопытство и желание увидеть «удивительного человека». Впрочем, ждали мы все недолго. Скоро дверь из передней отворилась, и в комнату семенящей походкой вошел Распутин. Он прямо приблизился ко мне и со словами: «Здравствуй, милый» – хотел меня обнять и поцеловать; я невольно отстранился от него. Он улыбнулся хитрой слащавой улыбкой и подошел к М. Г. и ее матери. Их обеих он самым бесцеремонным образом обнял и с ласковым, покровительственным видом поцеловал.

Его внешность[226] мне не понравилась с первого взгляда: в ней было что-то отталкивающее. Он был среднего роста, коренастый и худощавый, с длинными руками; на большой его голове, покрытой взъерошенными спутанными волосами, выше лба виднелась небольшая плешь, которая, как я впоследствии узнал, образовалась от удара, когда его били за конокрадство. На вид ему было лет сорок. Он носил поддевку, шаровары и высокие сапоги. Лицо его, обросшее неопрятной бородой, было самое обычное, мужицкое, с крупными некрасивыми чертами, грубым овалом и длинным носом; маленькие светло-серые глаза смотрели из-под густых нависших бровей испытующим и неприятно бегающим взглядом. Обращала на себя внимание его манера держаться; он казался непринужденным в своих движениях, и вместе с тем во всей его фигуре чувствовалась какая-то опаска, что-то подозрительное, трусливое, выслеживающее. Настороженное недоверие светилось и в его прозрачных глубоко сидящих глазах.


В дневнике французского посла М. Палеолога (1859–1944) имеется запись от 24 февраля 1915 г. о внешности Григория Распутина: «Сегодня днем, в то время, когда я был у госпожи О., принимающей деятельное участие в устройстве госпиталей, неожиданно с шумом открывается дверь в гостиной. Человек высокого роста (правильно – среднего роста – В.Х.) – это Распутин. Бегло взглянув на меня, он спрашивает: “Кто это?” Госпожа О. называет мою фамилию. Он продолжает: “А, это французский посол. Я рад с ним познакомиться, мне как раз надо кое-что сказать ему”. И начал быстро говорить. У меня, таким образом, есть возможность рассмотреть его: темные, длинные и плохо расчесанные волосы, черная густая бородка, высокий лоб, широкий, выдающийся вперед нос, мускулистый рот». (Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. Пг., 1923; Палеолог М. Распутин. Воспоминания. М., 1923)


Следует отметить, что, по мнению многих историков, в Г.Е. Распутине одновременно уживались две противоположные натуры: одна – праведника, другая – грешника, которые попеременно одерживали верх в его душе. О таких людях в свое время метко заметил известный русский писатель Ф.М. Достоевский, что «никогда вперед не знаешь, в монастырь ли они поступят, или деревню сожгут».

Распутин-праведник обращался с проповедями и святым словом не только к Царской семье.

Государь Николай II записал в своем дневнике 1 ноября 1905 г.:

«В 4 часа поехали на Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божьим – Григорием из Тобольской губ.» (Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 287).

Вскоре, 5 ноября 1905 г., во время первой русской революции Григорий Распутин направил телеграмму императору:

«Великий Государь Император и Самодержец, Царь Всероссийский! Дар Вам приветствия! [Да] умудрит Господь советом. Когда от Господа совет, тогда и душа ликует, тогда и получается безошибочная радость, а [если] буквенный совет – душа унывает, и голова кружится. Вся Россия беспокоится, [пускается] в сердечное рассуждение, в радости трепещет и со звоном Бога призывает, и Бог нам милость посылает, и врагам нашим всем грозно страхом угрожает. Вот и остались они, безумные, с разбитым сосудом и неразумной головой, как говорится: “бес долго вертел, да под заднее крыльцо и улетел” – эка сила Божья и чудеса! – Не погнушайтесь нашим простым словом. Вы, как хозяева, а мы, как обитатели Ваши, должны стараться и трепетать, и ко Господу взывать, чтобы не приблизилось к Вам зло или какая рана ни ныне, ни в будущие времена и чтобы истекала жизнь Твоя как живой источник воды». (Записная книжка императрицы Александры Федоровны с копиями телеграмм, писем Г.Е. Распутина. ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. С. 40–41)


Многие объективные и достойные люди, однажды соприкасаясь с Г.Е. Распутиным, выносили двоякое впечатление: во-первых, что он, несомненно, мужик умный и хитрый, как говорится, «себе на уме», а во-вторых, что обвинение его в пресловутом влиянии – результат дворцовых интриг со стороны тех лиц, которые пытались использовать его для своих корыстных целей.

Надо сказать, что у Распутина не было никаких политических программ. Он просто проповедовал мистическую веру в народного царя как «помазанника Божия». Николай II и Александра Федоровна верили, что в лице одного из «святых» простолюдинов с ними бескорыстно и правдиво говорит истинно русский народ. Распутин никогда не льстил им и часто в глаза говорил колкости, призывая к «смирению» и «укрощению гордыни». Многие слова проповедей «святого друга» были созвучны душевным струнам Царской четы. Николай II был убежден в необходимости сохранить верность клятве, которую он дал отцу на его смертном одре, клятву «достойно нести бремя абсолютной монархии».


Следователь ЧСК Временного правительства В.М. Руднев писал:

«Личность Распутина в смысле душевного склада не была так проста, как об этом говорили и писали. Я пришел к заключению, что в жизни Распутина имело место какое-то большое и глубокое душевное переживание, совершенно изменившее его психику и заставившее обратиться к Христу…

Вообще надо сказать, что Распутин, несмотря на свою малограмотность, был далеко не заурядным человеком и отличался от природы острым умом, большой находчивостью, наблюдательностью и способностью иногда удивительно метко выражаться, особенно давая характеристики отдельным лицам. Его внешняя грубость и простота обращения, напоминавшая порой юродивого, были, несомненно, искусственны, или он старался подчеркнуть свое крестьянское происхождение и свою не интеллигентность». (Руднев В.М. Правда о Царской семье и темных силах. Берлин, 1920)


Великий князь Андрей Владимирович (1879–1856) в дневниковой записи от 17 сентября 1915 г., пересказывая давний разговор покойного С.Ю. Витте с чиновником А.В. Осмоловским о Г.Е. Распутине, подчеркнул: «Граф Витте ответил: “Вы не знаете, какого большого ума этот замечательный человек. Он лучше, нежели кто, знает Россию, ее дух, настроение и исторические стремления. Он знает все каким-то чутьем…”» (Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 184)

Председатель Государственной Думы М.В. Родзянко, ярый противник «старца», следующим образом характеризовал его влияние на Царскую чету:

«Вне всякого сомнения, Григорий Распутин, помимо недюжинного ума, чрезвычайной изворотливости и не перед чем не останавливающейся развратной воли, обладал большой силой гипнотизма. Думаю, что в научном отношении он представлял исключительный интерес. В этом сходятся решительно все его сколько-нибудь знавшие, и силу этого внушения я испытал лично на себе, о чем буду говорить впоследствии.

Само собой разумеется, что на нервную, мистически настроенную императрицу, на ее мятущуюся душу, страдавшую постоянным страхом за судьбу своего сына, наследника престола, всегда тревожную за своего державного мужа, – сила гипнотизма Григория Распутина должна была оказывать исключительное действие. Можно с уверенностью сказать, что он совершенно поработил силою своего внушения волю молодой императрицы. Этою же силою он внушал ей уверенность, что, пока он при Дворе, династии не грозит опасности. Он внушил ей, что он вышел из простого серого народа, а потому лучше, чем кто-либо, может понимать его нужды и те пути, по которым надо идти, чтобы осчастливить Россию. Он силою своего гипнотизма внушил царице непоколебимую, ничем непобедимую веру в себя и в то, что он избранник Божий, ниспосланный для спасения России.

Вдобавок, по мнению врачей, в высшей степени нервная императрица страдала зачастую истерически нервными припадками, заставлявшими ее жестоко страдать, и Распутин применял в это время силу своего внушения и облегчал ее страдания. И только в этом заключался секрет его влияния. Явление чисто патологическое и больше ничего. Мне помнится, что я говорил по этому поводу с бывшим тогда председателем Совета Министров И.Л. Горемыкиным, который прямо сказал мне: “C'est une question clinique”.

Тем отвратительнее было мне всегда слышать разные грязные инсинуации и рассказы о каких-то интимных отношениях Распутина к царице. Да будет грешно и позорно не только тем, кто это говорил, но и тем, кто смел тому верить. Безупречная семейная жизнь Царской четы совершенно очевидна, а тем, кому, как мне, довилось ознакомиться с их интимной перепиской во время войны, и документально доказана. Но, тем не менее, Григорий Распутин был настоящим оракулом императрицы Александры Федоровны, и его мнение было для нее законом. С другой стороны, императрица Александра Федоровна, как натура исключительно волевая, даже деспотическая, имела неограниченное, подавляющее влияние на своего, лишенного всякого признака воли и характера, августейшего супруга. Она умела и его расположить к Распутину и внушить ему доверие, хотя я положительно утверждаю на основании личного опыта, что в тайниках души императора Николая II до последних дней его царствования все же шевелилось мучительное сомнение. Но, тем не менее, Распутин имел беспрепятственный доступ к царю и влияние на него». (Родзянко М.В. Крушение империи. Харьков, 1990. С. 18–19)


По свидетельству флигель-адъютанта свиты императора С.С. Фабрицкого Царская чета часто сетовала: «Лично мне неоднократно пришлось слышать и от Государя и от Императрицы ту же фразу, произносимую всегда с тоской: “Мы хорошо знаем, что стоит нам приблизить к себе кого-нибудь, кто нам так или иначе понравился, чтобы про этого человека начали бы говорить гадости”». (Фабрицкий С.С. Из прошлого. Воспоминания флигель-адъютанта Государя Императора Николая II. Берлин, 1926. С. 54)


Впрочем, я рассмотрел его лицо не сразу. Поздоровавшись с нами и присев на минуту, он встал и некоторое время ходил по комнате своими быстрыми мелкими шагами, бормоча себе под нос какие-то несвязные фразы. Голос его был глух, произношение невнятное.

Мы молча пили чай и следили за ним: М. Г. с восторженным вниманием, я – с недоверием и любопытством.

Наконец, Распутин подошел к чайному столу и, опустившись в кресло рядом со мной, стал пытливо меня рассматривать.

Начался незначительный по своему содержанию разговор. Желая, очевидно, выдержать тон проповедника, просвещаемого силою свыше, он стал говорить в духе поучений. Скороговоркой, часто запинаясь, произносил он тексты из Священного Писания, применяя их без всякой последовательности, и от этого его речь производила впечатление чего-то запутанного, хаотического.

Пока он говорил, я внимательно следил за выражением его лица и заметил, что в этом мужицком лице было действительно что-то необыкновенное. Меня все больше и больше поражали его глаза, и поражающее в них было отвратительным. Не только никакого признака высокой одухотворенности не было в физиономии Распутина, но она скорей напоминала лицо сатира: лукавое и похотливое. Особенность же его глаз заключалась в том, что они были малы, бесцветны, слишком близко сидели один от другого в больших и чрезвычайно глубоких впадинах, так что издали самих глаз даже и не было заметно – они как-то терялись в глубине орбит. Благодаря этому иногда даже трудно было заметить, открыты у него глаза или нет, и только чувство, что будто иглы пронизывают вас насквозь, говорило о том, что Распутин на вас смотрит, за вами следит. Взгляд его был острый, тяжелый и проницательный. В нем действительно чувствовалась скрытая нечеловеческая сила.

Кроме ужасного взгляда, поражала еще его улыбка, слащавая и вместе с тем злая и плотоядная; да и во всем его существе было что-то невыразимо гадкое, скрытое под маской лицемерия и фальшивой святости.

М. Г. была очень взволнована присутствием Распутина. Глаза ее блестели, на щеках появился нервный румянец. Она, так же как и ее мать, не спускала с него глаз и затаив дыхание ловила каждое слово «старца».

Но вот он встал, окинул нас всех притворно любящим и ласковым взглядом и, обращаясь ко мне, произнес, указывая на М. Г.:

– Какого ты в ней друга имеешь верного. Слушать ее должен, а она твоя духовная жена будет. Да… Хвалила она мне тебя, рассказывала, а теперь и сам вижу, что очень вы оба хороши вместе, подходящие вы друг другу… А ты, милый, не знаю, как звать тебя по имени, далеко пойдешь, ох как далеко!

И с такими словами Распутин вышел из комнаты.

Я тоже уехал весь под впечатлением встречи с этим странным и загадочным человеком.

Через несколько дней я узнал от М. Г., что Распутину я очень понравился и он хочет снова со мной встретиться.


II

В скором времени, после моей первой встречи с Распутиным, я уехал в Англию и поступил в Оксфордский университет.[227]

Однажды в разговоре с одной английской принцессой,[228] состоявшей в близком родстве с императрицей Александрой Федоровной, зашла речь о Распутине. Принцесса с большим интересом и волнением слушала мои рассказы о нем.


В более поздних мемуарах Феликс Юсупов писал о свидании с Викторией Баттенбергской:

«На следующий день я был приглашен завтракать к принцу Людовику Баттенбергскому. Принцесса долго меня расспрашивала о Распутине. То, что она услышала о его влиянии на сестру, ее возмутило. Она была слишком умна, чтобы не почувствовать катастрофу, угрожающую нашей стране. Узнав о моем намерении поступать в один из английских университетов, она посоветовала сходить к ее кузине, принцессе Марии-Луизе Шлезвиг-Гольштейнской, и к архиепископу Лондона, уверяя меня, что оба могут быть мне полезны. Я без промедления последовал ее совету. У принцессы и у архиепископа я встретил самый сердечный прием. Они живо советовали мне поступать в Оксфордский университет. Позднее, когда я был студентом, оба любезных советчика частенько навещали меня. Архиепископ познакомил меня с молодым англичанином Эриком Гамильтоном, который должен был поступать в Оксфорд одновременно со мной и в тот же колледж. Этот очаровательный юноша, с которым я сохранил дружеские отношения, сейчас капеллан королевского собора в Виндзоре». (Юсупов Ф. Перед изгнанием: 1887–1919 / Пер. с франц. О. Эдельман. М., 1993. С. 102)


Будучи женщиной очень умной, она тогда уже понимала всю опасность Распутина для России в виду его близости ко двору. В немногих словах она обрисовала духовный облик императрицы Александры Федоровны и высказала опасение, что некоторые свойства характера русской Государыни, особенно ее склонность к болезненному мистицизму, могут создать тяжелые осложнения в будущем, если Распутин по-прежнему останется близок к Царской семье.


Известный царедворец генерал-лейтенант А.А. Мосолов (1854–1939) делился в своих воспоминаниях впечатлениями о духовном облике Государыни:

«Скажу несколько слов и о религиозных настроениях Александры Федоровны.

Православная обрядность очень понравилась ей, еще когда она была совсем юною принцессой. Ее стали постепенно подготовлять к переходу в нашу веру, и она, действительно, к ней обратилась. <…>

Я часто имел случай видеть императрицу на церковных службах. Она обычно стояла как вкопанная, но по выражению ее лица видно было, что она молилась. Когда отец Александр (Васильев) стал ее духовником, он громко читал все молитвы, даже обычно читаемые вполголоса в алтаре. Царица очень любила его службу и выстаивала ее всю. Заболев, она слушала службу из своей молельни <…>. В Царском Селе Александра Федоровна любила ходить молиться в темные приделы Федоровского собора, ею же построенного. Мистическое настроение императрицы с годами прогрессировало: ко времени появления Распутина она уже была подготовлена к тому, чтобы попасть под любое влияние». (Мосолов А.А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб., 1992. С. 105–106)


Член Государственного Совета В.И. Гурко (1862–1927) в своей книге «Царь и царица», изданной в эмиграции, следующим образом, возможно, несколько тенденциозно давал образ императрицы Александры Федоровны:

«Дать верную характеристику убиенной царицы задача не легкая, настолько природа ее была сложная, многогранная, а в некоторых отношениях даже противоречивая. Рассудительность и страстность, мистицизм и непоколебимая верность воспринятым ею отвлеченным теориям и усвоенным принципам каким-то странным образом в ней настолько переплетались и уживались, что порой решительно недоумеваешь, чем вызвано то или иное принятое ею решение – порывом ли ее страстной природы, слепой ли верой в нечто, навеянное ей тем лицом, которое она почитала за выразителя абсолютной истины, или неуклонным соблюдением укоренившегося в ней принципа?

Одно лишь можно утверждать с уверенностью, а именно, что по природе своей Александра Федоровна была, прежде всего, страстная, увлекающаяся женщина, с необыкновенной настойчивостью и жаром преследующая раз намеченную цель. Присущая же ей рассудительность была лишь продуктом полученного ею англо-протестантского воспитания, пропитавшего ее рационализмом, равно как высокими и стойкими принципами пуританизма. Вследствие этого во всех повседневных делах, не захватывавших ее личных, жгучих интересов, она отличалась рассудительностью. Но, коль скоро вопрос касался того, что живо ее затрагивало, неудержимая страстность брала верх.

В одном лишь отношении природа и полученное воспитание сошлись вполне, – они выработали в Александре Федоровне абсолютную правдивость, а отсюда прямоту и определенность высказываемых ею суждений. В этом отношении царица не сходилась характером со своим супругом, напоминавшим, по скрытности и умению таить свои истинные чувства и намерения, византийство Александра I.

В частной семейной жизни Александра Федоровна была образцом всех добродетелей. Безупречная, страстно любящая супруга, примерная мать, внимательно следящая за воспитанием своих детей и прилагающая все усилия к их всестороннему развитию и укреплению в них высоких нравственных принципов; домовитая, практичная и даже расчетливая хозяйка – вот как рисуют Александру Федоровну все ее приближенные. Наряду с этим, она неизменно интересовалась широкими отвлеченными вопросами общего, даже философского, характера, а женская суетность была ей абсолютно чужда; например, нарядами она вовсе не интересовалась.

Во всех конкретных, доступных ее пониманию, вопросах Государыня разбиралась превосходно, и решения ее были столь же деловиты, сколь и определенны.

Все лица, имевшие с ней сношения на деловой почве, единогласно утверждали, что докладывать ей какое-либо дело, без предварительного его изучения, было невозможно. Своим докладчикам она ставила множество определенных и весьма дельных вопросов, касающихся самого существа предмета, причем входила во все детали и в заключение давала столь же властные, сколь точные указания. Так говорили лица, имевшие с ней дело по различным лечебным, благотворительным и учебным заведениям, которыми она интересовалась, равно и заведовавшие кустарным делом, которым ведал, состоявший под председательством Государыни, кустарный комитет.

Вообще, Александра Федоровна была преисполнена инициативы и жаждала живого дела. Мысль ее постоянно работала в области тех вопросов, к которым она имела касательство, причем она испытывала упоение властью, чего у ее царственного супруга не было». (Гурко В.И. Царь и царица. Париж, 1927. С. 6–8)


В то время мои родители жили в Петербурге, а лето проводили в Царском Селе[229]. Императрица Александра Федоровна была очень расположена к моей матери и часто с нею виделась[230]. Близость Распутина к Государю и к императрице сильно беспокоила и возмущала мою мать, и она в своих письмах[231] ко мне часто об этом упоминала.

Великая княгиня Елизавета Федоровна, жившая всегда в Москве, была тесно связана с моей матерью многолетней дружбой. Она вполне разделяла все ее опасения и в свои редкие приезды в Петербург всеми силами старалась повлиять на Государя и Государыню, чтобы они удалили от себя зловредного «старца».


Царский министр, одно время глава правительства, граф В.Н. Коковцов (1853–1943) делился воспоминаниями об императрице Александре Федоровне:

«Замкнутая, строгая к себе и к людям, сдержанная в своих личных отношениях к ним, – она относилась вообще с большим недоверием и даже с известной подозрительностью к окружающим, за исключением тех, кого она допускала в непосредственную свою близость и наделяла их, в таком случае, своим полным доверием. В этом случае она уже не знала ему пределов. Но стоило и тем, кого она допускала в свое “Святая Святых”, в чем-либо, как ей казалось, нарушить оказанное им доверие или, в особенности, отнестись отрицательно, а тем более с неодобрением к тому, чем императрица особенно дорожила или считала своим личным делом, как самое близкое лицо становилось чужим, безразличным и отношение с ним порывалось окончательно. Примеры родной сестры императрицы, великой княгини Елизаветы Федоровны, вдовы великого князя Сергея Александровича, и княгини З.Н. Юсуповой-Сумароковой-Эльстон служат лучшим тому доказательством. Стоило и той и другой выразить их мнение о вреде появления при дворе Распутина, как самая нежная дружба многих лет этих дам с императрицей совершенно порвалась и уступила место полному отчуждению». (Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1911–1919. М., 1991. С. 414–415).


В то время еще очень немногие понимали всю опасность близости Распутина к Царскому Селу. Быть может, его появление при дворе и было случайным, но позднее, когда враги России и династии учли создавшуюся обстановку и поняли, насколько он был всемогущ и насколько подлинное «самодержавие» было в его руках, они сумели его использовать для своих целей.

Моя мать одна из первых поняла это и открыто выступила против Распутина.

Она имела продолжительную беседу с императрицей и совершенно откровенно сказала ей все, что думала по этому поводу.


Феликс Юсупов позднее на этот счет писал в мемуарах: «Моя мать одной из первых подняла голос против “старца”. После долгого разговора с царицей она на мгновение поверила, что поколебала ее доверие к “русскому крестьянину”. Но клан Распутина бодрствовал. Быстро нашли тысячу предлогов, чтобы отдалить мою мать. Летом 1916 года ее отношения с Государыней были уже какое-то время прерваны, когда, решив сделать последнюю попытку, она испросила приема в Александровском дворце. Ее Величество приняла ее очень холодно и, как только узнала цель визита, предложила ей покинуть дворец. Мать заявила, что не уйдет, не высказав того, что имеет сказать. Она говорила долго. Когда она закончила, императрица, слушавшая молча, поднялась и отпустила ее со словами: “Я надеюсь никогда больше Вас не увидеть”». (Юсупов Ф. Перед изгнанием: 1887–1919 / Пер. с франц. О. Эдельман. М., 1993. С. 139)

Разговор этот произвел большое впечатление на Государыню. Она, по-видимому, почувствовала всю искренность и правоту ее доводов и, расставаясь с нею, в самых трогательных выражениях изъявила желание видаться с нею возможно чаще. Но распутинская клика не дремала: она учла всю опасность такой близости, сумела снова завладеть больной душой императрицы и постепенно отдалила ее от моей матери: их дружеские отношения прекратились, и они почти больше не виделись.

Многие из лиц Императорской семьи, во главе с Государыней императрицей Марией Федоровной, старались также воздействовать на Государя и императрицу, но все было тщетно.

Началась борьба между теми, кто был искренне предан России и престолу, и теми, кто преступно пользовался влиянием Распутина, чтобы приблизиться к Государю и императрице со своими личными корыстными целями, а также с темными политическими расчетами.

Осенью 1912 года я закончил свое образование в Оксфорде и переехал жить в Россию.

У меня было много планов на будущее, пока еще неясных. Встреча с княжной Ириной Александровной изменила мою судьбу, и в скором времени нас объявили женихом и невестой.

С детства я привык смотреть на Царскую семью как на людей особенных, не таких, как мы все. В моей душе создалось поклонение перед ними, как перед существами высшими, окруженными каким-то недосягаемым ореолом. Поэтому все, что говорилось и передавалось из уст в уста, все порочащие их имя слухи меня глубоко возмущали, и я не хотел верить тому, что слышал.

Началась война. Ее объявление застало нашу семью в Германии. После ареста в Берлине, которому мы были подвергнуты по приказанию императора Вильгельма, мы, наконец, благополучно добрались до Петербурга, после длинного путешествия через Данию и Швецию вместе с императрицей Марией Федоровной, которую мы застали в Копенгагене на ее обратном пути в Россию.

Молодожены возвращались из большого свадебного путешествия и перед приездом в Россию встретились с родителями за границей. Они оказались на территории Германии и в связи с началом Первой мировой войны подверглись притеснениям.

В дневнике вдовствующей императрицы Марии Федоровны от 29 июля /2 августа 1914 г. имеется запись: «Во Франции нас повсюду встречали возгласами: “Vive la Russie!” (“Да здравствует Россия!” – франц.). Мобилизация шла полным ходом. В Германии ничего не было заметно до тех пор, пока мы не прибыли в предместья Берлина, где лица прохожих дышали ненавистью. Когда же мы въехали в Б[ерлин] – отвратительное место, – в поезде появился Свербеев и сообщил, что объявлена война, а также, что мне не разрешено пересечь германскую границу. Он сам как помешанный. Видно было, что он совершенно потерял голову и уже не был послом. Он сказал мне, что м[аленькая] Ирина находится здесь с семьей Юсуповых, и что все они арестованы. Слыхано ли что-либо подобное! Какие подлецы! Потом появился немецкий господин, чиновник, заявил, что я должна вернуться назад и ехать домой через Англ[ию], Голл[андию] или Швейцарию или, может быть, я предпочла бы Данию. Я протестовала и спросила, что случилось. На это он ответил: “Россия объявила войну”. Я ответила, что это ложь, а также то, что мобилизация начата ими [германцами] тайно и проводится уже в течение четырех лет, в то время как Р[оссия] только теперь начала осуществлять эти действия [мобилизацию] и только теперь заявила об этом официально: “Но это, – сказала я, – еще не означает, что начата войн”. В конце концов, через 2 часа мы наконец-то выбрались из всей этой грязи и уже находились на пути в Вамдруп». (Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 46–47)


Через несколько дней после начала войны Юсуповым удалось покинуть Германию и через Данию вернуться в Россию. Вдовствующая императрица Мария Федоровна 22 июля / 4 августа 1914 г. в дневнике отметила: «Затем отправились в Бернсторф, потом в гостиницу “Англетер”, чтобы увидеться с Ириной и Юсуповыми. Они сегодня утром, слава Богу, прибыли в (Данию). <…> Юсуп[ов] принес мне букет цветов от всех моих полков. Остался с нами пить чай». (Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 47–48)


Несмотря на всеобщий патриотический подъем, вызванный войной, многие были настроены пессимистически. Мрачные мысли витали вокруг Царского Села.

Государь и императрица, отрезанные от мира, отдаленные от своих подданных, окруженные кликой Распутина, решали события мировой важности.

Жутко становилось за Россию.


В воспоминаниях Феликса Юсупова все события периода начала Первой мировой войны акцентированы по сути дела только на роли Григория Распутина, который в этот период еще не имел такого большого влияния, как в 1916 г.

Анна Вырубова писала в эмиграции в воспоминаниях о Г.Е. Распутине:

«Вспоминаю только один случай, когда действительно Григорий Ефимович оказал влияние на внешнюю политику. Это было в 1912 году, когда Николай Николаевич и его супруга старались склонить Государя принять участие в Балканской войне. Распутин чуть ли не на коленях перед Государем умолял его этого не делать, говоря, что враги России только и ждут того, чтобы Россия ввязалась в эту войну и что Россию постигнет неминуемое несчастье.

В начале мировой войны с Германией Григорий Ефимович лежал, раненный Гусевой, в Покровском. Он тогда послал две телеграммы Его Величеству, умоляя “не затевать войны”. Он и ранее часто говорил Их Величествам, что с войной все будет кончено для России и для них. Государь, уверенный в победоносном окончании войны, тогда разорвал телеграмму и с началом войны относился холоднее к Григорию Ефимовичу». (Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова. М., «Орбита», 1993. С. 282)


III

Итак, не было никакой надежды на то, чтобы Государь и императрица поняли всю правду о Распутине и удалили его.

Какие же оставались способы избавить царя и Россию от этого злого гения?

Невольно мелькала мысль: есть для этого лишь одно средство – уничтожить этого преступного «старца». Эта мысль зародилась во мне впервые[232] во время одного разговора с моей женой и матерью в 1915 году, когда мы говорили об ужасных последствиях распутинского влияния. Дальнейший ход политических событий снова вернул меня к этой мысли, и она все сильнее укреплялась в моем сознании.

За выступлениями членов императорской фамилии против Распутина последовали выступления общественного характера, как со стороны отдельных лиц, так и со стороны различных общественных организаций, в виде докладных записок, резолюций съездов, коллективных обращений к верховной власти, но Государь и императрица оставались глухи ко всем просьбам, увещеваниям, предостережениям и угрозам. Чем больше говорили им против «старца», чем доказательнее были данные, обличавшие его, тем меньше прислушивались ко всему этому в Царском Селе.


С критикой Распутина и просьбой удаления его от престола обращались к Царской чете многие представители Императорского Дома, в том числе вдовствующая императрица Мария Федоровна, великие князья Николай, Александр и Георгий Михайловичи, великая княгиня Елизавета Федоровна.

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича (1873–1952) можно судить о политической ситуации в стране в конце 1916 г.:

«Государственная дума не замедлила ответить на присылавшиеся ей из Москвы призывы. В заседаниях 13–15 декабря депутаты резко нападали на правительство. Тучами прокламаций разносились по России принятые на съездах резолюции. Участники съездов непосредственно по разным городам России распространяли директивы о подготовке государственного переворота и сами стали продолжать на местах начатые на съездах действия. Повсюду происходил могучий напор на правительство, напор, подготовлявший не только переворот, но и революцию, напор соединенных общественно-революционных сил. Справиться с таким напором могло только сильное, решительное, действующее дружно заодно с монархом правительство, как это было у нас в 1905 году, во время первой революции. Но в данный момент такого правительства не было. Витте, Дурново, Столыпин, душившие одной рукой революцию и анархию и производившие другой необходимые реформы, – это были сильные люди, подобных которым сейчас не было. Правительство 1916 года по своему личному составу было слабым, не способным противодействовать тому, что уже происходило и что еще только готовилось. В такое исключительное важное время у нас не было в сущности министра внутренних дел. Его место занимал психически неуравновешенный, болтливый интриган. Помогавший нелегально ему генерал Курлов был физически нездоров и под давлением общественности должен был уйти. 3 декабря был принят указ Сената о его официальном назначении и увольнении. Вместо него с конца ноября никто не был назначен. Председателя Совета Министров в действительности тоже не было. Трепов, потерявший всякое доверие монарха, со дня на день ждал увольнения. Так как важных политических фигур не было, никто и не боялся действовать почти открыто, революционно.

Ни дворцовый комендант, ни политическая полиция Министерства внутренних дел ничего не знали о заговорах против монарха». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 407–408)


В отношении выступлений общественных организаций, прежде всего, речь идет об организациях Земгора. Дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков (1868–1947) с тревогой отзывался о деятельности этой организации и сложной политической атмосфере страны:

«Осенью в Москве состоялся съезд земских и городских деятелей для обсуждения вопросов, связанных с работою благотворительных организаций на фронте. Официально эти организации осуществляли заботу о больных и раненых воинах, главным образом в тылу армии. Возникли они явочным порядком, черпая вначале средства из ассигнований земских и городских учреждений и добровольных пожертвований. В скором времени, благодаря неограниченному кредиту, испрошенному для них у Государя великим князем Николаем Николаевичем, они стали работать почти исключительно на средства казенных ассигнований.

Оба союза слились для дружной работы по переустройству общественной жизни. Земский и городской союзы были поставлены в совершенно обособленное среди других общественных учреждений положение, что неоднократно останавливало на себе внимание правительства, усматривавшего, что деятельность их идет по пути, угрожающему государственному порядку.

Так как городскому и земскому союзам не удалось привлечь сколько-нибудь крупных общественных и частных средств, они, все время развивая и расширяя свои организации, вынуждали правительство увеличивать выдаваемые им суммы, необходимые для поддержания созданных полезных учреждений. Это вынужденное воспособление “земгору” из сумм государственного казначейства выразилось к концу 1914 года в цифре 43 миллиона рублей и, возрастая ежегодно, достигло ассигнования на первое полугодие 1917 года одному только Всероссийскому Союзу городов цифры 65 786 895 рублей.

Большую часть работников в этих союзах составляли лица, уклонявшиеся от службы в действующей армии. Строевые офицеры называли тружеников, занимавшихся призрением больных и раненых, “земгусарами”, а руководителей различными работами в тылу “гидроуланами”. Сестры этих организаций, в отличие от настоящих сестер, состоявших при Красном Кресте, именовались “сестрами-утешительницами”. Появлялся этот персонал на фронте обыкновенно в автомобилях, прозванных “сестровозами”. Занимались работники земского и городского союза, между прочим, и антиправительственной пропагандой среди солдат и офицеров фронта, пользуясь для этого своими лазаретами, поездами, питательными пунктами, банями, прачечными и другими созданными ими учреждениями. Пропагандисты раздували каждый промах военного управления, приписывая его высшему начальству с генералом Сухомлиновым во главе. Немало потрудились они и над расшатыванием престола, подчеркивая немецкое происхождение императрицы и распространяя небылицы об ее отношении к Распутину.

Темы для пропаганды давались общественными деятелями, которых инспирировали ораторы Государственной Думы и литераторы – сотрудники целого ряда в то время разрешенных еврейских газет и журналов (“Евреи и война”, “Русский еврей”, “Евреи и Россия” и т. д.). Восхваляя культурность и трезвость шестимиллионного еврейского населения, эти литераторы сильно нападали на неугодных им государственных деятелей, вроде министра внутренних дел Н.А. Маклакова, которого называли проводником идей крайней реакции; о заместителе же его князе Щербатове неблагоприятных отзывов не встречалось, вероятно, благодаря успешно им проведенному в Совете Министров 4 августа 1915 года докладу о том, что “ввиду чрезвычайных обстоятельств военного времени, вызывающих оставление еврейским населением пограничной полосы, испрашивается разрешение евреям на жительство в городских поселениях вне черты их общей оседлости, за исключением столиц и местностей, находящихся в ведении министра Императорского двора и военного”. Немедленно введенное в жизнь это правило дало в скором времени евреям возможность беспрепятственно распространяться по всем углам матушки-России.

По стопам представителей народа в Государственной Думе шли и гласные городских дум, своими постановлениями вызвавшие со стороны Государя императора, в одной из резолюций, следующее напоминание: “Благодарю за верноподданнические чувства и выражаю уверенность, что петроградское общественное управление, не отвлекаясь вопросами общегосударственной политики, приложит все силы к служению Мне и Родине живою работою на пользу населения столицы в настоящее тяжелое для нее время”». (Воейков В.Н. С царем и без царя. М., 1995. С. 123–125)


Стоит особо подчеркнуть, что после убийства Г.Е. Распутина в столичной газете «Вечернее Время» № 1699 от 21 декабря 1916 г. было опубликовано объявление:

«Фонд имени князя Ф.Ф. Юсупова

“Русское Слово” сообщает, что в отдел пожертвований Союза городов от лица, пожелавшего остаться неизвестным, поступило пожертвование в 25 000 рублей на помощь увечным воинам.

По желанию жертвователя деньги эти должны послужить основанием фонда имени князя Ф.Ф. Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона на оказание помощи увечным воинам».

Это странное объявление, очевидно, в глазах многих монархистов и сторонников Распутина выглядело, как оплаченный вексель Феликсу Юсупову за оказанную услугу по устранению «святого старца» для дела революционного преобразования страны.


Распутин был непоколебим на своем месте. Он так ловко умел притворяться и носить маску лицемерия, когда бывал в Царском Селе, что там не могли поверить никаким рассказам о его беспутном образе жизни. Ярким примером этого является следующий факт: генерал Джунковский, товарищ министра внутренних дел, желая убедить Государя и императрицу, что возмутительные слухи, ходившие по городу относительно Распутина, вполне соответствовали истине, показал им фотографию, снятую в одном из ресторанов в то время, когда Распутин предавался там самому разнузданному кутежу.


Товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский (1865–1938) боролся с влиянием Г.Е. Распутина. В своих воспоминаниях он указывал:

«Я лично с Распутиным знаком не был и никогда к этому не стремился и был даже очень рад, что у меня он ни разу не был и никогда ни с одной просьбой не обратился. Он отлично чувствовал, что со мной у него ничего не выйдет. <…> Поэтому личное суждение мое о нем может быть ошибочно, во всяком случае, я не мог не видеть и не чувствовать всего того зла, которое он несет с собой и России, и династии.

Он своими поступками производил на меня впечатление умного мужика, себе на уме, нахального, который, пользуясь положением человека, которому все разрешается, без всякого стеснения обращался с дамами, которым такое обращение нравилось. Он безобразничал, пьянствовал, развратничал, но это не мешало ему в то же время прикидываться самым кротким, смиренным и набожным, когда он бывал в Царском. Он пользовался своим влиянием и постоянно вмешивался в вопросы о назначении даже на высшие должности. Но в этом его винить нельзя было – само общество потакало ему в этом, поощряло его; было очень много лиц, занимавших высокие посты, которые считали за честь близкое знакомство с Распутиным, потому, конечно, он привык, что ему все позволено. Сделавши волшебную карьеру, взобравшись на высоту, этот темный сибирский крестьянин увидел вокруг себя такой разгул низости, такое пресмыкательство, которые не могли вызвать в нем ничего другого, как презрение, и поведение его, и “вольное” обращение его с поклонницами, и небрежительное с пресмыкающимися перед ним, хотевшими делать карьеру – вполне понятно. <…>

Государь в душе сознавал вред от Распутина, это, несомненно, у меня есть на то верные доказательства (о них буду говорить в воспоминаниях за 1915 г.). Он хотел от него избавиться, несколько раз высылал из Петербурга, запрещал ему приезд в Ливадию, но проходило время – влияние императрицы парализовало благие намерения Государя. Императрица, мистически настроенная, была до такой степени введена в обман наружным благочестием Распутина, который, бывая у нее, прикидывался таковым. Она так верила его необыкновенной набожности, его молитве, верила, что его молитва спасает наследника. Правда, несколько раз бывали такие совпадения, что как только Распутин по вызову императрицы приезжал к больному наследнику, ему становилось лучше, он даже вставал с постели. И вот страх за здоровье и жизнь любимого существа – наследника цесаревича – заставлял ее так слепо относиться к Распутину, которого она убежденно считала хранителем и спасителем сына.

Страшная болезнь наследника и держала всегда в страхе императрицу, а через нее и Государя, и это было роковым для России. Все другие россказни об отношениях императрицы к Распутину не выдерживали никакой критики. Возможно, конечно, что всему происходившему помогала сильная истеричность императрицы, которая и давала некоторое основание разным разговорам, позорящим ее имя, но и только». (Джунковский В.Ф. Воспоминания. Т. 2. М., 1997. С. 333–334)


В воспоминаниях Феликса Юсупова исторические факты несколько искажены. Речь идет на самом деле о частично сфабрикованном товарищем министра внутренних дел В.Ф. Джунковским следствии о кутеже Григория Распутина в ресторане «Яр» в Москве. Это дело имело широкую скандальную огласку. Через 10 недель после поездок Распутина в Москву 5 и 7 июня 1915 г. появляются обличительные на Распутина документы сомнительного содержания. Они широко разошлись по рукам, в том числе с ними были знакомы ряд великих князей. Позднее разбирательство этого дела вскрыло ряд подлогов, что обернулось против самого Джунковского. Он в свою очередь 16 августа 1915 г. написал письмо императору Николаю II, в котором пытался оправдаться.

«Ваше Императорское Величество.

С сердечной болью прочел я вчера предъявленный мне управляющим министерством внутренних дел суровый приговор Вашего Величества.

Тяжел, конечно, самый факт отчисления без прошения от ответственных должностей в такое серьезное время, переживаемое Россией, но еще тяжелее полная неизвестность своей вины, невозможность ничего сказать в свое оправдание, невозможность узнать, какой проступок с моей стороны нарушил внезапно то доверие, которым во всю свою долголетнюю службу пользовался со стороны Вашего Величества, которым я так гордился, которое так облегчало тяжелые минуты, какие мне приходилось переживать по роду своей службы.

Ваше Императорское Величество сообщили князю Щербатову об отчислении меня от должностей, но с оставлением в свите Вашей». Далее В.Ф. Джунковский дал понять, что при потере доверия он не имеет права оставаться в свите императора, и попросил разрешения подать в отставку: «Простите, Ваше Величество, мое откровенное письмо. Верьте, Государь, что по оставлении во исполнение державной воли Вашей настоящей моей службы, Ваше Величество всегда будете иметь во мне того же верноподданного, каким я был до сих пор». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1246. Л. 1–3; Дневники и документы из личного архива Николая II: Воспоминания. Мемуары. Мн., 2003. С. 198–199)


Великий князь Андрей Владимирович 17 августа 1915 г. записал в дневнике по поводу отставки В.Ф. Джунковского следующее:

«Я был у мама и узнал, что вчера Ники написал министру внутренних дел князю Щербатову письмо с приказанием немедленно уволить генерала Джунковского.

Подъезжая сегодня к Царскому Селу из Петрограда, я его встретил на моторе. Говорили сегодня, что есть надежда, что он не уйдет. Ники велел его уволить с оставлением в свите, – на это Джунковский ответил, что не желает оставаться в свите.

Причина всего этого кроется в Распутине, который мстит Джунковскому за то, что он, при расследовании московского погрома в мае, раскрыл целый ряд неблаговидных поступков Распутина и донес об этом Государю». (Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 174)

Несмотря на неопровержимость такого доказательства, императрица не поверила этому, очень рассердилась и приказала произвести немедленное расследование, чтобы найти человека, который якобы загримировался под Распутина с целью его опорочить.

В то время как лучшие люди в России приходили в отчаяние от своих бесплодных усилий уничтожить корень зла, немецкая партия, имевшая в лице «старца» столь ценного помощника, конечно, торжествовала.


Под «немецкой партией» Феликс Юсупов подразумевает сторонников сепаратного мира с Германией в лице императрицы Александры Федоровны, Григория Распутина и его сторонников.

По воспоминаниям дворцового коменданта генерал-майора В.Н. Воейкова:

«Летом 1915 года стали выявляться симптомы массового гипноза, постепенно овладевшего людьми; из штабов фронта стали исходить пускавшиеся какими-то безответственными анонимными личностями слухи о том, что императрица служит главною причиною всех наших неурядиц, что ей, как урожденной немецкой принцессе, ближе интересы Германии, чем России, и что она искренне радуется всякому успеху германского оружия. Вырабатывалось даже несколько планов спасения Родины: одни видели исход в заточении Государыни в монастырь и аресте Распутина, якобы занимавшегося шпионажем в пользу Германии; другие считали необходимым выслать Государыню за границу. Амбициозные политиканы искали для свершения переворота подходящих начальников отдельных частей; не обходилось дело и без титулованных приверженцев революции, имеющих непосредственные основания с замышлявшими дворцовый переворот.

Лично я подобных слухов не доводил до сведения Его Величества, не считая возможным их осуществление; но знаю, что эти разговоры стали известны и Государю, и Государыне». (Воейков В.Н. С царем и без царя. М., 1995. С. 116)

В начале ноября 1916 г. в Государственной Думе шла резкая критика деятельности правительства. «Прогрессивный блок» огласил свою декларацию, в которой требовал отставки лиц, чье пребывание у власти «грозит опасностью успешному ходу нашей национальной борьбы». Известный депутат кадет П.Н. Милюков произнес 1 ноября 1916 г. свою скандально знаменитую речь. В частности, он заявил: «Мы имеем много, очень много отдельных причин быть недовольными правительством. Но все частные причины сводятся к этой одной общей: к неспособности и злонамеренности данного правительства». С парламентской трибуны он бесстрашно призывал: «Вы должны понять, почему у нас сегодня не осталось никакой другой задачи, кроме той задачи, которую я уже указал, – добиваться ухода этого правительства. Вы спрашиваете, как же мы начинаем бороться во время войны. Да ведь, господа, только во время войны они и опасны. Они для войны опасны… Кучка темных личностей руководит в личных и низменных интересах важнейшими государственными делами… Я вам назову этих людей: Манасевич-Мануйлов, Распутин, Питирим, Штюрмер…» Следующая фраза: «Победа придворной партии, группирующейся вокруг молодой царицы» – была произнесена Милюковым по-немецки для того, чтобы председатель заседания Думы не остановил его и не лишил слова. В речи Милюкова, прежде всего, имелось в виду назначение (протеже Распутина) Б.В. Штюрмера председателем Совета Министров. Он выступил с резкой критикой действий правительства, задаваясь риторическим вопросом: «Что это: глупость или измена?» (Государственная Дума: Четвертый созыв. Сессия V. Пг., 1916. Стб. 12, 35–48). Она была напечатана в газетах с большим количеством «белых мест», как результат работы цензуры. Эти пропуски в сознании многих граждан заполнялись своим им только созвучным смыслом. Однако по рукам ходили полные списки текста речи без всяких пропусков, а иногда и со своеобразными добавлениями, которых не было на самом деле. Царица обвинялась в принадлежности к «немецкой» партии – сторонникам мира с немцами. Обвинение строилось на тезисе, что «сама императрица была родом из Германии», и что среди воюющей против России армии Вильгельма II было немало ее августейших братьев. Кроме того, в Думе прозвучали прямые обвинения о влиянии Григория Распутина через царицу на государственные дела. Впоследствии многие называли эту речь штурмовым сигналом революции!


Уже до войны Распутин пользовался большим влиянием, которое во время войны еще сильнее возросло и укрепилось: постепенно все честные и преданные долгу люди увольнялись; увольнялись даже те, которые горячо любили лично самого Государя, и на место их приходили ставленники Распутина.

Между тем миллионы жизней погибали на фронте; покорно один за другим люди шли на смерть.

Героизм русских войск был исключительный, неслыханный.

Русская армия на огромном фронте, растянувшемся на тысячи верст, вела войну иногда в таких условиях, которых не могла бы выдержать никакая иная армия в мире. При страшных морозах, зачастую лишенные всякого продовольствия[233] люди сидели в занесенных снегом окопах, не помышляя об отступлении. Бывало, что отдельные части, не получая вовремя достаточного военного снаряжения, падали под неприятельским огнем, на который не могли отвечать. Случалось, что целые полки шли в атаку, вооруженные палками и камнями вместо винтовок, и бросались в рукопашную на закованных в сталь прусских солдат.

Русская армия не знала ни усталости, ни ропота, ни страха смерти, не только в тех случаях, когда она защищала свою территорию, но и когда, жертвуя собой, должна была поддерживать своих союзников. Так, например, перед знаменитым боем на Марне целая армия генерала Самсонова, сознательно идя на верную смерть, ворвалась в Восточную Пруссию, чтобы оттянуть от французского фронта на русские часть неприятельских сил. Немцы, встревоженные неожиданным наступлением, уменьшили численность своих войск на Западном фронте, французы одержали победу, а русские в Восточной Пруссии ради этой победы были принесены в жертву.


В августе 1914 г. Франция находилась в таком опасном положении, что французское правительство со всеми высшими учреждениями вынуждено было перебраться из Парижа в Бордо. Наступление русской армии по просьбе союзников по Антанте на территорию Германии (во многом неподготовленное) было искупительной жертвой, чтобы спасти Париж и отвлечь на себя часть немецких войск.

Позднее маршал Фош говорил: «Если Франция не была стерта с карты Европы, то этим обязана, прежде всего, России». (Царствование и мученическая кончина императора Николая II. Париж, 1993. С. 32)


В начале Первой мировой войны Россия, выручая от разгрома французов и английский экспедиционный корпус, предприняла спешное наступление в Восточную Пруссию. Немцы вынуждены были перекинуть из Франции два корпуса своих войск для отражения русского наступления. Им удалось не только остановить наступление, но и нанести сокрушительные удары по 1-й и 2-й русским армиям, которые понесли весьма большие потери. Военная удача отвернулась от русских войск, и они подверглись тяжким испытаниям. Так, например, вдовствующая императрица Мария Федоровна 19 августа 1914 г. записала в дневнике: «Жуткие сообщения с фронта – потерпели страшное поражение в Восточной Пруссии. Три генерала погибли. Среди них мой дорогой Самсонов! Какой ужас! Приняла Ильина, Мейендорфа и Куломзина. Я нахожусь в совершенном отчаянии!» (Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 54).

Ценой большой крови русских солдат союзники России по Антанте были спасены от разгрома. В качестве компенсации 5 сентября 1914 г. Англия подписала с царским правительством тайный международный договор, по которому Черноморские проливы после окончания войны должны были отойти России. Это был приз русских за участие в мировой войне, хотя англичане, возможно, никогда не собиралась выполнять свои обязательства по договору, что в дальнейшем подтвердилось их занятой позицией в дни Февральской революции.


Россия чувствовала эти жертвы. Огромная страна в величайшем своем напряжении ощущала, как из ее организма струями бежит сильная и чистая кровь, кровь самых лучших, самых мужественных, радостно умиравших не только за русское, но и за общее дело.

И накипала тревога: все ли возможное делается для армии? Достаточно ли добросовестны те, которым в тылу вверена забота о продовольствии и снаряжении войск? Ходили слухи о злоупотреблениях, даже об измене.


По воспоминаниям жандармского генерала А.И. Спиридовича:

«Петербург (правильно: Петроград – В.Х.) кипел. Непрекращающееся отступление в Галиции и слухи о больших потерях породили всплеск ругани и сплетни. Говорили, что на фронте не хватает оружия и снарядов, за что бранили Сухомлинова и Главное артиллерийское управление во главе с великим князем Сергеем Михайловичем. Бранили генералов, бранили Ставку, а в ней больше всего Янушкевича. Бранили бюрократию и особенно министров Маклакова и Щегловитова, которых уже никак нельзя было обвинить в неудачах в Галиции.

С бюрократии переходили на немцев, на повсеместный шпионаж, а затем все вместе валили на Распутина, а через него уже обвиняли во всем императрицу. Она, бедная, являлась козлом отпущения за все. В высших кругах кто-то пустил сплетню о сепаратном мире. Кто хочет, где хотят – не говорилось, но намеками указывалось на Царское Село, на двор. А там никому и в голову не приходило думать о таком мире. Там витала лишь одна мысль – биться и биться до полной победы». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 118–119)


Отступление русских армий в 1915 г. породило волну шпиономании. В частности, бывший жандармский полковник С.Н. Мясоедов (1865–1915), служивший переводчиком при штабе в 10-й армии, был обвинен в шпионаже и казнен по приговору военно-полевого суда, хотя вина не была доказана. Военный министр В.А. Сухомлинов 13 июня 1915 г. был уволен от должности. Он был обвинен в ряде должностных преступлений, вплоть до государственной измены. Дело министра Сухомлинова по обвинению в государственном преступлении было передано 15 июля 1915 г. на расследование специальной Чрезвычайной следственной комиссии. Находясь под следствием (с 20 апреля по 11 октября 1916) он содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, но за недостаточностью улик со стороны обвинения был в октябре освобожден и переведен под домашний арест. В дни Февральской революции он был вновь арестован, а 1 марта 1917 г. заключен в Петропавловскую крепость (в Трубецкой бастион, камера № 55). В апреле он был предан суду и 13 сентября осужден за слабую подготовку армии к войне (т. к. обвинение в измене не подтвердилось) и преступления по должности к бессрочной каторге с лишением всех прав состояния. Его жена, которая привлекалась в качестве соучастницы, была оправдана вердиктом присяжных заседателей. Бессрочная каторга В.А. Сухомлинову была заменена тюремным заключением в крепость. После Октябрьской революции 16 февраля 1918 г. переведен из Трубецкого бастиона в тюрьму «Кресты». Амнистирован большевиками по возрасту (он достиг 70 лет) и состоянию здоровья 1 мая 1918 г. Изменниками оппозиционеры называли не только Г.Е. Распутина, А.А. Вырубову, Б.В. Штюрмера и др., но и императрицу Александру Федоровну.


После того как Государь, переведя великого князя Николая Николаевича на Кавказский фронт, сам принял Верховное командование, Распутин стал почти ежедневно бывать в Царском Селе и давать свои советы по государственным делам. Встречи его с императрицей происходили главным образом в доме Вырубовой.[234]

Ни одно крупное событие на фронте не решалось без предварительного совещания со «старцем». Из Царского Села по прямому проводу давались директивы в Ставку. Императрица требовала, чтобы Государь держал ее в курсе всех военных и политических событий.[235]


Великий князь Николай Николаевич был смещен с поста Верховного Главнокомандующего русской армии и назначен командующим Кавказской армией и наместником царя на Кавказе (23 августа 1915 – 1 марта 1917). Это очень расстроило великого князя. О нем как о Главнокомандующем бытовали самые противоречивые мнения. Одни считали его достойным полководцем, другие начисто отрицали в нем этот талант. Во многом ему мешала некоторая суетливость, неумение довести начатое до конца – то, что в узких кругах называлось «ольденбургской истерией». Он с горечью отправился на Кавказский фронт. Одновременно великий князь стал наказным атаманом Кавказского казачьего войска. Во время Февральской революции Николай Николаевич 2 марта 1917 г. прислал императору Николаю II телеграмму с «коленнопреклонной» просьбою, поддерживающую требование М.В. Родзянко и командующих фронтами отречься от престола. Вот ее содержание: «Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просит меня поддерживать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверх меры.

Я как верноподданный считаю, по долгу присяги, необходимым коленопреклонно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего Наследника, зная чувство святой любви Вашей к России и к нему. Осенив себя крестным знаменьем, передайте Ему Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвой молю Бога подкрепить и направить Вас. Генерал-адъютант Николай». При подписании манифеста об отречении Николай II утвердил указ о передаче великому князю Николаю Николаевичу Верховного главнокомандования русской армией.


Император возложил на себя всю ответственность за тяжелое положение действующей армии на фронте, приняв Верховное главнокомандование (23 августа 1915 – 2 марта 1917).

В приказе Государя по армии и флоту от 23 августа 1915 г. значится:

«Сего числа Я принял на СЕБЯ предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий.

С твердою верою в милость Божию и с непоколебимою уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли Русской.

Николай». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2477. Л. 1)


Из воспоминаний протопресвитера русской армии и флота Г.И. Шавельского:

«С переездом Государя очень изменились и лицо Ставки, и строй ее жизни. Из великокняжеской Ставка превратилась в царскую. Явилось много новых людей, ибо Государь приехал с большой Свитой. Лица, составлявшие Свиту Государя в Ставке, делились на две категории: одни всегда находились при Государе, другие периодически появлялись в Ставке. К первой категории принадлежали: адмирал Нилов; Свиты Его Величества генерал-майоры: В.И. Воейков, князь В.А. Долгоруков, гр. А.Н. Граббе, флигель-адъютанты, полковники: Дрентельн и Нарышкин, лейб-хирург С.П. Федоров. Министр двора, гр. Фредерикс жил в Петрограде, то в Ставке. Флигель-адъютанты: полковники, гр. Шереметьев и Мордвинов, капитаны 1-го ранга Н.П. Саблин и Ден чередовались службой. Несколько раз дежурили в Ставке флигель-адъютанты: полковники Свечин и Силаев, а также князь Игорь Константинович. Осенью 1916 года некоторое время дежурил великий князь Дмитрий Павлович. Раза два на неопределенное время появлялся в Ставке обер-гофмаршал гр. Бенкендорф.

Из великих князей в Ставке находились: Сергей Михайлович, бывший начальник артиллерийского управления, состоявший в распоряжении Государя. Особый поезд на вокзале занимал Борис Владимирович, наказной атаман всех казачьих войск. Часто в Ставке Александр Михайлович, заведовавший авиационным делом; реже Верховный начальник Санитарной части принц А.П. Ольденбургский.

Не знаю, в качестве какого чина, но почти всегда находился в Ставке Кирилл Владимирович, а в ноябре 1916 г. появился и Павел Александрович. Великий князь Михаил Александрович все время находился на фронте.

В марте 1916 г. Свита увеличилась еще одним членом, генералом Н.И. Ивановым, назначенным состоять при особе Государя.

С прибытием в Ставку наследника при нем все время находились: воспитатель – тайный советник П.В. Петров, француз Жильяр, англичанин мистер Гиббс, матрос Деревенько и очень часто – доктор Деревенько (правильно: Деревенко – В.Х.)». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1. М., 1996. С. 328–330)

Российский император Николай II получил 18 декабря 1915 г. от союзников фельдмаршальский жезл и звание фельдмаршала английской армии. Чуть ранее он был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (25 октября 1915). Положение на фронте стабилизировалось, улучшилось снабжение армии. Большую часть времени император находился в Ставке (в Могилеве), что в какой-то степени затрудняло непосредственное управление державой.


Получая самые последние сведения, иногда тайные и чрезвычайной важности, императрица посылала за Распутиным и советовалась с ним, а если принять во внимание, кем он был окружен, то станет не удивительным, что при таких условиях в Германии заблаговременно знали почти о каждом нашем наступлении, а также обо всех планах и переменах военного и политического характера.

Германия принимала должные меры, чтобы обеспечить свои победы, а нам готовила гибель.

Я решил, не придавая особого значения всем волнующим слухам, прежде всего фактически убедиться в предательской роли Распутина и получить неопровержимые данные об его измене.

Обстоятельства для этого складывались как нельзя лучше. Семья Г. жила в то время на Мойке, рядом с дворцом великого князя Александра Михайловича[236], где я временно помещался ввиду ремонта в нашем доме.

Как я уже говорил выше, меня с младшей дочерью этой семьи связывали давнишние дружеские отношения. Она часто приглашала меня к себе, но я бывал у нее редко, не желая окунаться в атмосферу распутинского кружка и тем более связывать свое имя с друзьями «старца», постоянно собиравшимися в доме ее матери.

