Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика



Георг Шустер
ИСТОРИЯ ТАЙНЫХ ОБЩЕСТВ, СОЮЗОВ И ОРДЕНОВ

Если, достигнув знания,

мы не в состоянии

будем хранить его

при помощи человечности,

мы обязательно потеряем его.


Конфуций


КНИГА ПЕРВАЯ

Неосмотрителен вверяющий тайну перу своему, если не утаил от заурядного ума и не заставил более разумно потрудиться и попотеть прежде, нежели уразумеет ее.

От начала всего проплывает в потоке этом целая флотилия мужей мудрых, что путями многими труднейшие части мудрости от большинства укрывают, дабы не вместили их.

Одни знаками и стихами много тайн поведали. Другие — словами загадочными и образными.


Р. Бэкон. De mirabili potestate artis et naturale


ВВЕДЕНИЕ

Во все времена и у всех народов существовали общества, союзы и ордена, которые сохраняли в тайне свои цели и приемы. Мы встречаем такие союзы в самых различных формах у диких первобытных народов, в глубокой древности, в мрачные средние века, а также и в более светлые дни, которые явились на смену суровой, безотрадной эпохе.

Из древних времен нам известны тайные общества египетских и индийских жрецов, пифагорейцев и орфиков, различные греческие и римские мистерии, иудейские ессеи и кельтские друиды.

В средние века мы встречаем общества плотников и каменщиков, известных под именем Bauhutten, впоследствии давших начало обществу свободных каменщиков — масонов; Орден тамплиеров, тайные судилища; каланды — тайные общества взаимопомощи; братства Вольфганга (Wolfgangbruderschaften), вальденсов и иезуитов. В новые и новейшие времена привлекают внимание розенкрейцеры, иллюминаты и рыцари солнца, карбонарии, секта друзов и девиши, сицилийские мафиози, греческие гетерии, ирландские фении, ремесленные объединения Oddfellow, масоны и друиды. Насколько можно судить на основании дошедших до нас, частью весьма скудных, преданий и сведений об этих тайных обществах, они представляли собою или замкнутые кружки людей, возвышавшихся над общим уровнем своими дарованиями и высокими стремлениями, или служили во времена невзгод и гонений верным хранилищем высших духовных сокровищ, религий и философии, а также политических идей.

Казалось, почти все они служили одной и той же высокой цели: просвещению и облагораживанию ближнего, освобождению порабощенного человечества от духовного, политического и социального гнета. Впрочем, не подлежит сомнению, что их цели нередко бывали и довольно туманны и даже безнравственны, что под густым покровом таинственности скрывалась лишь гнусная погоня за чинами и титулами, что легкомысленные головы лишь по — детски забавлялись громкими фразами, бессодержательными обрядами и символами. Известно также и то, что нередко заведомые обманщики, фантазеры, личности пошиба Катилины, люди худшего разбора основывали такие общества или же втирались в существующие союзы, чтобы пользоваться ими для своих личных, низменных целей.

Из всех нравственных идей, которые когда-либо существовали, существуют и будут существовать на свете, религиозная идея отличается наибольшею устойчивостью и могущественною длительностью. Ее таинственная власть, непрестанно меняясь, господствует над человеческим сердцем, над нравственностью народной массы: эта идея руководит наукой, искусством и поэзией, всем ходом мировой жизни, историческими путями человечества.

Много веков подряд человечество мучительно работало над уяснением религиозной проблемы, но до сих пор еще не проникло в ее сущность и вместе с тем не разрешило загадки бытия. Философы, теологи, антропологи, скептики, Иов, Аристотель и Софокл, Цицерон, Августин и Фирдоуси, Шекспир, Кальдерон, Вольтер и Шопенгауэр — все они работали над этой проблемой. Но им удалось установить лишь одно основное положение: человек не может отречься от Бога, — все равно, стоит ли он на низшей ступени первобытного состояния или же на вершине цивилизации, «человек неизбежно должен проникнуться идеей божества, он не может отречься от нее, как не может освободиться от собственной совести». Гений также не может быть чуждым религиозного чувства. Как сильна искренняя религиозность, доказал Гете, написав свою превосходную оду «Границы человечества».