Теперь, ввиду моего намерения разобраться до конца в личности Распутина и в его действиях, ближе познакомившись с ним самим, я решил воспользоваться приглашениями М. Г.

Между прочим, мне было интересно побеседовать и с самой М. Г. о происходящих в России событиях. Зная ее слепое поклонение Распутину, я, конечно, никак не мог считаться с ее взглядами, но я знал, что ее мнение является точным отражением того, что думают в Царском Селе.

Однажды, сговорившись предварительно с М. Г. по телефону, я отправился к ней. От М. Г. я узнал, что Распутин постоянно спрашивает обо мне.

– Он очень хочет вас видеть, – сказала она, – и будет у меня на днях; я вам сообщу когда.

Из разговора с нею я убедился, что Распутин по-прежнему пользуется неограниченным доверием как императрицы, так и Государя и продолжает играть роль их ближайшего советника в политических и семейных делах. М. Г. опять воспевала ему хвалы и с умилением говорила о том, что «старец» смиренно переносит «клевету», «гонение» и что, претерпевая незаслуженные страдания, он искупает этим наши грехи.

Слушая ее восторженные слова, я решил коснуться похождений Распутина.

– Ну, а как же, по-вашему, такой праведный человек может совмещать свою святость с пьянством и кутежами?

М. Г. возмутилась моим вопросом. Она вся покраснела и с жаром стала мне возражать:

– Неужели вы не знаете, что все такие рассказы – сплошная ложь, черная клевета на него? Он окружен завистью и злобой. Это злые люди выдумывают разные обвинения, нарочно подтасовывают факты, чтобы его, неповинного, очернить в глазах Государя и Государыни… Как это все ужасно!

– Но ведь существуют доказательства в виде фотографий и проверенных свидетельских показаний, – ответил я, – которые не оставляют никаких сомнений в том, что Распутин далеко не такой святой человек, как вы о нем рассказываете. Какой смысл, например, хотя бы цыганам говорить о том, что он к ним приезжает, пьянствует и танцует с ними? Его многие там встречали. А в ресторане «Вилла Родэ», где он всего чаще бывает, есть даже отдельный кабинет, носящий его имя… Как же вы это все объясняете?

– Вот, вот, вы так же говорите, как все, вы верите этому! – с возмущением воскликнула М. Г. – Поймите, что если даже он это и делает, то с особой целью: он хочет нравственно себя закалять, путем воздержания от окружающих соблазнов.

– Ну, а министров Распутин назначает и смещает тоже для своего нравственного совершенствования? – спросил я.

М. Г. рассердилась и ответила, что пожалуется на меня Григорию Ефимовичу.


Вице-директор департамента полиции, а затем заместитель министра внутренних дел С.П. Белецкий (1873–1918) писал: «Наблюдая за Распутиным с 1912 года, я лично пришел к следующим выводам: Распутин обладал недюжинным природным умом, практически смотрел на жизнь сибирского крестьянина, который помог ему наметить свой жизненный идеал. Сильно чувствуя в себе с юных лет человека с большим уклоном к болезненным порой наклонностям своей натуры, Распутин ясно отдавал себе отчет в том, что узкая сфера монастырской жизни в случае поступления его в монастырь вскорости выбросила бы его из своей среды, и поэтому решил пойти в сторону, наиболее его удовлетворяющую, – в тот мир видимых святош, странников, которых он изучил с ранних лет в совершенстве. Опустившись в этой среде в сознательную пору своей жизни, Распутин, игнорируя насмешки и осуждения односельчан, явился уже как “Гришка-провидец”, ярким и страстным представителем этого типа, в настоящем народном стиле, будучи разом невежественным и красноречивым, лицемером и фанатиком, святым и грешником, аскетом и бабником и в каждую минуту актером, возбуждая в себе любопытство и в то же время приобретая несомненное влияние и громадный успех, выработанный в себе ту пытливость и тонкую психологию, которые граничат почти с прозорливостью». (Белецкий С.П. Григорий Распутин. Пг., 1923)

Из донесений полицейской охранки о наблюдении за Распутиным за 14 декабря 1915 г.: «Около двух часов ночи Распутин вышел из дома № 11 по Фурштадской улице от Свечиной, вместе с Ясинской, и на моторе отправился в ресторан “Вилла Родэ”, куда за поздним временем их не пустили. Тогда Распутин стал бить в двери и рвать звонки, а стоящему на посту городовому дал пять рублей, чтобы не мешал ему буянить. Отсюда Распутин вместе со своей спутницей поехали в цыганский хор Массальского, где пробыли до 10 часов утра, а потом сильно подвыпившие поехали на квартиру к Ясинской, где Распутин пробыл до 12 часов ночи, и отсюда вернулся домой. На ночь ездил в Царское Село». (Распутин в освещении охранки. – «Красный архив». 1924. Т. 5)


Купец Арон Симанович, одно время выдававший себя за секретаря Григория Распутина, писал в скандальных воспоминаниях: «Каким представляют себе Распутина современники? Как пьяного, грязного мужика, который проник в Царскую семью, назначал и увольнял министров, епископов и генералов и целое десятилетие был героем петербургской скандальной хроники? К тому же еще дикие оргии в “Вилла Родэ”, похотливые танцы среди аристократических поклонниц, высокопоставленных приспешников и пьяных цыган, а одновременно непонятная власть над царем и его семьей, гипнотическая сила и вера в свое особое назначение. Это все было. Только немногим было суждено познакомиться с другим Распутиным и увидеть за всем известной маской всесильного мужика и чудотворца его более глубокие душевные качества. За грубой маской мужика скрывался сильный дух, напряженно задумывающийся над государственными проблемами». (Симанович А. Воспоминания. Рига, 1924)


Мне было тяжело видеть фанатическую веру несчастной девушки в чистоту и непогрешимость грязного проходимца. Она не воспринимала моих доводов о развращенности Распутина. Каждое мое слово разбивалось, как о скалу, о ее порабощенное сознание. Я понял, что она уже не может мыслить самостоятельно, не смеет ни на минуту критически отнестись к своему кумиру. Тогда я попытался с другой точки зрения осветить ей вред, который Распутин приносит Царской семье.

– Ну, хорошо. Допустим даже, что все разговоры о поведении Распутина – сплошной вымысел. Но ведь нельзя же не считаться с тем, как относится к нему общественное мнение не только России, но и всей Европы. И у нас, и за границей Распутина считают негодяем и шпионом… Его близость к престолу возмущает всю страну и беспокоит наших союзников. Разве это не достаточная причина, чтобы отстранить его от Государя и императрицы?

– Никто не смеет обсуждать того, что делают Государь и Государыня: это никого не касается, – с возмущением сказала М. Г., – они стоят выше всего, выше всякого общественного мнения.

– А если предположить, – сказал я, – что Григорий Ефимович является бессознательным орудием в руках врагов России, проводящих через него свои преступные замыслы, и что конечная цель этих замыслов – гибель России… Тогда как быть? Неужели даже и при таких условиях вы считаете полезным его присутствие в Царском Селе? Наконец, вы мне сами говорили, что Распутин с Государем и императрицей не только молится и беседует о Боге, но обсуждает с ними важные государственные дела. Ведь вам же известно, что ни одно решение не принимается без его согласия, ни один министр не назначается без его ведома. Поймите же, что каков бы он ни был по своим душевным качествам – плох или хорош, – он прежде всего темный, необразованный мужик, едва грамотный. Что же он может сам смыслить в сложных вопросах войны, политики, внутреннего управления? Какие он может давать в таких случаях советы? А если он, тем не менее, эти советы дает, то, очевидно, за его спиной стоят какие-то люди, которые в свою очередь тайно им управляют.[237] Вам не известны ни эти люди, ни цели, которые они преследуют… Какое же право вы имеете утверждать, что все без исключения действия Григория Ефимовича хороши и полезны? Я вам опять повторяю, что близость к престолу человека с такой ужасной репутацией всюду подрывает авторитет царской власти… Негодование растет, негодование всеобщее, а если там, наверху, вовремя не опомнятся, наступят такие события, которые все сметут…


Извращенное мнение, что Распутин смещает и назначает министров, разделяли и поддерживали в общественном сознании многие оппозиционные деятели. Так, например, в июле 1916 г. был уволен с поста министра иностранных дел С.Д. Сазонов, который больше прислушивался к мнению союзников по Антанте и их послов, чем выполнял предписания императора Николая II. По этому поводу французский посол в России М. Палеолог 3 августа 1916 г. записал в дневнике:

«У меня сегодня был Сазонов. Он приехал из Финляндии и вчера прощался с чинами министерства иностранных дел. <…>

С выражение глубокой печали, он так резюмировал происшедшее:

– Император царствует, но правит императрица, инспирируемая Распутиным. Увы! Да хранит нас Бог!» (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 170)


В материалах наружного наблюдения охранки за Г.Е. Распутиным от 6 сентября 1915 г. имеется запись: «Во время прогулки Распутин между разговором сказал сопровождавшим агентам: “Да, парень, душа очень скорбит, от скорби даже оглох. Бывает на душе два часа хорошо, а потом неладно”. Агенты спросили его: “Почему это у вас так?” “Да потому, парень, неладно творится в стране, да проклятые газеты пишут обо мне, сильно меня раздражают, придется судиться”». (Красный архив. 1924. № 5. С. 279)

Сетования Г.Е. Распутина агентам охранники имели свои основания. Так, например, 29 июля 1915 г. «Сибирская торговая газета» (г. Тюмень) напечатала телеграмму Распутина редактору этой газеты: «Тюмень, редактору Крылову. Немедленно докажи, где, когда, у кого я воровал лошадей, как напечатано в твоей газете: ты очень осведомлен. Жду ответа три дня, если не ответишь, я знаю кому жаловаться и с кем говорить. Распутин».

Императрица Александра Федоровна в письме от 15–16 марта 1916 г. супругу в Царскую Ставку в Могилев сообщала: «Говорят, Хв[остов] – в Москве болтает и уверяет, будто его уволили за то, что он хотел отделаться от германских шпионов, окружающих нашего Друга, – так низко! Ах, действительно, его следует отдать под суд или лишить расшитого мундира!» (Переписка Николая и Александры 1914–1917. М., 2013. С. 534)


Влияние Г.Е. Распутина на кадровый состав правительства весьма преувеличенно, но все-таки в некоторых отдельных случаях имело место. Тому имеются документальные свидетельства.

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович в эмигрантских воспоминаниях описал историю становления А.Н. Хвостова министром внутренних дел:

«Анна Александровна (Вырубова – В.Х.) расхваливала Хвостова и Белецкого перед царицей. 17 сентября Александра Федоровна приняла Алексея Хвостова. В течение часа Хвостов красноречиво докладывал Государыне, что и как должно делать правительство. Он критиковал работу Самарина, Поливанова, Щербатова и Гучкова, а также выдвигаемую Горемыкиным кандидатуру Нейгардта. Выставлял себя сторонником Распутина. Указывал на недопустимость того, чтобы министр показывал кому-либо телеграммы, которыми обменивается Распутин, что делает якобы Щербатов. Не выставляя, конечно, своей кандидатуры, а говоря только как член Государственной Думы, он ловко льстил Государыне». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 182)


Из письма императрицы Александры Федоровны императору Николаю II о Г.Е. Распутине и А.Н. Хвостове от 3 марта 1916 г. из Царского Села:

«Мой родной, милый!

[…] Я в отчаянии, что мы через Гр. рекомендовали тебе – Хв[остова]. Мысль об этом не дает мне покоя, ты был против этого, а я сделала по их настоянию, хотя с самого начала сказала А[не], что мне нравится его сильная энергия, но он слишком самоуверен и что мне в нем антипатично. Им овладел сам дьявол, нельзя это иначе назвать.

Я в последний раз не хотела об этом тебе писать, чтоб не беспокоить тебя, но мы пережили тяжелые времена, и поэтому было бы спокойнее, если бы теперь, до твоего отъезда, что-нибудь было решено. Пока Хв[остов] у власти и имеет деньги и полицию в своих руках, я серьезно беспокоюсь за Гр. и Аню. Дорогой мой, как я устала! […]».(Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. – М.: Изд-во Алгоритм, 2005. С. 410–411)


В ответ на мою горячую речь М. Г. посмотрела на меня с ласковым сожалением, как на несмышленого ребенка:

– Вы так говорите потому, что не знаете и не понимаете Григория Ефимовича… Познакомьтесь с ним ближе, и если он вас полюбит, то тогда вы сами убедитесь, какой он особенный и удивительный человек. В людях он ошибаться не может. Ему самим Богом дана такая прозорливость, что он сразу узнает все мысли – он их читает, посмотрев на человека… Поэтому-то его так и любят в Царском Селе и, конечно, доверяют ему во всем. Он помогает Государю и Государыне распознавать каждого, он оберегает их от обмана, от всякого опасного влияния. Ах, если бы не Григорий Ефимович, то все бы давно погибло! – заключила М. Г. самым убежденным тоном.

Я прекратил бесполезный разговор, простился и ушел.

Вернувшись домой, я стал обдумывать свой дальнейший образ действий. То, что я слышал от М. Г., только еще лишний раз подтвердило мне, что против Распутина одними словами бороться недостаточно. Бессильна логика, бессильны самые веские данные для убеждения людей с помраченным сознанием. Нельзя было больше терять времени на разговоры, а нужно было действовать решительно и энергично, пока еще не все потеряно.


IV

Я решил обратиться к некоторым влиятельным лицам и рассказать им все, что я знал о Распутине.[238]

Однако впечатление, которое я вынес из разговора с ними, было глубоко безотрадное.

Сколько раз прежде я слышал от них самые резкие отзывы о Распутине, в котором они видели причину всего зла, всех наших неудач, и говорили, что, не будь его, можно было бы еще спасти положение.

Но, когда я поставил вопрос о том, что пора от слов перейти к делу, мне отвечали, что роль Распутина в Царском Селе значительно преувеличена пустыми слухами.

Проявлялась ли в данном случае трусливая уклончивость людей, боявшихся рисковать своим положением? Или они легкомысленно надеялись, что ничего страшного, даст Бог, не произойдет и «все образуется»? Я не знаю. Но в обоих случаях меня поражало отсутствие всякой тревоги за дальнейшую судьбу России. Я видел ясно, что привычка к спокойной жизни, жажда личного благополучия заставляли этих людей сторониться каких-либо решительных действий, вынуждающих их выйти из своей колеи. Мне кажется, они были уверены в одном, а именно: что старый порядок, во всяком случае, удержится. Этот порядок был тем стержнем, на котором они прочно сидели, как лист на ветке, а остальное их особенно не беспокоило. Выйдет ли Россия победительницей из страшной военной борьбы или вся кровь, пролитая русским народом, окажется напрасной и ужасное поражение будет трагическим финалом огромного национального подъема – не все ли им было равно? Меньше всего они способны были предполагать, что призрак грозной катастрофы надвигался все ближе и ближе и уже начинал принимать самые реальные очертания.

Правда, я встречал и таких, которые разделяли мои опасения, но эти люди были бессильны мне помочь. Один уже пожилой человек, занимавший тогда ответственный пост, сказал мне:

– Милый мой, что вы можете поделать, когда все правительство и лица, близко окружающие Государя, сплошь состоят из ставленников Распутина? Единственное спасение – убить этого мерзавца, но, к сожалению, на Руси не находится такого человека… Если бы я не был стар, то сам бы это сделал.[239]

Видя, что помощи мне ждать неоткуда, я решил действовать самостоятельно.

Чем бы я ни занимался, с кем бы ни говорил, одна навязчивая мысль, мысль избавить Россию от ее опаснейшего внутреннего врага, терзала меня.

Иногда среди ночи я просыпался, думая все о том же, и долго не мог успокоиться и заснуть.

– Как можно убить человека и сознательно готовиться к этому убийству?

Мысль об этом томила и мучила меня.

Но вместе с тем внутренний голос мне говорил: «Всякое убийство есть преступление и грех, но, во имя Родины, возьми этот грех на свою совесть, возьми без колебаний. Сколько на войне убивают неповинных людей, потому что они “враги отечества”. Миллионы умирают… А здесь должен умереть один, тот, который является злейшим врагом твоей Родины. Это враг самый вредный, подлый и циничный, сделавший, путем гнусного обмана, всероссийский престол своей крепостью, откуда никто не имеет силы его изгнать… Ты должен его уничтожить во что бы то ни стало…»

Понемногу все мои сомнения и колебания исчезли. Я почувствовал спокойную решимость и поставил перед собой ясную цель: уничтожить Распутина. Эта мысль глубоко и прочно засела в моей голове и руководила уже всеми моими дальнейшими поступками.


V

Перебирая в уме тех друзей, которым бы я мог доверить свою тайну, я остановился на двоих из них. Это были – великий князь Дмитрий Павлович, с которым меня связывала давнишняя дружба, и поручик Сухотин, контуженный на войне и лечившийся в Петербурге.

Великий князь находился в Ставке, но ожидался в скором времени в Петербурге[240], а поручика Сухотина[241] я видел почти ежедневно. Я решил, не откладывая, с ним переговорить и поехал к нему. В общих чертах изложив ему мой план, я спросил, хочет ли он принять участие в его исполнении. Сухотин согласился сразу, без малейшего колебания: он разделял мои взгляды на события и мои опасения.

В тот же день вернулся из Ставки в Петербург и великий князь Дмитрий Павлович. Приехав домой от Сухотина, я позвонил великому князю по телефону, и мы с ним условились, что я у него буду в пять часов дня. Я был уверен, что великий князь меня поддержит и согласится принять участие в исполнении моего замысла. Я знал, до какой степени он ненавидит «старца» и страдает за Государя и Россию.

Участию великого князя Дмитрия Павловича в заговоре против Распутина, в силу целого ряда причин, я придавал большое значение.

Я считал, что нужно быть готовым к самым печальным возможностям, к самым роковым событиям, но я не терял надежды и на то, что уничтожение Распутина спасет Царскую семью, откроет глаза Государю и он, пробудившись от страшного распутинского гипноза, поведет Россию к победе.

Приближался решительный момент войны. К весне 1917 г. предполагалось всеобщее наступление союзников на всех фронтах[242]. Россия усиленно готовила к этому свою армию. Но нельзя было не сознавать, что для нанесения решительного удара врагу недостаточно одной технической подготовки фронта и тыла. Требовались крепкое единодушие власти с народом, полное взаимного доверия, и тот общенациональный подъем духа, которым было встречено объявление войны.

Между тем черная тень Распутина по-прежнему, как туча, нависла и над Ставкой, и над правящим Петербургом. Не дремала, конечно, и Германия: заплетая колючей проволокой подступы к своим укреплениям, она плела свои страшные сети и внутри России.

Германия следила за внутренним положением нашей Родины еще задолго до войны. Когда император Вильгельм прилагал все свои старания к заключению союза между Германией и Россией, предвидя неминуемую всеобщую европейскую войну, он предупреждал Государя о Распутине и советовал ему удалить от себя этого опасного и вредного человека. Германский император понимал, что Распутин своей близостью к престолу компрометировал не только русского царя, но и авторитет монархии вообще. Когда же союз с Германией был отвергнут, а затем и разразилась война, Вильгельм очень ловко использовал влияние Распутина. Германский генеральный штаб держал его невидимо в своих руках при помощи денег и искусно сплетенных интриг. Параллельно с этим немцы старались вызвать революцию и внутри страны, посылая к нам своих агентов и всячески поддерживая революционные организации, которые из-за границы готовили разрушение России.

Расчет на русскую революцию немцы, впрочем, делали и до войны. В Петербурге упорно говорили, что перед самым ее объявлением была случайно перехвачена и расшифрована телеграмма, посланная германским послом, графом Пурталесом, своему правительству в Берлин, в которой он сообщал, что момент для объявления войны наступил самый благоприятный, ибо Россия находится накануне революции. Кроме того, из содержания телеграммы ясно следовало, что Германия еще перед войной пересылала в Россию огромные суммы денег для пропаганды. Когда, в первый период войны всеобщий патриотический подъем в России обманул первоначальные расчеты немцев, они стали хлопотать о сепаратном мире, не оставляя тем не менее и революционной пропаганды.


Провокационные слухи о сепаратном мире давно злонамеренно распространялись оппозицией и врагами. Так, например, императрица Александра Федоровна в письме супругу на фронт от 14 июня 1915 г. сообщала:

«Павел (великий князь Павел Александрович – В.Х.) пил со мной чай и просидел 1 1/4 часа. Он был очень мил, говорил откровенно и просто, благожелательно, без желания вмешиваться в дела, которые его не касаются, только расспрашивал о разных вещах. С его ведома я о них и рассказываю. Ну, во-первых, недавно у него обедал Палеолог и имел с ним долгую интимную беседу, во время которой он очень хитро старался выведать у Павла, не имеешь ли ты намерения заключить сепаратный мир с Германией, так как он слыхал об этом здесь и во Франции распространился об этом слух; они же будут сражаться до конца. Павел отвечал, что он уверен, что это неправда, тем более что при начале войны мы решили с нашими союзниками, что мир может быть подписан только вместе, ни в каком случае сепаратного. Затем я сказала Павлу, что до тебя дошли такие же слухи насчет Франции. Он перекрестился, когда я сказала ему, что ты и не помышляешь о мире и знаешь, что это вызвало бы революцию у нас, – потому-то немцы и стараются раздувать эти слухи. Он сказал, что слышал, будто немцы предложили нам условия перемирия. Я предупредила его, что в следующий раз он услышит, будто я желаю заключения мира». (Переписка Николая и Александры 1914–1917. М., 2013. С. 176)


Летом 1916 г. во время посещения делегации думцев Франции и Великобритании, проездом в Стокгольме (Швеция) Протопопов встречался и вел переговоры с неофициальным агентом (предположительно) Германского правительства банкиром Варбургом о возможности заключения сепаратного мира. Эти сведения товарищем председателя Государственной Думы А.Д. Протопоповым были доведены до царского правительства и императора Николая II. В курсе дел был и председатель Государственной Думы М.В. Родзянко. Попытки немцев по установлению контактов для проведения переговоров о заключении сепаратного мира были известны и ранее. Русское военное командование было обеспокоено слухами, что немцы также прилагают определенные усилия по заключению сепаратного мира с кем-то из союзников по Антанте. Таким образом, возникала взаимная подозрительность к партнерам по оружию.


С нетерпением я ждал свидания с великим князем Дмитрием Павловичем. В условленное время я отправился к нему во дворец и, застав его одного в кабинете, немедля приступил к изложению дела.

Подробно сообщив ему свой взгляд на создавшееся положение и рассказав ему о своем намерении, я спросил великого князя, не желает ли он оказать мне свое содействие.

Великий князь, как я и ожидал, сразу согласился и сказал, что, по его мнению, уничтожение Распутина будет последней и самой действенной попыткой спасти погибающую Россию, что мысль об этом уже давно его мучила, но что он не представлял себе возможности ее осуществить. Я передал великому князю содержание моего последнего разговора с М. Г. Мой рассказ его нисколько не удивил, так как он хорошо знал, что в Царском Селе все так рассуждают.


Вся Царская семья 25 ноября 1916 г. вернулась в сопровождении членов Свиты из Могилева в Царское Село. Вернулся и великий князь Дмитрий Павлович. Император Николай II послал за великим князем Павлом Александровичем и вручил ему орден Св. Георгия 4 степени за отличия на фронте.

Великий князь Павел Александрович посетил в очередной раз Александровский дворец 28 ноября и там пил чай. А 3 декабря Николай II (накануне отъезда в Ставку) отметил в дневнике: «В 4 ч. принял нового Госуд. контролера Феодосьева; затем д. Павла с докладом». (Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 614)


По воспоминаниям княгини О.В. Палей (морганатической супруги великого князя Павла Александровича):

«Муж не забыл обещания, данного великому князю Александру. Семейный совет состоялся у великого князя Андрея Владимировича во дворце на Английской набережной. Всем собранием постановили, что великий князь Павел, как старший в семье и самый любимый Государев родич, примет огонь на себя. Поговорит с Государем от имени всех. Но я видела, как Павлу не по себе. Он прекрасно понимал, что дело это тяжкое и неблагодарное, а надежды убедить Государя – ни малейшей. И все-таки 3 декабря, как только Царская семья вернулась из Могилева, он попросил аудиенции и был принят в тот же день, за чаем.

Я ждала с замиранием сердца два долгих часа. Наконец к семи вечера муж появился, бледный, разбитый, потный.

– На мне сухого места нет, – признался он, – а после всего еще и голос пропал.

В самом деле, говорил Павел шепотом. Мне, конечно, не терпелось выспросить, как и что, но я умолила его отложить рассказ и пойти отдохнуть. Всем семейством, с девочками и гувернанткой, сели за стол, ужинали. И только потом великий князь дал отчет нам, мне и Володе, обо всем, что было говорено с Государем.

Во дворце, сразу после чая, Павел стал описывать венценосному племяннику и его супруге-императрице весь ужас нынешней ситуации. Рассказал он о немецкой пропаганде: немцы наглеют день ото дня, их стараниями наша армия разлагается, и в войсках, что ни день, выявляют саботажников и бунтовщиков, порой из офицеров. Описал брожение умов в Петрограде и Москве: крики все громче и ругань все злей. Упомянул о неудовольствие народа: уже многие месяцы за хлебом очереди, цены на него выросли втрое. Наконец великий князь заговорил о самом щекотливом и больном. Больном потому, что Павел, подлинный патриот, ради блага отчизны должен был в данном случае поступиться личными принципами убеждениями. И сказал он, что от имени всей семьи имеет честь просить Государя дать стране конституцию, “пока не поздно”! Вот, мол, случай доказать, что Государь живет душа в душу с народом.

– Да, – повторил великий князь, загораясь, – именно случай. Через три дня – шестое декабря, твои именины. Объяви, что конституция дана и что Штюрмер с Протопоповым в отставке. Увидишь, как народ будет ликовать и благодарить тебя.

Государь задумался. Устало стряхнул пепел с папиросы. Но вот Государыня недовольно покачала головой, и он сказал:

– То, о чем ты просишь, невозможно. В день коронации я присягал самодержавию. И присягу должен, не нарушив, передать сыну.

Вопрос закрыт. Продолжать уговоры бесполезно. Великий князь заговорил о другом.

– Хорошо. Не можешь дать конституцию, дай на худой конец министерство доверия, потому что, повторяю, Протопопова и Штюрмера ненавидят все.

Собравшись с духом, великий князь объяснял, что ненавистны всем эти деятели еще и как распутинские протеже. И тут же сказал, что, по общему мнению, все зло – от старца. Государь молча курил, не отвечая. Ответила императрица. Говорила она с волнением и то и дело хваталась за сердце как сердечница. Распутина, сказала она, оболгали. Распутину завидуют. Кое-кто очень хочет быть на его месте. А старец – наш лучший друг и молится за нас и детей. А Протопоповым и Штюрмером (относительно Штюрмера княгиня Палей допустила ошибку, т. к. к этому времени он уже находился в отставке – В.Х.) мы довольны. И жертвовать ими в угоду двум-трем недовольным даже и не подумаем. В общем, великий князь был разбит на всех фронтах. На все, о чем просил, получил отказ. И я молила Бога, чтобы впредь подобных разговоров с Государем не было. У великого князя не хватало бы на них ни здоровья, ни нервов». (Палей О. Воспоминания о России. С приложением писем, дневника и стихов ее сына Владимира. М., 2005. С. 12–14)


Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович делился о событиях этого времени в воспоминаниях:

«За время пребывания Государя в Царском Селе с 26 ноября по 4 декабря окончательно окреп Протопопов, провалился Трепов, влияние Распутина достигло своего апогея. Этому способствовала неудачная попытка Трепова подкупить Распутина.

В Царском Селе вера в бескорыстие и искренность Распутина возросла как никогда. Распутин в этот последний месяц своей жизни особенно ценился Ее Величеством. Репутация Трепова была окончательно испорчена. Доверие к нему пропало. Неудача Трепова в попытке ликвидировать Протопопова нашла широкий отклик в политических кругах. Во всем обвиняли императрицу, предпринимались последние попытки повлиять на нее.

26 ноября к царице приехала великая княгиня Виктория Федоровна, жена великого князя Кирилла Владимировича. Ее родная сестра была королевой Румынской, и благодаря присоединению Румынии к союзникам Виктория Федоровна стала связующим звеном между двумя царствующими домами, и ее личные отношения с Их Величествами к этому моменту улучшились. Последнее обстоятельство и толкнуло ее на разговор с царицей.

Расцеловавшись при встрече, как обычно, царица спросила, не о Румынии ли хочет поговорить великая княгиня. Виктория Федоровна стала рассказывать все, что она слышала от тех лиц, которых общество выдвигало в состав правительства. Царица разволновалась. Она не соглашалась с княгиней и заявила, что уступка общественности – это первый шаг к гибели. Те, кто требует уступок, – враги династии. “Кто против нас? – спрашивала царица и тут же отвечала: – Группа аристократов, играющая в бридж, сплетничающая, ничего в государственных делах не понимающая. Русский народ любит Государя, любит меня, любит нашу семью, он не хочет никаких перемен”. В доказательство своей правоты царица указала на многочисленные письма, полученные ею со всей России от простых людей, от раненых солдат и офицеров. Как последний довод, княгиня просила разрешения пригласить на аудиенцию оставшегося у адмирала Нилова ее супруга, великого князя Кирилла Владимировича, который может подтвердить все то, что сказала она. Царица не пожелала. Они расстались. Государыня после разговора пришла к заключению, что “Владимировичи” настроены против нее, против ее влияния на Государя. Болезненное воображение говорило, что они мечтают лишь о наследовании престола после смерти наследника». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 401–402)


По воспоминаниям А.А. Вырубовой:

«Последний раз Государь видел Распутина у меня в доме в Царском Селе, куда по приказанию Их Величеств я вызвала его. Это было приблизительно за месяц до его убийства. Здесь я убедилась лишний раз, каким пустым вымыслом был пресловутый разговор о желании сепаратного мира, о котором клеветники распространяли молву, указывая, что это желание – то Государыни, то Распутина, Штюрмера или других. Государь приехал озабоченный и, сев, сказал: “Ну, Григорий, помолись хорошенько; мне кажется, что сама природа идет против нас сейчас”. Он рассказывал, что из-за снежных заносов не успевают подвозить хлеб в Петроград. Григорий Ефимович ободрил его, сказав, что главное – не надо заключать мира, так как та страна победит, которая покажет более стойкости и терпения. Государь согласился с этим, заметив, что у него есть сведения, что и в Германии сейчас плохо с продовольствием. Затем Григорий Ефимович указал, что надо думать о том, как бы обеспечить всех сирот и инвалидов после войны, чтобы “никто не остался обиженным: ведь каждый отдал Тебе все, что имел самого дорогого”. Когда Их Величества встали, чтобы проститься с ним, Государь сказал, как всегда: “Григорий, перекрести нас всех”. “Сегодня Ты благослови меня”, – ответил Григорий Ефимович, что Государь и сделал. Чувствовал ли Распутин, что он видит их в последний раз, не знаю; утверждать, что он предчувствовал события, не могу, хотя то, что он говорил, сбылось. Я лично описываю только то, что слышала и каким видала его.

Со своей смертью Распутин ставил в связь большие бедствия для Их Величеств. Последние месяцы он все ожидал, что его скоро убьют.

Свидетельствую страданиями, которые я переживала, что я лично за все годы ничего непристойного не видела и не слыхала о нем, а, наоборот, многое из сказанного во время этих бесед помогло мне нести крест поруганья и клеветы, Господом на меня возложенный. Распутина считали и считают злодеем без доказательства его злодеяний. За его бесчисленные злодеяния его убили – без суда, несмотря на то, что самым большим преступникам во всех государствах полагается арест и суд, а уж после – казнь». (Верная Богу, Царю и Отечеству Анна Александровна Танеева (Вырубова) – монахиня Мария. Составитель Ю.Ю. Рассулин. СПб., 2006. С. 127–128)


Великому князю через несколько дней нужно было вернуться в Ставку.

Он мне сказал, что долго там не останется, так как его там не любят и боятся его влияния: Воейков прилагает все усилия, чтобы отделаться от его присутствия около Государя, которого он совершенно забрал в свои руки.

Великий князь сообщил мне свои наблюдения над происходящим в Ставке. Он заметил, что с Государем творится что-то неладное. С каждым днем он становится все более безразличным ко всему окружающему, ко всем происходящим событиям.


Великий князь Дмитрий Павлович как флигель-адъютант Свиты императора Николая II должен был нести дежурство в Ставке в Могилеве.

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович отметил в воспоминаниях:

«4 декабря Государь с наследником выехал в Ставку. Накануне (правильно: 2 декабря – В.Х.) Их Величества были у Вырубовой и встречались с Распутиным. Прощаясь, Государь хотел, чтобы Григорий перекрестил его, но Распутин как-то странно сказал: “Нет, сегодня ты меня благослови”. Больше его Государь уже не видел». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 404)


По его мнению, это все следствие злого умысла, что Государя спаивают каким-нибудь снадобьем, которое притупляюще действует на его умственные и волевые способности.[243]

Наш разговор был прерван приездом каких-то гостей.

Мы условились с великим князем, что к его возвращению в Петербург (между 10 и 15 декабря) я разработаю план уничтожения Распутина и подготовлю все необходимое для его выполнения.


В это время 3 декабря 1916 г. княгиня Ирина Александровна Юсупова писала супругу из Крыма достаточно пессимистическое письмо, очевидно, предчувствуя беду:

«Я знаю, что если приеду, непременно заболею… Ты не знаешь, что со мной. Все время хочется плакать. Настроение ужасное, никогда не было такого… Я не хотела всего этого писать, чтобы тебя не беспокоить. Но я больше не могу! Сама не знаю, что со мной делается. Не тащи меня в Петроград. Приезжай сюда сам. Я больше не могу, не знаю, что со мной. Кажется, неврастения… Не сердись на меня, пожалуйста, не сердись…» (Радзинский Э. Распутин. Жизнь и смерть. М., 2005. С. 498–499)


На этом мы расстались.

Итак, в принципе все было решено.

Со странным чувством возвращался я к себе домой. Я думал о том, что мысль, так меня волновавшая и мучившая, теперь из области моих личных переживаний начинает переходить в действительность… Еще так недавно она тяготила меня, как смутный бред, а теперь я уже не один: со мной мои единомышленники и друзья. Все теперь решено и все ясно.

Я ощущал огромное душевное облегчение.

Вечером ко мне заехал Сухотин. Я передал ему мой разговор с великим князем Дмитрием Павловичем, и мы приступили к обсуждению дальнейшего образа действий.

Решено было, что прежде всего я войду в тесное общение с Распутиным, заручусь его доверием и постараюсь узнать от него самого как можно больше подробностей о его участии в политических событиях.

Затем предполагалось приложить все усилия, чтобы, не прибегая к крайним мерам, путем мирных уговоров или обещаний больших сумм денег отстранить его от Царского Села.


Феликс Юсупов весьма преувеличивает роль Григория Распутина.

Французский посол в России М. Палеолог писал 27 сентября 1914 г. о «святом старце» следующее: «Распутин не политик, имеющий свою систему, свою политику, которой он руководствуется при всех обстоятельствах. Это безграмотный мужик, импульсивный, ясновидящий, фантазер, полный противоречий». (Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. М., 1991)

Однако это не мешало нашим союзникам по Антанте в своей прессе называть Российскую империю «распутинским правительством».

Распутин пытался своими советами помочь Царской чете облегчить положение простого народа, что ярко прослеживается в переписке «венценосцев» в период Первой мировой войны. Так, например, императрица Александра Федоровна 10 апреля 1915 г. писала супругу на фронт: «Григорий несколько расстроен “мясным” вопросом – купцы не хотят понизить цены на него, хотя правительство этого требует, и было даже нечто вроде “мясной забастовки”. Наш Друг думает, что один из министров должен был бы призвать к себе нескольких главных купцов и объяснить им, что преступно в такое время повышать цены, и устыдить их». (Переписка Николая и Александры 1914–1917. М., 2013. С. 135)


Вот еще одно письмо Государыни с советами Распутина по продовольственному вопросу за 1 февраля 1916 г.: «Наш Друг встревожен мыслью, что если так протянется месяца два, то у нас будут неприятные столкновения и истории в городе. Я это понимаю, потому что стыдно так мучить бедный народ, да и унизительно перед нашими союзниками! У нас всего очень много, только не желают привозить, а когда привозят, то назначают цены, недоступные ни для кого» (Переписка Николая и Александры 1914–1917. М., 2013. С. 476). В письме от 1 ноября 1916 г. она сообщает супругу в Ставку: «Наш Друг ужасно сердит на Протопопова, который из трусости не хотел, чтобы было объявлено о том, что отныне продовольственный вопрос переходит в его ведение, – из-за Думы, и наш Друг сказал ему, что он мог бы объяснить это тем, что он надеялся приблизительно в неделю все привести в должный порядок. Протопопов хочет взять это в свои руки только через две недели – это глупо. Григорий не так уж сильно волнуется из-за Думы, так как они всегда кричат, что бы ни было. Я согласна с Ним в этом». (Переписка Николая и Александры 1914–1917. М., 2013. С. 807)


Вопросами влиянием Григория Распутина на Царскую чету позднее специально занимались следователи ЧСК Временного правительства. Так, например, в книге следователя В.М. Руднева читаем: «Состоя товарищем прокурора Екатеринославского окружного суда, 11 марта 1917 года я был командирован в Петроград в Чрезвычайную следственную комиссию по расследованию злоупотреблений бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц. Среди бумаг Протопопова, как и среди бумаг остальных высокопоставленных лиц, не было найдено ни одного документа, указывающего на влияние Распутина на внешнюю и внутреннюю политику». (Руднев В.М. Правда о Царской семье и темных силах. Берлин, 1920)


В случае же полной неудачи таких попыток оставалось одно – убить преступного «старца».

Но как и где привести в исполнение приговор над Распутиным?

Я предложил бросить жребий между нами троими. Тот, на кого он падет, должен будет застрелить Распутина у него на квартире.


VI

Через несколько дней ко мне позвонила по телефону М. Г. и сообщила:

– Завтра у нас будет Григорий Ефимович. Ему очень хочется с вами повидаться. И он, и я, мы очень просим вас завтра к нам прийти.

Я невольно вздрогнул, выслушав это приглашение… Сам собой открывался путь для достижения моей цели, но, идя по этому пути, я вынужден был обманывать человека, который искренно был ко мне расположен… Она не могла, да и не должна была подозревать, с какими намерениями я буду поддерживать знакомство с Распутиным. Однако и я, приняв известное решение, не мог и не должен был уступать перед ним.

Когда на следующий день я пришел к Г., я застал там М. Г. и ее мать.

Обе они уже давно мечтали о том, чтобы я подружился с Распутиным. Было очевидно, что их волнует предстоящая моя встреча с ним. Через некоторое время приехал и он сам.

С тех пор как я первый раз видел Распутина, он очень переменился.

Вероятно, обстановка, в которой теперь вращался и жил этот мужик, оторванный от свойственной ему здоровой физической работы, потонувший в полной праздности, проводящий свои ночи в кутежах, наложила на него свой неизбежный отпечаток. Его лицо стало одутловатым, и он как-то весь обрюзг и опустился. Одет он был уже не в простую поддевку, а в шелковую голубую рубашку и бархатные шаровары. Весь его вид производил отталкивающее впечатление чего-то необычайно отвратительного. Держал он себя очень развязно.


О внешнем облике Григория Распутина имеется описание в воспоминаниях депутата Государственной Думы В.М. Пуришкевича: «Лицо у него серое, с огромными синяками вокруг зеленоватых, искрящихся глаз. Темные волосы подстрижены в скобку, голова мочалкой. Первое впечатление мрачного, злого лица – тип преступный. Преобладающими чертами – грубая чувственность, животное сладострастие». (Пуришкевич В.М. Дневник. Как я убил Распутина. Рига, 1924)


Другой образ «старца» в своих воспоминаниях дает Арон Симанович:

«На лбу Распутин имел шишку, которую он тщательно закрывал своими длинными волосами. Он всегда носил при себе гребенку, которой расчесывал свои длинные, блестящие и всегда умасленные волосы. Борода его была почти всегда в беспорядке. Распутин только изредка расчесывал ее щеткой. Его рот был очень велик, но вместо зубов в нем виднелись какие-то черные корешки. Во время еды остатки пищи очень часто застревали у него в бороде.

В общем, он был довольно чистоплотен и часто купался». (Симанович А. Воспоминания. Рига, 1924)


Увидав меня, он прищурился и сладко улыбнулся, потом быстро подошел ко мне, обнял и поцеловал. Прикосновение Распутина вызвало во мне трудно преодолимое чувство гадливости, однако я пересилил себя и сделал вид, что очень рад встрече с ним.

Я заметил, что с М. Г. и ее матерью он обращался еще с большей фамильярностью, нежели прежде. Он хлопал их по плечу, по спине, а когда они предложили ему сесть к столу и выпить чаю, он даже не удостоил их ответом.

Он был в тот день чем-то озабочен, беспокойно ходил взад и вперед по комнате и несколько раз спрашивал М. Г., не вызывали ли его по телефону.

Но все же потом он сел рядом со мной и начал меня расспрашивать, что я делаю, где служу, скоро ли поеду на войну. Его покровительственный тон меня крайне раздражал, но я должен был казаться любезным и отвечал на его вопросы.

М. Г. с напряженным вниманием следила за нашим разговором.

Подробно узнав все, что его интересовало касательно меня, Распутин заговорил какими-то отрывочными, бессмысленными фразами о Боге, о братской любви. Я старался было вникнуть в содержание его речи, отыскать в ней что-нибудь оригинальное, своеобразное, но, чем больше я к ней прислушивался, тем больше убеждался, что это все тот же набор слов, какой я слышал еще четыре года назад, при нашей первой встрече.

Слушая нелепое бормотание Распутина, я глядел на благоговейно-внимательные лица его поклониц, боявшихся проронить единый звук его бессвязной «проповеди», которая, конечно, казалась им полной глубокого и таинственного смысла.

«До какого помрачения могут умственно и нравственно опуститься люди, – думал я, – этот обнаглевший негодяй бесстыдно их морочит, но они не хотят очнуться. Именно не хотят… Их приятно пьянит дурман этого распутинского наваждения: полуграмотный мужик, разваливающийся на мягких креслах, говорящий с апломбом первые попавшиеся слова, какие взбредут ему в голову, для них это – новое, невиданное; это волнует им нервы, наполняет их время, может быть, даже повергает в истерический экстаз… Но ведь этот мужик тешится не только над женской экзальтированностью, он тешится над целой страной, он играет участью великого многомиллионного народа, толкает к гибели Россию и ее царя».

Я вспомнил мой разговор с великим князем о тех лекарствах, которыми намеренно помрачали сознание Государя… Впрочем, не он один говорил мне об одурманивающих травах.

Распутин очень дружил с тибетским врачом Бадмаевым, жившим в то время в Петербурге. Бадмаев приехал в Россию еще при императоре Александре III. Он был по происхождению тибетец и выдавал себя за высокообразованного врача, но по русским законам медицинская практика ему не была разрешена. Тем не менее, он тайно принимал больных, и так как очень дорого брал и за свои советы, и за лекарства, которые, кстати, сам и изготовлял, то составил себе довольно большое состояние. Несколько раз за незаконное знахарство его привлекали к уголовной ответственности, однако он по-прежнему оставался в Петербурге и продолжал тайно лечить доверчивых людей, обращавшихся к нему за помощью.


Бадмаев Петр Александрович (до принятия крещения – Жамсарайн) (1849(?)–29.07.1920) – родился в Бурятии (по сведениям семьи в 1841; по семейной легенде и запискам самого Бадмаева – в 1810), сын крупного бурятского скотопромышленника, до 12 лет рос в степях, учился в Иркутской гимназии; крестник императора Александра III при принятии Православия. С 1875 г. занимался врачебной практикой тибетской медицины в Петербурге, где имел клинику на Поклонной горе и большую клиентуру. Побывал в Монголии, Китае, Тибете, где в монастырях приобретал книги, травы, рецепты. Перевел на русский язык руководство по тибетской медицине «Чжуд-ши» (1903). Был приглашен в Императорскую семью для лечения гемофилии цесаревича Алексея. Одно время находился в близких отношениях с Г.Е. Распутиным.


Известный журналист И.М. Василевский-Не-Буква (1882–1938) писал:

«Необходимо отметить, что во всей распутинской эпохе почему-то уделяется весьма ничтожное внимание одному из важнейших действующих лиц – знахарю Бадмаеву. Между тем эта личность едва ли не самая крупная среди всех распутинских персонажей. Талант тибетского доктора во многом помог Распутину в его ужасной, столь катастрофически законченной игре». (Василевский М. Григорий Распутин. М., 1927)

Депутат Государственной Думы В.П. Пуришкевич указывал в воспоминаниях:

«Тибетский врач Бадмаев жил у Поклонной горы на Выборгском шоссе в роскошном барском особняке, приобретенном врачеванием по тибетскому способу. Одевался Бадмаев в длинный чесучовый кафтан и мягкие кожаные сапоги. Бадмаев был известнее как искусный врачеватель секретных болезней, а также знал секрет восстановления молодости». (Пуришкевич В.М. Дневник. Как я убил Распутина. Рига, 1924)


Был ли Бадмаев действительно одним из настоящих тибетских ученых «лам», знающих все тайны тибетской медицины, основанной на многовековом изучении свойств различных растений, или он был только ловким знахарем, умевшим пользоваться некоторыми средствами, – решить трудно. Но как человек он представлял собой тип авантюриста самой низкой марки, ищущего денег и положения.

Он очень дружил с подонками петербургского политического мира, вроде известного проходимца, журналиста и дельца Манасевича-Мануйлова, князя М.М. Андронникова, темные интриги и мошенничества которых были разоблачены после революции.

Бадмаев всячески домогался влияния в политических сферах, и, как только Распутин стал играть видную роль в Царском Селе, тибетский авантюрист не замедлил завязать с ним самую тесную дружбу.

Лечение Распутиным Государя и наследника различными травами, конечно, производилось при помощи Бадмаева, которому были известны многие средства, незнакомые европейской науке. Сообщество этих двух людей – темного тибетца и еще более темного «старца» – невольно внушало ужас… И, вспомнив обо всем этом, посмотрев на уверенно небрежную позу Распутина, я понял, что никакая сила уже не может поколебать принятого мною решения.

Между тем разговор, вернее, речь Распутина продолжалась.

С благочестивых рассуждений он перешел на тему, которая близко его касалась. Он стал говорить о «несправедливом отношении» к нему «злых людей», которые только и делают, что «клевещут» на него, стараются его очернить в глазах царя и царицы. При этом он рассказывал о себе, что приносит людям счастье и что все те, которые находятся в дружеских отношениях с ним, угодны Господу Богу, а противящиеся ему всегда бывают наказаны.

Не раз слыша о том, что Распутин хвастается тем, что обладает даром исцелять всякие болезни, я решил, что самым удобным способом сближения с ним будет попросить его заняться моим лечением, тем более что как раз в это время я чувствовал себя не совсем здоровым. Я ему рассказал, что уже много лет я обращаюсь к разным докторам, но до сих пор мне не помогли.

– Вылечу тебя, – сказал Распутин, выслушав меня с большим вниманием. – Вылечу… Что доктора? Ничего не смыслят… Так себе, только разные лекарства прописывают, а толку нет… Еще хуже бывает от ихнего лечения. У меня, милый, не так, у меня все выздоравливают, потому что по-божьему лечу, Божьими средствами, а не то что всякой дрянью… Вот сам увидишь.

В этот момент зазвонил телефон. Распутин, услышав его, прекратил беседу со мной и очень разволновался.

– Это меня, наверно, – сказал он и, обратившись к М. Г., повелительным тоном распорядился: – Сбегай да погляди в чем дело, узнай там.

М. Г., ничуть не оскорбленная таким обращением, покорно встала и пошла на звонок.

Оказалось, что Распутина вызывали к телефону. Разговор длился недолго, он вернулся расстроенный, угрюмый, молча распростился с нами и поспешно уехал.

Эта встреча со «старцем» произвела на меня довольно неопределенное впечатление, и я решил пока не искать свидания с ним, но ждать, когда он сам захочет меня видеть.

Вечером в тот же день я получил записку от М. Г.: от имени Распутина она просила у меня извинения за то, что моя с ним беседа была прервана его внезапным отъездом, и приглашала меня опять приехать к ней на следующий день и в тот же час. В этой же записке она, по поручению «старца», просила меня захватить с собой гитару, так как Распутин очень любит цыганское пение и, узнав, что я пою, выразил желание меня послушать.


Директор департамента полиции А.Т. Васильев (1869–1930) в воспоминаниях писал о Г.Е. Распутине и князе Феликсе Юсупове:

«Пуришкевич разразился в Думе яростными нападками на “тайные силы”, в результате чего состоялась встреча между истеричным депутатом и Юсуповым. Эти два человека сговорились о покушении и стали готовиться к его исполнению, очень тщательно продумывая все детали. Капитан кавалерии Сухотин и польский доктор Лазоверт также приняли участие в заговоре. Юсупов взялся заманить Распутина в западню, поэтому он стал снова встречаться с ним, хотя долгое время старался избегать.

Дом Головиной был удачным местом для встреч, и вскоре Юсупов, казалось, стал по-дружески относиться к Распутину. Он навещал его, чтобы посоветоваться по поводу своей болезни, и легко нашел путь к сердцу простодушного мужика, исполняя для него часами цыганские песни, которые Распутин очень любил». (Васильев А.Т. Охрана: Русская секретная полиция / Сб. «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. М., 2004. С. 429)


Теперь мне стало ясно, что он заинтересовался мною и хочет ближе со мной познакомиться.

Я уже больше не колебался ехать к М. Г., тем более что возлагал большие надежды на эту новую встречу.

Захватив с собой гитару, я в условленное время отправился в дом Г. и приехал, как и в первый раз, когда Распутина еще не было.

Воспользовавшись его отсутствием, я спросил у М. Г., почему он так внезапно уехал от них вчера.

– Ему сообщили, что одно важное дело приняло нежелательный оборот, – ответила она, и добавила: – Но теперь, слава Богу, все улажено. Григорий Ефимович рассердился, накричал, а там испугались и послушались.

– Где «там»? – спросил я. М. Г. молчала и не хотела отвечать. Я стал настаивать.

– В Царском, – наконец проговорила она неохотно. – Больше я вам ничего не скажу – скоро сами услышите.

Позднее я узнал, что дело, столь тревожившее Распутина, касалось назначения Протопопова министром внутренних дел. Распутинская партия[244] во что бы то ни стало желала провести это назначение, на которое Государь не соглашался. И вот стоило только Распутину самому съездить в Царское и, как выразилась М. Г., «рассердиться и накричать» – тотчас же все было исполнено согласно его воле.


Протопопов – депутат III и IV Государственных Дум от Симбирской губернии (фракция земцев-октябристов), товарищ председателя IV Государственной Думы (с 20 мая 1914), член «Прогрессивного блока». Член партии октябристов. С августа 1915 г. член Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обеспечению топливом (Осотопа). С февраля 1916 г. – предводитель дворянства Симбирской губернии. Летом 1916 г. во время посещения делегации думцев заграницы, в Стокгольме (Швеция) встречался и вел, предположительно, переговоры с неофициальным агентом Германского правительства банкиром Варбургом о возможности заключения сепаратного мира. Политически выдвинулся благодаря этой поездке в июне 1916 г. в качестве главы парламентской делегации, направленной Госдумой к союзникам; в речах высказывался против национальных ограничений и в поддержку польской автономии. В 1916 г. избран председателем Совета съездов представителей металлургической промышленности. 16 сентября 1916 г. был назначен управляющим министерством внутренних дел, а затем министром внутренних дел (20 декабря 1916 – 28 февраля 1917); шеф Отдельного корпуса жандармов. Способствовал передаче продовольственного дела в МВД, намеревался реформировать земство, разрешить «еврейский вопрос». Являлся основателем и редактором монархической газеты «Русская воля» (декабрь 1916 – октябрь 1917). Состоял в близких отношениях, как министр, к Царской семье и Г.Е. Распутину, за что резко осуждался своими сторонниками по партии и некоторыми кругами светского общества. Протопопов на протяжении двух десятилетий был пациентом П.А. Бадмаева. Там он познакомился с Распутиным. Многие современники свидетельствовали о том, что у Протопопова были несомненные проблемы с психическим здоровьем, вызванные прогрессивным параличом. Имел прозвище – генерал Калинин. В дни Февральской революции предпринимал разрозненные попытки подавления выступлений вооруженным путем, но 28 февраля добровольно явился в Таврический дворец, был арестован и заключен в Петропавловскую крепость, где находился в Трубецком бастионе с 1 марта по 15 сентября 1917 г. (камеры №№ 43, 70, 57), затем некоторое время под охраной в лечебнице. После Октябрьского переворота был переведен в Таганскую тюрьму Москвы. Расстрелян по приговору ВЧК 27 октября 1918 г.

– Разве и вы тоже принимаете участие в назначении министров? – спросил я М. Г.

Она смутилась и покраснела.

– Мы все, по мере наших сил, помогаем Григорию Ефимовичу, кто чем может. Ему одному все-таки трудно, он очень занят многими делами, и ему нужны помощники.

Наконец, приехал Распутин. Он был весел и разговорчив.

– Ты прости меня, милый, за вчерашнее, – сказал он мне. – Ничего не поделаешь… Приходится худых людей наказывать: больно уже много их развелось за последнее время.

Затем, обращаясь к М. Г., он продолжал:

– Все сделал. Самому пришлось туда съездить… А как приехал, прямо на Аннушку и наткнулся, она все хнычет да хнычет, говорит: дело не выгорело, одна надежда на вас, Григорий Ефимович. Слава Богу, что приехали! – Иду и вижу, что сама тоже сердитая да надутая, а он себе гуляет по комнате да насвистывает. Ну, как накричал маленько – приутихли… А уж как пригрозил, что уйду и вовсе их брошу, – тут сразу на все согласились… Да… Наговорили им, что то нехорошо, другое нехорошо… А что они сами-то понимают? Слушали бы больше меня: уж я знаю, что хороший он, да и в Бога верует, а это самое главное.


Феликс Юсупов подразумевает Царскую чету и историю утверждения на должности министра внутренних дел А.Д. Протопопова. Из опубликованной переписки Царской четы времен Первой мировой войны известно, что Александра Федоровна усиленно рекомендовала на высший пост в Министерство внутренних дел бывшего депутата Государственной Думы Протопопова.

Однако у императора Николая II были свои планы на этот счет и в письме от 10 ноября 1916 г. к супруге, в частности, указывал:

«Мне жаль, Прот. – хороший, честный человек, но он перескакивает с одной мысли на другую и не может решиться держаться определенного мнения. Я это с самого начала заметил. Говорят, что несколько лет тому назад он был не вполне нормален после известной болезни (когда он обращался к Бадмаеву). Рискованно оставлять в руках такого человека мин. внут. дел в такие времена!

Старого Бобринского также надо сменить. Если мы найдем на его место умного и энергичного человека, тогда, надеюсь, продовол. вопрос наладится и без изменений в существующей системе.

Пока будут происходить эти перемены, Думу закроют дней на 8, иначе они стали бы говорить, что это делается под их давлением. Трепов, во всяком случае, постарается сделать, что может. Он вернется, по всей вероятности, в воскресенье и привезет список лиц, которых мы намечали с ним и с Шт.

Только, прошу тебя, не вмешивай Нашего Друга.

Ответственность несу я и поэтому я желаю быть свободным в своем выборе. Бедный старик был спокоен и трогателен.

Храни тебя Бог, моя возлюбленная душка!» (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. Т. V. М.; Л., 1927. С. 146).

Известно, что вся эта история с попыткой назначения Протопопова в результате давления императрицы, в конце концов, окончилась ничем.


Распутин окинул всех самодовольным и самоуверенным взглядом, потом обратился к М. Г.:.

– Ну, а теперь чайку попьем… Что же ты не угощаешь?

Мы прошли в столовую. М. Г. разлила нам чай, придвинув Распутину сладости и печенья разных сортов.

– Вот, милая, добрая, – заметил он, – всегда-то она обо мне помнит – приготовит, что люблю… А ты принес с собой гитару? – спросил он меня.

– Да, гитара со мной.

– Ну, спой что-нибудь, а мы посидим да послушаем.

Мне стоило громадного усилия заставить себя петь перед Распутиным, но я все же взял гитару и спел несколько цыганских песен.

– Славно поешь, – одобрил он, – душа у тебя есть… Много души… А ну-ка еще!

Я пропел еще несколько песен, грустных и веселых, причем Распутин все настаивал, чтобы я продолжал пение. Наконец, я остановился.

– Вот вам нравится мое пение, – сказал я ему, – а если бы вы знали, как у меня на душе тяжело. Энергии у меня много, желания работать тоже, а работать не могу – очень быстро утомляюсь и становлюсь больным…

– Я тебя мигом выправлю. Вот поедешь со мной к цыганам – всю болезнь как рукой снимет.

– Бывал я у них, да что-то не помогло.

Распутин рассмеялся:

– Со мной, милый, другое дело к ним ехать… Со мной и веселье другое и все лучше будет… – И Распутин рассказал со всеми подробностями, как он проводит время у цыган, как поет и пляшет с ними.

М. Г. и ее мать были смущены и озадачены такой откровенностью «праведного старца».

– Вы не верьте, – говорили они, – это Григорий Ефимович все шутит и нарочно на себя наговаривает.

Распутин за эту попытку защитить его репутацию настолько рассердился, что даже стукнул кулаком по столу и прикрикнул на обеих.

Мать и дочь сразу притихли.

«Старец» опять обратился ко мне:

– Ну, как? Поедешь со мной? Говорю, вылечу… Сам увидишь, вылечу, и благодарить станешь… Да кстати и ее захватим с собой, – сказал он, указывая на М. Г.

Она сильно покраснела, а мать ее сконфуженно начала увещевать Распутина:

– Григорий Ефимович, да что с вами? Зачем вы на себя клевещете? Да еще и дочку мою сюда припутали. Куда ей ехать?.. Она все Богу с вами ходит молиться, а вы ее к цыганам зовете. Нехорошо так говорить.

– А ты что думаешь? – злобно посмотрев на нее, сказал Распутин. – Разве не знаешь, что со мной везде можно и греха в том никакого нет? Чего раскудахталась?

– А ты, милый, – заговорил он опять со мной, – не слушай ее, а делай, что я говорю, и все хорошо будет.

Предложение ехать к цыганам мне совсем не улыбалось, но прямо отказаться было нельзя, и я ответил Распутину на его приглашение уклончиво и неопределенно, ссылаясь на то, что нахожусь в Пажеском корпусе и не имею права ездить в увеселительные места.


Пажеский Его Императорского Величества корпус – элитное учебное заведение Императорской России; как военно-учебное заведение существовал с 1802 г., хотя создан был еще в царствование Елизаветы Петровны в 1759 г. С 1810 г. помещался в комплексе зданий по Садовой ул. дом 26-б, дворец графа М.И. Воронцова (архитектор Растрелли, перестроен – Кваренги), который до того занимал Капитул Мальтийского ордена. Пажеский корпус состоял в ведомстве Военного министерства и подчинялся главному начальнику военно-учебных заведений. По положению 1889 г., состоял из 7 общих классов, с учебным курсом кадетских корпусов, и двух специальных, с учебным курсом военных училищ. Все воспитанники корпуса носили звание пажей, а при переходе в старший специальный класс те из них, кто удовлетворял определенным требованиям – по успехам в науках и по поведению, – производились в камер-пажи. Все воспитанники в период обучения считались причисленными к Императорскому Двору и систематически несли обязанности придворной службы, главным образом во время официальных церемоний, где присутствие пажей было обязательным по протоколу.

Относительно учебы Феликса Юсупова в Пажеском корпусе сохранился интересный документ. Княгиня З.Н. Юсупова сообщала своему сыну Феликсу в письме от 2 октября 1915 г. в Крым следующее:

«Милый Феликс,

Сейчас была у меня К[сения] А[лександровна], которая уезжает сегодня к Вам. Какая она счастливая и как мне хотелось быть на ее месте! К сожалению, моя инфлюэнца процветает, и хотя я перешла на кушетку, но температура все ползет за 37' до 37,5. Кроме насморка и кашля, чувствую себя хорошо, но ехать в таком виде немыслимо, а потом уже будет поздно. Все это очень грустно! Не знаешь ли ты, почему К[сения] А[лександровна] поехала вдруг в Крым и на неопределенное время? Тут, безусловно, есть какая-нибудь задняя мысль. Относительно Поливанова с ней ужасно трудно договориться. Я очень жалею, что не могу вмешаться открыто в это дело и выяснить положение, которое продолжает быть запутанным. Все обрадовались тому, что призыв 8-го года будет не раньше декабря, но этим только выигрываешь время и больше ничего. Дело все-таки не сделано. По-моему, самое главное выхлопотать отсрочку, по болезни, до февраля, с правом поступления в Паж[еский] корп[ус]. Об этом надо очень подумать, т. к., если после отсрочки тебя призовут в солдаты, то уже ты не будешь иметь права поступить в Паж[еский] корпус. Надо обдумать это совместно с Думбадзе или с кем-нибудь, знающим этот порядок, а потом К[сения] А[лександровна] может написать Поливанову. Время на это достаточно. <…>

Я должна сказать, что то, что происходит в Ц[арском] С[еле], меня возмущает до такой степени, что я бы желала уйти куда-нибудь далеко, далеко и никогда больше не вернуться! Гр[игорий] (вероятно, Распутин – В.Х.) опять вернулся. Варнава, говорят, получает повышение! А Самарина прямо прижали из-за этих мерзавцев, по приказанию сумасшедшей В[алиде], которая также свела с ума своего супруга. Я прямо задыхаюсь от возмущения и нахожу, что дальше терпеть этого нельзя. Презираю всех тех, которые все это терпят и молчат!

Дело Патрона, конечно, не двинулось, несмотря на горячее вмешательство Лало. Так и осталось, что его уволили без прошения. И это попадет навсегда в его послужной список! Такие увольнения никогда не бывают даже за преступление! Это такое безобразие, что слов нет! Он просил официально о поправке этой редакции, но, конечно, никакого ответа не получил! Никто его не поддержал, ни одна душа не нашлась, чтобы помочь ему в этом деле, которое прямо возмутительно! Та же К[сения] А[лександровна] могла бы об этом поговорить с братом, кажется нетрудно. По крайней мере, выяснилась бы, почему появилась такая редакция, и почему ее не хотят поправить! Все это, конечно, личные вопросы, которые бледнеют перед всем остальным, но все-таки уже слишком сильно, слишком возмутительно и несправедливо, когда думаешь, на кого все это обрушилось, на самого благородного из всех его товарищей! Так хотелось бы плюнуть на всех и на все и уйти подальше от этой атмосферы безумия, интриг и злобы!.. Ты видишь из моего письма, что мое настроение неважное, к тому же температура опять ползет, и мысль, что я прикована здесь, меня удручает! Про лазарет напишу через несколько дней». (ОПИ ГИМ. Ф. 411. Д. 35–41)


Но Распутин настаивал на своем, уверяя, что он переоденет меня до неузнаваемости, и все останется в секрете. Окончательного ответа он все же не добился: я лишь обещал позвонить ему вечером по телефону.

Распутин, видимо, почувствовал ко мне некоторую симпатию; на прощание он мне сказал:

– Хочу тебя почаще видеть, почаще… Приходи ко мне чайку попить, только уведомь заранее.


VII

Приехав домой, я застал у себя поручика Сухотина, который с нетерпением ждал моего возвращения от Г.

Второе свидание с Распутиным, безусловно, давало надежду на дальнейшее мое сближение с ним, необходимое для поставленной нами себе задачи. Но чего стоило таким путем подойти к этой цели!

После этих встреч у меня осталось непреодолимое чувство какой-то загрязненности: так, по существу, ужасна была вся обстановка поклонения этому грубому и наглому мужику его исступленных почитательниц.

Между прочим, при последнем моем разговоре с ним меня особенно неприятно поразило предложение Распутина, обращенное к М. Г., участвовать в его кутежах, и я не мог отогнать от себя тяжелой мысли о том, что нет пределов влиянию этого негодяя и нет границы порабощения слабых натур… Разве он способен щадить чистоту и наивность не рассуждающей веры?

Вечером я сказал «старцу» по телефону, что не могу ехать с ним к цыганам, так как на завтра у меня назначена в корпусе репетиция, к которой я должен усиленно готовиться.

Подготовка к репетициям действительно занимала у меня много времени, благодаря чему мои свидания с Распутиным на время прекратились. Однажды, возвращаясь из корпуса и проезжая мимо дома, где жила семья Г., я встретился с М. Г. Она меня остановила:

– Как же вам не стыдно? Григорий Ефимович столько времени вас ждет к себе, а вы его совсем забыли! Если вы к нему заедете, то он вас простит. Я завтра у него буду; хотите, поедем вместе?

Я согласился.

На следующий день в условленный час я заехал за М.Г. Меня продолжала мучить мысль: неужели она решилась бы вместе с Распутиным поехать к цыганам? И что будет она мне отвечать, если я ей прямо поставлю вопрос об этом?

Когда мы сели в автомобиль, я сказал ей:

– Что означает предложение Григория Ефимовича взять вас вместе с нами в Новую Деревню к цыганам? Как надо понимать его слова?

М. Г. смутилась и на мой вопрос не дала мне прямого ответа. Я почувствовал, что мой разговор был ей крайне неприятен, и потому прекратил его.

Когда мы доехали до Фонтанки, моя спутница попросила меня остановить автомобиль и сказать шоферу, чтобы он ждал нас за углом. Это требовалось потому, что Распутина нельзя было посещать просто и открыто: его охраняла тайная полиция и записывала имена всех тех, кто к нему приезжал. А между тем М. Г. знала, до какой степени моя семья была настроена против «старца», и прилагала все свои старания к тому, чтобы мое сближение с ним оставалось тайной.

19 сентября 1915 г. охранкой было записано в материалах наблюдения за Г.Е. Распутиным в с. Покровском:

«Распутин получил письмо, помеченное 16 сентября, писанное на машинке: “Григорий, наше отечество разрушается, хотят заключить позорный мир. Так как ты получаешь из царской ставки шифрованные телеграммы, значит, имеешь большое влияние. Потому мы, выборные, просим тебя сделать, чтобы министры были ответственными перед народом, чтобы Государственная Дума была собрана к 23 сентября сего года для спасения нашего отечества, и если ты этого не исполнишь, то тебя убьем, пощады не будет, – рука у нас не дрогнет, как у Гусевой. Где бы ты ни был, это будет выполнено. На нас, десять человек, пал жребий”». (Красный архив. 1924. № 5. С. 280)


Мы дошли до ворот дома № 64 по Гороховой улице, прошли через двор и по черной лестнице поднялись в квартиру Распутина.

Дорогой М. Г. мне рассказала, что охрана помещается на главной лестнице, и в состав этой охраны входят лица, поставленные от самого премьер-министра, от министра внутренних дел, а также от банковских организаций, но каких именно – она точно не знала.

Она позвонила.

Распутин сам отпер нам дверь, которая была тщательно заперта на замки и цепи.


С тех пор как Г.Е. Распутин появился в Петербурге, он переменил шесть адресов. Последней и самой значительной во всех отношениях была квартира на Гороховой улице, д. 64, в которую Распутин вселился с Английского проспекта 1 мая 1915 г.

Арон Симанович делился воспоминаниями об охране Распутина:

«Мне было прекрасно известно, насколько Распутина ненавидели его враги, и о его безопасности я был в постоянном беспокойстве. Для охраны Распутина была организована специальная служба, подчиненная градоначальнику Петербургского охранного отделения генералу Глобачеву.

Дом, в котором жил Распутин, постоянно охранялся агентами полиции. При оставлении Распутиным квартиры его всегда сопровождали агенты охраны. О своих наблюдениях они составляли доклады, которые представлялись начальству. Охрана Распутина была организована по образцу охраны членов Царской фамилии. Для охраны отпускались значительные суммы денег. На охранную службу командировались исключительно опытные и надежные агенты. Я сам также старался не выпускать Распутина из вида». (Симанович А. Воспоминания. Рига, 1924)


Мы очутились в маленькой кухне, заставленной всякими запасами провизии, корзинами и ящиками. На стуле у окна сидела девушка, худая и бледная, со странно блуждающим взглядом больших темных глаз.

Распутин был одет в светло-голубую шелковую рубашку, расшитую полевыми цветами, в шаровары и высокие сапоги. Встретил он меня словами:

– Наконец-то пришел. А я ведь собирался было на тебя рассердиться: уж сколько дней все жду да жду, а тебя все нет!

Из кухни мы прошли в его спальню. Это была небольшая комната, несложно обставленная: у одной стены, в углу, помещалась узкая кровать; на ней лежал мешок из лисьего меха – подарок Анны Вырубовой; у кровати стоял огромный сундук. В противоположном углу висели образа с горящей перед ними лампадой. Кое-где на стенах висели царские портреты и лубочные картины, изображавшие события из Священного Писания.

Из спальни Распутин провел нас в столовую, где был приготовлен чай.

Там кипел самовар. Множество тарелок с печеньем, пирогами, сластями и орехами, варенье и фрукты в стеклянных вазах заполняли стол, посередине которого стояла корзина с цветами.

Мебель была тяжелая, дубовая, стулья с высокими спинками и большой громоздкий буфет с посудой. На стенах висели картины, плохо написанные масляными красками; с потолка спускалась и освещала стол бронзовая люстра с большим белым стеклянным колпаком; у двери, выходившей в переднюю, помещался телефон.

Вся обстановка распутинской квартиры, начиная с объемистого буфета и кончая нагруженной обильными запасами кухни, носила отпечаток чисто мещанского довольства и благополучия. Литографии и плохо намалеванные картины на стенах вполне соответствовали вкусам хозяина, а потому, конечно, и не заменялись ничем иным.

Было видно, что столовая служила главной приемной комнатой «старца», в которой он вообще проводил большую часть своего времени, когда бывал дома.

Мы сели к столу, и Распутин начал угощать нас чаем.

Разговор сначала не клеился. Мне казалось, что Распутина сдерживало какое-то недоверие, а может быть, на его настроение действовал и телефон, который трещал без умолку и все время прерывал нашу беседу.

М. Г. чем-то была очень взволнована. Она то и дело вставала, выходила из-за стола, затем опять садилась.

Распутина, помимо телефона, несколько раз вызывали в соседнюю комнату, служившую ему кабинетом, где его ожидали какие-то просители. Вся эта суета его раздражала, он нервничал и был не в духе.

В один из тех перерывов, когда он выходил в столовую, внесли огромную корзину цветов, к которой была приколота записка:

– Неужели это Григорию Ефимовичу? – спросил я М. Г.

Она утвердительно кивнула головой.

В этот момент вошел Распутин. Не обращая внимания на подношение, он сел за стол рядом со мной и налил себе чаю.

– Григорий Ефимович, – сказал я ему, – вам подносят цветы, точно какой-нибудь примадонне.

– Дуры… Все дуры балуют. Каждый день свежие носят, знают, что люблю цветы-то…

Он рассмеялся:

– Эй ты, – обратился он к М. Г., – пойди-ка в другую комнату, а мы тут с ним поболтаем.

М. Г. послушно встала и вышла.

Оставшись наедине со мной, Распутин пододвинулся и взял меня за руку.

– Ну, что, милый, – ласковым голосом произнес он, – нравится тебе моя квартера? Хороша?.. Ну вот, теперь и приезжай почаще, хорошо тебе будет…

Он гладил мою руку и пристально смотрел мне в глаза.

– Ты не бойся меня, – заговорил он вкрадчиво, – вот как поближе-то сойдемся, то и увидишь, что я за человек такой… Я все могу… Коли царь и царица меня слушают, значит, и тебе можно. Вот нынче увижу их да расскажу, что ты чай у меня пил. Довольны будут!

Это намерение Распутина сообщить в Царском Селе о моих посещениях его дома совсем меня не устраивало. Я знал, что императрица сейчас же скажет об этом Вырубовой, которая отнесется к моей «дружбе» со «старцем» весьма подозрительно, ибо она не раз слышала лично от меня самые откровенные и неодобрительные отзывы о нем.

– Нет, Григорий Ефимович, вы там ничего не говорите обо мне. Чем меньше люди будут знать о том, что я у вас бываю, тем лучше. А то начнут сплетничать, и дойдут слухи до моих родных, а я терпеть не могу всяких семейных историй и неприятностей.

Распутин согласился со мной и обещал ничего не рассказывать.

Беседа наша коснулась политики. Он начал нападать на Государственную Думу:

– Там про меня только худое распускают да смущают этим царя… Ну, да недолго им болтать: скоро Думу распущу, а депутатов всех на фронт отправлю: ужо я им покажу, тогда и вспомнят меня.

– Григорий Ефимович, неужели вы на самом деле можете Думу распустить, и каким образом?

– Эх, милый, дело-то простое… Вот будешь со мной дружить, помогать мне, тогда все и узнаешь, а покамест вот я тебе что скажу: царица уж больно мудрая правительница… Я с ней все могу делать, до всего дойду, а он[245] – Божий человек. Ну, какой же он Государь? Ему бы только с детьми играть, да с цветочками, да огородом заниматься, а не царством править… Трудновато ему, вот и помогаем с Божьим благословением.

Я негодовал, слушая, с каким снисходительным пренебрежением этот зазнавшийся мужик-конокрад говорит о русском императоре. Однако я сдержал себя и очень спокойным тоном стал говорить, что ведь он, Распутин, и сам не знает, какие люди его окружают, хорошие или плохие советы они ему дают, добиваясь того, чтобы он, при помощи своего влияния в Царском Селе, проводил их в жизнь.

– Почему вы знаете, Григорий Ефимович, чего от вас самих разные люди добиваются и какие у них цели? Может быть, они вами пользуются для своих грязных расчетов?

Распутин снисходительно усмехнулся:

– Что, Бога хочешь учить? Он, Бог-то, недаром меня послал своему помазаннику на помощь… Говорю тебе: пропали бы они без меня вовсе. Я с ними попросту: коли не по-моему делают, сейчас стукну кулаком по столу, встану и уйду, а они за мной вдогонку бегут, упрашивать начнут: «Останься, Григорий Ефимович. Что прикажешь – все сделаем, только уж не покидай ты нас». Вот оно, милый, как они меня любят да уважают. Намедни, – продолжал Распутин, – говорил я им про одного человека, что назначить его нужно, а они его все оттягивают да оттягивают… Ну, я и пригрозил: «Уеду, говорю, от вас в Сибирь, а вы тут все без меня сгниете, да и мальчика своего погубите, коли от Бога отвернетесь, и к дьяволу попадете». Вот как, милый. А тут еще всякие людишки около них копошатся да нашептывают им, что-де Григорий Ефимович дурной человек, зла им желает… А на что я стану им зло делать? Они люди хорошие, благочестивые…

– Григорий Ефимович, ведь этого мало еще, что вас любят Государь и императрица, – сказал я, – ведь вы знаете, как о вас дурно говорят, что о вас рассказывают. И всем этим рассказам верят не только в России, но и за границей; там в газетах о вас пишут… Вот я и думаю, что если на самом деле вы любите Государя и Государыню, то вам следовало бы отстраниться от них и уехать подобру-поздорову к себе в Сибирь, а то, не ровен час, прихлопнуть вас могут… Что тогда будет?

– Нет, милый, ты ничего не знаешь, оттого так и говоришь, – ответил Распутин, – Господь этого не допустит. Коли его воля была к ним приблизить, значит, так надобно… А что людишки там говорят али заграничные газеты пишут – наплевать, пусть болтают, – только сами себя погубят.

Распутин встал и начал ходить нервными шагами взад и вперед по комнате.

Я внимательно следил за ним. Он был угрюм и сосредоточен.

Вдруг, резко повернувшись, он подошел ко мне, близко нагнулся к моему лицу и пристально на меня посмотрел.

Мне стало жутко от этого взгляда; в нем чувствовалась огромная сила.

Не отводя от меня глаз, Распутин погладил меня по спине, хитро улыбнулся и вкрадчивым, слащавым голосом спросил, не хочу ли я вина. Получив утвердительный ответ, он достал бутылку мадеры, налил себе и мне и выпил за мое здоровье.

– Когда опять ко мне приедешь? – спросил он.

В эту минуту вошла в столовую М. Г. и напомнила ему, что пора ехать в Царское Село и что автомобиль ждет.

– А я-то заболтался и позабыл, что дожидаются меня там. Ну, ничего, не впервой им. Иной раз звонят, звонят по телефону, посылают за мной, а я нейду… А приеду неожиданно – вот и радость большая, от этого и цены мне больше.

– Ну, прощай, милый, – обращаясь ко мне, сказал Распутин. Затем, взглянув на М. Г., он прибавил, указывая на меня: – Умный, умный. Только бы вот не сбили с толку… Станет ежели меня слушать – все будет хорошо. Правду я говорю. Вот растолкуй ты это ему, чтобы хорошенько понял… Ну, прощай, прощай. Заходи скорей. – И он меня обнял и поцеловал.

В материалах ЧСК Временного правительства сохранился протокол допроса И.Ф. Манасевича-Мануйлова от 10 апреля 1917 г., в котором значится по поводу поездок Распутина в Царское Село:

«Манасевич-Мануйлов. Когда вопрос шел относительно его поездок в Царское Село, царица не пожелала, чтобы он ездил по железной дороге, так как его знали и это вызывало разговоры, замечания, и тогда был приказ нанимать автомобиль». (Сб. «Падение царского режима»)


Дождавшись отъезда Распутина, М. Г. и я сошли по той же черной лестнице и, выйдя на Гороховую, направились к Фонтанке, где нас ожидал автомобиль.

Дорогой М. Г. опять делилась со мной своими чувствами к «старцу».

– Не правда ли, как у Григория Ефимовича хорошо и как в его присутствии забываешь все мирское? – говорила она. – Он вносит в человеческие души какое-то удивительное спокойствие.

Мне оставалось только согласиться с ней, но я тем не менее высказал ей следующую мысль.

– А вы знаете, – сказал я, – что Григорию Ефимовичу следовало бы как можно скорее покинуть Петербург.

– Почему? – испуганно спросила она.

– Да потому, что его скоро убьют. Я в этом совершенно уверен и советую вам сделать все, от вас зависящее, чтобы повлиять на него в должном направлении. Уехать ему необходимо.

– Нет, нет! – в ужасе воскликнула М. Г. – Этого никогда не будет. Господь не отнимет его у нас. Поймите, что он – наше единственное утешение и поддержка. Если его не станет, то все пропало. Императрица верит, что, пока Григорий Ефимович здесь, с наследником ничего не случится, а как только он уедет, то наследник непременно заболеет… Это уже не раз бывало, что с его отъездом наследнику делалось плохо и приходилось Григорию Ефимовичу с дороги возвращаться. И удивительно: как только он вернется, мальчик сразу поправляется. Григорий Ефимович и сам говорит: «Если меня убьют, то и наследнику не быть живому – непременно умрет».

– Ведь на Григория Ефимовича было уже несколько покушений и Господь сохранил его, – продолжала М. Г. – Он теперь так осторожен, и у него такая охрана, что за него нечего бояться.

Мы подъехали к дому, где жила семья Г.

– Когда я вас снова увижу? – спросила меня М. Г.

Я попросил ее мне позвонить после того, как она снова увидится со «старцем». Мне очень хотелось узнать, какое впечатление произвел на него мой последний с ним разговор.


Слухи об убийстве Распутина циркулировали в Петербурге. По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«А по Петербургу уже ползли слухи, что Распутина убьют, убьют и Вырубову, убьют и Царицу. В это время в кабинете одного положительного правого журналиста собралась группа офицеров гвардейских полков, которые серьезно обсуждали вопрос, как убить Императрицу. Один гвардейский офицер предупреждал тогда Вырубову о предстоящем террористическом акте, но это казалось бравадой, шуткой, и ему не поверили». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 411–412)

По свидетельству А.А. Вырубовой:

«Помню, как Головины, которые всегда были очень дружны с Феликсом Юсуповым, года за два до его [Распутина] убийства рассказывали Распутину, что Феликс поступил в тайное английское общество. “Теперь он меня убьет”, – сокрушительно сказал Григорий Ефимович». (Хроника великой дружбы. Царственные Мученики и человек Божий Григорий Распутин-Новый. СПб., 2007. С. 466)


Искушенный царедворец генерал-лейтенант А.А. Мосолов, начальник канцелярии министра Императорского двора, делился воспоминаниями о болезни наследника Российского Престола:

«В 1912 г. в Спале цесаревич, причаливая лодку, сделал усилие ногою, и у него открылось кровотечение в паху. Несчастный ребенок страшно страдал. Императрица проводила все ночи у его кровати. Было больно смотреть на нее и на Государя, так они были неимоверно озабочены.

Лечили наследника лейб-медик Е.С. Боткин, лейб-хирург профессор Федоров и выписанный из Петербурга лейб-педиатор Раухфус. Хотя императрица и не позволяла печатать бюллетеней, министр двора все же потребовал, чтобы врачи ежедневно их составляли. Для сего они приходили в мою комнату, и я присутствовал при обсуждении положения больного. Несмотря на все средства, ими прописываемые, кровотечение не останавливалось; они единогласно признавали положение бедного маленького мученика весьма угрожающим.

Раз вечером Федоров остался после ухода двух своих коллег и сказал мне:

– Я с ними не согласен. По-моему, надо применить более энергичные средства. К сожалению, они весьма опасны. Однако, лечи я один, применил бы. Как вы думаете, сказать мне об этом императрице или сделать помимо ее ведения?

Я ответил, что не берусь давать советы, но, конечно, тотчас после его ухода передал этот разговор министру двора.

Граф Фредерикс, обсудив со мною положение, решил доложить самому Государю на другой день о моем разговоре с Федоровым. Однако уже рано утром граф и я узнали, что в апартаментах императрицы и наследника царит большое волнение. Государыня получила телеграмму от Распутина, сообщавшего, что здоровье цесаревича исправится и что он вскоре освободится от страданий. Не привожу дальнейших подробностей, так как они уже известны по воспоминаниям дам тогдашней свиты.

Как известно, цесаревич страдал гемофилией. Болезнь эта наследственна и неизлечима, передается от матери только к сыновьям. Гемофилия проявляется в неспособности крови сворачиваться. При малейшем ранении наступает кровоизлияние, почти не поддающееся остановке. Этою болезнью страдает гросс-герцогский Гессенский род.

В 2 часа дня врачи пришли опять ко мне, и первое, что они сказали, было о том, что кровотечение у цесаревича остановилось. При уходе я спросил его (Федорова), применил ли он то лечение, о котором говорил. Профессор махнул рукою и сказал, уже стоя в дверях:

– И примени я его, при сегодняшних обстоятельствах в этом не сознался бы!

Он поспешно ушел.

Императрица вышла к обеду (в первый раз за все время болезни сына) и с бодрым видом объявила, что боли у цесаревича прекратились: “Через неделю мы едем в Петербург”. <…>

Ровно через неделю мы выехали, и я видел и говорил с наследником, весело игравшим в своей кроватке: очевидно, он не ощущал никакой боли.

По словам императрицы, это было уже не первый раз, что старец спасал жизнь наследника.

Полагаю, что рассказанный мною выше случай при мистической натуре императрицы заставил ее верить всему, что ни скажет Распутин. А говорил хитрый мужик, что жизнь Алексея Николаевича и все существование дома Романовых – да и вообще все благо России – зависят от его молитв: после его смерти все пойдет прахом. Это мне передал низший персонал служащих при Государыне. Не думаю, чтобы царь этому верил, но допускаю, что некоторый суеверный страх вкрался и в его душу после этого случая». (Мосолов А.А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб., 1992. С. 5–6)


Анна Вырубова также описала в воспоминаниях опасный случай неожиданного кровотечения у цесаревича и оказанную помощь ему со стороны Григория Распутина:

«Все знают, что во время постоянных заболеваний Алексея Николаевича Их Величества всегда обращались к Распутину, веря, что его молитва поможет бедному мальчику. В 1915 году, когда Государь стал во главе армии, он уехал в Ставку, взяв Алексея Николаевича с собой. В расстоянии нескольких часов пути от Царского Села у Алексея Николаевича началось кровоизлияние носом. Доктор Деревенко, который постоянно его сопровождал, старался остановить кровь, но ничего не помогало, и положение становилось настолько грозным, что Деревенко решился просить Государя вернуть поезд обратно, так как Алексей Николаевич истекает кровью. Какие мучительные часы провела императрица, ожидая их возвращения, так как подобного кровоизлияния больше всего опасались. С огромными предосторожностями перенесли его из поезда. Я видела его, когда он лежал в детской; маленькое, восковое лицо, в ноздрях окровавленная вата. Профессор Федоров и доктор Деревенко возились около него, но кровь не унималась. Федоров сказал мне, что он хочет попробовать последнее средство – это достать какую-то железу из морских свинок. Императрица стояла на коленях около кровати, ломая себе голову, что дальше предпринять. Вернувшись домой, я получила от нее записку с приказанием вызвать Григория Ефимовича [Распутина]. Он приехал во дворец и с родителями прошел к Алексею Николаевичу. По их рассказам, он, подойдя к кровати, перекрестил наследника, сказав родителям, что серьезного ничего нет и им нечего беспокоиться, повернулся и ушел. Кровотечение прекратилось. Государь на следующий день уехал в Ставку. Доктора говорили, что они совершенно не понимали, как это произошло. Но это факт. Поняв душевное состояние родителей, можно понять и отношение их к Распутину: у каждого человека есть свои предрассудки и когда наступали тяжелые минуты в жизни, каждый переживает их по-своему; но самые близкие не хотели понять положения…» (Фрейлина Ее Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой. М., 1990. С. 189–190)


Насчет предсказания Распутиным собственной смерти имеется несколько версий и свидетельств в различных воспоминаниях.

Из воспоминаний Арона Симановича о завещании Распутина:

«Предсказание Распутина, о котором идет речь, создалось таким путем, как создавались все его предсказания, которыми он очень гордился. Весь день он находился в приподнятом настроении. Вечером он лег спать. На другой день он поручил мне вызвать к нему его любимца адвоката Аронсона. Он собирался писать свое завещание. Я изумился его намерениям, но исполнил его просьбу. Аронсон провел с нами весь вечер. Распутин написал следующее прощальное письмо:

“Дух Григория Ефимовича Распутина-Новых из села Покровского.

Я пишу и оставляю это письмо в Петербурге. Я предчувствую, что еще до первого января я уйду из жизни. Я хочу Русскому Народу, папе, русской маме, детям и русской земле наказать, что им предпринять. Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе, русский царь, некого опасаться. Оставайся на твоем троне и царствуй. И ты, русский царь, не беспокойся о своих детях. Они еще сотни лет будут править Россией. Если же меня убьют бояре и дворяне, и они прольют мою кровь, то их руки останутся замаранными моей кровью, и двадцать пять лет они не смогут отмыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут против братьев и будут убивать друг друга, и в течение двадцати пяти лет не будет в стране дворянства.

Русской земли царь, когда ты услышишь звон колоколов, сообщающий тебе о смерти Григория, то знай: если убийство совершили твои родственники, то ни один из твоей семьи, т. е. детей и родных, не проживет дольше двух лет. Их убьет русский народ. Я ухожу и чувствую в себе Божеское указание сказать русскому царю, как он должен жить после моего исчезновения. Ты должен подумать, все учесть и осторожно действовать. Ты должен заботиться о твоем спасении и сказать твоим родным, что я им заплатил моей жизнью. Меня убьют. Я уже не в живых. Молись, молись. Будь сильным. Заботиться о твоем избранном роде.

Григорий”.

Это пророческое завещание я передал царице. Какое оно на нее оставило впечатление, я не знаю. Она никогда мне об этом не говорила. Она только просила меня не показывать его царю. Я его передал на хранение митрополиту Питириму.

Царь познакомился с завещанием только после смерти Распутина. Я думаю, что царица сама сказала ему о завещании. Царь опасался, что задуманный Национальным Клубом заговор направлен не только против Распутина, но и против него». (Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. М., «Советский писатель», 1991. С. 139–140)

Приближенная к Царской семье Ю.А. Ден позднее писала в воспоминаниях:

«Распутин всегда предчувствовал, что умрет насильственной смертью. Он часто говорил с глубоким убеждением в голосе: “Пока я жив, все будет путем, но после моей смерти потекут реки крови. Но с Папой и Мамой (так он называл Государя и Государыню) ничего не случится”. <…>

Однажды вечером к Распутину пришла одна из почитательниц монаха Илиодора [О.В. Лохтина]. Это была старая женщина в белом платье, отделанном множеством красных лент. Распутин пожурил ее за такой наряд.

– Зачем ты нацепила эти страшные красные ленты? – спросил он старуху.

– Так надо, – ответила гостья. – Я знаю, зачем я надела красное.

– Она и в самом деле знала, что делает, – с мрачным видом рассказывал мне об этой встрече Распутин. – Красное – это цвет крови. А крови скоро будет столько, сколько кумачовых лент на ее платье». (Ден Ю.А. Подлинная Царица. СПб., 1999. С. 94–95)


По воспоминаниям А.А. Вырубовой:

«Со своей смертью Распутин ставил в связь большие бедствия для Их Величеств. Последние месяцы он все ожидал, что его скоро убьют». (Вырубова (Танеева) А.А. Страницы моей жизни. СПб., 2005. С. 128)


На Г.Е. Распутина было совершено несколько покушений. Наиболее известным было покушение Х.К. Гусевой. Товарищ прокурора Тюменского участка так докладывал об этом происшествии прокурору Тобольского окружного суда:

«28 июня 1914 года около восьми часов вечера на пароходе “Соколовский” приехал из Петербурга домой в село Покровское крестьянин Григорий Ефимович Распутин-Новый. По дороге он заезжал в город Ялуторовск к нотариусу. 29 июня около трех часов пополудни разносчик телеграмм Михаил Распутин принес телеграмму Григорию Распутину и ушел. Григорий Распутин решил также послать телеграмму и, выйдя на улицу за ворота, позвал рассыльного Михаила Распутина. В это время стоявшая у ворот женщина, мещанка города Сызрани Симбирской губернии Хиония Кузьмина Гусева, подошла и поклонилась Григорию Распутину. Последний со словами “Не надо кланяться!” хотел было подать милостыню. Хиония Гусева, воспользовавшись этим моментом, выхватила из-под платка остро оточенный, обоюдоострый кинжал и ударила им Григория Распутина в живот. Последний, вскрикнув: “Ох, тошно мне”, – побежал по улице от дома и пробежав 108 шагов. Хиония Гусева с кинжалом в руках все время гналась за ним. Григорий Распутин на бегу схватил с земли палку и ударил Гусеву по голове. На помощь подбежал народ и задержал Хионию Гусеву. Степан Подчивалов толкнул Гусеву, и последняя упала, причем, падая, упала на кинжал и ранила себе левую руку ниже кисти. Хиония Гусева была арестована и отправлена в каталажную камеру Покровского волостного правления». (ТФГАТО. Ф. 164. Оп. 1. Д. 439. Л. 11–12)

В следственном деле о покушении Х.К. Гусевой на Г.Е. Распутина имеются ее признательные показания (ТФГАТО. Ф. 164. Оп. 1. Д. 436, 437)


Известна еще одна попытка устранения «святого-старца».

Из дневника французского посла в России Мориса Палеолога от 3 февраля 1916 г. о «Деле Ржевского»:

«Отставка Хвостова – дело рук Распутина. В течение некоторого времени между этими двумя лицами шла борьба не на живот, а на смерть. По этому поводу по городу ходят самые странные, самые фантастические слухи. Говорят, будто Хвостов хотел убить Гришку через преданного ему агента, Бориса Ржевского, Хвостов при этом действовал в союзе с прежним приятелем Распутина, ставшим затем его злейшим врагом, с монахом Илиодором, живущим теперь в Христиании. Но директор департамента полиции Белецкий, креатура Распутина, напал на след заговора и донес непосредственно императору. Отсюда внезапная отставка Хвостова». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., «Политиздат», 1991. С. 35)

Из донесений Петроградского охранного отделения от 9 февраля 1916 г. о наблюдении за Г.Е. Распутиным:

«Гости разошлись в три часа ночи. В десятом часу приехала Вырубова, а за нею Добровольская и Мария Головина. В 4 часа 40 минут Темный [Распутин] вышел из дома и сказал, что “готовят на меня покушение. Вот если узнают, что письмо написанное от Илиодора, то действительно хотят убить”. Просителей Темный не принимал». (Красный архив. 1924. № 5)


Арон Симанович также приводит в воспоминаниях один из случаев, угрожавших жизни Григория Распутина от знакомого человека: «Братья Эристовы пришли к Распутину, чтобы пригласить его на попойку, которая должна была состояться в доме графа Толстого на Троицкой улице. Там он был встречен большим обществом, и было много выпито. Многие гости были совсем пьяными. Вдруг Распутин заметил, что Пхакадзе вытащил свой револьвер и направил на него. Пхакадзе предполагал, что Распутин ничего не замечает. Тогда Распутин повернулся к нему, пристально на него посмотрел и сказал: “Ты хочешь меня убить, но твоя рука не повинуется”. Пхакадзе был ошеломлен и выстрелил себе в грудь. Среди гостей возникла паника. Одни окружили Пхакадзе и старались ему помочь, другие хотели успокоить Распутина. Но он, никого не слушая, повернулся и вышел, взяв свою шубу, направился домой. После прихода домой он немедленно вызвал меня к себе и рассказал о случившемся. При этом он был не только не подавлен, но находился даже в хорошем расположении духа. Он даже подпрыгнул, как он это он делал, когда был в радостном настроении, и сказал мне: “Ну, теперь опасность миновала. Покушение уже произведено. Пхакадзе, конечно, больше не жених моей дочери. Он поедет теперь домой”. Он был вполне уверен, что ему не грозит больше никакая опасность». (Симанович А. Воспоминания. Рига, 1924)

Из допроса следователями ЧСК бывшего председателя царского правительства Б.В. Штюрмера от 22 марта 1917 г. по поводу охраны Распутина:

«Штюрмер…Были два случая, когда было заявлено, что приходили к нему два офицера ночью, спрашивали его, хотели бить. Потом другой случай был, что какой-то Таль хотел покушение сделать.

Смиттен. Вы никогда не имели бесед с царицей о Распутине?

Штюрмер. Имел беседы по поводу покушения на него». (Сб. «Падение царского режима»)


Вспоминая все, что я только что слышал и от самого Распутина, и от М. Г., я невольно сопоставлял это с нашим намерением удалить «старца» от Царской семьи мирным путем. Теперь мне становилось ясно, что никакими способами нельзя будет добиться его отъезда из Петербурга навсегда: он слишком твердо чувствует под собой почву, слишком дорожит своим положением. Усиленная охрана, следившая за каждым его шагом, внушала ему несомненную уверенность в полной его безопасности. Что же касается денег, которыми можно было бы его соблазнить, то едва ли и деньги могли бы его заставить отказаться от всех тех неограниченных преимуществ, которыми он пользовался.

«У Распутина, – думал я, – достаточно источников для получения необходимых ему средств на кутежи и пьянство. Все его несложные потребности могут быть удовлетворены с избытком, а, кроме того, быть может, у него есть способы для приобретения таких богатств, которых мы и не сможем ему предложить. Если он действительно немецкий агент или нечто в этом роде, то Германия не пожалеет золота ради своих выгод, ради своей победы».

Отчетливо рисовалась моему сознанию необходимость прибегнуть к последнему средству избавления России от ее злого гения…


VIII

Занятия в Пажеском корпусе по-прежнему отнимали у меня много времени, а строевые учения сильно меня утомляли.

Я возвращался из корпуса очень усталым, а вместо отдыха должен был обдумывать намеченную нами тяжелую задачу и принимать все нужные меры для ее выполнения.

Навязчивая мысль о Распутине томила меня, точно болезнь.

Я был не в силах остановить работу этой мысли, которая непрерывно вращалась в моем мозгу и заставляла с разных сторон обдумывать не только принятое нами решение, но также личность самого «старца» и тайну влияния этого странного и страшного человека.

Моему воображению рисовался чудовищный заговор против России, и в центре его стоял этот «старец», волею неумолимого рока или игрою несчастного случая ставший опасным орудием в руках наших врагов.

«Сознает ли он смысл всего того, что он делает? – думал я. – Нет, конечно, не сознает. Он не может понять, насколько сложна та паутина, которой он опутан, как тонка ухищренность и дьявольская изобретательность людей, им руководящих».

Темный, еле грамотный мужик, он не мог, конечно, во многом разбираться, много не понимал. Беспринципный, циничный, жадный до денег, достигнув, неожиданно для себя, головокружительного успеха, он стал еще беспринципнее, циничнее и жаднее.

Неограниченное влияние в высших кругах, подобострастное поклонение психически расстроенных женщин, разгул без удержу и развращающая непривычная изнеженность погасили в нем последнюю искру совести, притупили всякую боязнь ответственности. Хитрый, в высшей степени приметливый, он, несомненно, обладал колоссальной силой гипноза.


Относительно владения Григорием Распутиным гипнозом бывший министр внутренних дел А.Н. Хвостов вспоминал: «Силу же гипноза Распутина я на себе ощущал очень определенно. Не смотря на него и поворачивая голову затылком к нему, я чувствовал тяжесть в затылке и что будто какие-то точки начинали проходить по голове. Когда он посещал меня, то, отворачиваясь от него, мне удалось в зеркале видеть его лицо, и стоило мне отвернуться, как он сейчас же сосредоточивал на моем затылке стальной, пронизывающий взгляд, если можно так выразиться, исходивший из его глаз. И одновременно с этим я начинал ощущать эту тяжесть». (Хвостов А.Н. Из воспоминаний. М., 1923)


Мне не раз казалось, когда я смотрю ему в глаза, что, помимо всех своих пороков, он одержим каким-то внутренним «беснованием», которому он подчиняется, и в силу этого многое делает без всякого участия мысли, а по какому-то наитию, похожему на припадочное состояние. «Бесноватость» сообщает особенную уверенность некоторым его словам и поступкам, а потому люди, не имеющие твердых душевных и волевых устоев, легко ему подчиняются. Конечно, и его положение – первого советника и друга Царской семьи – помогает ему порабощать людей, особенно тех, которых ослепляет всякая власть вообще.

Но кто же были те люди, которые так умели им пользоваться в своих целях и издали незаметно им руководить?

Едва ли он был достаточно осведомлен о настоящих намерениях и о том, кто они такие в действительности. Имен их он не знал, так как вообще не помнил, как кого зовут, и имел обыкновение всем давать клички. Упоминая намеками о своих таинственных руководителях, он их называл «зелеными».[246] Лично он их, вероятно, и не видел никогда, а сносился с ними через третьих или даже четвертых лиц.


Данное наблюдение Феликса Юсупова соответствует действительности и подтверждается другими свидетелями событий. Распутин называл министра Протопопова – «генерал Калинин», епископа Варнаву – «Мотылек», Горемыкина – «Глухарь», Штюрмера – «Старикашка» и т. д.

Так, например, на допросе ЧСК Временного правительства бывшего министра внутренних дел А.Д. Протопопова спрашивали, почему часть окружения Распутина имела прозвища: «Александр Дмитриевич, ведь дача прозвищ – это также обычай тайных кружков. Это бывает принято в кругу людей, которые желают скрыть свои отношения». Однако Протопопов прямого ответа не дал.


В одном из разговоров со мной он как-то мне сказал:

– Вот «зеленые» живут в Швеции: поедешь туда и познакомишься.

– А в России есть «зеленые»? – спросил я.

– Нет, только «зелененькие», друзья ихние, да еще наши есть, умные все люди, – ответил он.

Думая обо всем этом, об этой распутинской тайне, быть может, гораздо более сложной, чем он сам, я все же ждал дальнейших событий и обещанного телефона от М. Г.

Наконец она позвонила и сообщила, что Распутин снова приглашает меня с собой к цыганам.

Один раз мне уже удалось отделаться от этой поездки, и я надеялся избавиться от нее и теперь. Я опять сослался на репетицию в корпусе и сказал, что если Григорий Ефимович хочет меня видеть, то я опять приеду к нему пить чай. Мы условились, что на следующий день, как и в предыдущий раз, я заеду за М. Г., и мы с ней вместе отправимся к Распутину.

Мое второе посещение «старца» оказалось еще более интересным.

Мы почти все время были с ним вдвоем.

Он особенно был ласков со мной в этот день, и я ему напомнил о его обещании меня лечить.

– В несколько дней вылечу, вот сам увидишь. Пойдем в мой кабинет, там никто нам мешать не станет. Погоди только, вот раньше чайку напьемся, а там с Божьей помощью и начнем.

Я помолюсь и болезнь из тебя выгоню, ты только слушай меня, милый, все тогда хорошо будет.

После чая Распутин провел меня в свой кабинет. Там я был впервые. Мы вошли в небольшую комнату с кожаным диваном и такими же креслами; огромный письменный стол был весь завален бумагами.

«Старец» уложил меня на диван, стал передо мной и, пристально глядя мне в глаза, начал поглаживать меня по груди, шее и голове.

Потом он вдруг опустился на колени и, как мне показалось, начал молиться, положив обе руки мне на лоб. Лица его не было видно, так низко он наклонил голову.

В такой позе он простоял довольно долго, затем быстрым движением вскочил на ноги и стал делать пассы. Видно было, что ему были известны некоторые приемы, применяемые гипнотизерами.

Сила гипноза Распутина была огромна.

Я чувствовал, как эта сила охватывает меня и разливается теплотой по всему моему телу. Вместе с тем я был точно в оцепенении: тело мое онемело. Я попытался говорить, но язык мне не повиновался, и я медленно погружался в сон, как будто под влиянием сильного наркотического средства. Лишь одни глаза Распутина светились передо мной каким-то фосфорическим светом, увеличиваясь и сливаясь в один яркий круг.

Этот круг то удалялся от меня, то приближался, и, когда он приближался, мне казалось, что я начинаю различать и видеть глаза Распутина, но в эту самую минуту они снова исчезали в светящемся кругу, который постепенно отодвигался.

До моего слуха доносился голос «старца», но слов я различить не мог, а слышал лишь неясное его бормотание.

В таком положении я лежал неподвижно, не имея возможности ни кричать, ни двигаться. Только мысль моя еще была свободна, и я сознавал, что постепенно подчиняюсь власти этого загадочного и страшного человека.

Но вскоре я почувствовал, что во мне, помимо моей воли, сама собой пробуждается моя собственная внутренняя сила, которая противодействует гипнозу. Она нарастала во мне, закрывая все мое существо невидимой броней. В сознании моем смутно всплывала мысль о том, что между мной и Распутиным происходит напряженная борьба и что в этой борьбе я могу оказать ему сопротивление, потому что моя душевная сила, сталкиваясь с силой Распутина, не дает ему возможности всецело овладеть мной.

Я попытался сделать движение рукой – рука повиновалась.

Но я все-таки продолжал лежать в том же положении, ожидая, когда Распутин сам скажет мне подняться и встать.

Теперь я уже ясно различал его фигуру, лицо, глаза. Страшный яркий круг совершенно исчез.

– Ну, милый, вот на первый раз и довольно будет, – проговорил Распутин.

Он внимательно следил за мной, но, очевидно, мог наблюдать и заметить только одну сторону моих ощущений: мое сопротивление гипнозу ускользнуло от него.

Самодовольная улыбка играла на его лице, и он говорил со мной тем уверенным тоном, который дает человеку сознание его полного господства над другим. Очевидно, он не сомневался уже теперь в том, что и я покорился его силе, и мысленно причислил меня к своим послушным приверженцам.

Резким движением он потянул меня за руку. Я приподнялся и сел. Голова моя кружилась, и во всем теле ощущалась слабость. Сделав над собой усилие, я встал с дивана и прошелся по комнате, но ноги мои были как парализованы и плохо мне повиновались.

Распутин продолжал следить за каждым моим движением.

– Это Божья благодать, – проговорил он, – вот увидишь, как скоро тебе полегчает и вся болезнь твоя пройдет.

Прощаясь, он взял с меня обещание опять приехать к нему в один из ближайших дней.

После этого гипнотического сеанса я много раз бывал у Распутина то с М. Г., то один.

Дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков писал в воспоминаниях: «Распутин сознавал, что обладает способом внушения гипноза, и будучи уверен в своей “силе”, по-видимому, считал, что благодаря своему дару имеет и большие жизненные права». (Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя Императора Николая II. М., 1995. С. 58)

По сомнительным воспоминаниям Арона Симановича: «Так как Феликс был гомосексуалистом, то родители пытались его вылечить с помощью Распутина. Лечение, которому подвергался Феликс, состояло в том, что Распутин укладывал его через порог комнаты, порол и гипнотизировал. Немного это помогло. Но Феликс поссорился с Распутиным, так как последний был против его брака с дочерью великого князя Александра Михайловича Ириной». (Симанович А. Воспоминания. Рига, 1924)


Лечение продолжалось, и с каждым днем доверие «старца» ко мне возрастало.

Мы иногда подолгу с ним беседовали. Считая меня своим другом, непоколебимо уверовавшим в его божественную миссию, рассчитывая на мое содействие и поддержку во всем, Распутин не находил нужным передо мной скрываться и постепенно открыл мне все свои карты. Он настолько был убежден в силе своего влияния на людей, что не допускал даже мысли о том, что я могу не быть в его власти.

– Знаешь, милый, – сказал он мне однажды, – смышленый больно ты, и говорить с тобой легко: все сразу понимаешь. Захочешь – хоть министром сделаю, только согласись.

Такое предложение Распутина сильно меня смутило. Я знал, как легко ему всего добиться, и знал также, к какому скандалу это может привести.

– Я с удовольствием вам буду помогать, только уж в министры меня не назначайте, – ответил я ему смеясь.

– Ты чего смеешься? – удивился Распутин.

– Думаешь, не смогу? Все смогу. Что пожелаю, то и делаю, и все слушаются. Вот увидишь, будешь министром.

Настойчиво-уверенный тон Распутина меня испугал не на шутку. Я уже рисовал себе всеобщее удивление, после того как в газетах прочтут о таком моем назначении.

– Григорий Ефимович, ради Бога, не надо этого! – взмолился я. – Подумайте, какой же я министр. Да, наконец, на что мне это нужно… Гораздо лучше будет, если я стану вам помогать так, чтобы никто об этом не знал.

– Ну, пожалуй, пускай будет по-твоему, коли так, – согласился наконец Распутин. – А редко вот кто этак говорит, – прибавил он, – все больше меня просят: то устрой, это устрой; всякому что-нибудь нужно.

– А как же вы все эти просьбы исполняете? – спросил я.

– Пошлю кого к министру, кого к другому важному лицу с моей записочкой, чтобы устроили, а то и прямо в Царское… Так вот и распределяю.

– И вас все министры слушают?

– Все! – воскликнул Распутин. – Все… Ведь мной они поставлены,[247] как же им меня не слушаться? Знают, что, коли пойдут против меня, не сдобровать им. Сам премьер, и тот не смеет мне поперек дороги становиться. Вот нынче через своего знакомого пятьдесят тысяч предлагал, чтобы, значит, Протопопова сменить…[248] Сам-то небось боится ко мне идти – приятелей своих ко мне подсылает. А Хвостов[249]-то каков гусь, а? Бегал, бегал ко мне, а как я его назначил, зазнался да и поворотил против меня. Вестимо, сместили его – наказан за дело[250]. Теперича, поди, не раз спохватывается да и жалеет…

– Так-то вот, – после небольшой паузы прибавил Распутин. – Ты сам посуди: царица сама у меня другом, как же им-то не повиноваться?

– Все меня боятся, все… Как тресну мужицким кулаком – все сразу и притихнут, – сказал Распутин, не без удовольствия взглядывая на свою узловатую руку.

– С вашей братией, аристократами, – он особенно как-то произносил это слово, – только так и можно. Завидуют мне больно, что в смазных сапогах по царским-то хоромам разгуливаю… Гордости у них беда сколько! А от гордости-то у нас, милый, весь грех начинается. Ежели Господу хочешь угодить, первое дело – убей свою гордыню.

Распутин цинично расхохотался и начал рассказывать, каким способом нужно подавлять в себе гордыню.

– А вот что, милый, – заговорил он, взглянув на меня со странной улыбкой. – Бабы эти хуже мужчин, с их-то и надо начинать. Да… Вот вожу я всяких барынь в баню, приведу их туда и говорю: раздевайся теперича и мой меня, мужика… Ну, ежели которые начнут жеманиться, кривляться, у меня с ними расправа короткая… тут вся гордыня и соскочит…

Я молча с ужасом его слушал, боясь своими вопросами или замечаниями прервать этот чудовищный рассказ, совершенно непередаваемый в печати. Он, видимо, был невесел и говорил с непривычной откровенностью. Налив себе еще мадеры, он откашлялся и продолжал:

– А ты чего так мало пьешь? Вина, что ли, боишься? Оно-то самое лучшее лекарство будет. От всяких болестей вылечивает и в аптеке не приготовляется. Настоящее Божье средство, и душе, и телу крепость придает. А меня Господь Бог такой силой наградил, что предела этому нет. А знаешь ты Бадмаева? Ужо познакомлю тебя с ним. Вот у него лекарства какие хочешь, вот уж это настоящий доктор. Что там Боткины да Деревенки – ничего они не смыслят: пишут всякую дрянь на бумажках, думают, больной-то поправляется, а ему все хуже да хуже. У Бадмаева средства все природные, в лесах, в горах добываются, насаждаются Господом Богом, и, значит, Божеская благодать в них.

– Григорий Ефимович, – перебил я Распутина, – а что, Государя и наследника тоже лечат этими средствами?

– Как не лечат. Даем им. Сама[251] и Аннушка[252] доглядывают за этим. Боятся они все, что Боткин узнает, а я им и говорю: коли узнает кто из ваших докторов про эти мои лекарства, больному заместо пользы от них только большой вред будет.[253] Ну, вот они и опасаются – все и делают втихомолку.

– Какие же это лекарства, которые вы даете Государю и наследнику?

– Разные, милый, разные… Вот ему самому-то[254] дают чай пить, и от этого чая благодать Божия в нем разливается, делается у него на душе мир, и все ему хорошо, все весело – да ай люди малина. Да и то сказать, – продолжал Распутин, – какой же он Царь-Государь? Божий он человек. Вот ужо увидишь, как все устроим: все у нас будет по-новому.

– О чем вы говорите, Григорий Ефимович. Что будет по-новому?

– Ох уж больно ты любопытный. Все бы тебе знать да знать… Придет время, все сам узнаешь.

Я никогда еще не видел Распутина столь разговорчивым. Очевидно, выпитое вино развязало ему язык. Мне же не хотелось упускать случая выведать от этого преступного «старца» возможно подробнее весь его дьявольский план. Я предложил ему еще выпить со мной. Мы долго молча наполняли наши стаканы. Распутин залпом опустошал свой, а я делал вид, что пью: подносил стакан ко рту и ставил его нетронутым на стол за вазой с фруктами, которая стояла между нами. Таким образом, Распутин пил один.

Когда одна бутылка крепкой мадеры была выпита, мой собеседник поднялся и, шатаясь, подошел к буфету за второй. Я опять наполнил ему стакан, все так же делая вид, что наливаю и свой.

Осторожно возобновил я прерванный разговор:

– Григорий Ефимович, помните, вы мне недавно говорили, что хотите сделать меня вашим помощником. Я согласен вам помогать, но для этого мне необходимо знать, что вы надумали. Вот, например, вы только что говорили, что все будет по-новому, а как и что – я не знаю.

Распутин пристально посмотрел на меня, прищурился и, немного подумав, сказал:

– Вот что, дорогой, будет: довольно воевать, довольно крови пролито; пора всю эту канитель кончать. Что, немец разве не брат тебе? Господь говорил: «Люби врага своего, как любишь брата своего». А какая же тут любовь?.. Сам-то[255] все артачится, да и сама[256] тоже уперлась; должно, опять там кто-нибудь их худому научает, а они слушают… Ну, да что там говорить! Коли прикажу хорошенько, – по-моему сделают, да только у нас не все еще готово.


Феликс Юсупов явно сгущает краски, а возможно прямо клевещет, чтобы оправдать свой преступный поступок. Достоверно известно, что Г.Е. Распутин с самого начала был против войны с Германией и из Сибири (из села Покровского, Тобольской губернии), где он находился на лечении после покушения на его жизнь Хионии Гусевой, писал в телеграмме императору Николаю II летом 1914 г., следующее:

«Милый друг! Еще раз скажу: грозна туча над Россией, беда, горя много, темно и просвету нету. Слез-то море и меры нет, а крови? Что скажу? Слов нету, неописуемый ужас. Знаю, все от тебя войны хотят, и верные, не зная, что ради гибели. Тяжко Божье наказанье, когда уж отымет путь, – начало конца. Ты царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победит, а Россия? Подумать, так все по-другому. Не было от веку горшей страдалицы, вся тонет в крови великой. Погибель без конца, печаль. Григорий». (См.: Марков С.В. Покинутая Царская семья. М., 2002. С. 54)

Однако Г.Е. Распутин позднее считал, что раз Первая мировая война все-таки началась, то ее надо вести разумно и до победного конца, чтобы не напрасно была пролита русская кровь. В частности, в документальных материалах ЧСК Временного правительства, которые приобрел М.Л. Ростропович (1927–2007) на аукционе в Сотбис (в Лондоне) в 1995 г. и передал писателю Э.С. Радзинскому, имеется протокол допроса И.Ф. Манасевича-Мануйлова, где указывается:

«Распутин говорил: “Если бы я был в начале войны, войны бы не было. Но раз уж начали, надо вести ее до конца. Если ссора – ссорьтесь, а полуссора – это опять будет ссора”. Про нее [Царицу] говорил: “Она страшно стоит за продолжение войны. Но были моменты, когда она плакала, думая о том, что ее брат ранен или убит”». (Радзинский Э.С. Распутин: жизнь и смерть. М., 2001. С. 453)


Когда с этим делом покончим, на радостях и объявим Александру с малолетним сыном, а самого-то на отдых в Ливадию отправим…[257] Вот-то радость огородником заделаться! Устал он больно – отдохнуть надо, да, глядишь, там, в Ливадии-то, около цветочков, к Богу ближе будет. А у него на душе много есть чего замаливать; одна война чего стоит – всю жизнь не замолишь!..