Религиозное чувство в человеческом обществе пробуждается значительно раньше, чем люди начинают различать добро и зло.

Конечно, у первобытных народов не существует той ясности, какую мы наблюдаем у иудеев, христиан и магометан. Во всей их духовной жизни нет единства, нет определенной системы. Первобытный человек повсюду вокруг себя видит властные проявления сил природы, которые вызывают в нем тягостное ощущение собственного ничтожества и сознание своей подчиненности. Природа кажется ему подавляющей его враждебной силой, которая со всех сторон бесчисленными препятствиями стесняет и ограничивает волю. И в беспрерывной борьбе с этим грозным врагом он не успевает разобраться во внутренней сущности его. Ужасающие его громы и молнии, утренняя и вечерняя зори, страшная сила бушующих ураганов, пламя вулканов, видимое на громадном расстоянии, возмущенные бурей, кипящие волны океана — все это порабощает его ум и наполняет его страхом и ужасом; с другой стороны, вид звездного неба, согревающие лучи солнца, сияние луны и звезд производят на него глубокое впечатление своим величественным спокойствием и правильной сменой явлений. Даже безбрежная морская гладь, безграничная степь, таинственная тишина первобытного леса, шелест деревьев, тихий плеск источников, уходящие в облака снежные вершины гор расширяют кругозор первобытного человека, этого исполненного предрассудков «существа человеческого рода»; они пробуждают и приковывают к себе его внимание.

Великие явления природы пробуждают в человеческом духе глубокую потребность доискиваться причины каждого явления, каждого события, причем у первобытных народов проявляется сильная наклонность до известной степени олицетворять все силы природы. Неправильное применение закона причинности приводит затем к тому, что человек ставит себя в такую зависимость от созданных его воображением признаков, что не в состоянии уже от них отрешиться. Если же предметы внешнего мира представляются одушевленными и обладающими волей, они кажутся также виновниками бедствий, истинная причина которых скрывается от умственного взора человека. Вследствие этого в глубинах человеческого ума возникает смутное предчувствие, что людям удастся со временем сделаться повелителями природы. Человек предается безумной мечте, будто он в состоянии уничтожить или, по крайней мере, ослабить влияние природных сил. Поэтому он прибегает к известным приемам, знакам, изречениям, которые уже проявили свое действие, — наивный самообман, не чуждый в более утонченном виде даже самым высоким умам.

Такие моменты в жизни народов обозначают начало религиозного поклонения; эти начала, подобно, например, идее жертвоприношения, неразлучно сопутствуют историческому развитию религиозной мысли. «Идея жертвоприношения выражается в различных деяниях; она заставляет браминского йогина бросаться под колесницу Джагерната, она руководит финикийскою матерью, которая кидает свое дитя на раскаленные руки Молоха; она заставляет грека приносить гекатомбу (100 быков) в жертву Зевсу. Эта же идея внушает желание буддисту положить цветы к ногам статуи своего пророка, монахине и деве солнца — дать клятву в вечном целомудрии, а мусульманина — во славу своего Аллаха убивать ягуров; она учит христиан уничтожать альбигойское население целых городов; создавать инквизиционные суды, которые предпринимают массовые сожжения «ведьм», и руководит благочестивым паломником, который на коленях взбирается по ступеням собора Петра и Павла. Все это различные выражения одной и той же идеи жертвоприношения».

Объектом религии в ее первобытной и грубой форме является все, что привлекает к себе взоры человека, стоящего на уровне анимизма: цветы, камни, раковины, перья, живые существа.

Из неодушевленных предметов особенное поклонение вызывали камни. Метеориты, упавшие на землю в раскаленном виде, легко возбуждали благоговение. Они становились фетишами. Памятниками такого фетишизма, бесспорно, является, например, камень в Вифлееме, освященный согласно библейскому сказанию, Иаковом, который на нем отдыхал; черный камень в Каабе, в Мекке, и тот, который замурован в мечети Омара в Иерусалиме. Даже в XI веке от Рождества Христова английская церковь все еще вынуждена строгими эдиктами бороться с продолжавшимся культом камней.