Кабы не та бы стерва, что меня тогда пырнула, был бы я здесь и уж не допустил бы до кровопролития… А то тут без меня все дело смастерили всякие там Сазоновы да министры окаянные; сколько беды наделали!


На жизнь Распутина покушались не раз, но безуспешно. 29 июня 1914 г. крестьянка монахиня Х.К. Гусева, которая была с ним в продолжение нескольких лет, но, в конце концов, променяла его на монаха Илиодора, нанесла ему удар ножом в живот. Рана была настолько серьезной, что неделями он был между жизнью и смертью, и только благодаря его необыкновенно крепкому сложению поправился. Когда Гусева была привлечена к ответственности, она объявила, что Распутин ее соблазнил. Ее отправили в дом умалишенных. После Февральской революции ее выпустили на свободу, выдав охранный документ, что она покушалась на Распутина.


А сама царица – мудрая правительница, вторая Екатерина. Уж небось последнее-то время она и управляет всем сама, и погляди: что дальше, то лучше будет.

Обещалась перво-наперво говорунов[258] разогнать. К черту их всех! Ишь, выдумали что: против помазанников Божьих пойдут. А тут их по башке и стукнем. Давно бы их пора к чертовой матери послать… Всем, всем, кто против меня кричит, худо будет!!

Распутин все больше и больше горячился. Возбужденный вином и своими замыслами, он, казалось, и не думал ничего скрывать от меня.

– Я точно зверь травленный: все меня загрызть хотят… Поперек горла им стою. Все аристократы… За то народ меня уважает, что в мужицком кафтане да в смазных сапогах у самого царя да у царицы советником сделался. На то воля Божья! И дал мне Господь силу: все вижу да знаю, кто что замышляет…

Вот недавно от генерала Рузского приходят ко мне, а я им прямо в лицо: «Зачем, говорю, пришли?» Ну да уж обещал устроить; хороший он человек.


Известна телеграмма Г.Е. Распутина к Государыне императрице Александре Федоровне от 11 мая 1916 г., в которой значится:

«Наш Рузский от болезни воскрес, и все дети его воскресению радуются и ждут воскресшего к себе в отцы, всякий отец воспитает детей во славе. Он – тот отец первобытный, во славе герой, и ждут дети, как солнца, своего отца. С ним же есть победа, без сомнения, дух русский вознесется до небес. Герой на небеси, а Вам честь честью и хвала на небеси, победа на земли». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 29)


Просят все меня евреям свободу дать… Чего ж, думаю, не дать? Такие же люди, как и мы, – Божья тварь.[259]

– Вот видишь, – продолжал Распутин, – работы-то сколько! А помощников нету, все самому надо делать, а везде-то и не поспеешь… Ты смышленый, мне и помогать будешь. Я тебя познакомлю с кем следует, и деньжонку загребешь… Только, пожалуй, тебе и ни к чему это: у тебя небось богатства-то побольше, чем у самого царя? Ну, бедным отдашь, всякий рад лишний грош получить…

Резко прозвучал звонок и оборвал речь Распутина. Он засуетился. По-видимому, он кого-то ожидал к себе, но, увлекшись разговором со мной, забыл о назначенном свидании и теперь, вспомнив о нем, заволновался, опасаясь, чтобы вновь пришедшие не застали меня у него.

Быстро вскочив из-за стола, он провел меня через переднюю в свой кабинет и поспешно вышел оттуда. Я слышал, как торопливыми и неверными шагами он шел по передней, по дороге за что-то зацепил, уронил какой-то предмет и громко выругался. Он едва держался на ногах, но не терял при этом соображения. Невольно я подивился крепкости этого человека.

Из передней до меня донеслись голоса вошедших. По-видимому, их было несколько человек; они вошли в столовую.


По всей вероятности, вся эта история придумана Феликсом Юсуповым, чтобы лишний раз попытаться обличить Распутина во всех грехах. Исходя из логики событий, такой ситуации на самом деле не могло быть.

Заместитель министра внутренних дел С.П. Белецкий (1873–1918) в свое время свидетельствовал:

«Что же касается личной охраны Распутина, то я учредил двойной контроль и проследку за Распутиным не только филерами Глобачева, но и филерами Комиссарова, заагентурил всю домовую прислугу на Гороховой, 64, поставил сторожевой пост на улице, завел для выездов Распутина особый автомобиль с филерами-шоферами, которые были обучены у генерала Секретова, а для наблюдения за выездами Распутина с кем-либо из приезжающих за ним на извозчиках быстроходный выезд с филером-кучером.

Затем, все лица, приближающиеся к Распутину или близкие ему, по моему поручению, выяснены, и на каждого из них составлена справка. Далее, была установлена сводка посещаемости Распутина с указанием дней посещения и проследка за теми из случайной публики, которые так или иначе возбуждали сомнение, и самое тщательное наблюдение и опросы в швейцарской обращавшихся к Распутину лиц, хотя это и не нравилось ему.

Кроме этого, были приняты меры против газетных и театральных выступлений о Распутине, и организована самая тщательная перлюстрация всех писем, к нему поступающих». (Белецкий С.П. Григорий Распутин. Пг., 1923)

Я приблизился к дверям кабинета, которые выходили в переднюю, и начал прислушиваться. Разговор велся в полголоса, и разобрать его было очень трудно. Тогда я осторожно приоткрыл двери и в образовавшуюся таким образом щель через переднюю и открытые двери столовой увидел Распутина, сидящего за столом на том месте, где он только что беседовал со мной.

Совсем близко к нему сидели пять человек; двое других стояли за его стулом. Некоторые из них что-то быстро заносили в свои записные книжки.

Я мог рассмотреть тайных гостей Распутина: лица у всех были неприятные. У четырех был, несомненно, ярко выраженный еврейский тип; трое других, до странности похожие между собой, были белобрысыми, с красными лицами и маленькими глазами. Одного из них, как мне показалось, я где-то видел, но не мог вспомнить, где именно. Одеты они все были скромно; некоторые из них сидели, не снимая пальто.

Распутин среди них совсем преобразился. Небрежно развалившись, он сидел с важным видом и что-то им рассказывал.

Вся группа эта производила впечатление собрания каких-то заговорщиков, которые что-то записывали, шепотом совещались, читали какие-то бумаги. Иногда они смеялись.

У меня мелькнула мысль: не «зелененькие» ли это, о которых мне рассказывал Распутин?

После всего того, что я от него слышал, у меня не было сомнений, что передо мной было сборище шпионов. В этой скромно обставленной комнате с иконой Спасителя в углу и царскими портретами по стенам, видимо, решалась судьба многомиллионного народа.


Утверждение Феликса Юсупова о шпионаже в пользу Германии не только вымышленное и ложное, но и абсурдное, так как квартира Распутина была под пристальным вниманием охранки.

В воспоминаниях генерал-лейтенанта П.Г. Курлова (1860–1923) приводятся такие сведения о Распутине:

«При этом свидании Распутин живо интересовался войной и, так как я приехал с театра военных действий, спрашивал мое мнение о возможном ее исходе, категорически заявив, что он считает войну с Германией огромным бедствием для России. В дальнейшей беседе он впервые коснулся своих отношений к Царскому Селу. Говорят, что он тщетно убеждал Государя Императора не вступать в эту войну, – это еще раз подтверждает отсутствие исключительного влияния Распутина в делах государственных. Будучи противником начатой войны, он с большим патриотическим подъемом говорил о необходимости довести ее до конца, в уверенности, что Господь Бог поможет Государю и России. Таким образом, у Распутина было гораздо более развито национальное чувство, чем у многих его обвинителей в стремлении к сепаратному миру и влиянии в этом отношении вместе с “немцем” Штюрмером на Императрицу. Из этого следует, что обвинение Распутина в измене было столь же обоснованно, как и опровергнутое уже обвинение Государыни. Я не забуду очень характерную фразу, которая сорвалась у Распутина в этом разговоре: “Иногда целый год приходится упрашивать Государя и Императрицу для удовлетворения какого-нибудь ходатайства”.

Несоизмеримо далеко до “исключительного” влияния!

Несколько раз пришлось мне говорить с Распутиным и в последние месяцы его жизни. Я встречался с ним у того же П.А. Бадмаева и поражался его прирожденным умом и практическим пониманием текущих вопросов даже государственного характера. Он был ярым сторонником продолжения работ Государственной Думы, несмотря на ее антиправительственные выходки, и каждый раз повторял о необходимости наладить продовольственный вопрос, правильное разрешение которого, по его мнению, являлось единственным средством спокойствия в стране». (Курлов П.Г. Гибель Императорской России. М., 1992. С. 168–169)


Мне хотелось скорее покинуть эту проклятую квартиру, но кабинет Распутина, где я находился, имел только один выход, и уйти оттуда незамеченным было невозможно. После некоторого времени, которое мне показалось бесконечным, появился наконец Распутин с веселым и самодовольным лицом. Мне трудно было бороться с тем чувством отвращения, которое я испытывал к этому негодяю, и потому я быстро простился с ним и вышел.


IX

После всех моих встреч с Распутиным, всего виденного и слышанного мною, я окончательно убедился, что в нем скрыто все зло и главная причина всех несчастий России: не будет Распутина – не будет и той сатанинской силы, в руки которой попали Государь и императрица. Казалось, сама судьба свела меня с этим человеком, чтобы я собственными глазами увидел, какую роль он играет, куда ведет нас всех его ничем не ограниченное влияние.

Чего еще было ждать?

Можно ли было щадить Распутина, который губил Россию и династию, который своим предательством увеличивал количество жертв на войне?

Есть ли хоть один честный человек, который не пожелал бы искренно его погибели?

Следовательно, вопрос состоял уже не в том, нужно ли было вообще уничтожить Распутина, а только в том, мог ли именно я брать на себя эту ответственность?

И я ее взял.

Я больше не мог продолжать эту отвратительную игру в «дружбу», которая так меня тяготила.

Первоначально наш план, застрелить «старца» у него на квартире, оказался неудобным, ввиду того напряженного состояния, в котором находилась вся страна: война была в полном разгаре, армия готовилась к наступлению, и факт открытого убийства Распутина мог быть истолкован как демонстрация против Царской семьи.[260]

Момент был слишком опасный для открытого выступления. Мне казалось, что Распутин должен исчезнуть таким образом, чтобы никто не знал, куда и при каких обстоятельствах он исчез. Виновники этого исчезновения тем более должны были оставаться неизвестными.[261]

Я думал тогда, что члены Государственной Думы Пуришкевич и Маклаков, которые сознавали весь вред Распутина, сумеют дать мне хороший совет. Их речи, произнесенные с думской трибуны, неизгладимо запечатлелись в моей памяти.[262]


Страстная речь В.М. Пуришкевича в стенах Государственной Думы против Распутина и влияния «темных сил» увлекла молодого князя Феликса Юсупова. Он взял на себя инициативу по устранению «друга Семейства».

Как показал В.А. Маклаков (уже находясь в эмиграции) на допросе судебному следователю Н.А. Соколову, расследовавшему убийство Царской семьи, князь Ф.Ф. Юсупов-младший говорил, что он занимается оккультизмом, то уверен, что «такие люди, как Распутин, с такой магнетической силой, являются раз в несколько столетий. <…> Никто Распутина не может заменить, поэтому устранение Распутина будет иметь хорошие последствия. Если Распутин будет убит, Императрицу придется через несколько же дней посадить в дом для душевнобольных; Ее душевная жизнь поддерживается только Распутиным; она вся рассыплется, когда его уберут, а если императрица будет сидеть в больнице и не сможет влиять на Государя, то по своему характеру Он будет очень недурным конституционным Государем». (Допрос В.А. Маклакова 10 сентября 1920 года // Н.А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. /Сост. Л.А. Лыкова. «Российский архив». Т. VIII. М., 1998. С. 250–251)


Приближенная к Царской семье Юлия Александровна Ден писала по поводу Распутина в своих воспоминаниях следующее:

«По моему убеждению – а я говорю с полной откровенностью, – Распутин был, сам того не ведая, орудием в руках революционеров. Если бы в период с 1910 по 1916 год был жив Иоанн Кронштадтский, то из него бы сделали второго Распутина. Революционерам надо было найти какое-то лицо, чье имя можно было бы связать с именем императрицы, – имя, связь которого с Царской семьей подорвала бы престиж Их Величеств среди высших слоев общества и в то же время скомпрометировала бы и свела на нет преклонение перед царским именем класса крестьян. Один из членов Государственной Думы как-то прервал оратора-революционера, громившего Распутина, такими словами:

– Если вы так настроены против Распутина, то почему же вы его не убьете?

И получил поразительный, но правдивый ответ:

– Убить Распутина! Да пусть бы он жил вечно! В нем наше спасение!

На положение Распутина смотрели по-разному. Одна часть общества относилась к нему как к провидцу. Не сомневаюсь, что это был в определенной мере патологический интерес. Другие видели в нем как бы «учителя», придавая ему некое мистическое значение. Третьи заискивали перед ним корысти ради, рассчитывая с его помощью приобрести влияние на Ее Величество. Стыдно должно было быть не Распутину, а тем, кто использовал его в собственных эгоистических целях». (Ден Л. Подлинная царица: Воспоминания; Воррес Й. Последняя великая княгиня: Воспоминания. М., 1998. С. 60)

Те, которые так горячо говорили против «старца», не могут не разделять моих соображений, не могут не одобрить моего намерения. Я верил, что они мне помогут.

Первый, к кому я обратился, был Маклаков.


По другим сведениям Феликс Юсупов первым 20 ноября позвонил Пуришкевичу, который дал согласие. Заговорщики обратились за советом о посредничестве и помощи к известному адвокату и одному из лидеров кадетской партии В.А. Маклакову, который ответил: «Вы воображаете, что Распутина будут убивать революционеры? Да разве они не понимают, что Распутин их лучший союзник? Никто не причинил монархии столько вреда, сколько Распутин; они ни за что не станут его убивать». (Буранов Ю.А., Хрусталев В.М. Романовы. Гибель династии. М., 2000. С. 113)


Французский посол в России М. Палеолог по этому поводу записал 8 января 1917 г. (по новому стилю) в дневнике:

«Мысль убить Распутина возникла в уме Феликса Юсупова, по-видимому, в середине ноября. Около этого времени он говорил о том с одним из лидеров кадетской партии, блестящим адвокатом Василием Маклаковым, но тогда он рассчитывал убить “старца” при помощи наемных убийц, а не действовать лично. Адвокат благоразумно отговорил его от этого способа: “негодяи, которые согласятся убить Распутина за плату, едва получив от вас задаток, пойдут продать вас “охранке”…

Пораженный Юсупов спросил: “Неужели нельзя найти надежных людей?” – на что Маклаков остроумно ответил: “Не знаю, у меня никогда не было бюро убийц”.

2 декабря (по новому стилю – В.Х.) Феликс Юсупов окончательно решил действовать лично». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 289–290)


Предварительно условившись с ним о свидании, я отправился к нему на квартиру. Наш разговор был очень краток. В немногих словах я изложил ему мой план и спросил, каково его мнение.

Маклаков уклонился от определенного ответа. Колебание и недоверие прозвучало в его вопросе:

– Почему вы именно ко мне обратились?

– Я был в Думе и слышал вашу речь… – ответил я.

Мне было ясно, что он про себя одобряет мое намерение, но я не мог сразу решить, чем он руководствуется в своих уклончивых ответах: недоверием ли ко мне, как к мало знакомому человеку, или просто боязнью быть замешанным в опасном предприятии. Во всяком случае, я, после непродолжительной беседы с Маклаковым, убедился, что иметь дело с ним не стоит.

Возвратившись домой, я протелефонировал Пуришкевичу и условился заехать к нему на другой день утром.

Свидание мое с ним носило совершенно иной характер, чем разговор с Маклаковым. Когда я заговорил о Распутине и сообщил о своем намерении с ним покончить, Пуришкевич, со свойственной ему живостью и горячностью, воскликнул:

– Это моя давнишняя мечта. Я всей душой готов помочь вам, если вы только пожелаете принять мои услуги, но ведь это не так легко, как вы думаете: чтобы добраться до Распутина, надо пройти через целый строй сановников и шпиков, охраняющих его.

– Все это уже сделано, – ответил я и рассказал о моем сближении со «старцем», о наших беседах и т. д.

Пуришкевич слушал меня с большим интересом. Я назвал ему великого князя Дмитрия Павловича и поручика Сухотина, сообщил и о моем разговоре с Маклаковым.

Мое мнение о том, что Распутина надо уничтожить тайно, Пуришкевич вполне разделял.

Сознавая всю трудность исполнения нашего замысла, он, однако, нисколько не сомневался в его необходимости и в его громадном политическом значении. Он был твердо убежден, что все зло в Распутине и что, лишь удалив его, можно надеяться спасти страну от неминуемого развала.

Что касается Маклакова и его чрезмерной осторожности, то Пуришкевич его поведению ничуть не удивился. Он обещал при первой же встрече в свою очередь переговорить с ним и попытаться привлечь его на нашу сторону.

Получив согласие Пуришкевича принять активное участие в выполнении нашего намерения, я простился с ним, с тем чтобы на следующий день вечером он приехал ко мне на Мойку для совместной разработки общего плана действий.

На другой день, в пять часов, у меня собрались великий князь Дмитрий Павлович, Пуришкевич и поручик Сухотин.


Князь Ф.Ф. Юсупов, великий князь Дмитрий Павлович (двоюродный брат Николая II) и депутат В.М. Пуришкевич решаются действовать на свой страх и риск. С помощью добровольных помощников заговорщики приступили к подготовке покушения. Князь Юсупов, вероятно, нелегко переступил черту дозволенного: «Внутренний голос мне говорил: всякое убийство есть преступление и грех, но во имя Родины, самый вредный, подлый, путем дьявольского влияния захвативший власть над Государем и Императрицей своею сатанинской силой, должен быть уничтожен… Я твердо верил, что уничтожение Распутина спасет Царскую семью, откроет глаза Государю, и он, пробудившись от страшного распутинского гипноза, поведет Россию к победе и счастью».


Товарищ министра внутренних дел, генерал-лейтенант П.Г. Курлов писал в воспоминаниях об участниках этого заговора и прежде всего о монархисте В.М. Пуришкевиче:

«Нет названия такому поступку, если остановиться, что привлечение к такому делу великого князя (Дмитрия Павловича – В.Х.) было стремлением гарантировать себя от ответственности. Пуришкевич знал, что по русским законам все соучастники одного преступления судятся в высшем суде, которому подсуден один из них. Таким судом для великого князя был Император, и это обеспечивало Пуришкевичу почти полную безнаказанность». (Курлов П.Г. Гибель Императорской России. М., 1992. С. 172)

После долгих обсуждений и споров все пришли к следующему заключению:

Нужно покончить с Распутиным при помощи яда, как средства, наиболее удобного для сокрытия всяких следов убийства.

Мои друзья были вполне согласны с тем, что уничтожение Распутина должно носить характер внезапного исчезновения и содержаться в строжайшей тайне.

Местом события был выбран наш дом на Мойке.[263] В нем было помещение, которое я вновь отделывал для себя; оно как нельзя лучше подходило для выполнения нашего замысла, а мои отношения с Распутиным давали мне полную возможность уговорить его приехать ко мне.

Такого рода план вызвал во мне самое гнетущее чувство: перспектива пригласить к себе в дом человека с целью его убить была чересчур ужасна. Кто бы ни был этот человек, даже сам Распутин, но я не мог без содрогания представить себе свою роль в этом деле: роль хозяина, готовящего гибель своему гостю.

Мои друзья разделяли мое мнение, но после долгих обсуждений мы тем не менее пришли к заключению, что в вопросе, касающемся судьбы России, не должно быть места никаким соображениям и переживаниям личного характера и что все мои нравственные тревоги и угрызения совести должны отойти на второй план.

Решение было принято, но время его осуществления зависело от некоторых случайных обстоятельств. Ремонт нашего дома не мог быть закончен ранее середины декабря, но до того времени и великий князь, и Пуришкевич должны были уехать на фронт и предполагали вернуться в Петербург как раз к тому сроку, когда ремонт должен был окончиться. В этом отношении все складывалось удачно, только на меня выпадала крайне тяжелая обязанность: в течение еще двух недель поддерживать дружеские отношения с Распутиным.

Если и прежде мне было трудно видеться с человеком, уничтожение которого я считал необходимостью, то тем мучительнее становились для меня встречи с ним после того, как приговор наш был произнесен уже в окончательной форме.

Пуришкевич предложил нам принять в участники еще одно лицо – доктора Лазоверта. Мы согласились.

Вторичное наше собрание происходило в санитарном поезде Пуришкевича.

На этом совещании были выработаны все подробности наших совместных действий.

Наш план, окончательно утвержденный, состоял в следующем:

Я должен был по-прежнему видеться с Распутиным, усиливая его доверие к себе, и однажды пригласить его в гости, с тем чтобы его приезд в мой дом был обставлен строжайшей тайной.

В день, когда Распутин согласится у меня быть, я должен заехать за ним в двенадцать часов ночи, и в открытом автомобиле Пуришкевича, с доктором Лазовертом в качестве шофера, привезти его на Мойку. Там, во время чая, дать ему выпить раствор цианистого калия.

После того как моментальным действием яда Распутин будет уничтожен, его труп, завернутый в мешок, увезти за город и сбросить в воду.

Для перевозки тела нужно было иметь закрытый автомобиль, и великий князь Дмитрий Павлович предложил воспользоваться своим. Это было особенно удобно: великокняжеский стяг, прикрепленный к передней части машины, избавлял нас от всяких подозрений и задержек в пути. Распутина я должен был принять у себя один, поместив остальных соучастников заговора в соседней комнате, дабы в случае необходимости они могли прийти мне на помощь.

Какой бы оборот ни приняло задуманное нами дело, мы условились во что бы то ни стало отрицать нашу причастность не только к убийству Распутина, но даже к покушению на убийство.

Место, куда мы сбросим труп Распутина, решено было отыскать уже по возвращении в Петербург великого князя и Пуришкевича.

Через несколько дней после нашего совещания оба они уехали на фронт.

В Петербурге оставался только поручик Сухотин, с которым я виделся почти ежедневно.

В этот период времени я вторично посетил Маклакова. Перед своим отъездом Пуришкевич просил меня сделать все возможное для того, чтобы привлечь Маклакова к самому близкому участию в нашем деле.


Как показал В.А. Маклаков (уже находясь в Париже) на допросе судебному следователю Н.А. Соколову, расследовавшему убийство большевиками Царской семьи, что князь Ф.Ф. Юсупов-младший готовил убийство Григория Распутина:

«Юсупов приехал ко мне. Он рассказал мне в общих чертах, как он думает организовать это убийство. На это я сказал ему, что становясь на его точку зрения, которую он развивал мне в нашу первую беседу, нельзя устроить так, чтобы Распутин пропал бесследно, как это предполагалось, и чтобы труп его не был найден; необходимо, чтобы смерть его была очевидна, иначе Императрица будет надеяться, что он когда-нибудь разыщется, какие-нибудь его друзья симулируют его бегство и будут продолжать его дело. Поэтому необходимо, чтобы труп был найден. Но с другой стороны, также необходимо, чтобы виновные имели возможность не быть обнаруженными». (Допрос В.А. Маклакова 10 сентября 1920 года // Н.А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. / Сост. Л.А. Лыкова. «Российский архив». Т. VIII. М., 1998. С. 252)

По другим свидетельствам депутат Государственной Думы, известный масон В.А. Маклаков имел свидание с князем Ф.Ф. Юсуповым: «Позже, уже находясь в эмиграции, Маклаков признался, что дал заговорщикам вместо яда аспирин, поэтому выпитое Распутиным вино (две рюмки) не убило его, зато эпизод с аспирином породил медицинский миф о демоническом здоровье крестьянина Григория Ефимовича». (Фалеев В. За что убили Распутина? // Дорогами тысячелетий. Вып. 4. М.: Молодая гвардия, 1994. С. 161)


При новом свидании с Маклаковым я был приятно поражен происшедшей в нем переменой. Вместо уклончивых ответов, я услышал от него полное одобрение всему нами задуманному, но на мое предложение действовать с нами сообща он ответил, что ему, быть может, придется в половине декабря по важным делам отлучиться на несколько дней в Москву. Тем не менее, я посвятил его во все подробности нашего заговора.

Прощаясь со мной, он был любезен, пожелал нам полного успеха и, между прочим, подарил мне резиновую палку.

– Возьмите ее на всякий случай, – сказал он, улыбаясь.


Как показал В.А. Маклаков (находясь в Париже) на допросе судебному следователю Н.А. Соколову, что князь Ф.Ф. Юсупов-младший по поводу Распутина «обратился ко мне с просьбой во время убийства быть у него в доме, чтобы я и тут мог дать ему нужный совет в случае осложнения <…>. Я обещал Юсупову сделать попытку отложить свой доклад <…>.

Таким образом, я в день убийства читал лекцию в Москве и о подробностях его слышал только после от участников. Они Вам могут это лучше рассказать, но в описании этого убийства меня поразила все-таки необычайная живучесть Распутина. <…>

Таким образом, мотивируя необходимость убить Распутина, Юсупов ничего мне не говорил про связь Распутина с немцами». (Допрос В.А. Маклакова 10 сентября 1920 года // Н.А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. /Сост. Л.А. Лыкова. «Российский архив». Т. VIII. М., 1998. С. 252–253)


X

Тем временем мои занятия в Пажеском корпусе шли своим чередом. Полковник Фогель, который готовил меня к репетициям, по-прежнему приходил ко мне и часами объяснял мне военные науки.

Изредка бывал я у Распутина, подчиняясь необходимости поддерживать с ним отношения. Как ни был гадок мне этот человек, но еще более гадко было сидеть у него, разговаривать с ним.

Эти посещения были для меня самой настоящей пыткой.

Однажды я зашел к нему за несколько дней до возвращения в Петербург великого князя Дмитрия Павловича и Пуришкевича.

Распутин был в самом радостном настроении.

– Что это вы так веселы? – спросил я его.

– Да уж больно хорошее дельце-то сделал. Теперича не долго ждать: скоро и на нашей улице будет праздник.

– А в чем дело? – заинтересовался я.

– В чем дело, в чем дело? – старался передразнить меня Распутин. – Вот ты боишься меня, – продолжал он, – и перестал ко мне ходить, а много кой-чего интересного есть у меня тебе порассказать… А вот и не скажу, потому боишься меня, опасаешься всего, а коли бы ты не боялся, – рассказал бы.

Я объяснил ему, что готовился все время к репетициям в корпусе, очень был занят и никак не мог вырваться, потому только и не приходил к нему. Но на все мои доводы Распутин твердил свое:

– Знаю, знаю, боишься меня, да и родные тебе не дозволяют. Мамаша твоя небось заодно с Лизаветой…[264] Обе только и думают, как бы меня отсюда спровадить. Да нет, не удастся им, не послушают их. Уж так-то меня любят в Царском, так любят. И что больше напротив меня говорят, то больше и любят… Вот как!

– Григорий Ефимович, – сказал я, – ведь вы в Царском себя иначе ведете: вы там только о Боге и разговариваете, оттого вам и верят.

– Что ж, милый, мне о Боге с ними не говорить? Они все люди благочестивые, любят такую беседу… Все они понимают, все прощают и меня ценят… А насчет того, что им худое про меня наговаривают, – это все ни к чему; все одно они худому не поверят, что ни говори… Я им и сам рассказывал: будут, говорю, на меня клеветать, а вы вспомните, как Христа гнали. Он тоже за правду страдал. Ну вот они всех и выслушивают, а сделают по-своему, как им совесть велит.

С «ним»[265] вот бывает подчас трудно; как от дома далеко уедет, так и начнет слушать худых людей. Вот и теперича сколько с «ним» намучились. Я ему объясняю: довольно, мол, кровопролитий, все братья, что немец, что француз… А война эта самая – наказание Божье за наши грехи… Так ведь куды! Уперся. Знай, свое твердит: «Позорно мир подписывать».

А какой такой позор, коли своих братьев спасаешь? Опять, говорю, миллионы народу побьют.

Вот «сама» – мудрая, хорошая правительница… А «он» что? Что понимает? Не для этого сделан, Божий он человек – вот что. Боюсь одного, – продолжал Распутин, – как бы Николай Николаевич не помешал, коли узнает. Ему-то все только воевать, зря людей губить. Да, теперича далече он, руки коротки – не достанет. Подальше его и угнали затем, чтобы не мешал, да не путался.

– А по-моему, большую ошибку сделали, – сказал я, – что великого князя сместили. Ведь его вся Россия боготворила, самый популярный человек.

– За это самое и сменили. Возгордился больно, да высоко метил. Царица-то сразу поняла, откудава опасность идет.

– Неправда, Григорий Ефимович, великий князь Николай Николаевич совсем не такой человек: никуда он не метил, а исполнял свой долг перед Родиной и царем. И с тех пор как он ушел, ропот в стране увеличился. Нельзя было в такой серьезный момент отнимать у армии ее любимого вождя.

– Ну, уж ты, милый, не мудри: коли было сделано, так, значит, и надо, – правильно.

Распутин встал и начал ходить взад и вперед по комнате. Он был задумчив и что-то шепотом говорил про себя. Но вдруг он остановился, быстро подошел ко мне и резким движением схватил меня за руку. В его глазах засветилось странное выражение:

– Поедем со мной к цыганам. Поедешь – все тебе расскажу до капельки…

Я согласился, но в эту самую минуту зазвонил телефон. Оказалось, что Распутина вызывали в Царское. Я воспользовался тем, что наша поездка расстроилась, и предложил ему приехать ко мне в один из ближайших дней, чтобы вместе провести вечер.

Распутину давно хотелось познакомиться с моей женой, и, думая, что она в Петербурге, а родители мои в Крыму, он сказал, что с удовольствием приедет.


Известно письмо князя Ф.Ф. Юсупова-младшего супруге княгине И.А. Юсуповой от 20 ноября 1916 г. из Петрограда в Крым, в котором сообщалось:

«Дорогая моя душка,

Благодарю очень за длинное письмо. Я так был рад получить его. Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Р[аспутина]. Это теперь прямо необходимо, а то все будет кончено. Для этого я часто вижусь с М[арией] Гол[овиной] и с ним. Они меня очень полюбили и во всем со мной откровенны. Он все меня зовет с ним ехать к цыганам. На днях поеду “Deguisata” (“Ряженным”, фр. – прим. В.Х.). Ты должна тоже в том участвовать. Дмитрий Павлович обо всем знает и помогает. Все это произойдет в середине декабря. Дм[итрий] приезжает 6-го, а если кн[язь] выедет 12, то как раз будет вовремя. Как я ни хочу тебя поскорее видеть, но лучше если бы ты раньше не приезжала, т. к. комнаты будут готовы 15-го декабря, и то не все, а наверху все расстроено, т. ч. тебе негде будет остановиться. Ни слова никому о том, что я пишу, т. е. о наших занятиях. Видел Алека (вероятно, имеется в виду Александр Галл – В.Х.). Он женится на <Гопнер?>. Кн[ягиня] Голицына разводится и выходит замуж за какого-то неизвестного князя. Алека видел только минутку. Он уехал в Москву. Свадьба в феврале, затем они едут в Тифлис. Посылаю тебе вещи Ламановой. Пальто прелестное, только она забыла сделать карманы. Надеюсь, тебе все понравится. Какая прелесть серое платье с мехом. Скажи моей матери, прочитай мое письмо.

Крепко целую тебя и Беби, храни Вас Господь.

Феликс». (ОПИ ГИМ. Ф. 411. Д. 84; Река Времен. Кн. 2. М., 1995. С. 149)


Жены моей в Петербурге еще не было – она находилась в Крыму с моими родителями, но мне казалось, что Распутин охотнее согласится ко мне приехать, если он этого знать не будет. На этом мы с ним расстались.

Через несколько дней вернулись с фронта великий князь Дмитрий Павлович и Пуришкевич.

У нас было несколько совещаний, и на одном из них было решено пригласить Распутина в дом моих родителей на Мойке 16 декабря[266].

Я позвонил ему по телефону и спросил, согласен ли он приехать ко мне в этот вечер. Он ответил утвердительно, но с тем условием, чтобы я сам за ним заехал и таким же порядком отвез обратно. При этом он просил меня пройти к нему в квартиру по черной лестнице, обещая предупредить дворника о том, что один из его знакомых заедет за ним в двенадцать часов ночи.


В дневнике В.М. Пуришкевича от 24 ноября 1916 г. имеется запись: «Князь Юсупов показал нам (Пуришкевичу и доктору Лазоверту – В.Х.) полученный им от В. Маклакова цианистый калий, как в кристалликах, так и распущенном уже виде в небольшой склянке, которую он в течение всего пребывания своего в вагоне то и дело взбалтывал». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 18)


В дневнике В.М. Пуришкевича имеется запись от 13 декабря, в которой значится:

«В десять часов я был у Юсупова, куда приехали с доктором Лазовертом. Дмитрий Павлович и поручик С. (Сухотин – В.Х.) были уже там.

Юсупов доложил, что Распутин согласился приехать к нему 16-го вечером и что все идет в этом отношении превосходно». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 54)


Таким образом, Распутин рассчитывал уехать из дома незамеченным.

Мне было странно и жутко думать о том, как легко он на все согласился, как будто сам помогал нам в нашей трудной задаче.

Назначенный день приближался.

Ввиду того что у меня было очень мало свободного времени, я просил великого князя Дмитрия Павловича выбрать место на Неве, куда можно будет сбросить труп Распутина после его уничтожения.

Вечером, в день нашего последнего совещания, ко мне приехал великий князь, очень уставший после нескольких часов, проведенных в поисках подходящего места на реке.


Любопытно свидетельство по этому поводу князя императорской крови Гавриила Константиновича, который позднее делился воспоминаниями о великом князе Дмитрии Павловиче:

«Приблизительно за неделю до убийства Распутина Дмитрий обедал у А. Р. на Каменноостровском с состоявшим при мне полк. Хопановским и его прелестной женой Софией Николаевной, урожденной Философовой. Покойный отец С. Н. состоял при тете Оле в продолжение многих лет и потому жил в Афинах. Мой отец очень любил Философовых и бывал в Петрограде у Хопановских. Конечно, за обедом у А. Р. был и я.

После обеда Дмитрий, опершись о рояль, таинственно и очень увлекательно рассказывал, что он ездил на автомобиле в окрестности Петрограда по какому-то делу. Конечно, нам не могло прийти в голову, что, как впоследствии выяснилось, он ездил искать место, где можно было бы скрыть тело Распутина, которого князь Феликс Юсупов собирался убить. Мы об этом проекте ровно ничего не знали и ничего не подозревали». (Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Из хроники нашей семьи. СПб., 1993. С. 211)


Мы долго с ним сидели и разговаривали в этот вечер. Он рассказывал мне о своем последнем пребывании в Ставке. Государь произвел на него удручающее впечатление. По словам великого князя, Государь осунулся, постарел, впал в состояние апатии и совершенно инертно относится ко всем событиям.

Слушая великого князя, я невольно вспомнил и все слышанное мною от Распутина. Казалось, какая-то бездна открывалась и готовилась поглотить Россию.

И думая обо всем этом, мы не сомневались в правоте нашего решения уничтожить того, кто еще усугублял и без того великие бедствия нашей несчастной Родины.


XI

Весь день 16 декабря я был занят подготовкой к экзамену в корпусе, назначенному на следующее утро.

Утром, в перерыве между занятиями, я заехал на Мойку в наш дом, чтобы отдать последние распоряжения.

Помещение, куда должен был вечером приехать Распутин, расположенное в подвальном этаже дома, только что вышло из ремонта.

Предстояло обставить его так, чтобы оно производило впечатление обычной жилой комнаты и не возбудило у Распутина никаких подозрений: ему могло показаться странным, если бы его провели в неуютный и холодный подвал.

Приехав домой, я застал там обойщиков, натягивавших ковры и вешающих занавеси.

Вновь отремонтированная комната была устроена в части винного подвала. Она была полутемная, мрачная, с гранитным полом, со стенами, облицованными серым камнем, и с низким сводчатым потолком. Два небольших узких окна, расположенных в уровень с землей, выходили на Мойку. Две невысокие арки делили помещение на две половины – одну более узкую, другую большую и широкую, предназначенную для столовой. Из узкой части комнаты входная дверь вела на лестницу, с первой площадки которой был выход во двор, а выше по ступенькам – ход в мой кабинет, находившийся в первом этаже дома.

Лестница, ведущая в кабинет, была не широкая, винтовая, из темного дерева.

Входивший в новое помещение попадал, таким образом, сначала в узкую его половину. Здесь уже стояли в неглубоких нишах две большие китайские вазы из красного фарфора, которые необычайно красиво выделялись на мрачной серой облицовке стен, оживляя ее двумя яркими пятнами.

Из кладовой принесли старинную мебель, и я занялся устройством столовой.

Как сейчас, я вижу перед собой до мелочей всю эту комнату.

Резные, обтянутые потемневшей кожей стулья, шкафчики черного дерева с массой тайников и ящиков, массивные дубовые кресла с высокими спинками и кое-где небольшие столики, покрытые цветными тканями, а на них кубки из слоновой кости и различные предметы художественной работы.

Особенно запомнился мне среди всех этих вещей один шкаф с инкрустациями, внутри которого был сделан целый лабиринт из зеркал и бронзовых колонок. На этом шкафу стояло старинное распятье из горного хрусталя и серебра итальянской работы XVII века.

В столовой был большой камин-очаг из красного гранита, на нем несколько золоченых кубков, тарелки старинной майолики и скульптурная группа из черного дерева. На полу лежал большой персидский ковер, а в углу, где стоял шкаф с лабиринтом и распятьем, шкура огромного белого медведя.

Посередине комнаты поставили стол, за которым должен был пить свой последний чай Григорий Распутин.

В устройстве помещения мне помогали смотритель нашего дома и мой камердинер. Им я поручил приготовить к одиннадцати часам вечера чай на шесть человек, закупить побольше всяких бисквитов и сладких пирожков, а так же доставить из погреба вина. Я объяснил своим служащим, что у меня будут вечером гости и что, приготовив чай, они могут уйти в дежурную и ждать там, пока я их не позову.

Отдав все распоряжения, я поднялся к себе в кабинет, где меня уже ждал полковник Фогель. Занятия мои с ним окончились около шести часов вечера, и я поехал обедать во дворец великого князя Александра Михайловича.

Наскоро закусив, я вернулся обратно к себе на Мойку.


ХII

К одиннадцати часам в новом помещении все было готово.

На столе стоял самовар и много разных печений и сластей, до которых Распутин был большой охотник. На одном из шкафов приготовлен был поднос с винами и рюмками.

Я был еще один в доме и окидывал взглядом комнату и ее убранство.

Старинные фонари с разноцветными стеклами освещали ее сверху; тяжелые занавеси темно-красного штофа были опущены; топился большой гранитный камин, дрова в нем трещали, разбрасывая искры на каменные плиты.

Несмотря на то что комната находилась почти под землей и была сама по себе мрачная, теперь, благодаря освещению и всей обстановке, от нее веяло удивительным уютом. При этом тишина подвального этажа создавала впечатление таинственности, какой-то отрезанности от всего мира. Казалось, что бы ни случилось здесь, все будет утаено от человеческих глаз, скроется навсегда в молчании этих каменных стен.

Раздался звонок; он извещал меня о приезде великого князя Дмитрия Павловича и остальных участников заговора.

Я вышел им навстречу. Вид у всех был бодрый, настроение приподнятое, но я заметил, что разговаривали все как-то слишком громко, были неестественно веселы, чувствовалось, что нервы у всех крайне напряжены.

Мы прошли в столовую. Обстановка комнаты сильно подействовала на моих друзей, в особенности на великого князя, который был у меня в этом самом помещении накануне, когда еще ничего не было готово.

Войдя в столовую, все некоторое время стояли молча, рассматривая место близкого события.

Из шкафа с лабиринтом я вынул стоявшую там коробку с ядом, а со стола взял тарелку с пирожками; их было шесть: три шоколадных и три миндальных.

Доктор Лазоверт, надев резиновые перчатки, взял палочки цианистого калия, растолок их и, подняв отделяющийся верхний слой шоколадных пирожков, всыпал в каждый из них порядочную дозу яда.

В комнате царило напряженное молчание, мы все следили с жутким интересом за работой доктора.

Оставалось еще всыпать порошок в приготовленные рюмки. Мы решили это сделать возможно позднее, чтобы яд не потерял своей силы при длительном испарении. Общее количество яда получилось огромное: по словам доктора доза была во много раз сильнее той, которая необходима для смертельного исхода.

Для правдоподобности нужно было, чтобы на столе стояли неубранные чашки, как будто после только что выпитого чая. Я предупредил Распутина о том, что, когда у нас бывают гости, мы пьем чай в столовой, затем все поднимаются наверх, я же иногда остаюсь один внизу – читаю или чем-нибудь занимаюсь.

Мы наскоро сделали в комнате и на столе небольшой беспорядок, сдвинули стулья, налили чай в чашки. Тут же я условился с великим князем Дмитрием Павловичем, поручиком Сухотиным и Пуришкевичем, что после моего отъезда они поднимутся наверх в мой кабинет и станут там заводить граммофон, выбирая преимущественно веселые пластинки: это требовалось для того, чтобы поддерживать веселое настроение у Распутина и отогнать от него всякие подозрения. Я все же несколько опасался, чтобы вид подземелья не пробудил в нем каких-либо сомнений.

Закончив все приготовления, мы с доктором Лазовертом вышли. Он, переодевшись в костюм шофера, пошел заводить машину, стоявшую на дворе у малого подъезда, а я надел доху и меховую шапку со спущенными наушниками, скрывавшими мое лицо.

Мы сели, автомобиль тронулся.

Целый вихрь мыслей кружился в моей голове. Надежды на будущее окрыляли меня. За несколько коротких минут моего последнего пути к Распутину я много передумал и пережил.

Автомобиль остановился у дома № 64 на Гороховой улице.

Войдя во двор, я сразу был остановлен голосом дворника, который спросил:

– Кого надо?

Узнав, что спрашивают Григория Ефимовича, дворник не хотел было меня пускать; он настаивал, чтобы я назвал себя и объяснил причину моего посещения в столь поздний час.

Я ответил, что Григорий Ефимович сам просил меня приехать к нему в это время и пройти по черной лестнице. Дворник недоверчиво меня оглядел, но все же пропустил.

Войдя на неосвещенную лестницу, я вынужден был подниматься по ней ощупью. С большим трудом мне наконец удалось найти дверь распутинской квартиры.

Я позвонил, и в ответ на звонок голос «старца» спросил, не отворяя:

– Кто там?

Услыхав этот голос, я вздрогнул.

– Григорий Ефимович, это я приехал за вами, – ответил я ему.

Я слышал, как Распутин задвигался и засуетился. Дверь была на цепи и засове, и мне сделалось вдруг жутко, когда лязгнула цепь и заскрипела тяжелая задвижка в его руках.

Он отворил, я вошел в кухню.

Там было темно. Мне показалось, что из соседней комнаты кто-то смотрит на меня.

Я инстинктивно приподнял воротник и надвинул шапку.

– Ты чего так закрываешься? – спросил Распутин.

– Да ведь мы же сговорились, чтобы никто про сегодняшнее не знал, – сказал я.

– Верно, верно… Я и своим ничего не говорил и «тайников»[267] всех услал. Пойдем, я оденусь.

Мы вошли с ним в его спальню, освещенную только лампадой, горевшей в углу перед образами. Распутин зажег свечу. Я заметил неубранную постель – видно было, что он только что отдыхал. Около постели приготовлена была его шуба и бобровая шапка, на полу стояли высокие фетровые калоши.

Распутин был одет в белую шелковую рубашку[268], вышитую васильками, и подпоясан малиновым шнуром с двумя большими кистями.

Черные бархатные шаровары и высокие сапоги на нем были совсем новые. Даже волосы на голове и бороде были расчесаны и приглажены как-то особенно тщательно, а когда он подошел ко мне ближе, я почувствовал сильный запах дешевого мыла: по-видимому, в этот день Распутин особенно много времени уделил своему туалету; по крайней мере, я никогда не видел его таким чистым и опрятным.

– Ну, что же, Григорий Ефимович. Пора двигаться, ведь первый час?

– А что, к цыганам поедем? – спросил он.

– Не знаю, может быть, – ответил я.

– А у тебя-то никого нынче не будет? – несколько встревожился он.


По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«16 декабря Государственная Дума была распущена на рождественские праздники. В этот день царица поручила Вырубовой отвезти Старцу в Петербург икону, привезенную ею из Новгорода. На оборотной стороне иконы Государыня, все четыре дочери и Вырубова написали свои имена. Вырубова исполнила поручение. Она пила у Распутина чай с Головиной, Шаховской и Сухомлиновой. Старец сказал, что вечером он приглашен к молодому князю Юсупову и познакомится с княгиней Ириной Александровной. Вернувшаяся из Петербурга Вырубова передала благодарность и эти слова Старца Государыне. Царица удивилась и ответила, что Ирина Александровна в Крыму и что тут какое-то недоразумение. Поздно вечером к Распутину заезжал ненадолго епископ Исидор, затем министр Протопопов, а около часа ночи за ним заехал князь Юсупов и увез Старца к себе в гости». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 412)


В.М. Пуришкевич так описал приезд Распутина:

«“Едут!” – полушепотом заявил я вдруг, отходя от окна.

Поручик С. кинулся к граммофону, и через несколько секунд раздался звук американского марша “янки-дудль”, который и посейчас, по временам, преследует меня.

Еще мгновение – слышим стук автомобиля уже во дворе, хлопающую дверцу автомобиля, топот стряхивающих снег ног внизу и голос Распутина: “Куда, милый?” За сим дверь от столовой закрылась за обоими приехавшими, и через несколько минут снизу по лестнице поднялся к нам д-р Лазоверт в своем обыкновенном костюме, снявший и оставивший внизу шоферские доху, папаху и перчатки». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 64)

Французский посол М. Палеолог описал позднее эти события так:

«Великий князь Дмитрий, Пуришкевич, капитан Сухотин, доктор Лазаверт ожидают в верхнем этаже, откуда доносится время от времени звук граммофона, исполняющего мотивы танцев. Юсупов говорит Распутину: “Моя теща еще наверху с несколькими нашими знакомыми молодыми людьми, но все они собираются уходить. Моя жена присоединится к нам, как только они уйдут. Сядем”. Они усаживаются в большие кресла и беседуют об оккультизме и некромантии». (Палеолог М. Распутин. Воспоминания. М., 1923)


Я его успокоил, сказав, что никого, ему неприятного, он у меня не увидит и что моя мать находится в Крыму.

– Не люблю я ее, твою мамашу. Меня-то уж она как ненавидит!.. Небось с Лизаветой[269] дружна. Против меня обе они подкопы ведут да клевещут. Сама царица сколько раз мне говорила, что они – самые мои злые враги…

– А знаешь, – вдруг неожиданно заявил Распутин, – что я тебе скажу? Заезжал ко мне вечером Протопопов и слово с меня взял, что я в эти дни дома сидеть буду. Убить, говорит, тебя хотят; злые люди-то все недоброе замышляют… А ну их! Все равно не удастся – руки не доросли. Да, ну, что там разговаривать… Поедем.

Я взял его шубу с сундука и помог ему одеться.

– Деньги-то забыл, деньги! – вдруг засуетился Распутин, подбежал к сундуку и открыл его.

Я подошел поближе и, увидев там несколько свертков газетной бумаги, спросил:

– Неужели это все деньги?

– Да, дорогой мой, все билеты. Сегодня получил, – скороговоркой ответил он.

– А кто вам их дал?

– Да так, добрые люди, добрые люди дали. Вот видишь ли, устроил им дельце, а они, хорошие, добрые, в благодарность на церковь-то и пожертвовали.

– И много тут будет?

– Что мне считать? У меня и времени нет для этого. Я, чай, не банкир. Вот Митьке Рубинштейну – это дело подходящее… У него страсть сколько денег. А мне к чему? Да я, коли вправду сказать, считать-то их не умею. Сказал им: пятьдесят тысяч несите, а то и трудиться не стану для вас. Вот и прислали. Может, и больше дали, кто их там знает…

– Приданое-то какое сделаю дочери, – продолжал Распутин. – Она у меня скоро замуж выходит за офицера: четыре Георгия, заслуженный. Ему и местечко хорошее приготовлено. «Сама»[270] благословить обещалась.

– Григорий Ефимович, ведь вы говорили, что деньги эти пожертвованы на церковь…

– Ну что ж, что на церковь? Экая невидаль. Брак-то, чай, тоже Божье дело; сам Господь дал свое благословение в Кане Галилейской… А на какое из этих дел деньги-то пойдут, не все ли ему равно? Богу-то? – ответил, хитро ухмыляясь, Распутин.

Невольно усмехнулся и я. Мне показалась забавной та простодушная наглость, с которой Распутин играл словами Священного Писания.

Взяв часть денег из сундука и тщательно замкнув его, он потушил свечу. Комната снова погрузилась в полумрак, и только из угла по-прежнему тускло светила лампада.

И вдруг охватило меня чувство безграничной жалости к этому человеку.

Мне сделалось стыдно и гадко при мысли о том, каким подлым способом, при помощи какого ужасного обмана я его завлекаю к себе. Он – моя жертва; он стоит передо мною, ничего не подозревая, он верит мне… Но куда девалась его прозорливость? Куда исчезло его чутье? Как будто роковым образом затуманилось его сознание, и он не видит того, что против него замышляют. В эту минуту я был полон глубочайшего презрения к себе; я задавал себе вопрос: как мог я решиться на такое кошмарное преступление? И не понимал, как это случилось.

Вдруг с удивительной яркостью пронеслись передо мною, одна за другой, картины жизни Распутина. Чувства угрызения совести и раскаяния – понемногу исчезли и заменились твердою решимостью довести начатое дело до конца. Я больше не колебался.

Мы вышли на темную площадку лестницы, и Распутин закрыл за собою дверь.

Запоры снова загремели, и резкий зловещий звук разнесся по пустой лестнице. Мы очутились вдвоем в полной темноте.

– Так лучше, – сказал Распутин и потянул меня вниз. Его рука причиняла мне боль; хотелось закричать, вырваться… Но на меня напало какое-то оцепенение. Я совсем не помню, что он мне тогда говорил и отвечал ли я ему. В ту минуту я хотел только одного: поскорее выйти на свет, увидеть как можно больше света и не чувствовать прикосновения этой ужасной руки.

Когда мы сошли вниз, ужас мой рассеялся, я пришел в себя и снова стал хладнокровен и спокоен.

Мы сели в автомобиль и поехали.

Через заднее его окно я осматривал улицу, ища взглядом наблюдающих за ним сыщиков, но было темно и безлюдно.

Мы ехали кружным путем. На Мойке повернули во двор и остановились у малого подъезда.


XIII

Войдя в дом, я услышал голоса моих друзей. Покрывая их, весело звучала в граммофоне американская песенка. Распутин прислушался:

– Что это – кутеж?

– Нет, у жены гости, они скоро уйдут, а пока пойдемте в столовую выпьем чаю.

Мы спустились по лестнице. Войдя в комнату, Распутин снял шубу и с любопытством начал рассматривать обстановку.

Шкаф с лабиринтом особенно привлек его внимание. Восхищаясь им, как ребенок, он без конца подходил, открывал дверцы и всматривался в лабиринт.

К моему большому неудовольствию от чая и от вина он в первую минуту отказался.

«Не почуял ли он чего-нибудь? – подумал я, но тут же решил: – Все равно живым он отсюда не уйдет».

Мы сели с ним за стол и разговорились. Перебирали общих знакомых, вспоминали семью Г., Вырубову; коснулись и Царского Села.

– Григорий Ефимович, а зачем Протопопов к вам заезжал? Все боится заговора против вас? – спросил я.

– Да, милый, мешаю я больно многим, что всю правду-то говорю… Не нравится аристократам, что мужик простой по царским хоромам шляется, – все одна зависть да злоба… Да что их мне бояться? Ничего со мной не сделают: заговорен я против злого умысла. Пробовали, не раз пробовали, да Господь все время просветлял. Вот и Хвостову не удалось – наказали и прогнали его. Да ежели только тронут меня – плохо им всем придется.

Жутко звучали эти слова Распутина там, где ему готовилась гибель.

Но ничто не смущало меня больше. В течение всего нашего разговора одна только мысль была в моей голове: заставить его выпить вина из всех отравленных рюмок и съесть все пирожки с ядом.

Через некоторое время, наговорившись на свои обычные темы, Распутин захотел чаю. Я налил ему чашку и придвинул тарелку с бисквитами. Почему-то я дал ему бисквиты без яда.[271]

Уже позднее я взял тарелку с отравленными пирожками и предложил ему.

В первый момент он от них отказался:

– Не хочу – сладкие больно, – сказал он.

Однако вскоре взял один, потом второй… Я, не отрываясь, смотрел, как он брал эти пирожки и ел их один за другим.

Действие цианистого калия должно было начаться немедленно, но, к моему большому удивлению, Распутин продолжал со мной разговаривать как ни в чем не бывало.

Тогда я решил предложить ему попробовать наши крымские вина. Он опять отказался.

Время шло. Меня начинало охватывать нетерпение. Я налил две рюмки, одну ему, другую себе; его рюмку я поставил перед ним и начал пить из своей, думая, что он последует моему примеру.

– Ну, давай, попробую, – сказал Распутин и протянул руку к вину. Оно не было отравлено.

Почему и первую рюмку вина я дал ему без яда – тоже не знаю[272].

Он выпил с удовольствием, одобрил и спросил, много ли у нас вина в Крыму. Узнав, что целый погреб, он был очень этим удивлен. После пробы вина он разошелся:

– Давай-ка теперь мадеры, – попросил он.

Когда я встал, чтобы взять другую рюмку, он запротестовал:

– Наливай в эту.

– Ведь нельзя, Григорий Ефимович, невкусно все вместе – и красное, и мадера, – возразил я.

– Ничего, говорю, лей сюды…

Пришлось уступить и не настаивать больше.

Но вскоре мне удалось, как будто случайным движением руки сбросить на пол рюмку, из которой пил Распутин; она разбилась.

Воспользовавшись этим, я налил мадеры в рюмку с цианистым калием. Вошедший во вкус питья, Распутин уже не протестовал.

Я стоял перед ним и следил за каждым его движением, ожидая, что вот сейчас наступит конец.

Но он пил медленно, маленькими глотками, с особенным смаком, присущим знатокам вина.

Лицо его не менялось. Лишь от времени до времени он прикладывал руку к горлу, точно ему что-то мешало глотать, но держался бодро, вставал, ходил по комнате и на мой вопрос, что с ним, сказал, что так, пустяки, просто першит в горле.

Прошло несколько томительных минут.

– Хорошая мадера. Налей-ка еще, – сказал мне Распутин, протягивая свою рюмку.

Яд продолжал не оказывать никакого действия: «старец» разгуливал по столовой.

Не обращая внимания на протянутую им мне рюмку, я схватил с подноса вторую с отравой, налил в нее вино и подал Распутину.

Он и ее выпил, а яд не проявлял своей силы…

Оставалась третья и последняя…

Тогда я с отчаяния начал пить сам, чтобы заставить Распутина пить еще и еще.

Мы сидели с ним друг перед другом и молча пили.

Он на меня смотрел, глаза его лукаво улыбались, и, казалось, говорили мне:

– Вот видишь, как ты ни стараешься, а ничего со мной не можешь поделать.

Но вдруг выражение его лица резко изменилось: на смену хитрой слащавой улыбке явилось выражение ненависти и злобы.

Никогда еще не видал я его таким страшным.

Он смотрел на меня дьявольскими глазами.

В эту минуту я его особенно ненавидел и готов был наброситься на него и задушить.

В комнате царила напряженная зловещая тишина.

Мне показалось, что ему известно, зачем я его привел сюда и что намерен с ним сделать. Между нами шла как будто молчаливая, глухая борьба; она была ужасна. Еще одно мгновение, и я был бы побежден и уничтожен. Я чувствовал, что под тяжелым взглядом Распутина начинаю терять самообладание. Меня охватило какое-то странное оцепенение: голова закружилась, я ничего не замечал перед собой. Не знаю, сколько времени это продолжалось.

Очнувшись, я увидел Распутина, сидящего на том же месте: голова его была опущена, он поддерживал ее руками; глаз не было видно.

Ко мне снова вернулось прежнее спокойствие, и я предложил ему чаю.

– Налей чашку, жажда сильная, – сказал он слабым голосом.

Распутин поднял голову. Глаза его были тусклы, и мне показалось, что он избегает смотреть на меня.

Пока я наливал чай, он встал и прошелся по комнате. Ему бросилась в глаза гитара, случайно забытая мною в столовой.

– Сыграй, голубчик, что-нибудь веселенькое, – попросил он, – люблю, как ты поешь.

Трудно было мне петь в такую минуту, а Распутин еще просил «что-нибудь веселенькое».

– На душе тяжело, – сказал я, но все же взял гитару и запел какую-то грустную песню.

Он сел и сначала внимательно слушал. Потом голова его склонилась над столом, я увидел, что глаза его закрыты, и мне показалось, что он задремал.

Когда я кончил петь, он открыл глаза и посмотрел на меня грустным и спокойным взглядом:

– Спой еще. Больно люблю я эту музыку: много души в тебе.

Я снова запел.

Странным и жутким казался мне мой собственный голос.

А время шло – часы показывали уже половину третьего утра… Больше двух часов длился этот кошмар.

«А что будет, если мои нервы не выдержат больше?» – подумал я.

Наверху тоже, по-видимому, иссякло терпение. Шум, доносившийся оттуда, становился все сильнее. Я боялся, что мои друзья, не выдержав, спустятся вниз.

– Что так шумят? – подняв голову, спросил Распутин.

– Вероятно, гости разъезжаются, – ответил я, – пойду посмотреть.

Наверху, в моем кабинете, великий князь Дмитрий Павлович, Пуришкевич и поручик Сухотин с револьверами в руках бросились ко мне навстречу. Они были спокойны, но очень бледны с напряженными, лихорадочными лицами.

Посыпались вопросы:

– Ну что, как? Готово? Кончено?

– Яд не подействовал, – сказал я.

Все, пораженные этим известием, в первый момент молча замерли на месте.

– Не может быть, – воскликнул великий князь.

– Ведь доза была огромная!

– А он все принял? – спрашивали другие.

– Все! – ответил я.

Мы начали обсуждать, что делать дальше.

После недолгого совещания решено было всем сойти вниз, наброситься на Распутина и задушить его. Мы уже стали осторожно спускаться по лестнице, как вдруг мне пришла мысль, что таким путем мы можем погубить все дело: внезапное появление посторонних людей сразу бы раскрыло глаза Распутину, и неизвестно, чем бы тогда все это кончилось. Надо было помнить, что мы имели дело с необыкновенным человеком.

Я позвал моих друзей обратно в кабинет и высказал им мои соображения. С большим трудом удалось мне уговорить их предоставить мне одному покончить с Распутиным. Они долго не соглашались, опасаясь за меня.

Взяв у великого князя револьвер, я спустился в столовую.


В дневнике В.М. Пуришкевича эта сцена описана иначе: «Не успел я произнести эти слова, как Юсупов быстрым решительным шагом подошел к своему письменному столу и, достав из ящика его браунинг небольшого формата, быстро повернулся и твердыми шагами направился по лестнице вниз». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 70)

Распутин сидел за чайным столом, на том самом месте, где я его оставил. Голова его была низко опущена, он дышал тяжело.

Я тихо подошел к нему и сел рядом. Он не обратил на мой приход никакого внимания.

После нескольких минут напряженного молчания он медленно поднял голову и взглянул на меня. В глазах его ничего нельзя было прочесть – они были потухшие, с тупым, бессмысленным выражением.

– Что, вам нездоровится? – спросил я.

– Да, голова что-то отяжелела и в животе жжет. Дай-ка еще рюмочку – легче станет.

Я налил ему мадеры; он выпил ее залпом и сразу подбодрился и повеселел.

Обменявшись с ним несколькими словами, я убедился, что сознание его было ясно, мысль работала совершенно нормально. И вдруг неожиданно он предложил мне поехать с ним к цыганам. Я отказался, ссылаясь на поздний час.

– Ничего, они привыкли. Иной раз всю ночку меня поджидают. Бывает, вот в Царском-то задержат меня делами какими важными, али просто беседой о Боге… Ну, а я оттудова на машине к ним и еду. Телу-то, поди, тоже отдохнуть требуется… Верно я говорю? Мыслями с Богом, а телом-то с людьми. Вот оно что! – многозначительно подмигнув, сказал Распутин.

В эту минуту я мог от него ожидать всего, но ни в коем случае не такого разговора…

Просидев столько времени около этого человека, проглотившего громадную дозу самого убийственного яда, следя за каждым его движением в ожидании роковой развязки, мог ли я предположить, что он позовет меня ехать к цыганам? И особенно поражало меня то, что Распутин, который все чуял и угадывал, теперь был так далек от сознания своей близкой смерти.

Как не заметил он своими прозорливыми глазами, что за спиной у меня в руке зажат револьвер, который через мгновение будет направлен против него?

Думая об этом, я почему-то обернулся назад, и взгляд мой упал на хрустальное распятие; я встал и приблизился к нему.

– Чего ты там так долго стоишь? – спросил Распутин.

– Крест этот люблю; очень он красив, – ответил я.

– Да, хорошая вещь, должно быть, дорогая… А много ли ты за него заплатил?

Он подошел ко мне и, не дожидаясь ответа, продолжал:

– А по мне, так ящик-то занятнее будет… – и он снова раскрыл шкаф с лабиринтом и стал его рассматривать.

– Григорий Ефимович, вы бы лучше на распятие посмотрели да помолились бы перед ним.

Распутин удивленно, почти испуганно посмотрел на меня. Я прочел в его взоре новое, незнакомое мне выражение: что-то кроткое и покорное светилось в нем. Он близко подошел ко мне, не отводя своих глаз от моих, и, казалось, будто он увидел в них то, чего не ожидал. Я понял, что наступил последний момент.

«Господи, дай мне силы покончить с ним!» – подумал я, и медленным движением вынул револьвер из-за спины. Распутин по-прежнему стоял передо мною, не шелохнувшись, со склонившейся направо головой и глазами, устремленными на распятие.

«Куда выстрелить, – мелькнуло у меня в голове, – в висок или в сердце?»

Точно молния пробежала по всему моему телу. Я выстрелил.

Распутин заревел диким, звериным голосом и грузно повалился навзничь, на медвежью шкуру.

В это время раздался шум на лестнице – это были мои друзья, спешившие мне на помощь. Они второпях зацепили за электрический выключатель, который находился на лестнице у входа в столовую, и потому я вдруг очутился в темноте…

Кто-то наткнулся на меня и испуганно вскрикнул. Я не двигался с места, боясь впотьмах наступить на тело.

Наконец зажгли свет.

Все бросились к Распутину.

Он лежал на спине; лицо его от времени до времени подергивалось, руки были конвульсивно сжаты, глаза закрыты. На светлой шелковой рубашке виднелось небольшое красное пятно; рана была маленькая, и крови почти не было заметно.


В дневнике В.М. Пуришкевича эта сцена описана так:

«Крови не было видно: очевидно, было внутреннее кровоизлияние, и пуля попала Распутину в грудь, но, по всем вероятиям, не вышла.

Первым заговорил великий князь, обратившись ко мне.

– Нужно снять его поскорее с ковра, на всякий случай, и положить на каменные плиты пола, ибо, чего доброго, просочится кровь и замарает шкуру, давайте снимем его оттуда.

Дмитрий Павлович взял убитого за плечи, я поднял его за ноги, и мы бережно уложили его на пол ногами к уличным окнам и головою к лестнице, через которую вошли.

На ковре не оказалось ни единой капли крови, он был только немного примят упавшим телом.

Молча окружили мы затем труп убито, которого я сейчас увидел в первый раз в жизни и которого знал до этой минуты только по фотографиям, из коих одну большую карточку, где Распутин был изображен в кругу своих поклонников из среды петроградской придворной аристократии за чайным столом, полученную мною от командира 3-го стрелкового гвардейского полка генерала А.П. Усова, я переснял в большом количестве экземпляров и с оскорбительной надписью для его поклонников, коих фамилии подписал на карточках, роздал в конце ноября членам Государственной Думы и разослал по редакциям всех петроградских газет». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 70–71)


Мы все, наклонившись, смотрели на него.

Некоторые из присутствующих хотели еще раз выстрелить в него, но боязнь лишних следов крови их остановила.

Через несколько минут, не открывая глаз, Распутин совсем затих.

Мы осмотрели рану: пуля прошла навылет в области сердца. Сомнений не было: он был убит.

Великий князь и Пуришкевич перенесли тело с медвежьей шкуры на каменный пол. Затем мы погасили электричество и, закрыв на ключ дверь столовой, поднялись все в мой кабинет.


В дневнике В.М. Пуришкевича эта сцена описана иначе:

«Он не был еще мертв: он дышал, он агонизировал.

Правой рукой своею прикрывал он оба глаза и до половины свой длинный, ноздреватый нос; левая рука его была вытянута вдоль тела; грудь его изредка высоко подымалась, и тело подергивали судороги. Он был шикарно, но по-мужицки одет: в прекрасных сапогах, в бархатных на выпуск брюках, в шелковой богато расшитой шелками, цвета крем, рубахе, подпоясанный малиновым с кистями толстым шелковым шнурком.

Длинная черная борода его была тщательно расчесана и как будто блестела или лоснилась даже от каких-то специй.

Не знаю, сколько времени простоял я здесь; в конце концов, раздался голос Юсупова: “Ну-с, господа, идемте наверх, нужно кончать начатое”. Мы вышли из столовой, погасив в ней электричество и притворив слегка двери». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 72–73)


Настроение у всех было повышенное. Мы верили, что событие этой ночи спасет Россию от гибели и позора.


XIV

Согласно нашему плану великому князю Дмитрию Павловичу, поручику Сухотину и доктору Лазоверту теперь предстояло исполнить следующее:

Во-первых, устроить фиктивный отъезд Распутина из нашего дома на тот случай, если тайная полиция проследила его, когда он к нам приехал. Для этого Сухотин должен был изобразить Распутина, надев его шубу и шапку, и в открытом автомобиле Пуришкевича вместе с великим князем и доктором выехать по направлению к Гороховой.

Во-вторых, нужно было захватить одежду Распутина, завезти ее на Варшавский вокзал, чтобы сжечь[273] в санитарном поезде Пуришкевича и там же, на вокзале, оставить его автомобиль. С вокзала надо было добраться на извозчике до дворца великого князя, взять там его закрытый автомобиль и возвратиться на Мойку.

В автомобиле великого князя Дмитрия Павловича предстояло увезти труп Распутина из нашего дома на Петровский остров.

Доктора, заменявшего шофера, мы просили при отъезде из нашего дома ехать возможно скорее и постараться запутать следы.

Остались на Мойке только Пуришкевич и я. Мы прошли с ним в мой кабинет и там, ожидая возвращения уехавших, беседовали и мечтали о будущем Родины, теперь избавленной навсегда от ее злого гения.

Мы верили, что Россия спасена и что с исчезновением Распутина для нее открывается новая эра, верили, что мы всюду найдем поддержку и что люди, близко стоящие к власти, освободившись от этого проходимца, дружно объединятся и будут энергично работать.

Могли ли мы тогда предполагать, что те лица, которым смерть Распутина развязывала руки, с таким преступным легкомыслием отнесутся и к совершившемуся факту, и к своим обязанностям?

Нам в голову не приходило, что жажда почета, власти, искание личных выгод, наконец, просто трусость и подлое угодничество у большинства возьмут перевес над чувствами долга и любви к Родине.

После смерти Распутина сколько возможностей открывалось для всех влиятельных и власть имущих… Однако никто из них не захотел или не сумел воспользоваться благоприятным моментом.

Я не буду называть имен этих людей; когда-нибудь история даст должную оценку их отношению к России.

Но в эту ночь, полную волнений и самых жутких переживаний, исполнив наш тягостный долг перед царем и Родиной, мы были далеки от мрачных предположений.

Вдруг среди разговора я почувствовал смутную тревогу и непреодолимое желание сойти вниз, в столовую, где лежало тело Распутина.

Я встал, вышел на лестницу, спустился до запертой двери и открыл ее.

У стола, на полу, на том месте, где мы его оставили, лежал убитый Распутин.

Тело его было неподвижно, но, прикоснувшись к нему, я убедился, что оно еще теплое.

Тогда, наклонившись над ним, я стал нащупывать пульс, биения его не чувствовалось: несомненно, Распутин был мертв.

Из раны мелкими каплями сочилась кровь, падая на гранитные плиты.

Не зная сам зачем, я вдруг схватил его за обе руки и сильно встряхнул. Тело поднялось, покачнулось в сторону и упало на прежнее место; голова висела на боку.

Постояв над ним еще некоторое время, я уже хотел уходить, как вдруг мое внимание было привлечено легким дрожанием века на левом глазу Распутина. Тогда я снова к нему приблизился и начал пристально всматриваться в его лицо: оно конвульсивно вздрагивало, все сильнее и сильнее. Вдруг его левый глаз начал приоткрываться… Спустя мгновение, правое веко, также задрожав, в свою очередь приподнялось, и… оба глаза, оба глаза Распутина, какие-то зеленые, змеиные, с выражением дьявольской злобы впились в меня…

Я застыл в немом ужасе. Все мускулы моего тела окаменели. Я хотел бежать, звать на помощь, но ноги мои не двигались, голос не повиновался…

Как в кошмаре, стоял я, прикованный к каменному полу…

И тут случилось невероятное.

Неистовым резким движением Распутин вскочил на ноги; изо рта его шла пена. Он был ужасен. Комната огласилась диким ревом, и я увидел, как мелькнули в воздухе сведенные судорогой пальцы… Вот они, точно раскаленное железо, впились в мое плечо и старались схватить меня за горло. Глаза его скосились и совсем выходили из орбит.

Оживший Распутин хриплым шепотом непрестанно повторял мое имя.

Обуявший меня ужас был не сравним ни с чем.

Я пытался вырваться, но железные тиски держали меня с невероятной силой. Началась кошмарная борьба.

В этом умирающем, отравленном и простреленном трупе, поднятом темными силами для отмщения своей гибели, было что-то до того страшное, чудовищное, что я до сих пор вспоминаю об этой минуте с непередаваемым ужасом.

Я тогда еще яснее понял и глубже почувствовал, что такое был Распутин: казалось, сам дьявол, воплотившийся в этого мужика, был передо мной и держал меня своими цепкими пальцами, чтобы никогда уже не выпустить.

Но я рванулся последним невероятным усилием и освободился.

Распутин, хрипя, повалился на спину, держа в руке мой погон, оборванный им в борьбе. Я взглянул на него: он лежал неподвижно, весь скрючившись.

Но вот он снова зашевелился.

Я бросился наверх, зовя на помощь Пуришкевича, находившегося в это время в моем кабинете.

– Скорее, скорее револьвер! Стреляйте, он жив!.. – кричал я.

Я сам был безоружен, потому что отдал револьвер великому князю. С Пуришкевичем, выбежавшим на мой отчаянный зов, я столкнулся на лестнице у дверей кабинета. Он был поражен известием о том, что Распутин жив, и начал поспешно доставать свой револьвер, уже спрятанный в кобуру. В это время я услышал за собой шум. Поняв, что это Распутин, я в одно мгновение очутился у себя в кабинете; здесь на письменном столе я оставил резиновую палку, которую «на всякий случай» мне дал Маклаков. Схватив ее, я побежал вниз.

Распутин, на четвереньках, быстро поднимался из нижнего помещения по ступенькам лестницы, рыча и хрипя, как раненый зверь.

Весь как-то съежившись, он сделал последний прыжок и достиг потайной двери, выходившей на двор. Зная, что дверь заперта на ключ и ключ увезен уехавшими менять автомобиль, я встал на верхнюю площадку лестницы, крепко сжимая в руке резиновую палку.

Но каково же было мое удивление и мой ужас, когда дверь распахнулась и Распутин исчез за ней в темноте!..

Пуришкевич бросился вслед за ним. Один за другим раздались два выстрела и громким эхом разнеслись по двору.

Я был вне себя при мысли, что он может уйти от нас. Выскочив на лестницу, я побежал вдоль набережной Мойки, надеясь, в случае промаха Пуришкевича, задержать Распутина у ворот.

Всех ворот во дворе было трое, и лишь средние не были заперты. Через решетку, замыкавшую двор, я увидел, что именно к этим незапертым воротам и влекло Распутина его звериное чутье.

Раздался третий выстрел, за ним четвертый…

Я увидел, как Распутин покачнулся и упал у снежного сугроба.

Пуришкевич подбежал к нему. Постояв около него несколько секунд и, видимо, решив, что на этот раз он убит наверняка, быстрыми шагами направился обратно к дому. Я его окликнул, но он не услыхал меня.


Возможно, князь Феликс Юсупов был знаком с публикацией дневников Пуришкевича и что-то заимствовал из текста, т. к. совпадает даже количество выстрелов:

«Медлить было нельзя ни одного мгновения, и я, не растерявшись, выхватил из кармана мой “соваж”, поставив его на “feu” (“огонь”), и бегом спустился по лестнице.

То, что я увидел внизу, могло бы показаться сном, если бы не было ужасною для нас действительностью: Григорий Распутин, которого полчаса тому назад созерцал при последнем издыхании, лежащим на каменном полу столовой, переваливаясь с боку на бок, быстро бежал по рыхлому снегу во дворе вдоль железной решетки, выходившей на улицу, в том самом костюме, в котором я видел его сейчас почти бездыханным.

Первое мгновение я не мог поверить своим глазам, но громкий крик его в ночной тишине на бегу: “Феликс, Феликс, все скажу царице!” убедил меня, что это он, что это Григорий Распутин, что он может уйти, благодаря своей феноменальной живучести, что еще несколько мгновений, и он очутится за воротами на улице, где, не называя себя, обратится к первому, случайно встретившемуся прохожему с просьбой спасти его, так как на его жизнь покушаются в этом дворце, и… все пропало. Естественно, что ему помогут, не зная, кого спасают, он очутится дома на Гороховой, и мы раскрыты.

Я бросился за ним вдогонку и выстрелил.

В ночной тишине чрезвычайно громкий звук моего револьвера пронесся в воздухе – промах.

Распутин поддал ходу; я выстрелил вторично на бегу – и… опять промахнулся.

Не могу передать того чувства бешенства, которое я испытал против самого себя в эту минуту.

Стрелок, более чем приличный, практиковавшийся в тире на Семеновском плацу беспрестанно и попадавший в небольшие мишени, я оказался сегодня неспособным уложить человека в 20-ти шагах.

Мгновения шли… Распутин подбегал уже к воротам, тогда я остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтобы заставить сосредоточиться, и выстрелом (в третий раз) попал ему в спину. Он остановился, тогда я, уже тщательно прицелившись, стоя на том же месте, дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он снопом упал ничком в снег и задергал головой. Я подбежал к нему и изо всей силы ударил его ногою в висок. Он лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег и, как будто бы желая ползти вперед на брюхе; но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами.

Я был уверен, что сейчас его песня действительно спета и что больше ему не встать.

Простояв над ним минуты две и убедившись в том, что сторожить его больше бесполезно, я быстрыми шагами направился обратно через ту же маленькую дверь во дворец, но помню ясно, что в промежуток моей стрельбы по Распутину по панели на улице прошли два человека, из коих второй, услышав выстрел, кинулся в сторону от решетки и побежал.

– Что делать? Что делать? – твердил я себе вслух, пройдя в гостиную». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 74–76)


Осмотревшись вокруг, убедившись, что все улицы пустынны и выстрелы никого еще не встревожили, я вошел во двор и направился к сугробу, за которым упал Распутин.

Он уже не проявлял никаких признаков жизни. На его левом виске зияла большая рана, которую, как я впоследствии узнал, нанес ему Пуришкевич каблуком.

Между тем в это время с двух сторон ко мне шли люди: от ворот, как раз к тому месту, где находился труп, направлялся городовой, а из дома бежали двое из моих служащих. Все трое были встревожены выстрелами.

Городового я задержал на пути. Разговаривая с ним, я нарочно повернулся лицом к сугробу так, чтобы городовой был вынужден стать спиной к тому месту, где лежал Распутин.

– Ваше сиятельство, – начал он, узнав меня, – тут были выстрелы слышны; не случилось ли чего?

– Нет, ничего серьезного, глупая история: у меня сегодня была вечеринка и кто-то из моих товарищей, выпив лишнее, стал стрелять и напрасно потревожил людей.

– Если кто-нибудь тебя станет спрашивать, что здесь произошло, скажи, что все обстоит благополучно.

Разговаривая с городовым, я довел его до ворот и затем вернулся – к тому месту, где лежал труп. Около него стояли мои служащие. Пуришкевич поручил им перенести тело в дом. Я подошел ближе к сугробу.

Распутин лежал, весь скрючившись, и уже в другом положении.

– Боже мой, он все еще жив! – подумал я.

На меня снова напал ужас при мысли, что он опять вскочит и начнет меня душить; я быстро направился к дому. Войдя в свой кабинет, я окликнул Пуришкевича, но его там не оказалось. Ужасный, кошмарный шепот Распутина, звавшего меня по имени, все время звучал в моих ушах. Мне было не по себе. Я прошел в мою уборную, чтобы выпить воды. В это время вбежал Пуришкевич.

– Вот вы где, а я всюду вас ищу! – воскликнул он.

В глазах у меня темнело, мне казалось, что я сейчас упаду.

Пуришкевич, поддерживая меня под руку, повел в кабинет. Но не успели мы в него войти, как пришел камердинер и доложил, что меня хочет видеть все тот же городовой, который на этот раз вошел через главный подъезд, минуя двор.


Свидетельства и последовательность событий рознятся в воспоминаниях князя Ф.Ф. Юсупова и В.М. Пуришкевича. В частности, депутат Государственной Думы утверждал:

«Один из них принялся за исполнение моего приказания, а другого я позвал через несколько минут на верх и, услышав от него, что стоявший на посту, на углу Прачешного и Максимилиановского переулков городовой, приходивший осведомляться о том, почему здесь стрельба, чрез полчаса будет сменен другим и должен будет доложить своему начальству обо всем произошедшем в его районе во время его дежурства, приказал позвать его к себе.

Через десять минут городовой был введен солдатом в кабинет. Я быстро окинул его взглядом с ног до головы и сразу понял, что это тип служаки старого закала, и что я допустил ошибку, позвав его к себе; но делать было нечего, приходилось считаться со случившимся.

– Служивый! – обратился я к нему. – Это ты заходил несколько времени тому назад справиться о том, что случилось, и почему стреляют?

– Так точно Ваше превосходительство! – ответил он мне.

– Ты меня знаешь?

– Так точно, – ответил он вновь, – знаю.

– Кто же я такой?

– Член Государственной Думы Владимир Митрофанович Пуришкевич.

– Верно! – заметил я. – А этот барин тебе знаком? – указал я на сидевшего в том же состоянии князя Юсупова.

– И их знаю, – ответил мне городовой.

– Кто это?

– Его сиятельство князь Юсупов.

– Верно! Послушай, братец, – продолжал я, положив руку ему на плечо. – Ответь мне по совести: ты любишь батюшку царя и мать Россию; ты хочешь победы русскому оружию над немцем?

– Так точно, Ваше превосходительство, – ответил он. Люблю Царя и Отечество и хочу победы русскому оружию.

– А знаешь ли ты, – продолжал я, – кто злейший враг царя и России, кто мешает нам воевать, кто нам сажает Штюрмеров и всяких немцев в правители, кто царицу в руки забрал и через нее расправляется с Россией?

Лицо городового сразу оживилось.

– Так точно, – говорит, – знаю, Гришка Распутин.

– Ну, братец, его уже нет: мы его убили и стреляли сейчас по нем. Ты слышал; но можешь сказать, если тебя спросят: “Знать не знаю, и ведать не ведаю”. Сумеешь ли ты нас не выдать и молчать?

Он призадумался. “Так что, Ваше превосходительство, если спросят меня не под присягою, то ничего не скажу, а коли на присягу поведут, тут делать нечего, раскрою всю правду. Грех соврать будет”.

Я понял, что всякие разговоры не приведут ни к чему и, узнав от него, что дежурство его кончается через полчаса, и что полицмейстером этого района является полковник Григорьев, человек, насколько я знал, очень порядочный и хорошей семьи, я отпустил его с миром, решив положиться на судьбу в дальнейшем». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 79–80)

Оказалось, что выстрелы были услышаны в участке, откуда у городового потребовали объяснений по телефону. Первоначальными его показаниями местные полицейские власти не удовлетворились и настаивали на сообщении всех подробностей.

Пуришкевич, увидав вошедшего в это время городового, быстро подошел к нему и начал говорить повышенным голосом:

– Ты слышал про Распутина? Это тот самый, который губил нашу Родину, нашего царя, твоих братьев-солдат… Он немцам нас продавал… Слышал?

Городовой стоял с удивленным лицом, не понимая, чего от него хотят, и молчал.

– А знаешь ли ты, кто с тобой говорит? – не унимался Пуришкевич. – Я – член Государственной Думы Владимир Митрофанович Пуришкевич. Выстрелы, которые ты слыхал, убили этого самого Распутина, и, если ты любишь твою Родину и твоего царя, ты должен молчать…


По воспоминаниям А.А. Вырубовой о трагической участи Г.Е. Распутина:

«17 декабря утром ко мне позвонила одна из дочерей Распутина (которые учились в Петрограде и жили с отцом). Она сообщила с некоторым беспокойством, что отец их не вернулся домой, уехав поздно вечером с Юсуповым. Известие это меня удивило, но особенного значения я ему не придала. Во дворце я рассказала об этом Государыне. Выслушав меня, она выразила свое недоумение. Через час или два позвонил министр внутренних дел Протопопов, который сообщал, что ночью полицейский, стоявший на посту около дома Юсуповых, услышав выстрел в доме, позвонил. К нему выбежал пьяный Пуришкевич и заявил ему, что Распутин убит, и полицейский заметил военный мотор без огней, который отъехал от дома вскоре после выстрелов. Государыня приказала вызвать Лили Ден (жену морского офицера, с которой я была очень дружна и которую Государыня очень любила). Мы сидели вместе в кабинете императрицы, очень расстроенные, ожидая дальнейших известий. Сперва звонил великий князь Дмитрий Павлович, прося позволения приехать к чаю в пять часов. Императрица, бледная и задумчивая, отказала ему. Затем звонил Феликс Юсупов и просил позволения приехать с объяснением, то к Государыне, то ко мне; звал меня несколько раз к телефону; но Государыня не позволила мне подойти, а ему приказала передать, что объяснение он может прислать ей письменно. Вечером принесли Государыне знаменитое письмо Юсупова, где он именем князей Юсуповых клянется, что Распутин в этот вечер не был у них. Распутина он действительно видал несколько раз, но не в этот вечер. Вчера у него была вечеринка, справляли новоселье и перепились, а уходя, Дмитрий Павлович убил на дворе собаку. Государыня сейчас же послала это письмо министру юстиции. Кроме того, Государыня приказала Протопопову продолжать расследования дела и вызвала военного министра, генерала Беляева (убитого впоследствии большевиками)». (Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова. / Сост. А. Кочетов. М., Орбита, 1993. С. 267–268)


Я с ужасом слушал этот разговор. Остановить его и вмешаться было совершенно невозможно. Все случилось слишком быстро и неожиданно, какой-то нервный подъем всецело овладел Пуришкевичем, и он, очевидно, сам не сознавал того, что говорил.

– Хорошее дело совершили. Я буду молчать; а вот коли к присяге поведут, тут, делать нечего, скажу все, что знаю; грех утаить, – проговорил наконец городовой.


Вскоре все стало известно властям. Протопопов известил о предварительных сведениях следствия Александровский дворец. Императрица Александра Федоровна в письме от 17 декабря сообщала мужу в Ставку:

«Мы сидим все вместе – ты можешь себе представить наши чувства, мысли – наш Друг исчез. Вчера А. (Анна Вырубова – В.Х.) видела его, и он ей сказал, что Феликс просил Его приехать к нему ночью, что за Ним заедет автомобиль, чтоб Он мог повидать Ирину. Автомобиль заехал за ним (военный автомобиль) с двумя штатскими, и Он уехал. Сегодня ночью огромный скандал в Юсуповском доме – большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т. д. – все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что наш Друг убит.

Полиция приступила к розыску, и тогда следователь вошел в Юсуповский дом – он не смел этого сделать раньше, так как там находился Дмитрий. Градоначальник послал за Дмитрием. Феликс намеревался сегодня ночью выехать в Крым, я попросила Калинина (Протопопов – В.Х.) его задержать.

Наш Друг эти дни был в хорошем настроении, но нервен, а также озабочен из-за Ани, так как Батюшин старается собрать улики против Ани. Феликс утверждает, будто он не являлся в дом и никогда не звал Его. Это, по-видимому, была западня. Я все еще полагаюсь на Божье милосердие, что Его только увезли куда-то. Калинин делает все, что только может. А потому я прошу тебя прислать Воейкова. Мы, женщины, здесь одни с нашими слабыми головами. Оставляю ее жить здесь, так как они теперь сейчас же примутся за нее. Я не могу и не хочу верить, что Его убили. Да смилуется над нами Бог!

Такая отчаянная тревога (я спокойна – не могу этому поверить).

Спасибо тебе за твое милое письмо. Приезжай немедленно – никто не посмеет ее тронуть или что-либо ей сделать, когда ты будешь здесь. Феликс последнее время часто ездил к Нему.

Благословляю и целую.

Солнышко». (ГА РФ, Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151; Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. Т. V. М.; Л., 1925. С. 203–204)


Он вышел. По выражению его лица было заметно, что то, что он сейчас узнал, глубоко запало в его душу.

Пуришкевич выбежал за ним.

Когда они ушли, мой камердинер доложил, что труп Распутина перенесен со двора и положен на нижней площадке винтовой лестницы. Я чувствовал себя очень плохо; голова кружилась, я едва мог двигаться; но все же, хотя и с трудом, встал, машинально взял со стола резиновую палку и направился к выходу из кабинета.

Сойдя по лестнице, я увидел Распутина, лежавшего на нижней площадке.

Из многочисленных ран его обильно лилась кровь. Верхняя люстра бросала свет на его голову, и было до мельчайших подробностей видно его изуродованное ударами и кровоподтеками лицо.

Тяжелое и отталкивающее впечатление производило это кровавое зрелище.

Мне хотелось закрыть глаза, хотелось убежать куда-нибудь далеко, чтобы, хотя на мгновение, забыть ужасную действительность, и вместе с тем меня непреодолимо влекло к этому окровавленному трупу, влекло так настойчиво, что я уже не в силах был бороться с собой.

Голова моя разрывалась на части, мысли путались; злоба и ярость душили меня. Какое-то необъяснимое состояние овладело мною.

Я ринулся на труп и начал избивать его резиновой палкой… В бешенстве и остервенении я бил куда попало…

Все божеские и человеческие законы в эту минуту были попраны.

Пуришкевич говорил мне потом, что зрелище это было настолько кошмарное, что он никогда его не забудет.

Тщетно пытались остановить меня. Когда это, наконец, удалось, я потерял сознание.

В это время великий князь Дмитрий Павлович, поручик Сухотин и доктор Лазоверт приехали в закрытом автомобиле за телом Распутина.

Узнав от Пуришкевича обо всем случившемся, они решили меня не беспокоить.

Завернув труп в сукно, они положили его на автомобиль и уехали на Петровский остров. Там с моста тело Распутина было сброшено в воду.


Пуришкевич позднее записал:

«Наконец, вдали показался мост, с которого мы должны были сбросить в прорубь тело Распутина. Дмитрий Павлович замедлил ход, въехал на мост с левой стороны и остановился у перил.

Яркие фонари у автомобиля на одно мгновение ударили снопом своего света в сторожевую будку, находившуюся на той стороне моста справа, но вслед за сим великий князь потушил огонь, и даль очутилась во мраке. Мотор машины продолжал стучать на месте.

Бесшумно, с возможною быстротой открыв дверцы автомобиля, я выскочил наружу и встал у самых перил, за мною последовали солдат и д-р Лазоверт; к нам подоспел сидевший рядом с великим князем поручик С., и мы вчетвером (Дмитрий Павлович стоял перед машиной на стороже), раскачав труп Распутина, с силой бросили его в прорубь, бывшую у моста, позабыв привязать к трупу цепями гири, каковые побросали вслед за трупом впопыхах одну за другой, а цепи засунули в шубу убитого, каковую также бросили в ту же прорубь. За сим, обшарив впотьмах автомобиль и найдя в нем один из ботов Распутина, д-р Лазоверт швырнул его также с моста.

Все это было делом не более двух-трех минут, после чего в автомобиль сели д-р Лазоверт, поручик С. и солдат, а я уместился рядом с Дмитрием Павловичем, и мы зажгли опять огни в автомобиле, двинулись через мост дальше.

Как мы не были замечены на мосту, представляется мне и по сей день до нельзя удивительным, ибо, проезжая мимо будки, мы заметили около нее сторожа, который однако спал крепким сном и не проснулся, по-видимому, даже в тот момент, когда, въехав на мост с трудом, мы внезапно осветили его будку и направили свет фонарей и на него самого». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 85–86)


XV

Я проснулся после глубокого сна в таком состоянии, точно очнулся от тяжелой болезни или после сильнейшей грозы вышел на свежий воздух и дышал всей грудью среди успокоенной и обновленной природы.

Сила жизни и ясность сознания вновь вернулись ко мне.

Вместе с моим камердинером мы уничтожили все следы крови, которые могли выдать происшедшее событие.

Когда в доме все было вычищено и прибрано, я вышел во двор принимать дальнейшие меры предосторожности.

Надо было какой-нибудь причиной объяснить выстрел, и я решил пожертвовать одной из дворовых собак. План был простой: сказать, что гости, уезжая от меня, увидели на дворе собаку и один из них, будучи навеселе, застрелил ее.

Мой камердинер, взяв револьвер, пошел во внутренний двор, где была привязана собака, завел ее в сарай и застрелил. Труп ее мы протащили по двору, по тому самому месту, где полз Распутин, для того чтобы затруднить анализ крови, а затем бросили его за снежный сугроб, где еще так недавно лежал убитый «старец». Чтобы сделать невозможными поиски полицейских собак, мы налили камфоры на кровяные пятна, видневшиеся в снегу.

Когда внешняя сторона скрытия следов убийства была закончена, я призвал всех случайных свидетелей события и объяснил им смысл происшедшего. Они молча меня слушали, и по выражению их лиц видно было, что все решили непоколебимо хранить тайну.

Уже светало, когда я вышел из дому и отправился во дворец великого князя Александра Михайловича.

Все та же мысль, что сделан первый шаг для спасения России, наполняла меня бодростью и светлой верой в будущее.

Войдя в свою комнату во дворце, я застал в ней брата моей жены, князя Федора Александровича, не спавшего всю ночь в ожидании моего возвращения.

– Слава Богу, наконец, ты… Ну, что?

– Распутин убит, но я не могу сейчас ничего рассказывать, я слишком устал, – ответил я.

Предвидя на завтра целый ряд осложнений и неприятностей и сознавая, что мне необходимо набраться новых сил, я лег и заснул крепким сном.


XVI

Я проспал до десяти.

Едва я открыл глаза, как мне пришли сказать, что меня желает видеть полицмейстер Казанской части, генерал Григорьев, по очень важному делу.

Наскоро одевшись, я вышел в кабинет, где меня ожидал генерал Григорьев.

– Ваше посещение, вероятно, связано с выстрелами во дворе нашего дома? – спросил я.

– Да, я приехал, чтобы лично узнать все подробности дела. У вас не был в гостях вчера вечером Распутин?

– Распутин? Он у меня никогда не бывает, – ответил я.

– Дело в том, что выстрелы, услышанные в вашем дворе, связывают с исчезновением этого человека, и градоначальник мне приказал в кратчайший срок узнать, что произошло у вас этой ночью.

Соединение выстрелов на Мойке с исчезновением Распутина обещало большие осложнения. Прежде чем дать тот или иной ответ на поставленный мне вопрос, я должен был все взвесить, сообразить и внимательно обдумать каждое слово.

– Откуда у вас эти сведения? – спросил я.

Генерал Григорьев рассказал мне, как к нему, рано утром, явился пристав в сопровождении городового, дежурившего около нашего дома, и заявил, что ночью, в три часа, раздалось несколько выстрелов, после чего городовой прошел по своему району, но везде было тихо, безлюдно, и дежурные дворники спали у ворот. Вдруг его кто-то окликнул и сказал: «Иди скорей, тебя князь требует». Городовой пришел на зов. Его провели в кабинет. Там он увидел меня и еще какого-то господина, который подбежал к нему и спросил: «Ты меня знаешь?» «Никак нет», – отвечал городовой. «О Пуришкевиче слышал?» – «Так точно». – «Если ты любишь царя и Родину, поклянись, что никому не скажешь: Распутин убит». После этого городового отпустили, и он вернулся сначала на свой пост, но потом испугался и решил о случившемся доложить по начальству.

Я слушал внимательно, стараясь выразить на своем лице полное удивление. Я был связан клятвенным обещанием с участниками заговора не выдавать нашей тайны, так как мы в то время все еще надеялись, что нам удастся скрыть следы убийства. Ввиду остроты политического момента, Распутин должен был исчезнуть бесследно. Когда же генерал Григорьев кончил свой рассказ, я воскликнул:

– Это прямо невероятная история! И как глупо, что из-за этого городового, не понявшего того, что ему было сказано, может теперь выйти большая неприятность… Я вам сейчас подробно расскажу все, как было.

Ко мне вчера вечером приехали ужинать несколько друзей и знакомых. В числе их были: великий князь Дмитрий Павлович, Пуришкевич, несколько офицеров. В этот вечер было выпито много вина, и все были очень веселы.

Когда гости стали разъезжаться, я вдруг услышал на дворе два выстрела один за другим, а затем, выйдя на подъезд, я увидел одну из наших дворовых собак, лежащую убитой на снегу. Один из моих друзей, будучи навеселе, уезжая, выстрелил из револьвера и случайно попал в нее. Боясь, что выстрелы привлекут внимание полиции, я послал за городовым, чтобы объяснить ему их причину. К этому времени уже почти все гости разъехались, остался только один Пуришкевич. Когда вошел ко мне городовой, то Пуришкевич подбежал к нему и начал что-то быстро говорить. Я заметил, что городовой смутился. О чем у них шел разговор – я не знаю, но из ваших слов мне ясно, что Пуришкевич, будучи тоже сильно навеселе и рассказывая об убитой собаке, сравнил ее с Распутиным и пожалел, что убит не «старец», а собака. Городовой, очевидно, не понял его. Только таким образом я могу объяснить это недоразумение. Очень надеюсь, что все скоро выяснится и, если правда, что Распутин исчез, то его исчезновение не будут связывать с выстрелом на нашем дворе.

– Да, теперь причина для меня совершенно ясна. А скажите, князь, кто у вас еще был, кроме великого князя Дмитрия Павловича и Пуришкевича?

– На этот вопрос не могу вам ответить. Дело, само по себе пустяшное, может принять серьезный оборот, а мои друзья – все люди семейные, на службе и могут невинно пострадать.

– Я вам очень благодарен, князь, за сведения, – сказал генерал. – Сейчас поеду к градоначальнику и сообщу ему то, что от вас слышал. Все, вами сказанное, проливает свет на случившееся и вполне обеспечивает вас от каких-либо неприятностей.

Я попросил генерала Григорьева передать градоначальнику, что хотел бы его видеть и чтобы он сообщил мне, в котором часу он может меня принять.

Как только полицмейстер уехал, меня позвали к телефону; звонила М. Г.

– Что вы сделали с Григорием Ефимовичем? – спросила она.

– С Григорием Ефимовичем? Что за странный вопрос?

– Как? Он у вас вчера не был?.. – уже с испугом проговорила М. Г. – Так где же он? Ради Бога, приезжайте скорее, я в ужасном состоянии…

Предстоящая беседа с М. Г. была для меня невыразимо тяжелой: что я ей скажу, ей, которая относилась ко мне с такой неподдельной дружбой, с таким доверием, и не сомневалась ни в одном мною сказанном слове? Как я ей посмотрю в глаза, когда она спросит у меня: «Что вы сделали с Григорием Ефимовичем?»


Из так называемых воспоминаний М.Г. Распутиной об исчезновении ее отца в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г.:

«В десять часов утра полицейские, прочесывавшие весь город, пришли к Юсупову. Генерал Григорьев допросил князя. Ему пришлось выслушать уже известную версию, будто стрелял один из гостей. О Распутине же князь сказал, что тот никогда у него не бывает.

Как раз когда Григорьев уходил, позвонила Мария Евгеньевна. Феликс велел ей подождать у телефона, пока он проводит генерала.

– Что ты сделал с Григорием Ефимовичем?

– Ничего. Я его несколько дней не видел.

– Феликс, не лги. Ты заезжал за ним около полуночи.

– Ах, это. Ну, я всего лишь поговорил с ним несколько минут.

Мария Евгеньевна встревожилась. Феликс солгал. Сказал, что не виделся с отцом, а потом вдруг признался, что виделся. Она попросила князя приехать к ней.

К этому времени все уже были уверены – отец мертв. Даже царица. Она плакала, повторяя:

– Аннушка, что мы будем без него делать? Что будет с Алексеем?

Приведу здесь письмо Александры Федоровны Николаю от 4 ноября 1916 года: «Если бы у нас не было Его (то есть моего отца), все бы уже давно было кончено – я в этом убеждена».

Страшно даже себе вообразить то отчаяние, в которое погрузилась Александра Федоровна со смертью отца». (Распутина М.Г. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М., «Захаров», 2000. С. 298–300)


Но ехать к ней было нужно, и через полчаса я входил в гостиную семьи Г.[274]

В доме чувствовался переполох; лица у всех были взволнованные и заплаканные, а М. Г. была просто неузнаваема. Она кинулась ко мне навстречу и голосом, полным невыразимой тревоги, проговорила:

– Скажите мне, ради Бога, скажите, где Григорий Ефимович? Что вы с ним сделали? Говорят, что он убит у вас, и именно вас называют его убийцей!

Я постарался ее успокоить и рассказал подробно уже сложившуюся в моей голове историю.

– Ах, как все это ужасно! А императрица и Аня[275] уверены, что он убит этой ночью и что это сделано у вас и вами.

– Позвоните сейчас в Царское и попросите императрицу принять меня – я ей все объясню. Сделайте это поскорее, – настаивал я.

М. Г., согласно моему желанию, позвонила по телефону в Царское, откуда ей ответили, что императрица меня ждет.

Я уже собирался уходить, чтобы ехать к Государыне, но в это время подошла ко мне М. Г., на лице которой, помимо тревоги, вызванной исчезновением Распутина, мелькало теперь новое мучительное беспокойство.

– Не ездите в Царское, не ездите, – обратилась она ко мне, умоляющим голосом. – Я уверена, что с вами что-нибудь случится. Они вам не поверят, что вы не причастны. Там все в ужасном состоянии… На меня очень рассержены, говорят, что я предательница. И зачем только я вас послушала – не надо было мне туда звонить, это ужасная ошибка! Ах, что я сделала!


Из воспоминаний фрейлины С.К. Буксгевден о восприятии императрицей Александрой Федоровной известия об исчезновении Г.Е. Распутина:

«После первого – самого ужасного – момента, когда пришло известие об исчезновении Распутина, к императрице вернулось ее обычное самообладание. В это время она как раз давала аудиенцию петроградским дамам, и в перерыве между приемами госпожа Вырубова сообщила ей о случившемся. Я ничего не знала об этом событии и пришла к Ее Величеству, чтобы сообщить, что в приемной ее ожидает еще одна дама. Войдя, я услышала, как за Вырубовой закрылась дверь, сама же императрица сохраняла свое обычное спокойствие. Я сказала Ее Величеству, что Вера Нарышкина (до замужества Витте) ожидает приема, и императрица велела просить ее. Госпожа Нарышкина говорила с императрицей об организации мастерской для солдат-инвалидов, причем, как вспоминала позднее сама Нарышкина, императрица проявила неподдельный интерес к этому вопросу, вникая во все детали предстоящей работы.

Тело старца было перевезено в Царское Село, где его и похоронили. Позже на этом месте Вырубова предполагала построить часовню для солдат-инвалидов». (Буксгевден С.К. Венценосная мученица. Жизнь и трагедия Александры Феодоровны Императрицы Всероссийской. М.: Русский Хронограф, 2006. С. 385–386)


Из так называемых воспоминаний М.Г. Распутиной об обстоятельства исчезновения Г.Е. Распутина:

«Полицейский инспектор пришел к нам домой в сопровождении епископа Исидора, который был другом отца. Инспектор показал испачканную кровью калошу, и мы тут же узнали в ней одну из отцовских. Он сообщил, что ее нашли на льду возле Петровского моста. Еще он сказал, что под лед спускались водолазы, но ничего не нашли.

Мы с Варей и раньше были уверены, что отца уже нет в живых, но теперь, увидев калошу, поняли бесповоротно, что его убили.

Послали маме телеграмму, в которой написали только, что отец болен и что ей надо приехать в Петроград.

Потом я вспомнила о письме, которое передал мне отец вечером накануне. Села читать вслух Варе и Кате:

“Мои дорогие!

Нам грозит катастрофа. Приближаются великие несчастья. Лик Богоматери стал темен, и дух возмущен в тишине ночи. Эта тишина долго не продлится. Ужасен будет гнев. И куда нам бежать?

В Писании сказано: “О дне же том и часе никто не знает”. Для нашей страны этот день настал. Будут литься слезы и кровь. Во мраке страданий я ничего не могу различить. Мой час скоро пробьет. Я не страшусь, но знаю, что расставание будет горьким. Одному Богу известны пути вашего страдания. Погибнет бесчисленное множество людей. Многие станут мучениками. Земля содрогнется. Голод и болезни будут косить людей. Явлены им будут знамения. Молитесь о своем спасении. Милостью Господа нашего и милостью заступников наших утешитесь.

Григорий”». (Распутина М.Г. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М., «Захаров», 2000. С. 301)


Во всем обращении со мной М. Г., в ее волнении за меня чувствовалась такая глубокая дружеская привязанность, что мне стоило огромных усилий тут же не сознаться ей во всем. Как мучительно было для меня в эту минуту обманывать ее, такую добрую и доверчивую.

Она близко подошла ко мне и, робко взглянув на меня своими добрыми и чистыми глазами, перекрестила.

– Храни вас Господь. Я буду молиться за вас, – тихо проговорила она.

Я уже собирался уходить, как вдруг раздался звонок: это был телефон из Царского Села от Вырубовой, которая сообщила, что императрица заболела, не может меня принять и просит письменно изложить ей все, что мне было известно относительно исчезновения Распутина.


Императрица Александра Федоровна в личном приеме князю Ф.Ф. Юсупова отказала. На следующий день она отправила очередную телеграмму супругу в Ставку в Могилев:

«Телеграмма № 114.

Царское Село – Ставка. 18 декабря 1916 г.

11 ч. 12 м. – 12 ч. 55 м.

Его Величеству.

Только что причастились в домовой церкви. Все еще ничего не нашли. Розыски продолжаются. Есть опасение, что эти два мальчика затевают еще нечто ужаснее. Не теряю пока надежды. Такой яркий солнечный день. Надеюсь, что ты выедешь сегодня, мне страшно необходимо твое присутствие. Благословляю и целую.

Аликс». (Переписка Николая и Александры Романовых 1916–1917. Т. V. М.-Л., Госиздат, 1927. С. 206)


– Я рада, что вы туда не поедете! – воскликнула М. Г.

Простившись с ней, я вышел на улицу и, пройдя несколько шагов, встретил одного моего товарища по корпусу. Увидев меня, он подбежал взволнованный:

– Феликс, ты знаешь новость? Распутин убит!

– Не может быть? А кто его убил?

– Говорят, у цыган, но кто – пока еще не установлено.

– Слава Богу, если только это правда… – сказал я.

Он поехал дальше, очень довольный, что первый сообщил мне сенсационную новость, а я отправился обратно во дворец за ответом от градоначальника.

Ответ этот уже был получен: генерал Балк меня ждал.

Когда я приехал к нему, то я заметил в градоначальстве большую суету. Генерал сидел в своем кабинете за письменным столом. Вид у него был озабоченный.

Я сказал ему, что приехал специально для выяснения недоразумения, вызванного словами Пуришкевича. Недоразумение это я желал выяснить возможно скорее, потому что в тот же день вечером я собирался ехать в отпуск в Крым, где меня ожидала моя семья, и мне бы не хотелось, чтобы меня задержали в Петербурге допросами и всякими формальностями.

Градоначальник ответил, что мои показания, данные генералу Григорьеву, вполне удовлетворительны и затруднений с моим отъездом никаких не предвидится, но он должен меня предупредить, что получил приказание от императрицы Александры Федоровны произвести обыск в нашем доме на Мойке, в виду подозрительных ночных выстрелов и толков о моей причастности к исчезновению Распутина.

– Моя жена – племянница Государя, – сказал я, – лица же императорской фамилии и их жилища неприкосновенны, и всякие меры против них могут быть приняты только по приказанию самого Государя императора.

Градоначальник должен был со мною согласиться и тут же по телефону отдал распоряжение об отмене обыска.

Точно тяжелое бремя скатилось с моих плеч. Я боялся, что ночью, при уборке комнат, мы многого могли не заметить, поэтому во что бы то ни стало не надо было допускать обыска до тех пор, пока вторичным осмотром и самой тщательной чисткой не будут уничтожены все следы случившегося.

Довольный, что мне удалось устранить обыск, я простился с генералом Балком и возвратился на Мойку.

Мои опасения оправдались. Обходя столовую и лестницу, я заметил, что при дневном освещении на полу и на коврах виднеются коричневые пятна. Я позвал своего камердинера, и мы снова произвели чистку всего помещения. Работа у нас шла быстро, и в скором времени в доме все было закончено.

Только во дворе, около подъезда, заметны были большие пятна крови. Счистить их было невозможно, кровь глубоко впиталась в каменные плиты. Появление этих пятен можно было объяснить только трупом собаки, которую протащили по ступеням подъезда.

«Ну, а если обыск все-таки будет сделан, – подумал я, – и кровь взята на исследование? Тогда дело может принять серьезный оборот». Необходимо было как-нибудь скрыть следы. Для этого мы решили забросать ступени густым слоем снега, предварительно замазав кровяные пятна масляной краской под цвет камня.

Теперь, казалось, главное было сделано, и следственные власти направлены по ложному пути.

Был уже второй час дня. Я поехал завтракать к великому князю Дмитрию Павловичу. В общих чертах он мне рассказал, как они увозили труп Распутина.

Вернувшись с закрытым автомобилем на Мойку и найдя меня в невменяемом состоянии, великий князь сначала хотел остаться со мной и привести меня в чувство. Но медлить было нельзя – близился рассвет. Тело Распутина, плотно завернутое в сукно и туго перевязанное веревкой, положили в автомобиль. Великий князь сел за шофера, рядом с ним Сухотин, а внутри разместились Пуришкевич, доктор Лазоверт и мой камердинер. Доехав до Петропавловского моста, автомобиль остановился[276]. Вдали виднелась будка часового. Боясь, что шум мотора и яркий свет фонарей его разбудят, великий князь совсем остановил машину и погасил огни.

Среди приехавших царила полная растерянность. Все суетились и нервничали. Сбрасывая труп в прорубь, они даже забыли привесить к нему гири и, уже окончательно потеряв голову, вместе с трупом сбросили почему-то шубу и калоши Распутина[277]. Извлечь их из проруби обратно не было никакой возможности, потому что надо было торопиться и не быть застигнутыми врасплох. На беду испортился мотор, но великий князь быстро его починил, завел машину и, повернув автомобиль около самой будки, в которой часовой продолжал спать, поехал домой.

В заключение своего рассказа великий князь высказал предположение, что труп, по всей вероятности, течением реки уже унесен в море.

Я со своей стороны рассказал всем мои утренние похождения и разговоры.

После завтрака зашел поручик Сухотин. Мы его просили съездить, отыскать Пуришкевича и привезти его во дворец, так как в этот день, вечером, он должен был со своим санитарным поездом уехать на фронт, я уезжал в Крым, а великий князь на следующий день отправлялся в Ставку.

Необходимо было всем нам собраться, чтобы сговориться, как поступать в случае задержки, ареста или допроса кого-нибудь из нас.

Времени у меня было очень мало, и я решил, не теряя ни минуты, согласно желанию императрицы, написать ей. Когда письмо было готово, я его прочитал великому князю; он его одобрил.

Я не привожу содержание этого письма, чтобы не повторять объяснений, данных мною генералу Григорьеву. Оно было очень сжато и носило характер докладной записки. Великий князь тоже захотел написать императрице, но ему помешал приезд Пуришкевича и Сухотина.


Сохранилось письмо князя Ф.Ф. Юсупова графа Сумарокова-Эльстон императрице Александре Федоровне по поводу Г.Е. Распутина:

«17 декабря 1916 г.

Ваше Императорское Величество,

Спешу исполнить ваше приказание и сообщить вам все то, что произошло у меня вчера вечером, дабы пролить свет на то ужасное обвинение, которое на меня возложено. По случаю новоселья ночью 16-го декабря я устроил у себя ужин, на который пригласил своих друзей, несколько дам. Вел. князь Дмитрий Павлович тоже был. Около 12 ко мне протелефонировал Григорий Ефимович, приглашая ехать с ним к цыганам. Я отказался, говоря, что у меня самого вечер, и спросил, откуда он мне звонит. Он ответил: «Слишком много хочешь знать» и повесил трубку. Когда он говорил, то было слышно много голосов. Вот все, что я слышал в этот вечер о Григории Ефимовиче. Вернувшись от телефона к своим гостям, я им рассказал мой разговор по телефону, чем вызвал у них неосторожные замечания. Вы же знаете, ваше Величество, что имя Григория во многих других кругах было весьма непопулярно. Около 3-х часов у меня начался разъезд и, попрощавшись с великим князем и двумя дамами, я с другими пошел в свой кабинет. Вдруг мне показалось, что где-то раздался выстрел. Я позвонил человека и приказал ему узнать, в чем дело. Он вернулся и сказал: «Слышен был выстрел, но неизвестно откуда». Тогда я сам пошел во двор и лично спросил дворников и городового, кто стрелял. Дворники сказали, что пили чай в дворницкой, а городовой сказал, что слышал выстрел, но не знает, кто стрелял. Тогда я пошел домой, велел позвать городового и сам протелефонировал Дмитрию Павловичу, спросив, не стрелял ли он. Он мне ответил смеясь, что выходя из дома, он выстрелил несколько раз в дворовую собаку и что с одною дамою сделался обморок. Когда я ему сказал, что выстрелы произвели сенсацию, то он мне ответил, что этого быть не может, т. к. никого кругом не было.

Я позвал человека и пошел сам на двор и увидел одну из наших дворовых собак убитой у забора. Тогда я приказал человеку зарыть ее в саду.

В 4 часа все разъехались, и я вернулся во дворец вел. князя Александра Михайловича, где я живу. На другой день, т. е. сегодня утром, я узнал об исчезновении Григория Ефимовича, которое ставят в связь с моим вечером. Затем мне рассказали, что, как будто, видели меня у него ночью, и что он со мной уехал. Это сущая ложь, т. к. весь вечер я и мои гости не покидали моего дома. Затем мне говорили, что он кому-то сказал, что поедет на днях познакомиться с Ириной. В этом есть доля правды, т. к., когда я его видел в последний раз, он меня просил познакомить его с Ириной и спрашивал, тут ли она. Я ему сказал, что жена в Крыму, но приезжает числа 15-го или 16-го декабря. 14-го вечером я получил от Ирины телеграмму, в которой она пишет, что заболела и просит меня приехать вместе с ее братьями, которые выезжают сегодня вечером. Я не нахожу слов, ваше Величество, чтобы сказать вам, как я потрясен всем случившимся, и до какой степени мне кажутся дикими обвинения, которые на меня возводятся.

Остаюсь глубоко преданный Вашему Величеству.

Феликс». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 2. Д. 50. Л. 1–2 об.; «Красный архив». 1923. Т. 4. С. 424–426)

Императрица Александра Федоровна передала это письмо министру юстиции.


На общем совещании мы решили всем говорить только то, что было уже сказано генералу Григорьеву, повторено М. Г., градоначальнику и императрице в моем к ней письме. Что бы ни случилось, какие бы новые улики ни были найдены против нас, мы не должны были менять своих показаний.


В.М. Пуришкевич об этом сговоре записал в дневнике:

«Мы прошли в мое купе, где С. передал мне просьбу Дмитрия Павловича немедленно приехать к нему во дворец.

Я сел с ним в автомобиль, и мы поехали.

Во дворце я застал, кроме хозяина, еще и Юсупова, оба они были чрезвычайно взволнованы, пили чашку за чашкой черное кофе и коньяк, заявив, что не ложились спать вовсе этой ночью и что день провели до нельзя тревожно, ибо императрица Александра Федоровна уже осведомлена об исчезновении и даже смерти Распутина и называет нас виновниками его убийства.

Фрейлина Головина, секретарша Распутина, сообщила, куда поехал Григорий Ефимович вечером, вся полиция и все сыскное отделение уже поставлены на ноги, в целях разыскать труп убитого и найти все нити этого дела.

“Я, – заметил мне Юсупов, – должен был из-за этого гада застрелить одну из лучших моих собак и уложить ее на том месте во дворе, где снег окрасился кровью убитого вами “старца”.

“Сделал я это на случай, если наши Шерлоки Холмсы, попав на верный след исчезнувшего Распутина, пожелают анализировать кровь или прибегнуть к полицейским собакам. Я, – закончил он, – всю оставшуюся часть ночи провел с моими солдатами над приведением дома в порядок, а теперь, как видите, В.М., мы сочиняем письмо Александре Федоровне с Дмитрием Павловичем, которое надеемся сегодня же ей доставить”.

Я принял участие в дальнейшем изложении этого письма, которое мы и закончили часа через полтора после моего прибытия.