Еще в большей степени повсюду было распространено поклонение деревьям. Деревья и целые рощи обоготворялись как божества или обиталища богов — культ, распространенный в особенности среди первобытных германцев. В древней Греции веления богов распознавались в шелесте священного дуба в Додоне и в журчании священного источника, протекавшего у его основания. Чьи чувства могли бороться с очарованием шелеста листьев, грозного шума, подымаемого бурей, когда стонали ветви и ломались целые сучья? Фантазия первобытного человека охотно одушевляла такой бушующий лес.

Как мы уже сказали, вода, в особенности источники, почиталась, как нечто божественное. Так, устремленный куда-то поток считался у древних персов настолько священным, что они страшились чем-нибудь запятнать его чистоту.

Кто желал совершить особенно благочестивое деяние, тот строил мосты через реки и ручьи, чтобы таким образом предотвратить прохождение их вброд. Персидский царь

Ксеркс, отправляясь в 480 г. до Рождества Христова в Грецию, дошел до Геллеспонта и увидел, что понтонный мост разрушен ураганом. Разгневанный Ксеркс приказал высечь волны плетями — наказание, которое, очевидно, предназначалось богу моря.

Поклонение животным тоже весьма древнего происхождения, в особенности культ змей, который еще и в наши дни процветает в Индии и в могущественном негритянском государстве Дагомее. Мы знаем, что и Моисей однажды не устоял перед искушением воздвигнуть медное изображение змеи, которое считалось народной святыней и впоследствии хранилось наряду с ковчегом завета и другими сокровищами в иерусалимском храме, откуда лишь много веков спустя изгнал его богобоязненный Иезекииль.

Для темных народных масс, однако, оставалась непонятной духовная сторона аллегорического культа природы. Отвлеченные представления понимались дословно, невидимое принимало образ и форму, облекалось в плоть и кровь. Развивалась мифология.

Имя прилагательное, определявшее силу явления, превращалось в собственное имя божества: имя, в свою очередь, создавало представление о существе, которое сейчас же относилось к женскому или мужскому полу, в соответствии с грамматическим родом вошедшего в употребление названия (в образовании мифов большую роль играли языки, которые различают грамматический род, как арийские и семитские), и пробужденное воображение продолжало уже работать дальше, сочиняя божественный роман.

Культ солнца уже перестал удовлетворять; вскоре стали возникать сомнения в том, что дневное светило является первопричиной всех вещей, так как развитие и рост всего существующего продолжается и ночью.

Явилось поклонение бесконечному, вечно движущемуся небу и плодоносной земле. Небо, мощное и величественное, которое повелевало ветрами и облаками, громами и молниями, люди представляли себе существом мужского рода в противоположность женственной, созидающей в тиши, восприемлющей земле. Из союза их произошел целый ряд богов, и каждому из них, в свою очередь, была приписана особая генеалогия. Таким образом возникли сперва семьи богов и затем целые поколения их; во главе этих последних был поставлен такой бог, который казался самым могущественным из всех сил природы.

Но безграничная народная фантазия не удовлетворилась этим. Она дошла наконец до полного воплощения в человеческом образе первоначально божественных существ. Антропоморфический бог получал новую человеческую генеалогию, но вместе с тем, превратившись в героя, переходил в область легендарной поэзии.

Когда воображение придало божествам вполне человеческие черты, создавшиеся мифы сделались вдохновителями искусства. Поэзия, музыка, живопись, скульптура и архитектура соединились, чтобы при помощи слова, красок, резца и молотка воплотить идею божества в человеческом образе. Там, где внешнее воплощение религиозной идеи достигло высшей степени совершенства, ее внутреннее содержание немедленно отступило на задний план. Изображение бога само делалось божественным. Люди хотели видеть своего бога, говорить с ним. Как произведение искусства он становится уже собственностью общины. Ему строят храмы, окружают его символами и ритуалам, и фетиш готов. Негр, который грубо и безвкусно делает себе фетиш из чурбана, и Фидий, резцу которого принадлежит Зевс, одинаково хотели олицетворить своего бога.

Громадное значение в создании и развитии религии играли, конечно, жрецы. Сначала обязанности жреца возлагались на старейшего в роду, но, по мере того как жизненный строй принимал большую устойчивость, звание жреца становилось наследственным, и, наконец, складывалось отдельное сословие или каста жрецов. Когда же складывался жреческий класс, религия выигрывала в своем развитии, благодаря спекулятивной деятельности служителей культа, направленной как на догму, так и на обряды.