Когда письмо было закончено и запечатано, Дмитрий Павлович вышел из кабинета отправить его по назначению, хотя мы все трое чувствовали некоторую неловкость друг перед другом, ибо все, в письме написанное, было умело продуманной ложью и изображало нас в виде незаслуженно оскорбленной добродетели». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 88–89)


Итак, нами был сделан первый шаг. Открыт был путь тем людям, которые были в курсе всего случившегося и могли продолжать начатое нами дело борьбы против распутинства. Мы же должны были временно отойти в сторону.

На этом решении мы расстались.


В этих словах прослеживается у Феликса Юсупова мания величая и бонапартизма. Он признает за собой заслугу первого шага «борьбы против распутинства». Хотя борьба против Распутина, а вернее против устоев государственного строя, давно и планомерно велась оппозиционными силами и, прежде всего, в Государственной Думе сторонниками «Прогрессивного блока».

До этого Ф.Ф. Юсупов утверждал, что устранение Распутина – это его частная тайная акция. Теперь он утверждает: «Открыт был путь тем людям, которые были в курсе всего случившегося и могли продолжать начатое нами дело борьбы против распутинства». Таким образом, он признает, что с устранением Распутина остается все та же задача борьбы с самодержавным строем Российской империи, что и требовалось доказать. Некоторые из современников той эпохи считали князя Ф.Ф. Юсупова-младшего членом «тайного общества», т. е. масоном.


XVII

От великого князя я отправился к себе на Мойку узнать, нет ли там чего-нибудь нового. Когда я туда приехал, мне сказали, что днем были допрошены все мои люди. Результат допроса мне был не известен, но из рассказов моих служащих можно было вывести о нем скорее благоприятное впечатление.

Мне этот допрос не понравился. Боясь быть задержанным разными формальностями и опоздать на праздники к моим родным, я решил поехать к министру юстиции Макарову, чтобы выяснить, в каком положении находится дело.


В.М. Пуришкевич совсем по-другому освещает эти события. Спустя почти две недели после убийства Распутина он 30 декабря 1916 г. записал в дневнике:

«Надо было принять какое-нибудь решение.

Доктор Лазоверт внес предложение немедленно заявить министру юстиции об убийстве Распутина, что было принято единогласно и тут же было решено снестись по телефону с министром юстиции А.А. Макаровым о предстоящем визите всех трех.

Вызов министра по телефону оказался не таким легким делом, пошли бесконечные разговоры и торг с курьером министра, так как, очевидно, он ни за что не хотел будить его в 5 часов утра, все это отняло массу времени, подействовало только категоричное заявление, что Его Высочество великий князь Дмитрий Павлович должен немедленно переговорить с министром. <…>

Минуты казались вечностью, пока министр подошел к телефону.

“У телефона член Государственной Думы Пуришкевич, Владимир Митрофанович, простите Ваше Высокопревосходительство за беспокойство в такой неурочный час. Случилось событие большой государственной важности… о котором по телефону неудобно распространяться. Разрешите нам немедленно – мне, Его Высочеству великому князю Дмитрию Павловичу, Его Сиятельству графу Феликсу Сумарокову-Эльстон князю Юсупову – к вам приехать и лично обо всем доложить…” – стараясь возможно спокойным голосом сказал я.

“А в чем дело?” – взволнованно еще раз спросил министр. “Я повторяю, дело государственной важности и не терпит отлагательства”, – не в состоянии себя более сдерживать, заявил я.

По-видимому, боясь отказа, трубку схватил Дмитрий Павлович, заявив, что настойчиво просит его принять.

Это возымело действие, и он [министр] заявил, что ждет у себя в своей квартире по Итальянской улице.

Сев на тот же управляемый доктором Лазовертом автомобиль, все трое помчались на прием к министру, который нас ждал уже одетый в своем просторном кабинете.

Было около полчаса седьмого.

Не садясь (и сам министр стоял), я обратился к нему с заявлением:

“Ваше Высокопревосходительство, побужденные чувством любви к своему монарху и долгом патриотизма перед своей родиной, мы все трое сообща с заранее задуманным намерением убили известного вам мерзавца и подлеца Григория Распутина…”

От неожиданности Макаров, по-видимому, опешил, почему задал такой нелепый вопрос: “То есть, как убили?”

– Очень просто, – заметил я, – убили и труп его уничтожили… Конечно, Распутина больше нет…

– Доведя до сведения об этом Вашему Высокопревосходительству, как министру юстиции и генерал-прокурору Правительствующего Сената, осмеливаемся просить вас, в виду того, что у каждого из нас имеются общественные обязанности, требующие нашего присутствия, не подвергать нас лишению свободы, а отпустить нас под честное слово явиться по вашему первому требованию или требованию соответствующих властей.

Доказательством, до чего растерялся министр, может служить то, что он сразу не нашел, что ответить, и, точно не допуская возможности убийства Распутина, он отрывочными вопросами старался выяснить обстоятельства, сопровождавшие убийство. Удовлетворить в деликатной форме высказанное требование министра, где произошло убийство, кто именно из нас трех убил Гришку и где труп убитого – мы уклонились, заявив о самом только факте.

Несколько придя в себя, министр просил нас садиться и объясняя, что освободить нас не может, что не для того писаны законы, чтобы он, как министр юстиции, их не исполнял и обязан подвергнуть нас всех троих аресту домашнему.

Я от лица всех заявил готовность идти на эту меру пресечения и тут же должен был по предложению министра набросать следующее заявление:

Его Высокопревосходительству

Г-ну Министру Юстиции Российской Империи.

Заявление.

Настоящим ниже подписавшиеся: член Государственной Думы Владимир Митрофанович Пуришкевич, Его Высочество великий князь Дмитрий Павлович Романов и князь Феликс Юсупов – граф Сумароков-Эльстон доводят до сведения Вашего Высокопревосходительства, что в ночь на 17 дек. 1916 г. в Петрограде по взаимному между собою сговору и все сообща убили крестьянина села Покровского Тобольской губернии, Григория Ефимовича Новых.

Под этим заявлением первым подписался я, подписался “Дмитрий Романов” великий князь и стоя набросал обычную свою подпись – “Феликс Юсупов”. Министр прочитал указанное выше заявление, положил на углу резолюцию:

“Впредь до особого распоряжения подвергнуть указанных в сем лиц домашнему аресту с отобранием от них подписки о не выезде из Петрограда. А.М.”

И подписавши эту собственноручную резолюцию, министр написал: “О состоявшемся постановлении объявлено”, после чего он попросил еще раз подписаться.

По окончании всех этих формальностей, не подавая друг другу руки, мы отвесили глубокие взаимные поклоны и все трое очутились быстро на улице и, сев в автомобиль, помчались обратно в штаб-квартиру исполнительного комитета в особняк графа Сумарокова-Эльстон, где, быстро обсудив все создавшееся, пришли к заключению, что оставаться в столице, где отсутствует сильная поддержка, где возможны всякие неожиданности, далеко не безопасно, решили разъехаться, при чем мне на фронт, графу в имение к жене и только одному Дмитрию Павловичу решено было остаться в столице.

Горячо и тепло распростились; граф Сумароков с первым поездом выехал в Москву и далее в имение; сообщить я успел только по телефону домой и поспешил выехать на фронт, только великий князь остался в Петрограде ждать дальнейших событий». (Пуришкевич В. Дневник «Как я убивал Распутина». М., 1990. С. 94–97)


Эти сведения, вероятно, были придуманы В.М. Пуришкевичем с только ему одному понятными целями. В исторических источниках имеются другие сведения об его встрече с министром юстиции, но уже другим. Буквально через несколько дней после Февральского переворота, рассказывал ведавшему уголовным розыском Российской империи А.Ф. Кошко прокурор Петроградского окружного суда Ф.Ф. Нандельштедт, тот «заехал в министерство юстиции, где в приемной у Керенского застал немало публики. Каково было его удивление, когда среди присутствующих он заметил и Пуришкевича. Последний, одетый в походную форму, галифе и френч, с Владимиром с мечами на шее, расхаживал по приемной, дожидаясь своей очереди. У прокурора мелькнула мысль, уж не думает ли Пуришкевич занять какой-либо пост в министерстве юстиции? Но, наведя справку у начальника отделения, узнал, что Пуришкевич приезжал к Керенскому все по тому же делу Распутина. В каких тонах велась беседа этих двух политических полюсов – неизвестно, но следствием ее было распоряжение Временного правительства о полном прекращении дела…» (Кошко А.Ф. Очерки уголовного мира Царской России. Т. II. Париж, 1929. С. 134)


В министерстве, как и в градоначальстве, царило большое волнение. У министра сидел прокурор, с которым я столкнулся в дверях, входя в кабинет министра, причем прокурор посмотрел на меня с нескрываемым любопытством.


Это был С.В. Завадский (1871–1925), который состоял в должности прокурора петроградской судебной палаты. Ему было поручено «дело об убийстве Григория Распутина». Позднее были опубликованы его воспоминания: «На великом изломе. (Дело об убийстве Распутина)» в «Архиве русской революции». Т. 8. Берлин, 1923.

Прокурор С.В. Завадский описал это свидание:

«Когда мы вошли в бильярдную, которая в казенной квартире министра юстиции служила приемной, будучи расположена перед дверьми большого министерского кабинета, там нервно шагал из угла в угол молодой военный, в котором я по Серовскому портрету тотчас признал князя Юсупова. Услышав, как я говорил курьеру, чтобы министру было доложено о прибытии прокуроров палаты и суда, князь Юсупов направился ко мне и, глядя на меня возбужденными глазами, горевшими на поразительно бледном лице, произнес (голосом он владел вполне):

– Мы с вами, видимо, по одному делу. Позвольте представиться – князь Юсупов.

Называя себя в ответ и знакомя с ним прокурора суда, я не мог не чувствовать крайнего удивления: речь спокойная, а выдает себя всем поведением. Стал ли бы он метаться по властям, для него таким мелким, ничтожным, если бы ничего за собою не знал? Мог ли бы он, будучи непричастным к преступлению, обмолвиться словом “представиться”, обращаясь к какому-то прокурору палаты?

Сущность объяснений, данных князем Юсуповым министру, сводится к следующему: князь Юсупов поражен и взволнован, что его заподозрили в убийстве Распутина, которого он эту ночь и не видел. У него во дворце вчера собрались несколько знакомых; дам он не хотел бы назвать, а из мужчин были Пуришкевич и великий князь Дмитрий Павлович. Ночью звонил во дворец по телефону Распутин и звал князя Юсупова к цыганам, но он не мог покинуть гостей и отказался, чем рассердил Распутина. Великий князь, уезжая домой, застрелил на дворе собаку, и этот выстрел услышал городовой.

Каков был в передаче кн. Юсупова разговор городового с Пуришкевичем, я, к сожалению, совершенно не помню.

После того, как князь Юсупов удалился, министр решительно объявил мне, что он безоговорочно верит “молодому человеку”. И тут я не нашел в себе силы возражать, хотя ни на волос “молодому человеку” не верил; но лихо беды начало, а там уж само катится». (Завадский С.В. На великом изломе. / Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т. 4. М., 1997. С. 235–236)


Министра юстиции я видел впервые, и он сразу мне понравился. Это был худощавый старик с седыми волосами и бородой, с приятным лицом и мягким голосом.

Я ему объяснил причину моего приезда и по его просьбе повторил опять с самого начала и со всеми подробностями заученную историю. Когда я в моем рассказе коснулся разговора Пуришкевича с городовым, Макаров меня остановил:

– Я Владимира Митрофановича хорошо знаю и знаю также, что он никогда не пьет. Если не ошибаюсь, он даже член Общества трезвости.

– Могу уверить вас, – ответил я, – что на этот раз Владимир Митрофанович изменил себе и своему обществу, если он в таковом состоит членом, как вы говорите. Ему было трудно отказаться от вина, так как я справлял новоселье, и мы все уговорили его выпить с нами, а с непривычки несколько рюмок сильно на него подействовали.

Закончив мои объяснения, я спросил министра, обеспечены ли мои служащие от дальнейших допросов и каких-либо неприятностей, так как они все волнуются за свою судьбу в виду моего отъезда сегодня вечером в Крым.

Он меня успокоил, сказав, что, по всей вероятности, полицейские власти ограничатся сделанным уже допросом. Со своей стороны он обещал не допускать в нашем доме каких-либо обысков и не придавать значения городским слухам и сплетням.

Прощаясь со мной, министр на мой вопрос, могу ли я покинуть Петербург, ответил утвердительно. Провожая меня, он еще раз выразил сожаление, что из-за такого недоразумения у меня столько хлопот и неприятностей.

Из Министерства юстиции я отправился к моему дяде, председателю Государственной Думы Родзянко. Он и его жена знали о нашем решении покончить с Распутиным и ждали с нетерпением услышать подробности. Войдя к ним в гостиную, я увидел, что они оба взволнованы и о чем-то громко спорят. Моя тетка подошла ко мне со слезами на глазах, обняла и благословила, а Михаил Владимирович своим громовым голосом обратился ко мне со словами одобрения.


По воспоминаниям председателя Государственной Думы М.В. Родзянко события получили общую, политическую окраску, а о свидании с родственником ничего не говорится:

«В ночь на 17 декабря 1916 г. произошло событие, которое по справедливости надо считать началом второй революции – убийство Распутина. Вне всякого сомнения, что главные деятели этого убийства руководились патриотическими целями. Видя, что легальная борьба с опасным временщиком не достигает цели, они решили, что их священный долг – избавить Царскую семью и Россию от окутавшего их гипноза. Но получился обратный результат. Страна увидала, что бороться во имя интересов России можно только террористическими актами, так как законные приемы не приводят к желанным результатам. Участие в убийстве Распутина одного из великих князей, члена Царской фамилии, представителя высшей аристократии и членов Г. Думы как бы подчеркивало такое положение. А сила и значение Распутина как бы подтверждались теми небывалыми репрессиями, которые были применены императором к членам императорской фамилии. Целый ряд великих князей был выслан из столицы в армию и другие места. Было в порядке цензуры воспрещено газетам писать о старце Распутине и вообще о старцах. Но газеты платили штрафы и печатали мельчайшие подробности этого дела.

Политика правительства как бы назло общественному мнению повернула еще правее, и доверие оказывалось только сторонникам Распутина. Результатом шума, поднятого возле этого дела, было то, что террористический акт стал всеми одобряться и получалось внутреннее убеждение, что раз в нем участвовали близкие к Царской чете лица и представители высших слоев общества, значит, положение сделалось безысходным». (Родзянко М.В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 201–202)


В эту минуту я особенно оценил их искренность и сердечность. Вдали от своих, совершенно одинокий, я переживал очень тяжелые минуты, и такое чисто отеческое отношение ко мне подбодрило и успокоило меня. Долго у них я оставаться не мог, так как мой поезд уходил в девять часов вечера, а у меня еще ничего не было уложено. В коротких словах сообщив им об обстоятельствах убийства, я с ними распрощался.

– Теперь мы отойдем в сторону и предоставим действовать другим, – сказал я, уходя.[278] – Дай Бог, чтобы общими усилиями можно было воздействовать на Государя и дать ему возможность увидеть всю правду, пока еще не поздно. Более благоприятный момент для этого трудно себе представить.

– Я уверен, что убийство Распутина будет понято как патриотический акт, – ответил Родзянко, – и что все, как один человек, объединятся и спасут погибающую Родину.

От Родзянко я отправился во дворец великого князя Александра Михайловича.

Войдя в переднюю, я услышал от швейцара, что дама, которой я будто бы назначил прийти ко мне в семь часов вечера, уже ждет меня в кабинете.

Никакой дамы я не ждал к себе. Нечаянный визит этот показался мне очень странным, и я попросил швейцара в общих чертах описать мне ее внешность. Я узнал, что она одета во все черное, причем лица ее почти нельзя разглядеть, так как оно скрыто под густой вуалью.

Предчувствуя что-то недоброе, я решил пройти в спальню, минуя кабинет, и оттуда посмотреть на таинственную посетительницу.

Каково же было мое удивление, когда я, заглянув через приоткрытую слегка дверь в кабинет, узнал в ожидавшей меня даме одну из ярых поклонниц Распутина.

Я позвал швейцара и отдал распоряжение передать непрошенной гостье, что я вернусь домой лишь очень поздно вечером. Затем, быстро уложив свои веши, я пошел обедать.

На лестнице, подымаясь в столовую, я встретил моего товарища, английского офицера Освальда Рейнера. Он знал обо всем и очень за меня волновался. Я его успокоил, сказав, что все пока обстоит благополучно.


Личность еще одного участника убийства была установлена совсем недавно после выхода в Лондоне книги Джеймса Кука «Как убить Распутина» в 2006 г. Это был офицер британской разведки Освальд Рейнер, который сделал контрольный выстрел в голову раненого Распутина, тем самым поставив точку в этой кровавой акции. В этой связи также представляет интерес документальный телевизионный фильм «Кто убил Распутина?» (автор и сценарист Тим Робинсон). В фильме имеются сведения по Освальду Рейнеру, который был причастен к «ликвидации старца» от спецслужб Великобритании. В нем, в частности, говорится о некоторых рассекреченных документах английских архивов.

Фигурирует в версиях по убийству Г.Е. Распутина и участие университетского товарища по Оксфорду князя Феликса Юсупова англичанина Самюэля Хора. (См.: Шишкин О.А. Убить Распутина. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 120)


За обедом присутствовали три старших брата моей жены, которые тоже ехали в Крым, их воспитатель англичанин Стюарт, фрейлина великой княгини Ксении Александровны С.Д. Евреинова, Рейнер и еще несколько человек.[279]

Все были потрясены таинственным исчезновением Распутина и передавали самые невероятные слухи, которые ходили по городу. Некоторые не верили в гибель «старца», уверяя, что он жив и все случившееся только выдумка. Другие, ссылаясь на «достоверные источники» и чуть ли не на свидетелей-очевидцев, рассказывали, что «старец» убит во время кутежа у цыган. Были и такие, которые во всеуслышание заявляли, что убийство Распутина произошло у нас в доме на Мойке, и я – один из его участников. Менее доверчивые думали, что едва ли я сам принимал личное участие в убийстве, но во всяком случае считали меня осведомленным во всех его подробностях и приставали ко мне с расспросами. На меня устремлялись испытующие взоры, в надежде что-нибудь прочесть на моем лице. Но я был спокоен, вместе со всеми радовался событию, благодаря чему подозрения по моему адресу у присутствующих постепенно рассеялись.

Телефон в это время звонил без конца, так как в городе упорно связывали исчезновение Распутина с моим именем. Звонили родные, знакомые, члены Государственной Думы, звонили представители и директора разных предприятий и заводов, заявляя, что их рабочие постановили установить мне охрану.

Я всем отвечал, что слухи относительно моего участия в убийстве Распутина ложны и что я совершенно не причастен к этому делу.

До отхода поезда оставалось всего полчаса. Простившись с присутствующими, мы отправились на вокзал. Со мной в автомобиль сели братья моей жены князья Андрей, Федор и Никита; Стюарт и Рейнер. Подъезжая к вокзалу, я заметил, что на лестнице собралось большое количество дворцовой полиции. Меня это удивило: «Не отдан ли приказ о моем аресте?» – подумал я. Мы вышли из автомобиля и поднялись по лестнице. Когда я поравнялся с жандармским полковником, он подошел ко мне и, очень волнуясь, что-то невнятно проговорил.

– Нельзя ли погромче, господин полковник, – сказал я, – а то я ничего не слышу.

Он немного поправился и громко произнес:

– По приказанию Ее Величества выезд из Петербурга вам запрещен. Вы должны вернуться во дворец великого князя Александра Михайловича и оставаться там впредь до особых распоряжений.

– Очень жаль; меня это совсем не устраивает, – ответил я и, обернувшись к своим спутникам, повторил им высочайшее повеление.


Императрица Александра Федоровна отправила телеграмму супругу.

«Телеграмма № 111.

Царское Село – Ставка. 17 декабря 1916 г.

22 ч. 24 м. – 23 ч. 10 м.

Его Величеству.

К[алинин] делает все возможное. Пока еще ничего не нашли. Ф[еликс], намеревавшийся уехать в Крым, задержан. Очень хочу, чтобы ты был здесь. Помоги нам, Боже! Спи спокойно. В молитвах и мыслях вместе. Благословляю с безграничной нежностью.

Аликс». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917 гг. М.; Л., 1927. Т. V. С. 206)


Для них мой арест был полной неожиданностью. Князья Андрей и Федор решили, что они не поедут в Крым и останутся со мной, а князь Никита отправится со своим воспитателем.

Мы пошли провожать наших отъезжающих. Полиция последовала за нами, как будто боялась, что я сяду в поезд и уеду.

Картина нашего шествия по вокзалу была, по-видимому, незаурядная, так как публика останавливалась и с любопытством нас разглядывала.

Я вошел в вагон поговорить с князем Никитой. Полицейские снова заволновались. Я их успокоил, сказав, что никуда от них не скроюсь, а лишь хочу проститься с уезжающими.

Поезд тронулся, и мы пошли обратно к автомобилю.

«Странно чувствовать себя арестованным, – думал я, возвращаясь домой, – что со мной будет?»

Дома были очень удивлены нашему возвращению и недоумевали: что бы все это могло означать?

Я чрезвычайно устал за день и, очутившись в своей комнате, лег отдохнуть. По моей просьбе со мной остались князь Федор и Рейнер; они оба были взволнованы и опасались за мою судьбу.

Во время нашего разговора вбежал в комнату князь Андрей[280] и объявил о приезде великого князя Николая Михайловича.


По свидетельству великого князя Николая Михайловича:

«17/XII в 5 1/2 часов два телефонных звонка – один от княгини М.А. Трубецкой, другой от английского посла Бьюкенена – мне сообщили, что прошедшею ночь убит Григорий Распутин и что подозреваемые убийцы – князь Ф.Ф. Юсупов и мои племянники Федор и Никита. Такое неожиданное известие меня ошеломило, и я помчался в автомобиле в дом брата Александра на Мойку, чтобы узнать, в чем дело. Застал лишь одного Никиту за уроком, а ни Федора, ни Феликса, жившего (без супруги) у них, не оказалось дома. Я был озадачен и взволнован и решил дождаться возвращения другого племянника, Федора, так как прислуга сообщила, что Юсупов вернется поздно. Федор вернулся в начале седьмого часа, заметно сконфузился, когда меня увидал, и на мой вопрос: “Что случилось?” – ответил, что ничего положительного, кроме слухов, не знает, а дает слово, что он к убийству непричастен. Это меня отчасти успокоило, и, не дождавшись Юсупова, я пошел обедать в клуб, где все только и говорили об исчезновении Гришки. Под конец обеда появился вел. князь Дмитрий Павлович, бледный как смерть, с которым я не разговаривал, так как он сел за другой стол, а я, успев спросить Трепова о правоте случившегося и получив ответ, что все это ерунда, доказывал во всеуслышание, что это новая провокация Протопопова. Между тем Дмитрий Павлович заявил другим, что, по его мнению, действительно Распутин или исчез, или убит. Мы сели играть в quinze (“пятнадцать” – фр.), а Дмитрий Павлович уехал во французский Михайловский театр.

На другой день, 18-го, я узнал, все еще не видав Юсупова, что он и оба племянника уезжают вечером в Крым и что из ст. “Медведь” вернулся старший племянник Андрей. Но за день толки не умолкли, и А.Ф. Трепов мне по телефону сообщил, что действительно Распутин, вероятно, убит и что упорно называют Юсупова, вел. князя Дмитрия Павловича и Пуришкевича – как замешанных в этом убийстве. Племянников я снова навестил и простился с ними, а в 9 час. вечера мне дали знать, что они благополучно отбыли в Ай-Тодор. Я вздохнул свободно и сел безмятежно играть в quinze, радуясь, радуясь, что этот мерзавец, наконец, не будет больше вредить, но опасался, что все сведения Трепова неверны и что вся эта mise en scene [мизансцена (фр.)] затеяна Протопоповым.

Каково было мое удивление, когда около 10 1/2 ч. меня вызвал к телефону Юсупов, говоря, что жандармский офицер его задержал на Николаевском вокзале и что он очень просит меня заехать к нему, в дом брата. Когда я приехал к нему, Феликс уже лежал в кровати, и два племянника, Андрей и Федор, были около него. Я пробыл у него до часа или 1 1/2, слушая его откровения. Он казался утомленным, глаза его блестели особенным блеском, но, видимо, брал на себя, чтобы произвести впечатление по полному спокойствию духа и даже какой-то невинности. Слушал я его повествование молча и редко перебивая, и, когда он кончил, я сказал следующее: как Николай Михайлович – я не смею ему не верить, но – как М. Лекок (из романа “Рабство”) весь его роман не выдерживает критики, и что, по мнению M. Lecoqu’a, убийца – он». (Великий князь Николай Михайлович. Записки. / Гибель монархии. История России и Дома Романовых в мемуарах современников. XVII–XX вв. М., 2000. С. 66–67)


Это позднее посещение не предвещало мне ничего хорошего. Он, очевидно, приехал, чтобы подробно узнать от меня, в чем дело, и приехал как раз в то время, когда я устал, хотел спать, и когда мне было не до разговоров.

Великий князь Николай Михайлович совмещал удивительные противоречия в своем характере. Ученый-историк, человек большого ума и независимой мысли, он в обращении с людьми иногда принимал чрезмерно шутливый тон, страдал излишней разговорчивостью и мог даже проболтаться о том, о чем следовало молчать.

Он не только ненавидел Распутина и сознавал весь его вред для России, но и вообще по своим политическим воззрениям был крайне либеральный человек. В самой резкой форме высказывая критику тогдашнего положения вещей, он даже пострадал за свои суждения и на время был выслан из Петербурга в свое имение в Херсонской губернии, Грушевку.

Едва успели князь Федор и Рейнер закрыть за собой дверь, как вошел в комнату великий князь Николай Михайлович. Он обратился ко мне со словами:

– Ну, рассказывай, что ты натворил?

Я сделал удивленное лицо и спросил его:

– Неужели ты тоже веришь всяким пустым слухам? Ведь это все сплошное недоразумение, в котором я совершенно ни при чем.

– Да, рассказывай это другим, а не мне! Я все знаю, со всеми подробностями, знаю даже имена дам, которые были у тебя на вечере[281].

Эти последние слова великого князя показали мне, что он ровно ничего не знает и лишь нарочно притворяется осведомленным, чтобы легче меня поймать. Я ему подробно рассказал все ту же историю о вечере и о застреленной собаке.

Великий князь как будто поверил моему рассказу, но на всякий случай, уходя, хитро улыбнулся[282].

Мне было ясно, что он не в курсе дела и в душе очень сердится и досадует на то, что ничего от меня не узнал.

После отъезда великого князя Николая Михайловича князья Андрей и Федор и Рейнер снова пришли ко мне[283]. Я им сказал, что завтра утром перееду в Сергиевский дворец к великому князю Дмитрию Павловичу, чтобы быть вместе с ним до определения нашей участи. Затем я подробно объяснил им, что они должны отвечать в случае допроса. Все трое обещали мне точно следовать моим указаниям и, простившись со мной, ушли.

Долго я не мог уснуть. События предыдущей ночи проносились передо мною, мысли сменяли одна другую…

Наконец голова моя отяжелела, и я заснул.


XVIII

На следующий день, рано утром, я переехал в Сергиевский дворец[284]. Великий князь Дмитрий Павлович, увидев меня, очень удивился, так как был уверен, что я уехал накануне в Крым.

Я сообщил ему о своем аресте и о решении переселиться к нему, ввиду осложнившихся обстоятельств и возможности всяких репрессий в отношении нас обоих. Рассказал я ему также о всех своих встречах и разговорах. Великий князь в свою очередь передал мне во всех подробностях, как он провел свой день накануне и как вечером отправился в Михайловский театр, откуда ему пришлось уехать, так как его предупредили, что публика собирается устроить ему овацию. По возвращении из театра домой, он узнал, что в Царском Селе его упорно считают одним из главных участников убийства Распутина. Тогда он позвонил по телефону императрице Александре Федоровне, прося его принять, но она наотрез отказалась его видеть.


По воспоминаниям князя императорской крови Гавриила Константиновича: «В ночь с 16 на 17 декабря был убит Распутин. Конечно, весь Петроград только и говорил об этом. Говорили, что он был убит кн. Юсуповым и Дмитрием Павловичем. В городе было страшное волнение и ликование. Публика сделала Дмитрию Павловичу овацию в Михайловском театре». (Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Из хроники нашей семьи. СПб., 1993. С. 212)

Побеседовав еще немного с великим князем, я прошел в отведенную мне комнату, послал за газетами и стал их рассматривать, ища откликов печати на совершившееся событие. Но в газетах ничего не было, кроме короткого сообщения о том, что «в ночь с 16 на 17 декабря убит старец Григорий Распутин».


Газета «Биржевые ведомости», в вечернем выпуске от 17 декабря 1916 г. было помещено объявление:

«Смерть Григория Распутина

Сегодня, в шестом часу утра, в одном из аристократических особняков центра столицы, после раута, внезапно окончил жизнь Григорий Распутин-Новых».

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«Государыню письмо не обмануло и не ввело в заблуждение, на что рассчитывали его составители. Оно лишь явилось беспощадной характеристикой, написанной себе самому князем Юсуповым. Императрица приказала отправить письмо министру юстиции, министр Протопопов был поставлен в известность о невыезде Юсупова из Петрограда.

Вечером Государыне показали вечерний выпуск газеты “Биржевые ведомости”, где было напечатано: “Сегодня в шестом часу в одном из аристократических особняков центра столицы после раута внезапно окончил жизнь Григорий Распутин-Новых”.

Последняя искра надежды исчезла. Из Петрограда передавали, что там среди интеллигенции настоящее ликование, что совершившееся – лишь начало террора, что готовятся новые покушения, что следующей будет Вырубова.

Государыня приказала ей остаться ночевать во дворце. Лили Ден попросила переночевать у Анны Александровны и утром явиться во дворец и выполнять, что надо по части приемов.

Вечером была получена телеграмма от Государя с советом обратиться за помощью к Протопопову. Около десяти вечера Протопопов доложил по телефону, что приказ относительно задержания отъезда Юсупова выполнен, что князь Юсупов, приехавший на Николаевский вокзал с князьями Федором Александровичем, Никитой Александровичем и Андреем Александровичем, чтобы уехать в Крым, жандармскими офицерами был задержан, вернулся во дворец великого князя Александра Михайловича, где и живет». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 418–419)


Утро прошло спокойно, но около часа дня, во время нашего завтрака, командующий Главной квартирой генерал-адьютант Максимович позвонил по телефону и заявил великому князю, что он по повелению императрицы арестован, и просил его не покидать своего дворца. При этом генерал Максимович обещал вскоре приехать сам для объяснений.


Императрица Александра Федоровна тем временем сообщила супругу в Ставку:

Телеграмма № 116.

«Царское Село – Ставка. 18 декабря 1916 г.

15 ч. – 15 ч. 45 м.

Его Величеству. Срочно.

Приказала Максимовичу твоим именем запретить Д[митрию] выезжать из дому до твоего возвращения. Д[митрий] хотел видеть меня сегодня, я отказала. Замешан главным образом он. Тело еще не найдено. Когда ты будешь здесь? Целую без конца.

Аликс». (Переписка Николая и Александры Романовых 1916–1917. Т. 5. М.-Л., Госиздат, 1927. С. 207)


Из воспоминаний жандармского генерала А.И. Спиридовича об обстоятельствах убийства Г.Е. Распутина и ходе следствия по этому делу:

«Районная полиция и охранное отделение уже все знали. По приказанию Протопопова специальное дознание вел жандармский генерал Попов. Это обеспечивало полное беспристрастие и независимость от каких-либо влияний. Таким образом, министр внутренних дел Протопопов имел полную осведомленность о случившемся преступлении, не хватало только самого трупа. Судебные власти из-за непростительной оплошности министра юстиции Макарова бездействовали.

18 декабря принесло много нового. Накануне 17-го числа вследствие честного исполнения своего служебного долга городовым Власюком, слышавшим ночные выстрелы во дворе князя Юсупова, начались розыск и дознание. Вечером, когда во все отдаленные участки дошла циркулярная телеграмма о розыске трупа, выспавшийся после трудной ночной службы городовой района Петровского моста доложил, что утром 17 декабря проходившие рабочие говорили ему, что на мосту много следов крови. Обследовать что-либо из-за наступившей ранней зимней темноты было невозможно. Вот почему полиция начала осмотр Петровского моста на рассвете 18 декабря, обнаружив следы крови, а по ним уже обнаружила и одну калошу-бот, которую показали дочерям Распутина и те опознали ее.

Были вызваны водолазы и начались поиски трупа около моста. Из квартиры Распутина позвонили Вырубовой. Протопопов доложил о находке императрице, подчеркнув при докладе, как накануне министр юстиции не позволил власти начать судебное следствие и он, Протопопов, должен был ограничиться своим дознанием генерала Попова. Он же доложил вскоре, что Юсупов переехал жить во дворец великого князя Дмитрия Павловича. Ясно было, что, исчерпав вчера все средства, чтобы доказать властям свою невиновность, князь ищет теперь защиты в неприкосновенном великокняжеском дворце Дмитрия Павловича. Императрица распорядилась, чтобы генерал-адъютант Максимович, исполнявший обязанности министра двора, отправился немедленно к великому князю Дмитрию Павловичу и сообщил ему, что он арестован. Максимович все исполнил. Великий князь просил было, чтобы императрица приняла его, но Ее Величество ответила категорическим отказом. Ему, как и князю Юсупову, во дворце уже не верили». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн.: «Хорвест», 2004. С. 421–422)

Великий князь после этого разговора вернулся в столовую очень расстроенным.

– Феликс, – сказал он мне, – я арестован по приказанию императрицы Александры Федоровны… Она не имеет на это никакого права; только Государь может отдать приказ о моем аресте[285].

Пока мы обсуждали этот вопрос, приехал генерал Максимович. Его провели в кабинет великого князя. Когда великий князь к нему вышел, генерал встретил его следующими словами:

– Ее Величество просит ваше высочество не покидать вашего дворца…

– Что же это, значит, арест?

– Нет, это не арест, но Ее Величество все-таки настаивает, чтобы вы не покидали вашего дворца.

Великий князь повышенным голосом ответил:

– Я вам заявляю, что вы имеете в виду меня арестовать. Передайте Ее Величеству, что я подчиняюсь ее приказанию.


В дневнике великого князя Андрея Владимировича имеется запись: «18 декабря днем Дмитрий Павлович телеграфировал нам, что он арестован. Генерал-адъютант Максимович ему передал приказ Аликс, хотя и сознавал, что не имел права без разрешения Государя это делать. Итак, Дмитрий сидит под домашним арестом». (Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 202)


По воспоминаниям князя императорской крови Гавриила Константиновича:

«Дмитрий был арестован у себя дома по приказу Императрицы. Я очень волновался за него и был чрезвычайно огорчен случившимся.

На следующий день на курсах в Академии только и говорили, что о Распутине, и я даже сцепился с ротмистром Дубенским, споря о роли Дмитрия в этом убийстве: Дубенский уверял, что Дмитрий убивал Распутина, а я утверждал, что не убивал.

Из Академии я поехал к Дмитрию Павловичу. Он сидел в своей спальне перед туалетом, и его стриг парикмахер. Дмитрий был в духе и уверял, что в убийстве Распутина он неповинен». (Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Из хроники нашей семьи. СПб., 1993. С. 212–213)


Простившись с генералом Максимовичем, великий князь вышел из кабинета.

В течение дня великого князя Дмитрия Павловича по очереди посетили все члены Императорского дома, находившиеся в тот момент в Петербурге. Они все были взволнованы арестом великого князя и превышением власти со стороны императрицы Александры Федоровны, которая приказала лишить свободы члена Императорской фамилии на основании только одного предположения о его причастности к убийству Распутина.


По воспоминаниям княгини О.В. Палей: «На следующий день, в воскресенье, Россия и весь мир знали, что Распутин исчез. Распутинские домочадцы, не дождавшись его и зная, что увез его Феликс Юсупов, сообщили в полицию. Подозрение на Юсупова пало еще и потому, что во дворе на Мойке стреляли. Выстрелы слышали прохожие и городовой. Государыня от тревоги сходила с ума. Она поставила на ноги всех и вся и велела живым или мертвым найти старца любой ценой. Распутинки в бешенстве рвали на себе волосы. Несколько раз я телефонировала Дмитрию. Держала его в курсе последних сплетен. Назавтра, в понедельник, должен был вернуться муж». (Палей О. Воспоминания о России. С приложением писем, дневника и стихов ее сына Владимира. М., 2005. С. 16)


В этот день великий князь получил телеграмму от великой княгини Елизаветы Федоровны из Москвы, где тоже связывали мое имя с исчезновением Распутина. Зная мои дружеские отношения с великим князем и не подозревая, что и он является одним из участников уничтожения «старца», великая княгиня просила его в своей телеграмме передать мне, что она молится за меня и благословляет мой патриотический поступок.


На самом деле великая княгиня Елизавета Федоровна послала две телеграммы: в адрес великого князя Дмитрия Павловича и в адрес княгини З.Н. Юсуповой.

«Москва, 18. XII, 9.30. Великому князю Дмитрию Павловичу. Петроград. Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акт, им исполненного. Элла».

«Москва, 18. XII, 8. 52. Княгине Юсуповой. Кореиз. Все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт нашего дорогого сына. Да хранит вас Бог. Вернулась из Сарова и Дивеева, где провела в молитвах десять дней. Елизавета».


Эта телеграмма сильно нас скомпрометировала[286]. Протопопов перехватил ее и снял с нее копию, которую послал в Царское Село императрице Александре Федоровне, после чего императрица решила, что и великая княгиня Елизавета Федоровна является тоже участницей заговора.

Телефон у нас звонил непрерывно, причем чаще всех звонил великий князь Николай Михайлович и сообщал нам самые невероятные сведения.

Он заезжал к нам по нескольку раз в день, делая вид, что все знает, и стараясь поймать нас на каждом слове. Выискивая разные способы узнать всю правду, он притворился нашим сообщником в надежде, что мы по рассеянности как-нибудь проговоримся.

Он не удовлетворялся одними разговорами по телефону и постоянными посещениями нас, но принимал еще самое живое участие в поисках трупа Распутина. Одевшись в доху и подняв воротник так, чтобы его невозможно было узнать, он разъезжал на извозчике по островам в надежде напасть на какой-нибудь след.

В один из приездов к нам он, между прочим, рассказал, что императрица Александра Федоровна определенно считает нас обоих виновниками смерти Распутина и требует нашего немедленного расстрела, но все удерживают императрицу от такого решения; даже сам Протопопов советует обождать приезда Государя из Ставки. Государю послана телеграмма, и его ждут со дня на день.

В тот день, когда великий князь Николай Михайлович объявил нам эту новость, М. Г. сообщила мне не менее тревожное известие о том, что на нас обоих готовится покушение, и советовала принять меры предосторожности. Оказалось, что накануне она была невольной свидетельницей того, как на квартире Распутина двадцать человек его самых ярых сторонников поклялись за него отомстить.


Из воспоминаний А.А. Вырубовой об обстоятельствах и расследовании дела об убийстве Г.Е. Распутина:

«18 декабря.

Государыня и я причащались Св. Тайн в походной церкви Александровского дворца, где по этому случаю была отслужена литургия. Государыня не пустила меня вернуться к себе, и я ночевала в одной из комнат на 4-м подъезде Александровского дворца.

19 декабря.

Жуткие дни. Утром Протопопов дал знать, что тело Распутина найдено. Полиция в доме Юсуповых на следующее утро после убийства напала на широкий кровяной след у входа и на лестнице и на признаки того, что здесь происходило что-то необычайное. На дворе они в самом деле нашли убитую собаку, но рана на голове не могла дать такого количества крови… Вся полиция в Петрограде была поднята на ноги. Сперва у проруби на Крестовском острове нашли галошу Распутина, а потом водолазы наткнулись на его тело: руки и ноги были запутаны веревкой; правую руку он высвободил, когда его кидали в воду, пальцы были сложены крестом. Тело перевезли в Чесменскую богадельню, где было произведено вскрытие. Несмотря на многочисленные огнестрельные раны и огромную рваную рану в левом боку, сделанную ножом или шпорой, Григорий Ефимович был еще жив, когда его кинули в прорубь, так как легкие были полны водой.

Когда в столице узнали об убийстве Распутина, все сходили с ума от радости; ликованию общества не было пределов, друг друга поздравляли. “Зверь был раздавлен, – как выражались, – злого духа не стало”. От восторга впадали в истерику.

Протопопов спрашивал совета Ее Величества по телефону, где Распутина похоронить. Впоследствии он надеялся отправить тело в Сибирь, но сейчас же сделать это не советовал, указывая на возможность по дороге беспорядков. Решили временно похоронить в Царском Селе, весной же перевезти на родину. Отпевали в Чесменской богадельне, и в 9 часов утра в тот же день, 21 декабря, одна сестра милосердия привезла на моторе гроб Распутина. Его похоронили около парка, на земле, где я намеревалась построить убежище для инвалидов. Приехали Их Величества с княжнами, я и два или три человека посторонних. Гроб был уже опущен в могилу, когда мы пришли; духовник Их Величеств отслужил краткую панихиду, и стали засыпать могилу. Стояло туманное, холодное утро, и вся обстановка была ужасно тяжелая: хоронили даже не на кладбище. Сразу после панихиды мы уехали. Дочери Распутина, которые совсем одни присутствовали на отпевании, положили на грудь убитого икону, которую Государыня привезла из Новгорода. Государыня не плакала часами над его телом, и никто не дежурил у гроба из его поклонниц.

Государь, вернувшись из Ставки 20-го числа (правильно: 19-го числа – В.Х.), все повторял: “Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью мужика”.

Если они раньше чуждались великих князей, расходясь с ними во взглядах, то теперь их отношения совсем оборвались. Их Величества ушли как бы в себя, не желая ни слышать о них, ни их видеть». (Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова. / Сост. А. Кочетов. М., Орбита, 1993. С. 268–269)


Этот день был особенно утомительным и для великого князя, и для меня, и мы были рады, когда все наши посетители уехали.

Было трудно в присутствии посторонних все время держаться настороже, сохранять полное хладнокровие и стараться своим спокойным отношением к событиям и слухам рассеивать подозрения о нашей причастности к убийству Распутина.

Оставшись одни, мы долго разговаривали и обменивались впечатлениями.

Я еще никогда до сих пор не видел великого князя Дмитрия Павловича таким простым и сердечным. Весь ужас пережитого оставил глубокий след в его чуткой душе, и я был счастлив находиться около него в эти тяжелые минуты и разделять с ним его вынужденное одиночество.


На другой день, 19 декабря, утром, Государь приехал из Ставки.

Сопровождавшие его рассказывали, что после получения известия о смерти Распутина он был в таком радостном настроении, в каком его не видали с самого начала войны.


Государь прибыл в Царское Село вечером. В 22 часа он принял министра внутренних дел А.Д. Протопопова. В дневнике императора Николая II имеется запись:

«19-го декабря. Понедельник

Хорошо выспался. Мороз стоял крепкий. Все время в вагоне читал. Прибыли в Царское Село в 6 час.

Дорогая Аликс с дочерьми встретила и вместе поехали домой. После обеда принял Протопопова». (Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 616)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«19-го утром поиски трупа около моста возобновились. Наконец около одной полыньи нашли примерзшую изнутри подо льдом шубу, а затем и примерзший ко льду труп Распутина. Съехались власти. Полиция торжествовала. В 12 часов 30 минут на берег реки около моста, где на салазках лежал труп Распутина, прибыл знаменитый в Петрограде судебный следователь Середа. Началось судебное следствие с опозданием на 36 часов из-за трусости министра юстиции Макарова.

Сконфуженный министр тоже побывал у моста. Теперь он по просьбе прокурора палаты Завадского стал добиваться, чтобы генерал Попов прекратил свое дознание, доказывая, что осуществляемое параллельно со следствием оно лишь будет мешать следователю. Протопопов уступил.

При осмотре трупа были обнаружены три огнестрельные раны в голову, в грудь и спину. Труп был слишком замерзший, и делать более подробный осмотр тут, на месте, было невозможно. Труп отвезли в здание Чесменской богадельни, что на Царскосельском шоссе за городом, чтобы там после оттаивания произвести надлежащее судебно-медицинское освидетельствование.

Распутин оказался одетым в голубую шелковую рубашку, вышитую колосьями. Все это Протопопов по телефону подробно доложил Ее Величеству, упомянув и о поведении министра Макарова. Дамы, дети плакали. В два часа Государыня отправила навстречу Его Величеству телеграмму, в которой была фраза: “Нашли в воде”.

Все во дворце с нетерпением ждали Государя». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 423)


Из протокола допроса ЧСК Временного правительства от 6 сентября 1917 г. царского министра внутренних дел А.Д. Протопопова об обстоятельствах убийства Григория Распутина:

«18 декабря 1916 г. (правильно: 17 декабря – В.Х.) около 8 ч. утра А.П. Балк сообщил мне по телефону, что Распутин исчез. Заявили ему об этом домашние Распутина. По показаниям дворника и городового, около часу ночи военный автомобиль остановился у дома № 62 по Гороховой улице. В автомобиле было двое господ и шофер. Один из приехавших остался в автомобиле, другой вошел в дом. Через короткое время с ним вышел Распутин; оба сели в автомобиль и втроем уехали по направлению к адмиралтейству. Опрошенная горничная Распутина сказала, что уже раза три видела приехавшего ночью за Распутиным господина. Распутин сам отворил ему дверь, сказав: “А, маленький! Входи, здравствуй!” По описанию горничной, наружность приезжавшего подходила к графу Ф.Ф. Сумарокову-Эльстону кн. Юсупову. Около 6 ч. утра местный пристав доложил А.П. Балку следующее: городовой, стоявший у Поцелуева моста, в ночь на 18 декабря (правильно: на 17 декабря – В.Х.), узнал от дворника Юсуповского дворца о намерении князя устроить ночью кутеж. К 12 час. ночи окна дворца осветились; к садику дворца стали подъезжать автомобили с гостями; вскоре приехал вел. кн. Дмитрий Павлович. В 4 часа утра начался разъезд гостей; в это время в садике раздался выстрел. Городовой направился узнать, что это значит и кто стрелял. Дорогой встретил отъезжающий автомобиль с вел. кн. Дмитрием Павловичем. Подойдя к садику, увидел кн. Юсупова, стоявшего на малом подъезде […]

А.П. Балк, сообщив мне все вышеизложенное, сказал, что о случившемся он известил судебного следователя и прокурора судебной палаты, который уже посетил вел. кн. Дмитрия Павловича и кн. Юсупова, но следствия не возбудил. Я не был особенно напуган исчезновением Распутина и не сразу поверил его убийству, думал, что после ночного кутежа он пьяный остался у цыган на островах или у своих знакомых. […]

А.Т. Васильев мне сообщил, что член Государственной Думы В.М. Пуришкевич послал в Москву члену Думы В.А. Маклакову телеграмму: “Все кончено”. Поздно вечером ген. Попов мне сказал, что агентами найдена кровь на перилах и на одном из устоев моста, между Петровским и Крестовским островами; кругом устоя льда не было; была полынья, и на краю ее нашли галошу, которую домашние Распутина признали за принадлежащую ему. Сомнений больше не было. […]

Наконец, обнаружили труп, который отчасти всплыл, и баграми вытащили его на лед. А.Т. Васильев дал мне с этих работ фотографии, а также снимки с трупа. Когда труп был поднят на мост, прибыли министр юстиции А.А. Макаров и прокурор судебной палаты Завадский. Для судебного вскрытия они хотели труп Распутина отправить в клинику Виллие на Выборгскую сторону. Ген. Попов мне это сообщил по телефону, спрашивая указаний. […]

…Я предложил отправить труп, моим распоряжением, в Николаевскую богадельню морского ведомства (название нехорошо помню; богадельня находится по Царскосельскому шоссе, верстах в семи от Петрограда). […] Без особого разрешения пускать кого-либо в часовню было воспрещено. Несмотря на мое запрещение, к телу отца были допущены дети Распутина и сестра милосердия Акилина. Я был этим недоволен: думал, что, благодаря этому посещению, местонахождение трупа перестанет быть секретом. Оттаивание трупа продолжалось около суток, мертвецкая была холодная, ее скоро не могли натопить, затем, в присутствии судебных властей, было произведено вскрытие. Кажется, смерть произошла от трех огнестрельных ран в шею и спину, я раньше предполагал, что раненого Распутина бросили в воду живым, кровь на перилах моста навела меня на эту мысль. Я сказал А.Т. Васильеву приобрести хороший гроб, сестра Акилина, по поручению царицы, обмыла, одела в чистое белье и приготовила Распутина к погребению; чтобы ехать в часовню, я дал ей казенный автомобиль. Из Ставки царь приехал 19 декабря; на следующий день я отправился в Царское Село с очередным докладом. О смерти Распутина предполагалось рассказать устно, у меня также была заготовлена справка о произведенном в день его исчезновения полицейском дознании. Сначала я прошел к царице, она была печальна, но спокойна, выражала надежду, что молитвы мученически погибшего Григория Ефимовича спасут их семью от опасности переживаемого тяжелого времени, вспомнила, как ободрял царя и ее Распутин в 1905 году, решила хоронить его в Царском Селе. […] От царицы я прошел к царю. Он интересовался впечатлением, какое произвело на общество убийство Распутина, и настроением, которое создалось; к смерти его относился спокойно. Я передал царю справку о дознании, произведенном в день исчезновения Распутина, и сведения департамента полиции по интересующим царя вопросам; сказал, что присутствие в оппозиции великих князей и членов его семьи создает большую опасность монархическому началу, и напомнил ему царя Александра III, воле которого его семья была послушна; указал, что убийство Распутина, вероятно, есть начало террористических актов, и надо заботиться о безопасности царицы. Царь сознавался в распущенности великих князей; видимо, хотел взять их в руки и делал исключение для вел. кн. Михаила Александровича и Павла Александровича, в преданность и послушание которых верил. […] Он поручил мне озаботиться перевозкою гроба с убитым Распутиным в Царское Село и о подробностях уговориться с ген. В.Н. Воейковым. После своего доклада у царя я снова был у царицы и вкратце передал ей полученные распоряжения. […] Ген. Попов был у В.Н. Воейкова и получил все нужные инструкции по доставке тела Распутина в Царское Село. Перевозка совершилась благополучно и широкой огласки не получила. Подробности я у ген. Попова не спрашивал и не знаю, также не знаю, где похоронен Распутин в Царском Селе. А. Протопопов». (Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в ЧСК Временного правительства. Т. IV. Л., 1925. С. 104–109)


Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович писал в воспоминаниях:

«Во дворце Протопопов был встречен очень милостиво. Его энергичные действия по дознанию об убийстве и по розыску трупа получили полное одобрение. Докладывая как министр, он изображал в то же время не только сторонника, но и поклонника Старца, который был для него Григорием Ефимовичем, провидцем, молитвенником. Это было ложью, политической игрой.

Он политиканствовал с Распутиным так же, как некогда политиканствовал первый парламентский министр Алексей Хвостов. Но только тот спекулировал на живом Распутине, а Протопопов, понимая отношение Ее Величества к Старцу, стал спекулировать мертвым Распутиным. Милостивый прием приободрил его. Он сделал подробный доклад Их Величествам.

Пользуясь перлюстрациями, он доложил, что о готовившемся убийстве знали многие, что молодых подталкивали на убийство люди с положением, люди, которых знала Царская семья, что были мысли об устранении не только Распутина, но и Вырубовой и даже самой императрицы. Министр представил две телеграммы великой княгини Елизаветы Федоровны. Первая была следующего содержания: “Москва. 18 декабря, 9 часов 38 минут. Великому князю Дмитрию Павловичу. Петроград. Только что вернулась, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного. Елла”. Вторая телеграмма: “Москва. 18 декабря, 8 часов 52 минуты. Княгине Юсуповой. Кореиз. Все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт вашего дорогого сына. Да хранит вас Бог. Вернулась из Сарова и Дивеева, где провела в молитвах десять дней. Елизавета”.

Также Протопопов представил копию письма княгини Юсуповой-матери к сыну от 25 ноября. Юсупова писала: “…Теперь поздно, без скандала не обойтись, а тогда можно было все спасти, требуя удаления управляющего (т. е. Государя) на все время войны и невмешательства Валиде (т. е. Государыни) в государственные вопросы. И теперь я повторяю, что, пока эти два вопроса не будут ликвидированы, ничего не выйдет мирным путем, скажи это дяде Мише от меня”. Представил министр и копию письма жены Родзянко к княгине Юсуповой от 1 декабря, в котором была такая фраза: “…Все назначения, перемены, судьбы Думы, мирные переговоры – все в руках сумасшедшей немки, Распутина, Вырубовой, Питирима и Протопопова”.

Протопопов доложил Государю, как отнеслись к этому делу премьер Трепов и министр юстиции Макаров. Когда императрица спросила о том, где будут хоронить Распутина, Протопопов, знавший желание поклонниц похоронить его в Царском Селе, высказался, что именно здесь, приведя в числе доводов и тот, что перевозка тела в Сибирь вызовет в пути демонстрации.

Протопопов имел полный успех. Государь благодарил его и поручил поблагодарить полицию. Сам Протопопов был утвержден в должности министра внутренних дел. Покидая дворец, Протопопов чувствовал себя настолько окрепшим в своем положении, что даже не заехал, как обещался, к дворцовому коменданту, а уехал на машине в Петроград». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн.: «Хорвест», 2004. С. 427–429)


По воспоминаниям флигель-адъютанта Свиты императора, полковника А.А. Мордвинова об убийстве Г.Е. Распутина:

«В тот день, когда было получено в Ставке известие об убийстве Распутина, оно пришло сразу после нашего завтрака, Государь, видимо, о нем уже знал, мы вышли с Его Величеством на обычную нашу дневную прогулку в окрестностях Могилева. Гуляли мы долго, о многом говорили, но в разговоре Государь ни словом не обмолвился о свершившемся. Когда мы вернулись через два часа домой, некоторые сотоварищи по свите, бывшие с нами, настойчиво мне указывали: “А ты заметил, как Государь был сегодня особенно в духе? Так оживленно и весело обо всем говорил… Точно был доволен тем, что случилось?” Это же довольное выражение лица у Государя заметил и велик[ий] князь Павел Александрович, приглашенный в тот день к нашему дневному чаю после прогулки.

По правде сказать, ни особенно хорошего расположения духа или какой-либо необычной оживленности я тогда у Государя не заметил, но отчетливо вспоминаю, что в те часы мне действительно не чувствовалось в нем, по крайней мере по внешности, ни сильного волнения, ни тревоги или раздражения. Его тогдашнее настроение только лишний раз подтверждало мое всегдашнее убеждение, что этот человек (Распутин – В.Х.) не играл большой роли в его внутреннем мире. Правда, в тот же вечер (правильно: в следующий вечер – В.Х.) мы выехали из Могилева в Царское. Но этот отъезд был предположен еще заранее, и наше возвращение было ускорено лишь по просьбе императрицы на несколько часов. Флигель-адъютант Саблин, бывший в те дни в Царском Селе и говоривший по поводу событий как с Государем, так и с императрицей, даже уверял, что они оба очень просто отнеслись к убийству Распутина, говорили об этом как об очень печальном факте, но не больше!! Думается, все же по отношению к императрице это свидетельство не совсем точно.

Вспоминается мне с тяжелым чувством затем и один вечер в Александровском дворце, в декабре 1916 года, почти непосредственно следовавший за убийством Распутина и который я провел на своем дежурстве у великих княжон.

Кто помнит те дни, помнит, конечно, и то, каким злорадством было наполнено тогда все окружающее, с какой жадностью, усмешками и поспешностью ловились всевозможные слухи и с каким суетливым любопытством стремились все проникнуть за стены Александровского дворца. Почти подобным же напряженным любопытством было полно настроение многочисленных служащих и разных должностных лиц и в самом дворце. Царская семья это чувствовала, и на виду у других они все были такими же, как всегда. За домашним обедом и Государь, и императрица были только более заняты своими мыслями, выглядели особенно усталыми, да и обыкновенно веселым и оживленным великим княжнам было тоже как-то не по себе. “Пойдемте к нам наверх, Анатолий Александрович, – пригласили они меня сейчас же после обеда, – у нас будет намного теплее и уютнее, чем здесь…”

Там наверху, в одной из их скромных спален, они все четверо забрались на диван и тесно прижались друг к другу. Им было холодно и, видимо, жутко, но имя Распутина и в тот длинный вечер ими не было при мне произнесено. Им было жутко не оттого, что именно этого человека не было больше в живых, а потому, что, вероятно, ими чувствовалось уже тогда то ужасное, незаслуженное, что с этим убийством для их матери, отца и для них самих началось и к ним неудержимо начало приближаться. Я старался, как мог, рассеять их тяжелое настроение, но почти безуспешно. Мне самому, глядя на них, в те часы было не по себе: невольно вспоминалось все то, что я в последние дни слышал, видел, догадывался или воображал. Взбаламученное море всяких политических страстей, наговоров, похвальбы и самых решительных угроз действительно слишком близко подступало к этому цветущему, монастырскому островку.

“Отхлынет! Не посмеет!” – успокаивал я самого себя. Как всегда я верил в человеческое сердце и как всегда забывал, что у людской толпы такого сердца нет…» (ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 516. Л. 1–89; «Отечественные архивы». 1993. № 4. С. 51)


XIX

Очевидно, Государь сам почувствовал и поверил, что с исчезновением «старца» с него спадут тяжелые оковы, которые его связывали и которых он не имел сил с себя сбросить. Но лишь только он возвратился в Царское Село, как его душевное состояние резко изменилось, и он снова оказался всецело под влиянием окружающих.

В городе по-прежнему носились всевозможные слухи. Ими жили все слои общества сверху донизу, им верили и очень волновались.

Известие о нашем предстоящем расстреле дошло до рабочих больших заводов и вызвало среди них сильное брожение. На своих собраниях они постановили спасти нас и устроить нам негласную охрану.

Хотя мы и были в положении арестованных и, кроме членов императорской фамилии, в Сергиевский дворец никого не пускали, наши друзья и знакомые тем не менее к нам пробирались. Приходили также офицеры разных полков, которые заявляли, что их части, как один человек, станут на нашу защиту. Они находились под сильным впечатлением совершившегося события и предлагали великому князю разные планы решительных действий, на которые он, конечно, не мог согласиться.

В этот день у нас перебывало особенно много народа. Уже с утра начали съезжаться во дворец члены Императорского Дома.


Великий князь Андрей Владимирович записал в дневнике об этих событиях:

«19 декабря 1916 г. Кирилл, Гавриил и я, мы заехали к Дмитрию заявить ему, что, не вникая вовсе в вопрос, виновен ли он или нет в убийстве Распутина, мы все стоим за него, и он может вполне на нас рассчитывать. Что бы ни случилось – мы будем за него. Дмитрий был очень растроган и благодарил за моральную поддержку, причем торжественно поклялся, что в эту знаменитую ночь он Распутина не видал и рук своих в его крови не марал. Дабы ясно доказать свое несоучастие в этом деле, он рассказал следующее: 16 декабря он ужинал у Феликса Юсупова в его доме, в квартире, имеющей выход в сад прилегающего дома “скоропечатни”. Около 3-х [часов] утра он вышел из дома с двумя дамами, и на дворе на него бросилась собака, которую он пристрелил из браунинга. Дам отвез на Караванную, а затем вернулся домой, это было до 4-х утра. Больше он об этом деле ничего не знает.

Феликс Юсупов рассказал про свое знакомство с Распутиным, которое носило характер интереса с точки зрения изучения его психологии, но после одной беседы, которая происходила недавно, он так непочтительно и грязно отозвался о Ники и Аликс, что он перестал у него бывать.

Переходя к знаменитой ночи 16–17 декабря Феликс говорил, что Дмитрий пожелал поужинать у него в его новой квартире и было решено ужин назначить на 16 декабря, т. е. накануне отъезда Феликса в Крым. Кто был на ужине, ни Феликс, ни Дмитрий не говорили, и назвали одного Пуришкевича. Во время разгара ужина Феликс был позван к телефону, его вызвал Распутин и уговаривал ехать к цыганам. Феликс ответил, что у него гости и ехать не может. Распутин настаивал бросить гостей и что у цыган будет веселее. Феликс слышал в аппарат шум голосов и веселья и спросил Р[аспутина], откуда он говорит, он громко ответил: “Ты слишком много знать хочешь” и прекратил разговор. Ужин шел своим чередом. После ухода Дмитрия с двумя дамами, Феликс слышал выстрел во дворе и послал лакея узнать, в чем дело, но тот сообщил, что ничего нет и что ему, вероятно, послышался выстрел. Тогда Феликс вышел на двор и застал городового, который прибежал на выстрел, и нашел убитую собаку. Успокоив представителя порядка и приказав зарыть собаку, Феликс позвонил к Дмитрию узнать, он ли убил собаку, и получив утвердительный ответ, пошел провожать гостей, которые около 4-х утра уже все разъехались. Затем Феликс вернулся во дворец Сандро, где он жил. На следующее утро у него был полицмейстер, по поводу ночного выстрела, и не желая раздувать такой пустяк, в котором замешан Дмитрий, Феликс поехал к градоначальнику, а затем [к] министру юстиции Макарову. Вечером он поехал на вокзал, чтобы ехать в Крым, но на вокзале полицмейстер просил его вернуться домой с обязательством о невыезде из столицы.

После этого Дмитрий рассказал, как было с его арестом.

18 декабря утром к нему звонит генерал-адъютант Максимович и говорит следующее: “Ваше Императорское Высочество, для Вас будет большим ударом то, что я должен Вам сообщить, прошу пока не выезжать из дому и ждать меня”. Затем он прибыл и передал Дмитрию, что получил по телефону от Аликс приказание арестовать его домашним арестом. Хотя, сознался Максимович, без Высочайшего приказа он не имеет права это делать, но, принимая во внимание его личную безопасность, он просит его сидеть дома. Таким образом, фактически, Дмитрий арестован по приказанию Аликс.

Затем я уехал». (ГА РФ, Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 2–9; Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 205–206)


Князь императорской крови Гавриил Константинович делился воспоминаниями:

«Вскоре до меня дошел слух, что приверженцы Распутина собираются убить Дмитрия. Я, очень взволнованный, полетел во дворец великой княгини Марии Павловны, у которой завтракал великий князь Андрей Владимирович. Вызвал его вниз, в переднюю, и мы решили, что он, Кирилл Владимирович и я поедем к Дмитрию. Это было 19 декабря. На подъезде у Дмитрия стоял часовой. В кабинете у Дмитрия мы застали Феликса Юсупова, который переехал к нему. Дмитрий был взволнован, а Феликс совершенно спокоен. Мне кажется, что Дмитрию поставили часового не только потому, что он был арестован, но также и для того, чтобы его охранять. Дмитрий опять отрицал свое участие в убийстве, но проговаривался. Юсупов же был непроницаем, как стена. После нас приехал великий князь Николай Михайлович. Он был очень возбужден». (Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Из хроники нашей семьи. СПб., 1993. С. 213)


Помню, как я вошел с великим князем в его кабинет, где застал почти всю императорскую семью, которая меня забросала вопросами. Накануне они были исключительно заняты фактом ареста великого князя и ни о чем другом не говорили; теперь же они хотели узнать подробности исчезновения Распутина, но услышали от меня все тот же рассказ.

Перед обедом приехал великий князь Николай Михайлович и сообщил нам, что труп Распутина найден в проруби Петровского моста.

Вечером снова заехал генерал Максимович и на этот раз уже от имени Государя объявил великому князю, что он арестован.


По свидетельству великого князя Николая Михайловича:

«Настолько мое убеждение было твердо, что когда 19-го, на другой день, Феликс уже переехал на квартиру Дмитрия Павловича, то, войдя к ним в комнату, я брякнул: “Messieurs les assassins, je vous salue” (Приветствую вас, господа убийцы – фр.).

Видя, что упираться не стоит больше, Юсупов мне выложил всю правду. Первый раз он познакомился с Распутиным в 1911 году, скорее из любопытства, но возобновил знакомство с ним [за] несколько месяцев до убийства, осенью 1916 года. Гришка сразу полюбил его, много толковал о том и о сем и вскоре совсем доверился ему, Юсупову, доверяясь ему вполне. Они виделись чуть ли не ежедневно, говорили обо всем, причем Распутин посвящал его во все свои замыслы, нисколько не стесняясь такой откровенностью.

Шли недели, и Распутин был убежден, что он вполне располагает своим молодым приятелем, доминирует им, словом, что Феликс им окончательно загипнотизирован. Феликс же чувствовал на себе ток его влияния, но вместе с тем и внутренний какой-то отпор его собственной натуры на гипноз Гришки. Чем больше они виделись, тем больше Распутин становился ему противным, и он с ужасом думал, что другие (т. е. Александра Федоровна и Государь) находятся вполне под его властью и что России угрожают самые пагубные последствия. Для удобства их свиданий Юсупов наметил особняк в доме отца, где они могли свободно встречаться, и никто не мог там им мешать. А тем времен Распутин все больше влюблялся в Юсупова и откровенно высказывал ему свои невероятные планы на будущее. К концу декабря было решено подписать сепаратный мир с Германией!! Это вызвало у Юсупова желание, а вскоре и твердое решение покончить с ним во что бы то ни стало.

Местом для замысла был избран юсуповский особняк на Мойке. Ночь 16/XII была назначена для выполнения замысла. До преступления молодой Феликс долго молился один в Казанском соборе. У себя он объявил людям, что у него будет попойка или ужин с молодыми людьми и дамами, потому вся лишняя прислуга была услана вон, а оставались лишь несколько слуг в нижнем этаже – и те не появились наружу. Приглашены были: в.к. Дмитрий Павлович, Пуришкевич, Сухотин и врач (приглашенный Пуришкевичем) – фамилии не помню. Для них были приготовлены в верхнем этаже чай и закуска, а внизу, в столовой (молодых Юсуповых), был сервирован холодный ужин с напитками, где заседали Распутин и Юсупов вдвоем. Тут они провели время около 3-х часов вместе (от 12 1/4 до 3 ч.), пока Гришка не опьянел. Подливая ему вино, в котором был яд (раствор цианистого калия), – к удивлению Юсупова, [он] никакого действия на Распутина не имел, что озадачивало Феликса почти до умопомрачения, – и, видя, что его замысел не удавался, а Распутин только постепенно пьянел, он оставил его одного в столовой, а сам побежал наверх к остальным заговорщикам и взволнованным тоном заявил: “Господа, непонятно: яд не действует. Давайте мне револьвер, придется его добить выстрелом”. Револьвер оказался у Дмитрия Павловича, и он долго не хотел его отдавать Юсупову, но тот настоял на своем.

Вернувшись в столовую, Юсупов сел совсем близко к Распутину и, разговаривая с ним, произвел один выстрел почти в упор. Пуля задела часть легкого, прошла через печень, и Распутин повалился без памяти на пол со всеми признаками мертвого. Когда дело было кончено, Юсупов снова вернулся наверх и позвал их в столовую. Врач констатировал агонию Распутина и сказал, что через несколько минут он перестанет дышать. Тогда, чтобы не терять времени, Дмитрий Павлович, Сухотин и доктор вышли из внутреннего подъезда (забыв закрыть дверь на ключ), чтобы распорядиться с мотором для вывоза тела. Пуришкевич, нервный, возбужденный и вполне трезвый (никто из них не пил), не выдерживал оставаться в комнате, и, закрыв двери в столовой на замок, оба вышли с Феликсом в верхний этаж, чтобы обсудить дальнейшие действия.

Тем временем прочие еще не возвратились, и Юсупов пошел один в столовую, где Распутин продолжал лежать на полу без всякого движения, с закрытыми глазами. Тут произошло что-то невероятное по драматизму. Встав на колени перед трупом, Юсупов начал ощупывать пульс, который не бился, а также положил руку на сердце, не ощущая никакого биения, как вдруг мнимый покойник начал открывать сперва левый глаз, затем правый, впиваясь взором, пылавшим лютой злобой, в своего убийцу, который отскочил от Распутина в ужасе. Но не успел он сделать несколько шагов назад, как Распутин сделал усилие, поднялся во весь рост и, как лютый зверь, бросился на Юсупова (револьвер остался забытым наверху), сорвал с него погоны и вцепился руками в его тужурку. Юсупов вскрикнул и вместе с Распутиным направился к винтовой лестнице, где ему удалось оттолкнуть Гришку, упавшего на ступени и на четвереньках, с особенным ревом и шипением раненого зверя и с пеной у рта, рычал, подымаясь по винтовой лестнице.

В один миг Юсупов вбежал к Пуришкевичу, призывая его к себе на помощь. Подойдя к лестнице, к удивлению, Распутина они уже не нашли: он успел убежать ко внутреннему выходу, где имел силу подняться и открыть незакрытую дверь во двор. Пуришкевич, нагнав его, сделал два выстрела: одна пуля попала в затылок, другая в ногу, и Распутин повалился на землю уже на дворе с рычанием и пополз к одним из выходных ворот двора. Здесь настиг его Юсупов и каучуковой палкой начал добивать, пока жертва его не испустила духа.

В это время подоспели на выстрелы трое остальных, и тело было нагружено на мотор, но от волнения врач, который должен был управлять, заводя мотор, упал в обморок. Тогда пришлось сесть за руль Дмитрию Павловичу, и вместе с прочими они укатили.

Но до этого произошла еще отвратительная сцена. Раньше чем отправить тело, его втащили в дом, и здесь вдруг с Юсуповым произошло что-то необъяснимое. Взяв эту палку, он начал колотить ею труп Гришки по лицу мертвеца со всей силы, перебил ему нос, изуродовал все лицо, а прочие, видя этот припадок бешенства, с трудом его оттащили от трупа и уложили на диван, где он впал в прострацию, а сами все 4 уехали. Оба камердинера, увидев своего барина в крови, не на шутку перепугались, кое-как привели его в чувство, и как раз вовремя, так как надо было принять меры предосторожности на дворе, где была масса крови. Пришлось убить дворовую собаку, чтобы перепутать следы крови, это был четвертый выстрел (собака была убита прислугой в 6 час. утра внутри дома и выброшена в снег), затем надо было вымыться и переодеться, так как Юсупов был весь в крови. Все это было сделано, и белье сожжено, кроме сапог, которые оставались как особенно удобные для ношения (?!). Затем надо было вымыть пол в столовой, и все это надо было закончить за ночь. Точно не помню, когда появился городовой, прибежавший на выстрелы с набережной Мойки, но ему был дан совет молчать, так как, мол, господа баловались на попойке и Дмитрий Павлович убил шутя собаку.

Место для погребения тела было выбрано накануне Юсуповым и Сухотиным, именно – на Петровском мосту. Словом, все подробности убийства были взвешены кроме возможности, что цианистый калий не подействует, что я объясняю просто, часто обращаясь в былое время с этим ядом для насекомых. Раствор был слишком слаб и, конечно, произвел бы свое действие, но позже. Что удивительно, это что тот раствор яда был дан большой старой собаке, которая тотчас же околела, проглотив его.

Сознаюсь, что даже писать все это тяжело, так как напоминает роман Ponson de Terrail или средневековое убийство в Италии!!» (Великий князь Николай Михайлович. Записки. / Гибель монархии. История России и Дома Романовых в мемуарах современников. XVII–XX вв. М., 2000. С. 67–70)


Вдовствующая императрица Мария Федоровна 19 декабря 1916 г. записала в дневнике: «В первой половине дня приехала Ксения, говорили только об этой невероятной истории. Все радуются и превозносят Феликса до небес за его доблестный подвиг во имя Родины. Я же нахожу ужасным, как все это было сделано. Обвиняют сейчас Феликса и Дм[итрия]. Но я не верю ни одному слову. Состояние неприятное. Почва уходит из-под ног…» (Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 163–164)

Запись от 21 декабря 1916 г.:

«До полудня ожидала Ксению, которая сначала встречала Феод[ора], прибывшего рано утром. Он очень похудел после той отвратительной истории, в которую его тоже затянули, хотя он при всех этих событиях даже не присутствовал. Досадно. Он провел здесь весь день, и с Ксенией и Ольгой был у меня к чаю. Дм[итрий] просил передать мне, что никогда не забудет, как она с ним обошлась. Он позвонил по телефону и спросил, может ли ее видеть. Она ответила отказом и прислала к нему Максимовича, который от ее имени объявил его находящимся под домашним арестом. Но это делать она не имела никакого права. Стало быть, она подозревает его в убийстве. Нелепая история. Ольга была к чаю, а в 8 часов вечера моя милая Ксения уехала в Крым вместе с Феод[ором] – очень печально». (Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 164)


Ночь мы провели беспокойно. Около трех часов нас разбудили, предупредив о появлении во дворце каких-то подозрительных личностей, пробравшихся по черному ходу. Служащим они объяснили, что посланы охранять дворец, но ввиду того, что у этой «охраны» не оказалось никаких документов, ее выгнали вон, а у всех входов и выходов поставили служащих дворца.

20-го днем, к чаю, опять собрались почти все члены Императорского Дома.


По эмигрантским воспоминаниям (впервые опубликованным в 1931 г. в Нью-Йорке) великой княгини Марии Павловны-младшей, дочери великого князя Павла Александровича, значится:

«Здесь я должна вернуться к тому времени, когда отец, которому уже сообщили в штабе о смерти Распутина, узнал от своей жены, что одним из убийц был Дмитрий.

Он испытал страшное потрясение. Решил немедленно ехать в Петроград к Дмитрию, но его жена, княгиня Палей, отговорила, опасаясь за его здоровье.

Из дома он позвонил Дмитрию, намереваясь вызвать его в Царское Село. Но Дмитрия уже арестовали, и они решили, что отец приедет к обеду на следующий день.

В тот же вечер он попросил встречи с императором. После некоторого колебания его приняли, но всего на несколько минут и при этом заставили сорок минут ждать в приемной.

Император был краток; он сказал, что не хочет обсуждать это дело.

На следующий день (20 декабря 1916 г. – В.Х.) отец поехал к Дмитрию. Как только дверь комнаты Дмитрия закрылась за ним, отец, не приближаясь к сыну, задал ему мучивший его вопрос:

– Ты можешь поклясться, что на твоих руках нет крови?

Дмитрий поднял руку, перекрестился перед висящей в углу иконой и ответил:

– Клянусь именем матери.

О чем они говорили дальше, мне неизвестно.

Через два дня, когда поползли слухи о том, что императрица требует военного трибунала для Дмитрия и Юсупова, они встретились снова, и Дмитрий передал отцу письмо для императора.

В этом письме брат говорил, что, как только начнется расследование, его спросят о мотивах убийства Распутина. Но поскольку все они поклялись не давать никаких объяснений, он, Дмитрий, откажется отвечать и потом застрелится. Ему казалось, что таким поступком он сможет оправдаться в глазах императора. Не знаю, дошло ли до монарха это письмо.

В отличие от нас, молодых, отец отдавал себе отчет в серьезности ситуации. Он воспринимал, что Дмитрием и Юсуповым двигали патриотические мотивы, но считал их поступок опасным и бездумным. Их деяние, по его мнению, лишь увеличило пропасть между императорской семьей и Россией, и убийство, которое запланировал Юсупов и в котором участвовал Дмитрий – пусть всего лишь номинально, – было, с точки зрения отца, напрасным и чудовищным преступлением.

Он считал, что у Юсупова было достаточно возможностей, позволяющих ему выбрать другой, более подходящий способ избавиться от Распутина. Отец обвинял Юсупова в том, что он втянул Дмитрия в преступление, которое принесло ему дурную славу.

Более того, отцу казалось, что императрица станет более консервативной и реакционной в своих взглядах и будет еще более решительно выступать против любых уступок общественному мнению.

Никакие советы, опасался он, сейчас не подействуют: и она, и император полностью отдалились от всех и принимают только сторонников Распутина. Его тень нависла над его жертвами, по-прежнему внушая им мысли и намерения.

Однажды по просьбе некоторых членов семьи отец взялся сообщить императору, что он думает о сложившейся ситуации, и попытался представить картину в истинном свете, без прикрас. Но император, несмотря на уважение к своему единственному в то время дяде и сыну Александра II, не поверил ему. Он предпочитал видеть картину в ином, более выгодном свете, рассеянном корыстными придворными интриганами. Затея оказалась безнадежной». (Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2003. С. 236–237)


По воспоминаниям княгини О.В. Палей:

«На другой день решили мы с мужем ехать обедать к Дмитрию, однако Павел поехал раньше, чтобы поговорить с сыном с глазу на глаз.

Во дворце у дверей стояла охрана, но нас пропустили: и великого князя, и меня спустя час.

С порога великий князь сказал Дмитрию:

– Я знаю, что ты связан словом. Спрашивать ни о чем не стану. Только скажи: убил – не ты?

– Не я, папочка, – ответил Дмитрий, – клянусь могилой матери.

Великий князь вздохнул с облегчением, словно сбросил страшную тяжесть. Дмитрий был до слез растроган отцовым благородством. Ни единого вопроса великий князь не задал ему, уважая слово чести. В половине первого, как уговорились, пришла я. За обедом о трагедии ни разу не упоминали. Но лица наши были серьезны и сосредоточены.

Думаю, подробности этой истории еще не забыты. Потому расскажу обо всем вкратце. Молодой князь Феликс приехал к Распутину и позвал его на ужин. Вместе с князем ужинали великий князь Дмитрий, Пуришкевич, пуришкевичев доктор и еще офицер, некто Сухотин. В мадеру и пирожные всыпали сильный яд. Но отрава не подействовала. Гости пошли наверх, а Юсупов остался один на один с Распутиным… Старец был убит выстрелом из револьвера, труп вывезли в автомобиле и сбросили в невскую прорубь. Вообще-то, подобного зверства не объяснить, тем более что в России гость – священная корова. Но в данном случае есть объяснение: средства оправдывала высокая цель – спасти Государя даже вопреки его воле.

Вернувшись в Царское, мы, понятно, ни о чем другом не говорили. По словам Павла, он не выпытывал у сына ни имена, ни подробности, а только спросил, почему тот участвовал в этом деле. Сын ответил: потому что хотел открыть царю глаза на положение вещей.

– Я надеялся, – продолжал Дмитрий, – что своим участием помогу Государю, и ему не придется мучиться и самому гнать старца. Ведь Государь не верил ни в какое особое его влияние, ни на здоровье царевича, ни на политику. Просто он знал, что, если прогонит его, поссорится с императрицей. Вот я и подумал, что, избавившись от его влияния, Государь примкнет к тем, кто видит в старце корень многих бед – таких, как назначение министров кретинов, волшба и столоверчение при дворе, и прочее, и прочее.

Тут муж поделился со мной наблюдением, поразившим его. То же наблюдение, оказалось, было и у Дмитрия. Я уже говорила, что Павел уехал из Могилева в воскресенье в семь вечера. А перед тем, в пять, он пил чай с Государем и был поражен странной умиротворенностью его лица. Государь шутил и смеялся – чего не было с ним давно уж. А ведь императрица ежечасно сообщала ему новости о распутинском деле. И был он в курсе абсолютно всего, знал даже, что в убийстве подозревают Юсупова и Дмитрия. Но ни словом не обмолвился он о том великому князю Павлу. И эта улыбчивость, как впоследствии считал великий князь, доказывала тайную радость царя избавиться от старца. Из любви к жене перечить ей он не смел, а теперь радовался, что волки сыты и овцы целы». (Палей О. Воспоминания о России. С приложением писем, дневника и стихов ее сына Владимира. М., 2005. С. 17–18)


По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«20-го числа Макаров был снят с должности министра юстиции и заменен сенатором Добровольским, которого Государь принял того же 20-го числа. Он уже раньше был рекомендован Щегловитовым и за него хлопотал Распутин.

В тот же день был принят с докладом и освобожден от должности премьер Трепов. Умный и энергичный человек, Трепов своей попыткой денежного подкупа Распутина в начале премьерства и странным, непонятным поведением после его убийства окончательно скомпрометировал себя в глазах Их Величеств как человек нехороший и поэтому неподходящий.

Тяжелым по настроению был этот вечер во дворце. Государь записал в дневнике: “После обеда вечер провели вместе”.

А в 10 часов вечера в покойницкой палате Чесменской кладбищенской церкви известный профессор Косоротов в присутствии полицейской и следственной властей произвел вскрытие и осмотр трупа Распутина. Были установлены три пулевые раны: одна через левую часть груди в желудок и печень, вторая через правую сторону спины в почки и третья через лоб в мозг. Мозговое вещество издавало спиртовой запах. Присутствия яда не обнаружено.

На покойном оказался нательный золотой крест со словами: “Спаси и сохрани”. На руке браслет из золота и платины с застежкой, на которой буква “Н” с короной и двуглавым орлом. Эти вещи и голубая рубашка покойного были вытребованы через несколько дней во дворец, и следователь выдал их под расписку министра юстиции.

После полицейского медицинского осмотра и вскрытия к трупу были допущены дочери, племянница покойного Акулина и Муня Головина. Последнюю в этот день князь Юсупов предупреждал по телефону, чтобы она не была на похоронах, так как возможно, будут бросать бомбы. Муня не поверила. Акулина убирала тело». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн.: «Хорвест», 2004. С. 431–432)


Они снова обсуждали арест великого князя Дмитрия Павловича, на этот раз уже официально утвержденный приказом Государя. Никто из них не мог примириться с фактом ареста члена Императорской фамилии. Они рассматривали его как событие государственной важности, заслуживающее наибольшего внимания. Никто не думал о том, что были вопросы более серьезные, что от тех или иных действий Государя в эти дни зависит судьба страны, судьба престола и династии, наконец, исход войны, которая не могла закончиться победой без полного единения между верховной властью и народом.

Конец Распутина выдвигал сам собой вопрос и о конце распутинства, о новом курсе всей политики, которая теперь или никогда должна была освободиться от паутины преступных интриг.

После отъезда членов императорского дома пришел генерал Лайминг, бывший воспитатель великого князя Дмитрия Павловича, который жил во дворце и часто нас навещал[287]. Он нам рассказал подробности извлечения трупа Распутина из реки.

Следствие по делу исчезновения Распутина поручено было вести начальнику Охранного отделения полковнику Глобачеву. Этот последний сообщил прокурору Петроградской судебной палаты о том, что в результате розысков была найдена на Петровском мосту «калоша № 11 черного цвета, покрытая пятнами свежей крови». Калоша эта была доставлена на квартиру Распутина, где домашние признали ее принадлежащей убитому. Кроме того, снег, покрывавший мост, весь был исчерчен следами ног и автомобильных шин, причем следы автомобиля близко подходили к самым перилам моста.


Из воспоминаний начальника Петроградского охранного отделения К.И. Глобачева о расследовании обстоятельств убийства Г.Е. Распутина:

«Часто Распутин отпускал агентов раньше установленного времени, заявляя, что больше в течение данного дня уже ни выезжать, ни выходить не будет. Так было и в трагический для него вечер 16 декабря 1916 года. В 10 часов вечера он сказал агентам, что больше никуда не выйдет и ляжет спать, а потому агенты могут идти домой; между тем он отлично знал, что за ним приедет кн. Юсупов в 12 час. ночи, что видно из того, что когда позвонили с черного хода, то он спросил: “Это ты, маленький” (так он называл Юсупова), и сейчас же, надев шубу и галоши, вместе с ним вышел. Можно вперед было предугадать, что если на Распутина будет покушение, то во время одного из его кутежей, ибо он всегда мог попасть в западню на такую приманку, как вино и женщины.

Обстоятельства убийства Распутина, как это видно было из произведенного дознания, были следующие. Как я уже сказал, за Распутиным приехал Юсупов в 12 часов ночи 16 декабря 1916 г. и, выйдя из квартиры, оба сели в автомобиль, на котором заехал за Распутиным Юсупов. Шофером был один из знакомых его, принимавший участие в заговоре. (Это был С.С. Лазоверт. – В.Х.) В этот день Юсупов устроил у себя вечеринку по случаю новоселья после ремонта его апартаментов во дворце на Мойке, № 104 (адрес Юсуповского дворца – Мойка, 94. – Прим. ред.) Рядом с двором был дом, принадлежавший также Юсуповым (№ 102), но сданный в наем под частную контору. Фасад этого последнего дома не примыкал непосредственно к улице, а имел впереди себя еще дворик с железной решеткой и воротами, выходящими на Мойку. Из дворца Юсупова в этот дворик вела железная дверь, как раз из кабинета. Как произошло убийство, я этого касаться не буду, но вот что дало дознание, произведенное непосредственно после его совершения, то есть утром 17 декабря. В 5 часов утра к градоначальнику явился пристав местного участка с постовым городовым (это был городовой Степан Федосеевич Васюк. – В.Х.) на Мойке у дома Юсупова, который доложил следующее: в 3 с половиной часа ночи, проходя по Мойке, в направлении к Поцелуеву мосту, он услышал револьверные выстрелы со стороны дома Юсупова; когда он, поравнявшись с решеткой дома № 102 и увидев во дворике этого дома молодого кн. Юсупова и его денщика, что-то рассматривавших на снегу, поинтересовался и спросил, не здесь ли стреляли, то получил отрицательный ответ и пошел дальше к Поцелуеву мосту. Через некоторый промежуток времени его нагнал тот же денщик и сказал, что князь просит его зайти к нему, что городовой и исполнил. Введенный через главный подъезд в кабинет князя, он увидел там его и другое лицо, которое ему не было известно. Оба были в сильно возбужденном виде, как ему показалось, от выпитого вина. Неизвестный спросил его: “Ты меня знаешь?” На отрицательный ответ городового он сказал: “Я член Государственной Думы Пуришкевич, сейчас убит Распутин, если ты любишь Государя и Россию, то будешь молчать”. После этого городовой ушел и сейчас же обо всем доложил своему приставу.

Начатое расследование установило, что Юсупов приказал своим двум лакеям (в числе их был упомянутый денщик) приготовить чай вечером 16 декабря к 10 часам, после чего во внутренние комнаты не входить, оставаясь в вестибюле главного подъезда. Из всех приглашенных в тот вечер один только великий князь Дмитрий Павлович подъехал к главному подъезду с Мойки, остальные же гости, между которыми были две дамы, приезжали через дворик соседнего дома. В этом дворике добивали раненого Распутина, на что указывали оставшиеся на снегу лужи крови. Труп убитого был завернут в кусок портьеры и связан как пакет, затем был покрыт собственной шубой и вывезен на автомобиле через упомянутый дворик.

На следующий день в 12 часов к градоначальнику приехал Юсупов и выразил ему удивление по поводу подозрений в убийстве в его доме Распутина, объяснив, что у него в доме была вечеринка по случаю новоселья, гости подкутили и великий князь Дмитрий Павлович убил во дворе из револьвера собаку, труп которой, как доказательство его слов, может быть представлен. Затем Юсупов посетил министра юстиции и рассказал ему то же самое, последствием чего министром было сделано распоряжение прекратить начатое уже судебными властями следствие. Но ввиду исчезновения Распутина полицейское дознание продолжалось, и анализ крови, собранной во дворике, установил, что кровь человеческая, а не собачья, хотя в тот же день денщик Юсупова действительно доставил в полицию труп дворовой собаки Юсупова, якобы убитой великим князем Дмитрием Павловичем. Ввиду этих новых обстоятельств следственное производство было возобновлено, ибо ясно было, что собака была убита позже; никто больше не обращал внимания на эту инсценированную, мальчишескую выходку. Следствие установило, что убийцами Распутина были Юсупов и Пуришкевич.

Вскоре, 19 декабря, чинами речной полиции было найдено и тело Распутина, в проруби около моста через Малую Неву, между Крестовским и Елагиным островами. Было установлено, что труп был привезен на автомобиле на упомянутый мост и сброшен в прорубь, на что указывали следы крови на перилах моста и деревянном устое, а также найденная на перекладине устоя одна из галош Распутина. После удостоверения личности убитого и медицинского осмотра тело покойного в автомобиле Красного Креста было отвезено в часовню за Московской заставой, где епископ Исидор отслужил заупокойную обедню, после чего покойник был перевезен в Царское Село и погребен под строившимся там лазаретом имени А.А. Вырубовой. Совершив этот преступный акт, исполнители его, руководствовавшиеся, несомненно, идейными побуждениями – оказать услугу Родине, освободив престол от влияния так называемой «темной силы», достигли результата чрезвычайно неблагоприятного, на который, может быть, и не рассчитывали. Мало того, что Распутин в глазах его бывших почитателей приобрел ореол мученика, убийство его такими людьми, как Юсупов и Пуришкевич, да еще и в соучастии с Великим князем Дмитрием Павловичем, еще больше подорвало в обществе уважение к Верховной власти, поставив ее в весьма двусмысленное положение. С одной стороны, закон требовал наказания убийц, а с другой, нельзя было ставить на суд дело с именем великого князя Дмитрия Павловича – члена императорского дома. Лично же для себя убийцы популярности не приобрели, а уважение многих потеряли.

Большое было зло – приближение к трону мужика Распутина, но еще худшее было зло – убийство его при таких обстоятельствах».

(Глобачев К.И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., «РОССПЭН», 2009. С. 87–90)


Таким образом, по мнению полковника Глобачева, нить к раскрытию убийства следовало искать не на Мойке, в доме № 94, а на противоположном конце города, то есть на Петровском мосту.

После этого доклада начались дальнейшие розыски, и был произведен осмотр Петровского моста. Туда прибыли все высшие представители административного и судебного мира.

Достаточно назвать должности, которые они занимали, чтобы стало ясно, какое значение имел Распутин, какой «государственной катастрофой» являлась в глазах правительства и верховной власти его смерть.

При осмотре моста присутствовали, как гласит отчет по делу об убийстве Распутина, «высшие чины Министерства юстиции с министром во главе, прокурор Петроградской судебной палаты, товарищ прокурора, судебный следователь по особо важным делам и представитель Министерства внутренних дел…»[288]

Все эти важные чины государства с напряженным вниманием и огромным служебным усердием старались разобраться в загадочном для них событии.

Допрашивали постового городового, сторожей расположенной неподалеку пивной, сторожей убежища императорского Театрального общества для престарелых артистов… Допрос этот никаких результатов не дал. Тогда был сделан новый осмотр моста, самый тщательный. Следственные власти на этот раз нашли новое доказательство убийства – обрывки рогожи со следами крови. Затем их внимание было привлечено еще и следующим обстоятельством: в одном месте на перилах моста снег оказался сброшен и получилось впечатление, как будто на этих перилах лежал какой-то предмет. Это еще больше склоняло следователей думать, что убийство Распутина произошло именно здесь, на Петровском мосту, в глухой части города, на самой его окраине, а не в другом месте и, конечно, не на Мойке, которая находится на противоположной стороне Петербурга.

Два основания заставляли следственную власть отстаивать такое предположение.

Во-первых, им казалось, что перевозка трупа должна была бы оставить где-нибудь на улицах следы крови. Между тем весь город был осмотрен, а кровавых пятен нигде не нашли.

Во-вторых, вызывала подозрение находка калоши убитого: было трудно предположить, чтобы труп, перед тем как его увезти с места преступления, одевали так старательно, что не забыли даже и высокие зимние калоши.

Таким образом, следствие рисовало себе следующую картину: Распутин был убит на самом мосту, его тело некоторое время лежало перекинутым на перилах, а затем с перил было сброшено в прорубь, находившуюся как раз против того места моста, где была найдена запачканная кровью рогожа и где на перилах был сметен снег.

Немедленно были вызваны водолазы; в течение двух с половиной часов производили они обследование речного дна, но трупа найти не удалось.

Водолазы высказали предположение, что течением Невы, особенно быстрым в этом месте, труп мог быть под льдом отнесен далеко от Петровского моста. Сильные морозы заставили на время приостановить поиски водолазов; мост был оцеплен, и у перил поставлена охрана…

Один из городовых речной полиции, прорубая лед, случайно заметил недалеко от полыньи примерзший ко льду рукав бобровой шубы.

О своей находке он немедленно известил начальника речной полиции. Тогда было отдано распоряжение прорубить лед около этого места. Работа была проведена очень энергично, и через пятнадцать минут из воды был извлечен труп Распутина, оказавшийся на дне реки, приблизительно в тридцати саженях от Петровского моста[289].

Все тело убитого было покрыто таким толстым слоем льда, что под ним трудно было распознать черты его лица.

Когда эту ледяную оболочку осторожно сняли, следственные власти увидели обезображенный труп Распутина: голова убитого в нескольких местах оказалась прошибленной, и волосы на ней кое-где вырваны клочьями (вероятно, при падении с моста тело ударилось головой о ледяной край проруби), борода примерзла к одежде; на лице и на груди виднелись сгустки запекшейся крови; один глаз был подбит…

Руки и ноги Распутина были плотно связаны веревкой, причем кулак правой руки убитого был крепко сжат. Все тело было завернуто в накинутую на плечи бобровую шубу, рукав которой, всплыв кверху и примерзнув ко льду, указал место нахождения трупа.

Был составлен официальный акт о нахождении тела, которое перенесли в стоявший на берегу деревянный сарай и покрыли рогожей.

В это время к Петровскому мосту прибыли: министр внутренних дел Протопопов, главный начальник Петербургского военного округа, начальник Охранного отделения и другие чины администрации. Прокурорскому надзору поручено было составить подробный протокол наружного осмотра трупа и обстоятельств, при которых он был найден[290].

Товарищ прокурора Галкин, на которого была возложена эта обязанность, временно даже перенес свою канцелярию в один из частных домов поблизости Петровского моста.

В одиннадцать часов утра в сопровождении высших чинов следственные власти отправились в сарай и приступили к тщательному осмотру трупа.

Убитого раздели. На теле его обнаружены были две раны, нанесенные огнестрельным оружием: одна в области груди, около сердца, другая на шее. Врачи признали обе раны смертельными[291].

Прислуга убитого, вызванная к месту, где лежал труп, опознала в нем Григория Распутина, проживавшего на Гороховой улице, в доме № 64, и бесследно исчезнувшего в ночь на 17 декабря.

В двенадцать часов к телу Распутина были допущены обе его дочери и жених одной из них, подпоручик Папхадзе. Дочери возбудили ходатайство о перенесении тела к ним на квартиру, но власти не дали на это своего согласия. Весть о том, что тело Распутина найдено, быстро распространилась по городу, и к Петровскому мосту потянулась вереница карет и автомобилей, но власти сделали категорическое распоряжение никого не допускать в сарай, где лежал труп.


По воспоминаниям М.Г. Распутиной:

«Протопопов позвонил мне. Попросил опознать тело. Когда прибыл автомобиль, посланный за мной Протопоповым, Варя и Катя тоже вызвались ехать. Улица, ведущая к Петровскому мосту, была перекрыта полицейским кордоном и солдатами. Разрешали проезжать только автомобилям, посланным по официальным поручениям. Когда мы остановились на берегу, нас отвели к домику, в который было перенесено тело отца. Я подошла близко. Это был, безусловно, он.

Один висок вдавлен от удара. Грязь и водоросли покрывали лицо. Самым ужасным зрелищем – так как худшие увечья были скрыты грубым одеялом – был правый глаз, висящий на тонкой ниточке. На запястьях виднелись глубокие, кровавые борозды – он боролся, стараясь освободиться от пут, когда пришел в себя подо льдом. Закоченевшая правая рука лежала на груди, пальцы были сложены щепотью, как для крестного знамения. Помню, что открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука. Словно сквозь туман, до меня донесся протокольный вопрос Протопопова:

– Известна ли Вам личность покойного?

Я несколько мгновений смотрела на Протопопова, силясь понять слова.

– Да. Этой мой отец, Григорий Ефимович Распутин.

С формальностями было покончено. Я бы упала, если б Катя не обняла меня. Мы быстро доехали обратно. Протопопов позаботился об охране, и дома мы могли чувствовать себя в безопасности. Никто не знал, чего еще можно было ждать». (Распутина М.Г. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М., «Захаров», 2000. С. 303–304)


Через некоторое время был привезен деревянный гроб, куда положили убитого, но предварительно его дважды сфотографировали: сначала в одежде, потом раздетым.

Веревки, которыми были связаны руки и ноги, бобровая шуба и некоторые вещи были опечатаны и приобщены к делу в качестве вещественных доказательств.

Гроб с телом перевезли в Чесменскую богадельню для вскрытия[292].

Еще задолго до прибытия лиц, назначенных производить вскрытие, вся местность возле Чесменской богадельни была оцеплена значительным отрядом конной и пешей полиции.

Вскрытие тела Распутина продолжалось до первого часа ночи и происходило в присутствии целого ряда видных должностных лиц, представителей полиции и чиновника Министерства внутренних дел. Операцию вскрытия производил один из профессоров судебного кабинета Военно-медицинской академии при участии нескольких полицейских врачей.

Снова в течение двух часов тщательным образом осматривался труп Распутина, причем при этом, вторичном, осмотре, помимо двух огнестрельных ран, на теле обнаружены были сильные кровоподтеки.


В одном из документальных фильмов демонстрировался помещенный в банку (очевидно, заспиртованный) половой член Г.Е. Распутина. По некоторым сведениям в настоящее время он хранится в Музее эротики Санкт-Петербургского Центра простатологии Российской академии естественных наук, расположенный в Санкт-Петербурге на Фурштатской ул., 47/11. Однако достоверных документальных сведений о подобных операциях с трупом Распутина обнаружить не удалось, кроме разноречивых слухов на этот счет. На мой взгляд, не исключен подлог. В частности, эти противоречивые слухи упоминаются в книге: Князькин И.В. Распутство Распутина. М., АСТ; СПб., Сова, 2006. С. 14–26, 262, 379.


При вскрытии в желудке была найдена тягучая масса темно-бурого цвета, но исследовать ее не удалось, так как по приказанию императрицы Александры Федоровны вскрытие было прекращено.

Неизвестно, каковы были другие распоряжения императрицы, но около двух часов ночи генерал Григорьев вызвал в богадельню автомобиль. К этому же времени в покойницкую был доставлен богато отделанный дубовый гроб; тело уложили в него и отправили на прибывшем автомобиле неизвестно куда… Маршрут отправки трупа Распутина никому сообщен не был: его везли агенты Охранного отделения, специально присланные для этого в Чесменскую богадельню.


XX

21 декабря, вечером, в Сергиевском дворце, к нашему удивлению, вдруг появились солдаты. Выяснилось, что это был караул, присланный военными властями по приказанию председателя Совета Министров, который узнал, что приверженцы Распутина готовят на нас покушение.

Почти одновременно с этим караулом попыталась проникнуть к нам «стража» уже совершенно иного свойства.

К генералу Лаймингу явился агент Охранного отделения, будто бы посланный министром внутренних дел Протопоповым. Он заявил, что министр, получив сведения о том, что жизнь великого князя Дмитрия Павловича подвергается опасности, поручил своим агентам охранять дворец.

Великий князь, узнав об этом, ответил, что в протопоповской охране он не нуждается, и, кстати, попросил генерала Лайминга потребовать у пришедших агентов документы, подтверждающие, что они действительно присланы Протопоповым. Никаких удостоверений у них не оказалось, и они тотчас же были удалены из дворца, но это не помешало им караулить нас снаружи и следить за всеми, кто к нам приезжал и уезжал от нас.

Не довольствуясь одним внешним наблюдением, поклонники Распутина делали новые попытки пробраться к нам. Во втором этаже дворца, который соединялся с нижним его помещением винтовой лестницей[293], был устроен англо-русский лазарет; туда, под видом посещения раненых, стали ходить самые подозрительные типы из распутинской банды. Тогда старшая сестра лазарета, леди Сибель Грей, посоветовала нам закрыть ход на лестницу и приставить к ней часового, что и было исполнено.

Мы очутились как будто в осажденной крепости, откуда лишь издали могли следить за событиями.

Мы читали газеты, слушали рассказы и разговоры тех, кто к нам приезжал.

Каждый приносил свое мнение, свою оценку происходящего. Чаще всего мы наталкивались на боязнь всякой смелой инициативы и на пассивное ожидание завтрашнего дня.

Люди, имевшие возможность действовать, боязливо сторонились, как бы нарочно давая дорогу какой-то слепой силе рока, которая одна должна была решить судьбу России.

Даже те, которые служили Родине и царю во имя долга, понимали этот долг в узких служебных рамках, в пределах своих министерств и департаментов. В своем близоруком и раболепном усердии они не видели и не сознавали всей важности момента, не решались перешагнуть через известные границы своих полномочий. Преданность монарху, даже самая искренняя, выражалась у них прежде всего в желании ему угодить, в нерассуждающем механическом повиновении верховной власти, в боязни компрометировать себя близостью к какой бы то ни было «оппозиции».

Между прочим, характерно было то, что даже те немногие, которые стояли у власти не по выбору Распутина и никакой связи с ним не имели, боялись ехать к нам в Сергиевский дворец.

А межу тем только согласованный образ действий всех, кто по родству и по положению имел возможность влиять на Государя, мог привести к каким-нибудь благим результатам.

Если Государь, узнав о смерти «старца», в радостном настроении ехал из Ставки, следовательно, он сознавал весь вред Распутина для России, но он не был в состоянии сохранить то же отношение к убийству Распутина в обстановке Царского Села, где негодование против нас было настолько велико, что подымался вопрос о самом суровом наказании нам, даже о расстреле нас обоих, о чем нам передавали со всех сторон.

При таких условиях могли ли чего-нибудь достигнуть отдельные лица, которые поодиночке высказывали свое мнение Государю и отходили в сторону с сознанием исполненного долга?

Убежденный фаталист, твердо уверенный в бесполезности бороться с судьбой, император Николай II под конец своего царствования был измучен не только волнениями и неудачами политического характера, но и всеми теми болезненными явлениями, которыми он был окружен. Это, несомненно, убило в нем всякую возможность активного сопротивления.

Чтобы пробудить в Государе его собственную инициативу и поддержать его собственную волю, нужно было противопоставить влияниям близко окружающих какую-то очень внушительную и крепко сорганизованную силу.

Если бы он увидел, что большинство членов императорской фамилии и все честные люди на высших государственных должностях дружно сплотились во имя спасения престола и России, быть может, он не только откликнулся бы на их требования, но был бы им благодарен за нравственную поддержку и за избавление от тех цепей, которыми он был связан.

Но из каких элементов могла сложиться эта крепкая организованная сила?

Где были люди, способные поступиться своими интересами, забыть свои личные рассчеты?

Годы распутинского влияния, основанного на подпольных интригах, заразили своим ядом высшие бюрократические круги, развили у большинства недоверие друг к другу, отравили скептицизмом и подозрительностью самых лучших и честных.

Итак, одни боялись серьезных решений, другие ни во что уже больше не верили, наконец, третьи просто ни о чем не хотели думать…

Когда, проводив своих посетителей, мы с великим князем Дмитрием Павловичем оставались одни, мы припоминали все слышанное за день: разговоры, слухи, факты – и делились своими впечатлениями; выводы получались самые безотрадные…

Одна за другой гасли наши недавние радостные надежды, ради которых мы решились на убийство Распутина и пережили весь кошмар незабываемой ночи с 16 на 17 декабря.

Точно книгу, страницу за страницей, перелистывал я в моей памяти все пережитое: знакомство с Распутиным, медленно созревшее во мне решение его уничтожить, мучительную игру в «дружбу» с этим отвратительным человеком, тяжелый обман, к которому я должен был прибегнуть, и все нечеловеческое напряжение душевных сил, которое мне требовалось, чтобы иметь мужество выдержать до конца принятую на себя роль.

Сколько было во мне и во всех нас чисто юношеской веры в то, что одним ударом можно победить зло!

Нам казалось, что Распутин был лишь болезненным наростом, который нужно было удалить, чтобы вернуть русскую монархию к здоровой жизни, и не хотелось думать, что этот «старец» является злокачественным недугом, пустившим слишком глубокие корни, которые продолжают свое разрушительное дело даже после принятия самых крайних и решительных мер.

Еще печальнее было бы предположить тогда, что появление Распутина не было несчастной случайностью, а стояло в какой-то невидимой внутренней связи с незаметным процессом разложения, который совершался уже в какой-то части русского государственного организма.

Во всяком случае, уже в те дни нашего ареста в Сергиевском дворце, мы поняли и почувствовали, как трудно повернуть колесо истории даже при наличии всех самых искренних стремлений и самой горячей готовности к жертве…

Но мы до последнего момента все еще хотели надеяться на лучшее.

Надеялась и верила в лучшее вся страна.

Грандиозный патриотический подъем захватил Россию; особенно ярко проявлялся он в обеих столицах. Все газеты были переполнены восторженными статьями; совершившееся событие рассматривалось как сокрушение злой силы, губившей Россию, высказывались самые радужные надежды на будущее, и чувствовалось, что в данном случае голос печати был искренним отражением мыслей и переживаний всей страны. Но такая свобода слова оказалась непродолжительной: на третий день особым распоряжением всей прессе было запрещено хотя бы единым словом упоминать о Распутине. Однако это не помешало общественному мнению высказываться иными путями.


По воспоминаниям протопресвитера Г.И. Шавельского: «Убийство Распутина заслонило там (в Петрограде – В.Х.) все другие события, все интересы. Газеты были полны подробностей об убийстве “старца”, о розысках его трупа. В гостиных и салонах только и говорили о Распутине. Факт убийства не подлежал сомнению, труп уже был вытащен из реки, и все же находились маловерные, которые продолжали настаивать, что все слухи и газетные сообщения – выдумка, пущенная, чтобы успокоить общество: что Распутин жив и скрывается тут, или же инкогнито выехал на родину и т. п. Заехавший ко мне 21 декабря ген. Иванов уверял меня, что ему известно из самого достоверного источника, которого, он, к сожалению, не может назвать, что Распутин жив и здравствует. Все мои доводы не смогли разубедить старика». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 251)


Улицы Петербурга имели праздничный вид; прохожие останавливали друг друга и, счастливые, поздравляли и приветствовали не только знакомых, но иногда и чужих. Некоторые, проходя мимо дворца великого князя Дмитрия Павловича и нашего дома на Мойке, становились на колени и крестились.

По всему городу в церквах служили благодарственные молебны, во всех театрах публика требовала гимна и с энтузиазмом просила его повторения.

В частных домах, в офицерских собраниях, в ресторанах пили за наше здоровье; на заводах рабочие кричали нам «ура».

Несмотря на строгие меры, принятые властями для нашей полной изоляции от внешнего мира, мы тем не менее получали множество писем и обращений самого трогательного содержания. Нам писали с фронта, из разных городов и деревень, с фабрик и заводов; писали различные общественные организации, а также частные лица.

Приходили к нам и угрожающие письма от поклонниц и сторонников Распутина с клятвами отомстить нам за смерть «старца» и даже убить нас.

Великая княгиня Мария Павловна младшая, приехавшая из Пскова, где был расположен штаб командующего армиями Северного фронта, передавала нам свои впечатления. Она рассказывала, что в армии смерть Распутина вызвала огромное воодушевление и веру в то, что Государь теперь разгонит окружившую его распутинскую клику и приблизит к себе честных и верных ему людей.


Великая княгиня Мария Павловна-младшая позднее в своих эмигрантских воспоминаниях писала об этих событиях:

«Спустя сутки из Петрограда вернулся мой курьер, но не привез ответа. Я волновалась еще больше. Наконец я получила лаконичную телеграмму от Дмитрия с просьбой немедленно приехать в Петроград.

Я позвонила Рузскому. Он приказал предоставить мне специальный поезд. Менее чем через два часа я была уже в пути. Несколько коллег пришли меня проводить, и мой отъезд вызвал нездоровое волнение на вокзале.

Никогда еще дорога в Петроград не казалась такой длинной. На вокзале меня встретил генерал Лейминг (имеется ввиду генерал Лайминг В.А. – Прим. ред.). Мы обменялись взглядами и молча пожали друг другу руки; слишком о многом нужно было поговорить. В машине мы тоже молчали, и я с трудом сдерживала слезы. Мне казалось странным, что улицы освещены, как обычно, и полны оживленного народа.

Когда мы подъехали к дворцу на Невском на углу Фонтанки и вошли, первое, что я увидела, были часовые, а за ними приветливые лица слуг, знакомых с детства.

Мы поднялись в апартаменты Лейминга. Мадам Лейминг ждала меня наверху. Старый дворецкий подал мне ужин и хлопотал вокруг стола. Чтобы не обижать его, я зачерпнула ложкой суп. Но когда мы с Леймингами остались одни, я засыпала их вопросами – избегая, однако, упоминания об убийстве.

Из их ответов стало ясно, что такая же атмосфера царила повсюду – и в Петрограде, и в провинции. Обстановка накалилась до предела. Стоит правительству сделать один неверный шаг, и разразится катастрофа. Народ совершенно запутался.

Некоторые, возможно, более уравновешенные, чем другие, надеялись, что всеобщее ликование по поводу смерти Распутина отрезвит императрицу. Но большинство злорадствовало, видя горе несчастной женщины.

По словам Лейминга, главная опасность заключалась в жажде мести, охватившей приспешников Распутина, которые внушали аналогичные чувства императрице. В большинстве своем это были авантюристы или люди с подмоченной репутацией, которым нечего терять и которые способны на все. Полиция предупредила Лейминга, чтобы он не спускал глаз с Дмитрия ни днем, ни ночью. Снаружи дворец охраняли жандармы в штатском, внутри у каждой двери стояли часовые. Несколько раз подозрительные люди пытались под разными предлогами проникнуть в дом. Министр внутренних дел Протопопов, которому Распутин помог сделать карьеру, послал агентов знаменитой Охранки следить за всем, что происходит в доме, но благодаря бдительности Лейминга им пришлось довольствоваться наблюдением с улицы.

К этому времени труп Распутина обнаружили и похоронили в Царском Селе. Велось расследование, и ходили слухи о суровом наказании вплоть до военного трибунала, на котором вроде бы настаивала императрица. Случай был беспрецедентный, и оставалось неизвестным, как его будут рассматривать. Поскольку Дмитрий был человеком царских кровей, его дело не мог рассматривать гражданский суд. Более того, вся Россия знала, что император относится к нему как к родному сыну, и объясняла его поступок преданностью престолу. Он и князь Юсупов стали героями дня, особенно в глазах офицеров и государственных служащих. Суд над ними мог вызвать вспышку гнева и привести к непредсказуемым последствиям.

Императорская чета уединилась в Александровском дворце и никого не принимала. Члены семьи, которые хотели предостеречь их от слишком сурового наказания и настаивали на встрече, получали уклончивые ответы в сдержанной официальной обстановке.

Отец виделся с Дмитрием накануне, как только вернулся из штаба. Он был потрясен случившимся до глубины души. Разговор был тягостным для них обоих.

Я не знала, что говорить и делать. Все казалось кошмарным сном, безумием, огненным кругом, из которого нет выхода.

Лейминг сообщил Дмитрию о моем приезде. В это время у него был кто-то из наших родственников. Он просил передать, что выйдет ко мне, как только они уйдут.

Наконец я услышала его шаги. Сердце мое остановилось. Он вошел. Наши глаза встретились. Натянутая улыбка, притворно-оживленный вид меня не обманули. Щеки его ввалились, под глазами пролегли черные круги; несмотря на молодость, он выглядел стариком. Мое сердце наполнилось жалостью и любовью к нему.

Он сел за стол, с которого не убрали чашки, и задал мне несколько несущественных вопросов, но вскоре встал и принялся мерить шагами комнату. Я молчала. Было уже больше полуночи. Взглянув на часы, он предложил проводить меня в мои комнаты.

Мы пожелали Леймингам спокойной ночи, спустились по лестнице и пошли по бесконечным коридорам и комнатам, ведущим в мои апартаменты. В ту ночь огромный старый дворец казался зловещим. Наши шаги гулко отдавались в пустых комнатах с высокими потолками. Я не узнавала дом, знакомый с детства; сейчас в нем чувствовалось что-то чужое, враждебное. По спине пробежал холодок, сердце забилось быстрее – мне стало страшно.

Наконец, мы пришли. В комнате меня ждала моя горничная Таня. При виде ее знакомого лица я немного успокоилась. Я разделась, приняла ванну и, надев халат, вернулась к Дмитрию.

Он молча стоял у камина и курил. Не произнеся ни слова, я села в кресло, поджав под себя ноги. Я не хотела начинать разговор. Хотела, чтобы он заговорил первым.

Я сидела и следила за каждым его движением. О! Я все бы отдала, чтобы помочь ему сейчас. Его глаза словно смотрели внутрь и видели страшную сцену, от которой он не мог отвернуться. Я чувствовала, что он потрясен до глубины души и отчаянно пытается бороться с ужасающим разочарованием.

Какую же огромную ответственность взвалил он на себя; каких сомнений и борьбы стоил ему каждый шаг! А теперь ход событий доказывал, что все было напрасно. Возбуждение спало; усилия оказались бесплодными. Я словно проникла в его сознание и его мысли. И поняла, что не смогу задать ему ни одного вопроса. Я больше ничего не хотела знать; я боялась того, что могу услышать; мне было страшно, что до конца своих дней я тоже не смогу отвести взгляд от страшной сцены, нарисованной моим воображением.

И мы молчали. Так, до сегодняшнего дня, хотя прошло уже четырнадцать лет, мы ни разу не касались событий той страшной ночи. Испуганные, раздавленные фантомом, который против нашей воли встал между нами, мы поспешили нарушить молчание. С трудом направив свои мысли в другую сторону, Дмитрий начал говорить о пустяках. Политика давала нам широкий простор для беседы. Наши мнения совпадали. Грозовые тучи сгущались на горизонте.

Дмитрий часто и подолгу бывал в штабе императора в Могилеве. Он провел там в общей сложности несколько месяцев, с каждым разом все больше убеждаясь в безнадежности ситуации. Император, говорил он, не понимал, какая перед ним разверзлась пропасть. Казалось, нет таких слов, которые могли бы ему объяснить, что страна и династия находятся в опасности. Слепота и упрямство императрицы вынудили уйти последних преданных людей; ее и ее супруга окружал обман. Казалось, они ничего не знают о всеобщем осуждении, громком и неприкрытом. Дума взбунтовалась; депутаты в своих речах открыто выражали недовольство порядком вещей при дворе. Даже в высшем обществе обсуждалась возможность государственного переворота с целью изгнать императрицу или потребовать, чтобы император отправил ее в Крым, откуда она не сможет влиять на ход событий.

Но, по словам Дмитрия, все это лишь пустая, бессильная болтовня. Никто не хотел брать на себя ответственность. Люди обмельчали; никто даже не думал об обязательствах России перед Антантой или о сохранении русского достоинства в глазах всего мира. Он мне этого не сказал, но по выражению его лица я поняла, как мне кажется, почему он принял участие в убийстве Распутина. Он хотел не только избавить Россию от чудовища, но и дать новый толчок событиям, покончить с беспомощной и истеричной болтовней, побудить к действию своим примером – и добиться всего этого одним решительным ударом.

Мало-помалу его напряжение спадало; он постепенно успокаивался, и я чувствовала, что хотя бы на время он забыл о преследовавшем его кошмаре. Мы проговорили несколько часов. Мы говорили о нас, о нашей жизни, о нашем будущем. Мы оба еще были молоды; война все изменила; и никто не мог знать, что ждет нас в будущем.

В седьмом часу утра Дмитрий, бросив очередной окурок в камин, встал и устало потянулся. Теперь я пошла его провожать и, пожелав спокойной ночи, вернулась к себе». (Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2003. С. 222–226)


Одно слово царя, один его призыв к новой жизни и даже к новым жертвам на пользу Родины – все было бы забыто, все прощено.

В эти дни меня вызвал к себе председатель Совета Министров А.Ф. Трепов.

Я много возлагал надежд на свидание с ним, но мне пришлось разочароваться.

Под конвоем меня привезли в автомобиле в Министерство внутренних дел.

Министр вызвал меня по приказанию Государя, который желал во что бы то ни стало узнать, кто именно убил Распутина.

А.Ф. Трепов встретил меня очень любезно, напомнил о своем близком знакомстве с моими родителями и просил меня видеть в нем не официальное лицо, а старого друга моей семьи.

– Вы меня, вероятно, вызывали по приказанию Государя императора? – спросил я его.

Он утвердительно кивнул головой.

– Следовательно, все, что я вам скажу, будет передано Его Величеству?

– Да, разумеется, я своему Государю лгать не могу.

– Так неужели после того, что вы мне сказали, вы думаете, что я сознаюсь, если бы, предположим, я даже и убил Распутина? Или, тем более, выдам вам виновных, если бы я их знал?

Передайте Его Величеству, что лица, уничтожившие Распутина, сделали это только с одной целью – спасти царя и Родину от неминуемой гибели. Но, позвольте спросить лично вас, – продолжал я, – неужели власти будут терять время на розыски убийц Распутина теперь, когда каждая минута дорога и остается какая-то, вероятно последняя, возможность спасти положение?


Едва ли, на самом деле, он имел смелость так заявить главе царского правительства, тем более с передачей его слов Государю. Навязчивая и ложная идея, высказанная здесь князем Феликсом Юсуповым, что Григорий Распутин вел к «неминуемой гибели» Россию, крепко запала в сознании многих.

Суд истории самый справедливый и милосердный. Много лет спустя княгиня Зинаида Шаховская в своем интервью Феликсу Медведеву сказала:

«Я знала Феликса Юсупова, он был недалекий, добрый человек. Однажды я ему сказала, что если бы Государь послушался Распутина и заключил бы тот самый Брест-Литовский договор, то в России не было революции. И вы, – сказала я вашему тезке, – сидели бы в своем имении в Архангельском, а я была бы в Париже женой посла. Всё самое трагическое началось с войны, с немцев…» («Книжное обозрение», 1990 г., 9 марта)

Вы посмотрите, какое серьезное значение придает вся Россия уничтожению этого проходимца, какой энтузиазм оно вызывает всюду. В распутинском правительстве полная растерянность. А Государь? Я убежден, что в глубине души он тоже радуется случившемуся и ждет от всех вас помощи. Надо объединиться и действовать, пока не поздно. Неужели никто не сознает, что мы находимся накануне ужаснейшей революции, и если Государя силою не извлекут из заколдованного круга, в котором он находится, то он сам, вся Царская семья и все мы будем сметены народной волной.

Революция неминуема, если ее не предотвратит резкая перемена политики сверху.

Министр слушал меня с вниманием и удивлением.

– Скажите, князь, – вдруг обратился он ко мне, – откуда у вас такое присутствие духа и умение владеть собой?

Я ничего не ответил. Он мне тоже ничего не сказал. Мы простились.

Разговор мой с председателем Совета Министров был последней попыткой нашего обращения к высшим правительственным сферам.


XXI

Судьба великого князя Дмитрия Павловича и моя все еще не разрешалась.

В Царском Селе происходили бесконечные совещания о том, как с нами поступить.

21 декабря прибыл в Петербург отец моей жены, великий князь Александр Михайлович. Узнав о грозившей нам опасности, великий князь приехал из Киева, где он находился в качестве начальника авиационных частей русской армии. Немедленно по своем приезде он заехал к нам в Сергиевский дворец, а затем отправился в Царское Село, чтобы выяснить наше положение.


По воспоминаниям великого князя Александра Михайловича:

«Прибыв в Петроград, я был совершенно подавлен царившей в нем сгущенной атмосферой обычных слухов и мерзких сплетен, к которым теперь присоединилось злорадное ликование по поводу убийства Распутина и стремление прославлять Феликса и Дмитрия Павловича. Оба “национальных героя” признались мне, что принимали участие в убийстве, но отказались, однако, мне открыть имя главного убийцы. Позднее я понял, что они этим хотели прикрыть Пуришкевича, сделавшего последний смертельный выстрел.

Члены Императорской семьи просили меня заступиться за Дмитрия и Феликса пред Государем. Я это собирался сделать и так, хотя меня и мутило от всех их разговоров и жестокости. Они бегали взад и вперед, совещались, сплетничали и написали Ники преглупое письмо. Все это имело такой вид, как будто они ожидали, что Император Всероссийский наградит своих родных за содеянное ими тяжкое преступление!

– Ты какой-то странный, Сандро! Ты не сознаешь, что Феликс и Дмитрий спасли Россию!

Они называли меня “странным”, потому что я не мог забыть о том, что Ники, как верховный судья над своими подданными, был обязан наказать убийц, и в особенности, если они были членами его семьи». (Вел. кн. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 219)


Следствием свидания великого князя Александра Михайловича с Государем явился Высочайший приказ, чтобы великий князь Дмитрий Павлович немедленно покинул Петербург и отправился в Персию в распоряжение начальника Персидского отряда, генерала Баратова[294]. Сопровождать его в пути было приказано его бывшему воспитателю, генералу Лаймингу и флигель-адъютанту графу Кутайсову.


Великий князь Александр Михайлович 22 декабря имел свидание с Государем в Александровском дворце Царского Села. В дневнике императора Николая II за этот день имеется запись: «Утром у меня был Сандро. <…> В 4 ч. принял Протопопова, а после чая Покровского. Вечером занимался». (Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 616)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«Великий князь Александр Михайлович получил аудиенцию у Государя на 9 часов 22-го числа. Государь встретил князя тепло и радушно, что сразу сбило у того агрессивный тон. Великий князь произнес горячую защитительную речь в адрес виновных, прося не относиться к Юсупову и Дмитрию Павловичу как к обыкновенным убийцам, а как к патриотам, ставшим, правда, на ложный путь, но вдохновленным желанием спасти Родину. Государь слушал внимательно, сказал даже комплимент по поводу красноречия великого князя и возразил лишь, что никому, ни мужику, ни великому князю не дано права убивать. С этим спорить было невозможно. Прощаясь, Государь обещал быть милостивым при выборе наказания.

Великий князь старался воздействовать и на министра юстиции, и на Трепова, но Трепов был бессилен, Добровольский сам считал, что дело надо прекратить. Наши законы не предусматривали суда над членом династии. Чтобы поставить великого князя Дмитрия Павловича на одинаковый уровень с другими обвиняемыми, его надо лишить прерогатив династии. Уже одно это вызовет скандал. А сам суд – новый скандал. Здравый смысл требует прекращения дела». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн.: «Хорвест», 2004. С. 434–435)


Великий князь Александр Михайлович позднее вспоминал об этом событии:

«Я молил Бога, чтобы Ники встретил меня сурово.

Меня ожидало разочарование. Он обнял меня и стал со мною разговаривать с преувеличенной добротой. Он меня знал слишком хорошо, чтобы понимать, что все мои симпатии были на его стороне, и только мой долг отца по отношению к Ирине заставил меня приехать в Царское Село.

Я произнес защитительную, полную убеждения речь. Я просил Государя не смотреть на Феликса и Дмитрия Павловича как на обыкновенных убийц, а как на патриотов, пошедших по ложному пути и вдохновленных желанием спасти родину.

– Ты очень хорошо говоришь, – сказал Государь, помолчав, – но ведь ты согласишься с тем, что никто – будь он великий князь или же простой мужик – не имеет права убивать.

Он попал в точку. Ники, конечно, не обладал таким блестящим даром слова, как некоторые из его родственников, но в основах правосудия разбирался твердо.

Когда мы прощались, он дал мне обещание быть милостивым в выборе наказания для двух виновных. Произошло, однако, так, что их совершенно не наказали. Дмитрия Павловича сослали на персидский фронт в распоряжение генерала Баратова, Феликсу же было предписано выехать в его уютное имение в Курской губернии. На следующий день я выехал в Киев с Феликсом и Ириной, которая, узнав о происшедшем, приехала в Петербург из Крыма. Находясь в их вагоне, я узнал во всех подробностях кошмарные обстоятельства убийства. Я хотел тогда, как желаю этого и теперь, чтобы Феликс раскаялся бы в своем поступке и понял, что никакие громкие слова, никакое одобрение толпы не могут оправдать в глазах истого христианина этого преступления». (Вел. кн. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 219–220)


В одиннадцать часов вечера приехал градоначальник и доложил, что поезд великого князя отойдет в два часа ночи.

Мне тоже было приказано покинуть Петербург, и местом ссылки назначено было наше имение «Ракитное» в Курской губернии.


По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«Все говорило за прекращение дела, а главное – просьба императрицы-матери. И 23 декабря Государь телеграфировал императрице Марии Федоровне: “Благодарю за телеграмму. Дело будет прекращено. Целую. Ники”.

23 декабря Его Величество, не касаясь производившегося следствия, велел прекратить судебное преследование лиц, замешанных в убийстве Распутина или в сокрытии следов преступления, велел князю Юсупову выехать немедленно в его имение в Курской губернии, что и было выполнено в тот же день.

Утром великий князь Дмитрий Павлович был вызван к генерал-адъютанту Максимовичу, и ему было объявлено Высочайшее повеление отправиться немедленно на персидскую границу в распоряжение начальника действовавшего там отряда генерала Баратова. Поезд был назначен на 2 часа ночи. Для сопровождения великого князя был назначен генерал Лайминг и флигель-адъютант Кутайсов.

Почти все члены династии заехали попрощаться к высылаемому и в 2 часа ночи на 24 декабря великий князь Дмитрий Павлович выехал по назначению.

Таким образом, виновники сенсационного убийства остались безнаказанными. Нельзя было считать наказанием командировку боевого офицера из одной армии в другую или высылку молодого человека в имение. О Пуришкевиче вообще и не говорили. За его неприкосновенность как члена Думы горой стоял Протопопов». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн.: «Хорвест», 2004. С. 435)


Великая княгиня Мария Павловна-младшая позднее подробно делилась воспоминаниями о событиях этого дня, происходивших в кругу ближайших родственников, большой императорской фамилии:

«На следующий день я проснулась со страшной головной болью и всеми признаками приступа плеврита. Тем не менее, я встала и оделась. Завтрак подали в комнате Дмитрия, где он ждал меня вместе со своим соучастником Феликсом Юсуповым и одним из наших дядей – великим князем Николаем Михайловичем.

Завтрак прошел в сравнительно живой атмосфере. Когда подали кофе, к Дмитрию пришел один из наших кузенов, а я увела Юсупова в другую комнату для приватной беседы.

После первых же слов я поняла, что его отношение к их поступку разительно отличается от отношения Дмитрия. Он был опьянен своим участием и значимостью своей роли и видел для себя большое политическое будущее. Я не спрашивала его о подробностях, потому что знала – заговорщики дали друг другу слово чести никогда не рассказывать о том, что произошло той ночью.

Однако, несмотря на самодовольство и самоуверенность, в его словах чувствовалась тревога за свою судьбу и за судьбу Дмитрия.

Со вчерашнего дня ничего нового не произошло. Намерения двора, говорил он, по-прежнему неизвестны, но, добавил он, судя по всему, гнев императрицы направлен главным образом на Дмитрия; она считала Дмитрия неблагодарным по отношению к ней и к императору и обвиняла его ни много, ни мало в государственной измене.

Тело Распутина перевезли в Царское Село и похоронили в парке. Место для могилы она выбрала сама. Некоторые подробности перевозки тела и похорон просочились в газеты, и по непонятной причине скорбь императрицы – вполне естественная в сложившейся ситуации – оказала на людей более серьезное и опасное влияние, чем прежние приглушенные и даже скандальные слухи. Ее открытое проявление горя стало неопровержимым доказательством сильной привязанности к Распутину. В этой привязанности, по словам Юсупова, и таилась наша главная опасность. Сейчас оставалось только ждать; оправдываться не было смысла; факты говорили сами за себя. Многое зависело от императора: именно от него ждали каких-нибудь действий.

Дмитрий воспринимал эту неопределенность не так, как Юсупов. Внезапная популярность не доставляла ему радости, напротив, она его пугала; его также пугали последствия убийства – он ожидал совсем другого.

Юсупов с уверенностью, однако не без тревоги, говорил о том, что их не тронут. Он верил в свою счастливую звезду и рассчитывал на общественное мнение. Двор, утверждал он, никогда не пойдет против общества.

Около трех часов дня Лейминг сообщил, что генерал Максимович хочет поговорить с Дмитрием по телефону. После недолгого разговора Дмитрий вернулся и рассказал нам, что Максимович велел ему немедленно явиться, так как он должен передать ему срочный и важный приказ.

Мы молча переглянулись. Молния сверкнула. Но мы еще не знали, где грянет гром.

Побледневший Дмитрий вызвал свою машину и уехал в сопровождении генерала Лейминга. Мы с Юсуповым остались одни. Мы так волновались, что даже не могли разговаривать. Юсупов растерял всю свою самоуверенность. Чтобы немного успокоиться, я села за фортепьяно и заиграла цыганский романс. Феликс, облокотившись на крышку инструмента, пел низким голосом. У меня дрожали пальцы.

Минуло полчаса. Наконец дверь за моей спиной распахнулась. Я вздрогнула и повернулась. На пороге стоял Дмитрий, вцепившись в дверную ручку. Его лицо изменилось до неузнаваемости. Мы с Феликсом молча смотрели на него, не решаясь произнести ни слова. Дмитрий отпустил ручку и вошел в комнату.

– Я получил приказ уехать сегодня вечером на персидский фронт в сопровождении адъютанта императора, которому поручили следить за мной. Мне запретили встречаться или переписываться с кем-либо по дороге. Место моего назначения пока неизвестно, – сообщил он нам бесцветным голосом, стараясь сохранять спокойствие.

– Тебя, Феликс, отправляют в ссылку в твое поместье в Курской губернии. Позже шеф полиции сообщит нам время отправления наших поездов.

Дмитрий бросил фуражку на диван и стал ходить по комнате. Мы упали духом. Дело было не в наказании, которое на первый взгляд казалось очень мягким, а в том, какое влияние оно окажет на дальнейший ход событий. Вся Россия ждала реакции двора на смерть Распутина и задавалась вопросом, каким будет отношение к его убийцам. Теперь она получила ответ. Как она его примет? Не станет ли это последней каплей, не выпустит ли на свободу все темные страсти, не разрушит ли все барьеры?

Наказание убийц, хотя и обоснованное с юридической точки зрения, тем не менее, доказывало обществу безмерную верность императрицы памяти Распутина, подтверждая слухи о его влиянии, и вновь демонстрировало беспомощную пассивность императора.

Но самое главное, что будет с Дмитрием? Ссылка на далекий персидский фронт несла в себе определенный элемент риска. Здесь, в Петрограде, он более или менее защищен от покушения приспешников Распутина, но кто знает, что может случиться с ним вдали от дома, в незнакомой обстановке? Им не составит труда устранить его и замести следы.

Так я думала; и если кому-то мои мысли покажутся беспорядочными, то такими они и были тогда. Неделю мы все жили между призраком убитого, с одной стороны, и ожиданием краха – с другой. Я никогда – ни до, ни после – не испытывала такого острого ощущения катастрофы. К чувству страха за дорогого человека примешивалось предчувствие неминуемой и непоправимой беды.

– Нужно сказать отцу, – наконец, произнесла я. – Хочешь, я сама ему позвоню?

– Да, – ответил Дмитрий.

Я поднялась и вышла в комнату, где стоял телефон. У ее дверей в небольшом коридоре, ведущем к черному ходу, стоял часовой, которому было приказано следить за телефонными разговорами. Я связалась с Царским Селом, мне ответила наша мачеха княгиня Палей и пошла звать отца. Дмитрий, который последовал за мной, взял трубку и застыл в ожидании.

– Это я, отец, – сказал он спустя несколько секунд, – я хотел сообщить тебе…

Он запнулся и всучил мне трубку, беспомощно махнул рукой и вышел из комнаты.

– Алло, – услышала я тихий, спокойный голос отца.

– Это я, Мария, – ответила я, дрожа всем телом.

– А, это ты. Я не знал, что ты уже приехала из Пскова. Когда приедешь к нам?

– Папа, здесь всё… не очень хорошо складывается, – произнесла я, не зная, как начать, и глотая душившие меня слезы.

– Что случилось? – спросил он, и теперь в его голосе слышалась тревога. – Дмитрий…

– Да, папа…

– Скажи мне, что произошло…

– Генерал Максимович только что передал ему приказ императора. Дмитрия высылают на персидский фронт. Он должен уехать сегодня вечером в сопровождении адъютанта. В пути он не должен ни с кем встречаться или писать письма.

Слезы мешали мне говорить. Трубка молчала.

– Алло…

– Да, я здесь, – произнес изменившимся голосом отец. – Спроси Дмитрия, хочет ли он, чтобы я приехал, я могу немедленно выехать на машине…

Я повернулась к Дмитрию, который уже вернулся, и повторила вопрос отца.

– Нет, нет! Не нужно. Я не хочу его волновать. Мне будет слишком тяжело с ним прощаться. Я и так причинил ему много горя.

– Папа, Дмитрий не хочет тебя беспокоить, он просит…

Дмитрий взял у меня трубку.

– Отец, умоляю тебя, не приезжай. Я доставил тебе столько хлопот и беспокойства.

Отец неважно себя чувствовал. Мы оба знали, что он тяжело переживает события последних дней. Дмитрий не мог больше говорить. Он снова передал трубку мне.

– Завтра, как только сможешь, приезжай к нам, слышишь?

– Хорошо, приеду, – ответила я.

Потом Дмитрий сказал еще несколько слов и повесил трубку. Это был их последний разговор; больше они никогда не виделись.

Мы вернулись в гостиную. Известие о высылке Дмитрия и Юсупова распространилось с небывалой скоростью. Телефон не умолкал, многие приходили лично, чтобы получить точные сведения. Но Дмитрий хотел видеть только самых близких, и Лейминг согласился взять на себя остальных.

Приходили офицеры, которые предлагали спрятать Дмитрия в городе; другие предлагали начать восстание от его имени.

Все эти предложения он выслушивал с глубоким волнением и горечью, умоляя своих особо рьяных защитников не осложнять ситуацию. Он говорил им, что выполнит приказ императора со смирением и покорностью. Вступая в заговор против Распутина, он хотел лишь одного – защитить престол и сейчас не собирается менять свое отношение.

Чуть позже Дмитрию передали, что его хочет видеть граф Кутайсов, адъютант императора, которому поручили сопровождать Дмитрия на Кавказ. Вошел чрезвычайно взволнованный граф. Он был расстроен и возмущен порученным заданием, считая себя тюремщиком, и даже не пытался скрывать свои чувства перед Дмитрием, которому в итоге пришлось его успокаивать.

В довершение картины позвольте мне добавить одну деталь, однополчане Кутайсова с таким презрением отнеслись к возложенному на него поручению, что после его возвращения с персидского фронта хотели выгнать графа из полка, и лишь с огромным трудом удалось убедить их этого не делать. По сути, такое отношение было сродни бунту, но в то время все вышло из-под контроля, и поэтому эти разговоры никого не удивили.

Около шести вечера объявили о приходе шефа полиции. Он сообщил Дмитрию, что все готово к его отъезду. Специальный поезд отходит с Николаевского вокзала в полночь. Дмитрий поедет в сопровождении Кутайсова и Лейминга, который испросил особого разрешения.

Юсупов уезжал раньше под охраной одного из офицеров Пажеского корпуса.

После отъезда шефа полиции Дмитрий стал собираться. Я осталась одна, в полной растерянности и недоумении. Старое прочное здание, на котором мы строили свои жизни, из которого мы смотрели на мир и думали, что знаем его, – весь смысл нашего существования – рухнуло. Что привело нас к хаосу? Кто выпустил эти темные тайные силы разрушения? Где справедливость? Как нужно было поступить? На чьей стороне правда – на стороне Дмитрия или Царского Села, где правит в одиночестве неуравновешенная женщина?

Я не смогла найти ответы на эти вопросы. Но мне хотелось иметь веру в будущее. Склоняя голову перед поспешным поступком брата, я хотела верить, что его страшная жертва была ненапрасной.

Забыв о себе, он встал между народом и императорской четой; он пытался спасти своих правителей вопреки их воле. Смогут ли они когда-нибудь это понять?

Мои мысли перенеслись в Царское Село. Я представила императрицу, склонившуюся над кроватью внезапно заболевшего сына. Распутин без конца твердил: “Пока жив я, жив и царевич”. Что могла она чувствовать по отношению к тем, кто отнял у нее единственный источник надежды? И, несмотря на то, что сейчас я испытывала к ней неприязнь, мое сердце понимало ее страдания.

Мысли перескакивали с одного на другое. На меня нахлынули патриотические чувства, по-юношески легкомысленные, недальновидные. Нужно положить конец тому, что происходит в России, тому, что ведет страну к разрушению, изжившему себя режиму.

Но как же Дмитрий? Какие доводы заставили отправить его на персидский фронт? Сколько продлится его ссылка? Кто защитит его от мести распутинских приспешников?

Собрав вещи, Дмитрий вернулся, и мы в сотый раз взвесили и обсудили обстоятельства его отъезда. Судя по всему, единственным человеком, который мог повлиять на императора, была его мать. Другие члены семьи исчерпали все средства убеждения. Мы решили, что я проведу пару дней в Царском Селе, а потом поеду в Киев, где в то время жила вдовствующая императрица Мария Федоровна, руководя работой Красного Креста. По дороге заеду в Москву к тете Элле.

Я страстно желала продолжить начатое Дмитрием дело и чувствовала, что ему будет легче переносить изгнание, если он будет знать, что кто-то защищает его интересы.

За обедом мы старались говорить на другие темы и не задерживаться на терзавших нас мыслях. После обеда за Юсуповым приехал молодой капитан, преподаватель Пажеского корпуса, чтобы сопроводить его на вокзал. Мы все вышли в холл, чтобы попрощаться. Капитан ждал на площадке, явно чувствуя себя неловко.

Феликс надел свою серую солдатскую шинель и попрощался с нами. Феликс спустился по лестнице в сопровождении капитана, и входная дверь с тяжелым стуком захлопнулась за ним.

Мы вернулись в комнату. Дмитрий стал перебирать бумаги в ящиках своего стола. Он достал несколько больших фотографий очень красивой женщины и задумчиво рассматривал их, выбирая, которую из них взять с собой; но все они были слишком большими, и он, вздохнув, положил их обратно в ящик. Его руки машинально прикасались к знакомым с детства предметам. Наконец, его взгляд остановился на акварельном портрете нашей матери в кожаной рамке. Потом он встал и медленно обошел комнату. Я молча следила за его движениями и направлением его мыслей. Мы оба понимали, что он никогда больше не увидит этих вещей.

Кто-то постучал в дверь. Вошел камердинер брата с небольшой квадратной коробочкой из некрашеного дерева.

– Ваше Императорское Высочество, это только что принесли для вас, – смущенно произнес он.

– Что это? Дай мне, – сказал Дмитрий.

<…> На дне коробки, аккуратно упакованной в вату и салфетки, сверкал голубой эмалью сербский орден. Это маленькое происшествие на время отвлекло нас от мрачных мыслей.

Час отъезда неумолимо приближался. Несмотря на запрет, я решила проводить брата на вокзал. Два наших дяди, великие князья Николай и Александр Михайловичи, обещали поехать с нами. Они появились за несколько минут до полуночи.

Пора было выходить из дома. Дмитрий бросил последний взгляд на родные стены, потрепал любимую собаку и надел шинель. Все слуги собрались в холле. В памяти отчетливо возникли многочисленные сцены прощания, такие грустные и такие похожие.

Многие слуги тихо плакали. Адъютант Дмитрия громко всхлипывал, и слезы падали ему на грудь. Мы спустились вниз и сели в машину.

Дверь закрылась. Мы ехали по ночным пустынным улицам. Подъезжая к вокзалу, увидели, что вся площадь расчищена и окружена полицией. Сам шеф полиции открыл дверцу нашей машины, но не сказал ни слова при виде меня или наших дядей, приехавших на другой машине.

Мы молча проследовали за ним на платформу. Стоял жгучий мороз. Кружилась снежная поземка. Перед нами стоял поезд – паровоз и три вагона. По всей длине поезда растянулись высокие жандармы, окружив нас плотным полукругом. Кроме них, на вокзале никого не было.

Непривычная обстановка, полная тишина, тускло освещенная станция придавала трагизм ситуации. Мы сбились в кучу и ждали.

Взволнованный начальник вокзала подошел к Дмитрию. Он явно хотел с ним поговорить, но не осмеливался.

Решившись, наконец, он испросил позволения сказать несколько слов. Потом я узнала, что он предложил перевести поезд на боковую ветку после его выхода со станции – тогда Дмитрий сможет выпрыгнуть из вагона и бежать.

Охрана попросила брата войти в вагон. Мы обнялись и перекрестили друг друга. Он сел в поезд, который медленно тронулся. Еще долго сквозь слезы я видела руку Дмитрия в белой перчатке, машущую фуражкой». (Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2003. С. 227–235)


Из дневника великого князя Андрея Владимировича за 1916 г. об убийстве Г.Е. Распутина и ссылке участников преступления:

«23 декабря 1916 г.

Я лежал в постели весь день и чувствовал себя очень плохо. Около 10 ч. вечера, когда я уже засыпал, ко мне по телефону звонит Гавриил и сообщает, что в 2 ч. утра Дмитрия высылают в Персию в отряд генерала Баратова. Он едет с экстренным поездом, в сопровождении генерала Лайминга и флигель-адъютанта графа Кутайсова, который получил личную инструкцию от Государя везти Дмитрия и не давать ему возможности сообщаться с внешним миром: ни телеграфом, ни письменно. Я немедленно позвонил к Кириллу и хотел ехать к нему, но он сказал, что мама, Dicky и он сами приедут ко мне сейчас. Я просил и Гавриила приехать, и сам стал быстро одеваться. Скоро все приехали, и надо было решить, что предпринять. Попытаться ли спасти Дмитрия и помешать его отъезду или предоставить событиям идти своей чредой. Решили последнее, но все же мы хотели иметь мнение председателя Государственной Думы М.В. Родзянко, но он отказался приехать из-за позднего часа, было уже 12 ч., боясь вызвать излишние толки. Затем приехал ко мне и Сандро. Он тоже находил, что в данную минуту ничего нельзя делать. Феликс тоже сослан под охраной в Курскую губернию в свое имение. Затем он передавал нам весь свой разговор с Ники, с Треповым и Протопоповым. Разговор с Ники он вел в духе, как мы решили на совещании с дядей Павлом, что все дело надо прекратить и никого не трогать, в противном случае могут быть крайне нежелательные осложнения. По словам Сандро, он ярко охарактеризовал современное положение и всю опасность, но ничего не вышло. Сандро просил Ники сразу кончить дело при нем же по телефону, но Ники отказался, ссылаясь, что он не знает, что ответить Аликс, ежели она спросит, о чем они говорили. Сандро предложил сказать, что говорили об авиации, но Ники сказал, что она не поверит, и решил обождать доклада Протопопова, обещав дело все же прекратить. На этом Сандро должен был уехать, не добившись освобождения Феликса. Трепов ничего не мог тоже сделать и был, по словам Сандро, совершенно беспомощный. После этого мы решили ехать немедленно к Дмитрию, проститься с ним, что немедленно и выполнили, оставив мама и Dicky у меня. Дмитрия мы застали спокойным, но бледным как полотно. Вот как он нам передал, как сам узнал о своей ссылке.

Генерал-адъютант Максимович просил Дмитрия приехать к нему, что, надо сознаться, крайне не корректно. Дмитрий поехал в сопровождении генерала Лайминга, и генерал-адъютант Максимович передал ему Высочайшее повеление, которое заключалось в том, что в 2 ч. утра экстренный поезд отвезет его через Кавказ в наш отряд генерала Баратова в Персию, где он будет иметь пребывание. Генерал Баратов получил специальные инструкции. Сопровождать же Дмитрия будет флигель-адъютант граф Кутайсов в виде тюремщика. Когда Дмитрий вернулся, к нему приехал градоначальник Б[алк] и сообщил о времени ухода поезда.

В 1 1/2 [ч.] мы простились с Дмитрием. Тут был Сандро и Мари. Его адъютанта Шаубатова не пустили с ним, и он бедный был в отчаянии.

Вернулись мы ко мне. Кирилл завтракал. Мама и Dicky пили чай. Около 3-х [часов] разъехались». (ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 20–22; Военный дневник великого князя Андрея Владимировича (1914–1917). М., 2008. С. 212–213)


Князь императорской крови Гавриил Константинович отразил в воспоминаниях прощание с великим князем Дмитрием Павловичем:

«У Дмитрия мы застали великого князя Александра Михайловича. Все были очень взволнованы и огорчены отъездом Дмитрия. Мы не стали ждать его отъезда, а уехали раньше, трогательно с ним простившись. Великие князья Николай и Александр Михайловичи провожали его на вокзал.

Когда мы уходили, в передней стоял адъютант Дмитрия, Шагубатов, и плакал. Проходя мимо него, Кирилл ему сказал: “Du courage!” В этот день я послал Дмитрию запонки, которые он должен был получить на елку.

Борис Владимирович был у себя в Царском Селе и потому не был на совещании у Андрея Владимировича и не ездил с нами проститься с Дмитрием». (Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Из хроники нашей семьи. СПб., 1993. С. 215)


Мой поезд отходил в двенадцать часов ночи.

Для наблюдения за мной был назначен офицер, преподаватель Пажеского Его Величества корпуса, капитан Зеньчиков, а до места высылки меня должен был сопровождать помощник начальника Охранного отделения Игнатьев.


Из протокола допроса ЧСК Временного правительства от 10 июля 1917 г. царского министра внутренних дел А.Д. Протопопова об обстоятельствах расследования дела по убийству Г.Е. Распутина:

«Сумароков был послан в деревню под надзор, причем с ним был отправлен особый воспитатель пажеского корпуса. Приказ царя я лично передал директору корпуса». (Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в ЧСК Временного правительства. Т. IV. Л., 1925. С. 24–25)


И капитан Зеньчиков, и Игнатьев оба получили лично от Протопопова самые строгие инструкции о том, чтобы держать меня в полной изоляции ото всех.

Великому князю и мне было очень тяжело расставаться друг с другом. Несколько дней, проведенных нами вместе на положении арестованных в его дворце, стоили, пожалуй, нескольких лет: столько было нами пережито и передумано, столько сначала мечтали мы оба о счастливых переменах для России и столько надежд похоронили потом.

Теперь судьба насильственно нас разъединила, и мы не знали, когда мы встретимся и при каких обстоятельствах. Впереди было мрачно; томили предчувствия тяжелых событий…

В половине двенадцатого ночи за мной приехал великий князь Александр Михайлович и повез меня на вокзал.


Великий князь Александр Михайлович в своих воспоминаниях не стал останавливаться на этом моменте подробно.

По дневниковой записи великого князя Николая Михайловича:

«23/XII. Половина третьего утра.

Только что проводил Дмитрия Павловича; Феликс уехал раньше в Ракитное. Мое почтение, кошмар этих шести дней кончился! А то и сам на старости лет попал бы в убийцы, имея всегда глубочайшее отвращение к убиению ближнего и ко всякой смертной казни.

Не могу еще разобраться в психике молодых людей. Безусловно, они невропаты, какие-то эстеты, и все, что они совершили, – хотя очистили воздух, но – полумера, так как надо обязательно покончить и с Александрой Федоровной, и с Протопоповым. Вот видите, снова у меня мелькают замыслы убийства, не вполне еще определенные, но логически необходимые, иначе может быть еще хуже, чем было. Голова идет кругом, а графиня Н.А. Бобринская, Миша Шаховской меня пугают, возбуждают, умоляют действовать, но как, с кем, – ведь одному немыслимо. С Протопоповым еще возможно поладить, но каким образом обезвредить Александру Федоровну? Задача – почти невыполнимая. Между тем время идет, а с их отъездом и Пуришкевича я других исполнителей не вижу и не знаю. Но, ей-ей, я не из породы эстетов и, еще менее, убийц, надо выбраться на чистый воздух. Скорее бы на охоту в леса, а здесь, живя в этом возбуждении, я натворю и наговорю глупости». (Великий князь Николай Михайлович. Записки. / Гибель монархии. История России и Дома Романовых в мемуарах современников. XVII–XX вв. М., 2000. С. 71)


Начальник Петроградского охранного отделения, генерал-майор К.И. Глобачев (1870–1941) позднее писал в воспоминаниях:

«Участие в убийстве Распутина Юсупова, родственника Императорского дома, и Пуришкевича, правого члена Государственной Думы, оказало колоссальную услугу революции, дав обществу убеждение в оппозиции престолу не только крайних элементов, но даже лиц, стоящих близко к Императорской фамилии и преданных монархии». (Глобачев К.И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. С. 87)


Убийство Распутина без суда и следствия – начало государственного переворота: «Пуля, его прикончившая, попала в самое сердце династии». (А. Блок)


Публику на платформу не допускали – везде стояли наряды полиции.

Великий князь Александр Михайлович, прощаясь со мной, сказал, что он сам завтра выезжает из Петербурга и нагонит меня в пути.

С тягостным чувством я сел в вагон… Ударил третий звонок, пронзительно свистнул паровоз, и платформа поплыла мимо, потом исчезла совсем. Скоро исчез и Петербург. За окном была зимняя ночь, спящие в сумраке снежные поля, по которым одиноко мчался поезд.

И я был одинок со своими мыслями, которые проносились в моей голове под однообразный стук колес увозившего меня поезда.


Эпилог

Потом началось разрушение России.

Отречение Государя.

Агония Временного правительства, обреченного уже с первого дня своего возникновения.

Наконец, под грохот орудий и трескотню пулеметов, обстреливавших обе столицы, пришли большевики.

Сколько ужасов перенесла наша Родина, сколько миллионов жизней в ней погибло, сколько памятников культуры уничтожено!

Совершилась небывалая в истории эмиграция: массы людей, по числу равные населению целого государства, покинули свою страну и разошлись изгнанниками по всему земному шару.

Годы длится скитальчество бездомных русских, и никто из нас не знает, когда наступит час возврата; все ли этого дождутся или, быть может, только наши дети доживут до светлого дня избавления России.

Изгнанники России всегда живут надеждою на будущее и памятью о прошлом. Последняя, быть может, сильнее, ибо мы не знаем будущего. В прошлом у каждого дорогие ему образы: своих погибших близких, своей прежней жизни; образы своей страны – мощной, широкой, прекрасной.

Воспоминание каждому раскрывает картину за картиной; от мучительного влечения к ним тоскливо изнывает сердце: русская природа с ее могучим простором, русские города, осиянные золотом церковных куполов; линии востока в древних башнях, в очертаниях старых храмов; покой и размах силы во всей прежней русской жизни.

Обрушилась в бездну великая Россия, великая не только по своим размахам и военной мощи, но и по своему государственному и культурному прошлому.

Большинство иностранцев ее не знало. Они верили анекдотам о «варварской стране», управляемой «царями-деспотами при помощи кнута и нагайки».

Западный мир верил этим сказкам и не видел России настоящей; не знал ее истории. Он забыл о том, как в течение веков, заслоняя Европу от монгольского нашествия, русский народ выносил на себе всю тяжесть татарского ига и не погиб под его гнетом; и как усилиями московских царей образовалось единое сильное государство. Запад забыл и о Петре, и о Екатерине, и об их преемниках, которые целью своей ставили просвещение страны и ее широкое культурное развитие. При покровительстве царей создавались высшие школы, процветала наука, развивались искусство, литература, музыка, давшие всему миру немало великих имен, которыми восхищаются теперь и в Новом и в Старом Свете. Едва ли кто знает на Западе и о том, что дочь Петра Великого императрица Елизавета, основательница первого русского университета, отменила в России смертную казнь, и с той поры она никогда не применялась у нас, кроме исключительных случаев военного суда над политическими преступниками, угрожавшими целости государства.

Судьбе угодно было, после трехсотлетия великой созидательной работы, уготовить трагический конец той русской династии, о которой Пушкин сказал: «Романовы – отечества надежда».

Болезнь «распутинства», как проказа, захватила последнее царствование и погубила и императорскую Россию, и ее последнего царя.

Если победителей не судят, то к побежденным большинство всегда бывает неумолимо. Царь, при котором погибла Россия, который и сам так ужасно погиб со своей семьей, разве он не «побежденный» в глазах многих?

Он обладал властью, которая была сильнее его самого и уничтожила его, когда обрушилась с высоты вековых основ. Российская империя пала почти на пороге своего торжества, а русский Государь погиб от руки преступников.

Страшный конец его царствования в представлении большинства заслонил собою все, что сделал и что хотел сделать не для одной только России император Николай II.

Великая по своему благородству идея о «мире всего мира» принадлежит русскому царю. Сын царя-миротворца, император Николай II выносил ее в своем сердце и решил осуществить ее на благо всего человечества путем созыва Гаагской конференции.


О Гаагской мирной конференции 1899 г., которая была созвана благодаря настойчивой инициативе императора Николая II, историк и писатель Е.Е. Алферьев подробно писал:

«День 15/28 августа 1898 года стал величайшей исторической датой. В этот день молодой – тридцатилетний – Император Всероссийский, по собственному почину, обратился ко всему миру с предложением созвать международную конференцию, чтобы положить предел росту вооружений и предупредить возникновение войны в будущем. <…>

Ответ последовал очень быстрый – отрицательный. Благородный призыв Русского Императора не встретил сочувствия на Западе и среди других стран. Две тысячи лет господства христианской цивилизации, по-видимому, не изменили звериной физиономии мира: между этим миром и Россией, восприявшей христианство в духе св. Православия, образовался глубокий разрыв.

Франция, проигравшая в 1870–1871 гг. войну против Германии, лелеяла в этот момент мечту о реванше и о возвращении потерянных провинций Эльзаса и Лотарингии. Кайзер Вильгельм II формулировал свою позицию на докладе, представленном канцлером Бюловым, в следующих словах: “В своей практике я и впредь буду полагаться и рассчитывать только на Бога и на свой острый меч”. Англия, обладавшая самым могущественным флотом и почти не имевшая сухопутных вооруженных сил, с типичным для нее лицемерием, заявила, что она пошла бы на ограничение вооружения – кроме флота. Япония, где Император Николай II едва не погиб от сабельного удара фанатика, подстрекаемая Англией и США, уже тогда готовилась к своему коварному нападению на Россию и, конечно, не могла сочувствовать идее ограничения вооружений. Правда, в некоторых странах газеты писали, что нота 12 августа “составит славу Царя и Его царствования”, но, в общем, в своем докладе Государю от 23 ноября 1898 г. министр иностранных дел гр. Муравьев, подводя итоги русской инициативы, писал: “Народы отнеслись восторженно, правительства – недоверчиво”.

Тем не менее, несмотря на неблагоприятную обстановку, Государь настойчиво продолжал предпринимать дальнейшие дипломатические шаги для достижения поставленной цели. В декабре 1898 года была разработана вторая нота. Вместо первоначального задуманного Государем широкого плана сокращения и ограничений вооружений, русская программа была сведена к нескольким вполне конкретным предложениям; через с лишком тридцать лет на конференции по разоружению, созванной в Женеве Лигой Наций, созданной после мировой войны, повторялись и обсуждались те же вопросы, о которых говорилось в русских предложениях 1898–1899 гг. Однако, благодаря настойчивости Императора Николая II, конференция все же состоялась. “Мир был уже поражен, – писал в своей книге о конференции Ж. де Лапрадель, – когда могущественный монарх, глава великой военной державы, объявил себя поборником разоружения и мира в своих посланиях от 12/24 августа и 30 декабря. Удивление еще более возросло, благодаря русской настойчивости, конференция была подготовлена, возникла, открылась”. Местом ее созыва была избрана Гаага, столица Голландии, одной из наиболее “нейтральных” стран.

На конференции приняли участие все двадцать европейских государств, четыре азиатских и два американских.

Гаагская мирная конференция заседала с 18/6 мая по 29/17 июня 1899 г. под председательством русского посла в Лондоне, барона Стааля. Был принят целый ряд конвенций, в том числе конвенция о мирном решении международных споров путем посредничества и третейского разбирательства. Плодом этой конвенции, разработанной русским депутатом проф. Ф.Ф. Мартенсом, явилось учреждение действующего и поныне Гаагского международного суда». (Алферьев Е.Е. Император Николай II как человек сильной воли. Материалы для составления Жития Св. Благочестивейшего Царя-Мученика Николая Великого Страстотерпца. М., 1991. С. 32–34)


Не по вине русского царя избавление культурного человечества от ужасов кровопролития не cмогло осуществиться.

Рок тяготел над царем.

Он, мечтавший о всеобщем мире, был втянут сначала в японскую войну, а затем в самую кровопролитную мировую борьбу, равной которой по количеству жертв не знает история.

Победа сулила ему новое расширение Российской империи до Константинополя включительно и объединение всех славян в великий союз под мощным покровительством России… И вместо этого от русской земли отторгнуты целые огромные области.

Давнишняя мечта русского народа о возвращении восточному христианству его величайшей святыни – храма Св. Софии в Константинополе должна была осуществиться в царствование императора Николая II… И катастрофа революции привела к тому, что исконно русские храмы были во множестве осквернены.

Один из самых богомольных русских царей, император Николай II лелеял мысль о восстановлении патриаршества в России, и именно при нем путем происков преступного и наглого мужика в Синод был введен недостойный своего сана, распутинский клеврет, митрополит Питирим, а лучшие представители Церкви отстранялись, и темные люди приобретали значение.

Государь любил свой народ и от народа был отрезан…

Он тянулся к «чистой, бесхитростной» душе простого русского человека, и судьба послала ему в образе мужика не только уголовного преступника, бывшего вора и конокрада, но и величайшего предателя и обманщика, который толкнул к гибели и царя, и всю Россию.

Едва ли был другой монарх, который бы отдавал своей семейной жизни столько любви и внимания. Всем своим существом он был связан со своей семьей, и эта семья в лице императрицы, которая искренно и безгранично любила своего супруга, которая была готова пожертвовать всем для его благополучия, была причиной всех неудач, всех роковых ошибок Государя.

Окруженная непроницаемым кольцом распутинского влияния, она слепо верила, что все, что исходит от «старца», – правдиво и безупречно. Она также верила в целебное действие бадмаевских лекарств, которыми поили Государя и наследника, тогда как эти тибетские снадобия на самом деле изготовлялись совершенно с иной целью.

Весь жизненный путь императора Николая II отмечен неумолимым роком.

И не только на внешних событиях жизни и царствования Государя, но и на его душе как бы лежала печать обреченности.

Могла ли у человека, смиренно покорившегося своей судьбе, развиться твердая воля и непреклонная решимость, не знающая колебаний и отступлений?

И не зародились ли в его душе сомнения в те дни коронационных празднеств, когда торжественный путь молодого царя, приехавшего в древнюю столицу получить благословение церкви на свою державу, был покрыт изуродованными трупами его подданных, погибших в нечаянной и жуткой катастрофе Ходынки?

Простой народ увидел в этом событии тяжелое предзнаменование. Оно сбылось…

Всю тяжесть своего заточения, все оскорбительные выходки революционных властей Государь перенес просто и кротко, с подлинным смирением подвижника, с величием души прирожденного царя.

Просто, кротко и величественно он умер…


Приложения

«Петроградская газета» № 349, 19 декабря 1916 г. Понедельник


Загадочный случай

Вчера рано утром, на спуске у Ново-Петровского моста, соединяющего Петровский остров с Крестовским, городовой речной полиции обратил внимание на место остановки автомобиля, около которого виднелись кровавые пятна. Обратившее на себя внимание место было подвергнуто тщательному осмотру, при чем оказалось, что кровавые пятна – следы, оставленные бывшим здесь автомобилем, ведут вниз под мост.

Около балки, за которой виднеется глубокая промоина, число пятен значительно увеличилось, и самая балка оказалась в крови.

Создалось впечатление, что через балку в промоину попал раненый человек или животное.

Около кровавых следов, между прочим, обнаружены глубокие следы от трех пар сапог. По поводу этого случая производится подробное дознание.


«Новое время» № 14653, 19 декабря 1916 г.


Происшествия

Загадочное преступление

Сегодня на Петровском мосту, соединяющем Петровский остров с Крестовским, обнаружены следы какого-то преступления. В 25 шагах от начала моста с Петровского острова на левой стороне, на перилах и на подходе к перилам обнаружены следы крови. Еще большего размера кровавые пятна найдены на свае, которая стоит в том же направлении в начале большой полыньи. Пятно, находящееся на вертикальном бревне сваи, носит характер размазанного, как будто бы по нему что-нибудь скользнуло, оставив кровяной след. Там же между скрепами сваи найдена калоша-бот. С утра на месте загадочного преступления работал водолаз, который несколько раз опускался на дно, но пока ничего не обнаружил. С началом сумерек работы водолаза прекращены с тем, что завтра возобновятся опять. Место происшествия охраняется наружной и сыскной полицией. Фотографом сделаны снимки.


«Вечернее время» 19 декабря 1916 г., № 1697


Таинственное убийство

Сегодня вся местность в районе Петровского моста на М[алой] Невке была окружена значительным нарядом полиции. В исходе девятого часа утра к Петровскому мосту прибыл прокурор судебной палаты Завадский, судебный следователь по особо важным делам Середа, петроградский градоначальник ген[ерал]-м[айор] Балк, начальник охранного отделения ген[ерал]-м[айор] Глобачев, начальник сыскной полиции А.А. Кирпичников, управляющий речной полицией ген[ерал]-л[ейтенант] Наумов и полицмейстер 4 отделения ген[ерал]-м[айор] В.Ф. Галле.

Искали тело убитого, о котором вчера было напечатано сообщение и часть одежды которого и следы крови были найдены на перилах и быке Петровского моста.

* * *

По данным, добытым на месте, труп был обнаружен при следующих обстоятельствах.

Один из старших городовых речной полиции, которому неоднократно приходилось на своей практике извлекать из воды утопленников, решил, что убитый далеко унесен течением быть не может. Обходя барки, стоявшие от моста в 30 саженях, он, пройдя затем к концу проруби, заметил, что под льдиной виднеется какая-то масса. Прорубив эту льдину, городовой извлек труп, сильно обезображенный. На трупе имеются две раны, одна в груди, другая на голове.

* * *

Извлеченный труп был отнесен на берег. Труп был опознан. Присутствовавший тут же полицейский врач Петроградской части, осмотрев труп, обнаружил две огнестрельные раны. Лицо обезображено. Ноги крепко связаны веревкой. Задняя часть воротника шубы оторвана.

* * *

Немедленно же о находке трупа прибывшим к этому времени директором департамента полиции было сообщено министру внутренних дел А.Д. Протопопову и председателю Совета Министров А.Ф. Трепову. В момент извлечения трупа фотографом сыскной полиции был сделан снимок. На протоколе об извлечении трупа и опознании его имеются подписи директора департамента полиции, начальника охранного отделения и находившихся здесь двух понятых.

* * *

Картина всего происшедшего представляется в таком виде.

Около 7 ч. вечера 16 декабря в один из домов на Гороховой ул. заехал какой-то господин в автомобиле с брезентовой покрышкой и предъявил запечатанное письмо. Получив письмо, владелец квартиры заторопился и сообщил своим домашним, что он уезжает спешно на вечер. Господин, явившийся за ним, все время ожидал в передней. Домашние слышали, как за перегородкой раздался вопрос:

– Ты на чем? В автомобиле или на лошадях?

– Со мной автомобиль, – ответил неизвестный.

Через несколько минут владелец квартиры вышел на улицу. Дворники видели, как автомобиль направился по Гороховой ул. к Мойке.

Автомобиль этот прибыл к одному из особняков по набережной реки Мойки, где собралось много гостей. Около 4 ч. ночи часть гостей разъехалась. Оставалось несколько человек. В 6-м часу утра в одной из комнат особняка раздался выстрел. Встревоженные гости направились туда, но у самых дверей их остановил один из находившихся в комнате, откуда последовал выстрел, и заявил им, что волноваться не из-за чего, что он убил бешеную собаку.

Через некоторое время по черному ходу вышло несколько лиц с какой-то большой ношей на руках. Ношу эту положили в автомобиль и куда-то увезли.

О том, чему предшествовал выстрел, рассказывают:

Во время кутежа один из молодых людей произвел выстрел в одного из участников. Тот упал. Стрелявший пошел в комнаты, где еще были гости, сообщил о случившемся и просил унести куда-нибудь раненого. Однако последний поднялся и бросился к дверям. Вслед ему было произведено еще несколько выстрелов, по-видимому, смертельных. Затем тело было уложено в автомобиль и увезено по направлению к Неве».


«Петроградская газета» 21 декабря 1916 г., № 351


Труп увезен в медицинскую академию

Вскоре был доставлен наскоро сколоченный другой ящик. Около 6 часов вечера в автомобиле-грузовике Красного Креста труп, как об этом было заявлено окружающим, был направлен в прозекторскую Военно-медицинской академии.

В промежуток времени от обнаружения трупа до его увоза на Петровском проспекте перебывала масса лиц высшей администрации.

Немало было здесь и духовенства. В числе последнего приезжал епископ Исидор Тобольский, который беседовал с начальником охранного отделения и с обнаружившим труп городовым Андреевым.

Между прочим, здесь был в числе других лиц некто Симонович.

Присутствовало несколько журналистов и довольно значительная толпа обывателей Петровского острова.

От места нахождения трупа к выходу на Петровский проспект была установлена цепь из городовых, которая не допускала никого к трупу. Последний был осмотрен только двумя или тремя лицами.

Вопрос о том, куда именно направить тело, был решен только после продолжительного совещания и телефонных переговоров. В действительности автомобиль с телом, прибыв на Нижегородскую улицу, изменил направление и вследствие приказа, отданного шоферу, направился за Московскую заставу.

По независящим от редакции обстоятельствам вчера мы должны были ограничиться по данному случаю официальным сообщением «Бюро печати».


«Новое время» 21 декабря 1916 г., № 14655


К таинственному убийству

Как выяснилось, труп с набережной Петровского острова был отправлен в грузовом автомобиле в Чесменскую военную богадельню императора Николая I за Московской заставой, где и был положен в прозекторскую.

* * *

Вчера около 9 час. вечера в прозекторскую Чесменской богадельни прибыли чины судебно-следственной власти и наружной полиции, в присутствии которых было преступлено к вскрытию трупа. Труп, совершенно оттаявший, был уложен на мраморную доску. Вскрытие производил проф. Косоротов, причем были установлены две револьверные раны: одна в правую сторону и другая в заднюю часть головы. После вскрытия и соблюдения всех формальностей тело убитого было уложено в металлический гроб, который был перевезен на Николаевский вокзал.


«Вечернее время» 21 декабря 1916 г., № 1699, среда


Смерть Распутина

Гермоген и Распутин

Возвеличению Гр. Распутина в свое время, как известно, много способствовали епископы Гермоген (бывший тогда саратовским) и Феофан (ныне полтавский) и иеромонах Илиодор.

К чести этих лиц следует отнести, что они покровительствовали Распутину лишь до тех пор, пока видели в нем человека, склонного к аскетической жизни; но стоило только им убедиться, что под видом подвижничества 40-летний «старец» проповедует самый грязный разврат, как они сразу же отшатнулись от него и стали принимать меры к его исправлению.

После ряда увещаний, не увенчавшихся успехом, епископ Феофан попробовал передать покровителям Распутина несколько писем, уличающих последнего в непотребном образе жизни.

Распутин успел, однако, в это время пустить уже прочные корни в тех кругах, где его считали за святого, и обличение епископа Феофана имело тяжелые последствия лишь для самого обличителя: больной чахоткой владыка из мягкого климата Крыма перемещен был в Астрахань, где по заключениям врачей непременно бы погиб, если бы через несколько месяцев ему не исходатайствован был перевод в Полтаву.

Дело епископа Феофана стал продолжать епископ Гермоген.

В начале января 1912 года он пригласил Гр. Распутина на Ярославское подворье и здесь стал увещевать «старца» оставить распутную жизнь, покаяться в своих грехах и удалиться в монастырь.

Распутин сначала утверждал, что все рассказы о нем – измышления его врагов, когда же был уличен, стал ссылаться на слабость плоти и пр., но согласия на исправление и удаление в монастырь не давал.

Использовав все средства увещаний, епископ Гермоген подвел Распутина к иконе Божией Матери и, ударяя его пальцем в лоб, сказал:

– В последний раз заклинаю тебя: оставь свою мерзость и покайся! Клянись вот перед иконой Владычицы, что будешь удаляться от блуда!

Распутин упорно молчал, и только хитрые глаза его бегали по сторонам.

Владыка Гермоген долго молча смотрел на него, потом перекрестился на образ и проникновенным голосом сказал:

– Ну, так помни-ж, Григорий, слова царя Давида: «Смерть грешника люта!»

Распутина всего передернуло, но он снова не молвил ни слова и ушел от владыки, не получив обычного благословения.

* * *

Охрана Распутина

Все время, особенно после известного покушения на его жизнь, Григорий Распутин находился под неусыпным надзором агентов охранного отделения. Постоянно около дома, где жил Распутин, дежурили агенты и по инструкции должны были следовать за ним, лишь только Распутин куда-нибудь уезжал. Не только на улице у дома, но и в самой квартире Распутина бессменно дежурили агенты охранного отделения, которые уходили из квартиры лишь после того, как хозяин ложился спать.

Несмотря на это, нужно сказать, что охрана Распутина была далеко не удовлетворительна, по крайней мере, за последние дни. Выяснено, что накануне дня смерти Распутин в автомобиле охранного отделения, в сопровождении агентов Козлова и Максутова, прибыл к одной из своих многочисленных знакомых. Агенты, зная, что ранее часа ночи отсюда Распутин не уезжал, решили сходить на некоторое время к своим знакомым погреться. Один пошел действительно к знакомым, а другой вместе с шофером отправился в чайную. Распутин как раз вышел раньше и, не найдя автомобиля, поехал на извозчике, предварительно позвонив старшему из прикомандированных к нему агентов, что автомобиль почему-то уехал.


Вскрытие тела Распутина

Вскрытие тела Распутина закончилось в первом часу ночи. При вскрытии присутствовал помощник начальника сыскной полиции Игнатьев, начальник охранного отделения генерал-майор Глобачев, полицмейстер 2-го отделения генерал-майор Григорьев, пристав 4-го участка Нарвской части кап[итан] Радченко и один из чиновников для поручений при А.Д. Протопопове. Вскрытие производил один из профессоров судебного кабинета военно-медицинской академии при участии полицейских властей Московской и Петроградской частей.

Еще задолго до прибытия лиц, назначенных производить вскрытие, вся местность возле Чесменской богадельни была оцеплена значительным нарядом конной и пешей полиции. Прибывшие врачи в течение двух часов тщательно осмотрели труп Распутина. Помимо двух огнестрельных ран на спине были обнаружены три колотые раны, как будто нанесенные кортиком. Одна из ран глубиной немного менее полвершка. По заключении врачей смертельной явилась огнестрельная рана, ясные следы которой видны у правого виска. При падении в воду труп, ударившись о сваи, сильно разбил левую сторону лица, повредив глаз и переносицу.

В исходе первого часа ночи из гаража, помещающегося в д[оме] № 12 по Конюшенной улице, полицмейстером 2-го отделения генерал-майором Григорьевым был вытребован автомобиль. К этому времени в покойницкую Чесменской богадельни был доставлен дубовый гроб, богато отделанный, в который и был уложен труп Распутина. На прибывшем автомобиле гроб с телом Распутина был отправлен из Чесменской богадельни, причем маршрут отправки трупа никому сообщен не был. Автомобиль сопровождали только агенты охранного отделения, специально прибывшие к этому времени.

* * *

Тело Распутина, как нам передают, временно перевезено сегодня в один из ближайших к Петрограду пригородов.

* * *

Труп Григория Распутина был перевезен в Чесменскую богадельню, находившуюся в 7 верстах от города, только потому, чтобы не привлекать публики. Однако вчера около богадельни можно было видеть все время большую группу местных жителей, интересовавшихся ходом расследования.

Вскрытие трупа было назначено сегодня в 10 часов утра, но совершенно неожиданно, по приказанию высших властей, решено было ускорить вскрытие.

* * *