Между тем с течением времени первоначальное ядро божественного и героического эпоса, олицетворение сил природы изглаживалось из памяти потомков, и вымыслы начали принимать за действительность. Только в кастах жрецов сохранили истинный смысл древних мифов, который и превратился в более высокое теологическое учение, доступное только посвященным. Таинственность, которою окружали себя служители храмов, в значительной степени усиливала то почтение, с каким относился к ним народ, и обеспечивала их сословию прямое влияние на все общественные и частные дела. Давно уже известно, что только таинственные и загадочные вещи, особенно если они окружены соответствующей, такой же таинственной обстановкой, оказываются в состоянии произвести прочное впечатление на нерассудительную толпу.

Поэтому у всех древних культурных народов — у египтян, персов, индусов, евреев, греков и римлян — мы находим тайные общества, которыми руководили жрецы. Но, прежде чем заняться исследованием этих тайных обществ, бросим еще один взгляд на тайные общества у первобытных народов.

И здесь тайные союзы организуются специалистами этого дела, жрецами или шаманами. Шаманы — это волшебники и чародеи. Их деятельность выражается в том, что они излечивают болезни, занимаются предсказаниями, предвещают погоду, вымаливают урожаи, отвращают общественные и частные бедствия. У всех первобытных народов болезни, смерть, необычные явления природы и т. п. приписываются злым чарам, против которых шаманы должны бороться, пуская в ход свои таинственные заклинания. Их деятельность проявляется в общении с богами и душами умерших с целью получить через них откровение относительно будущего.

Чтобы произвести глубокое впечатление на невежественные умы подвластного им населения, шаманы во время своих священнодействий облекаются в самые фантастические костюмы и при помощи волшебного барабана, волшебной трещотки или волшебного рога доводят себя до такого нервного возбуждения, что с ним делаются судороги, кончающиеся серьезными повреждениями. По единогласному утверждению наблюдателей первобытных народов, шаманы, очевидно, поддаются самообману: они верят в действенность своего искусства. Однако несомненно, что до известной степени в их заклинаниях играют роль и сознательный обман, и грубое фиглярство. По справедливому замечанию одного известного историка культуры, такие явления неразлучны с самым духом шаманства.

«Во все времена и у всех народов представителям религиозного культа угрожала опасность, вследствие сознания чрезвычайной важности и возвышенности их задач, незаметно для себя увлекаться довольно сомнительными средствами Для достижения успеха».

Шаманы, настоящую родину которых нужно искать у кочевников северной Азии, в пустынных степях Сибири, у покрытого снегами и льдами полярного пояса, живут обыкновенно в стороне от орды; они особенно охотно выбирают себе учеников и последователей среди несчастных, страдающих припадками падучей болезни, среди карликов и горбатых и, наконец, среди альбиносов; они воспитывают их в строгом посте, беспрерывном умерщвлении плоти и тогда только открывают сомнительные сокровища своих тайн, когда те успешно выдержат все предварительные испытания и истязания.

Если придерживаться того взгляда, что шаманизм сводится лишь к простому колдовству, с целью воздействовать на невидимые божества, то мы должны признаться, что почти все народы были жертвой подобного безумия и что даже в настоящее время они еще не вполне освободились от него. Ибо что же иное, как не шаманизм, изречения всяких оракулов, стуки, производимые духами; наконец, спиритизм, который находит, к сожалению, столь широкое распространение? Особенно злоупотребляют в шаманистическом направлении молитвой. Как часто она превращается в магическую формулу, когда ее словам приписывается власть над божественной волею! Как легко и как широко распространяется такое заблуждение — доказывают поклонники Будды. Чтобы заслужить награду, они стараются перехитрить божество при помощи так называемой молитвенной мельницы. На вертящиеся валы наматывается бумага с написанными на ней молитвами; эти валы приводятся в движение, и верующие воображают, что божеству приходится принять эти молитвы так, как будто они были произнесены ими на самом деле.

У первобытных народов имеется даже тайный суд. Так, в немецких колониях Новой Померании и на западном берегу Африки существуют многочисленные тайные общества, имеющие целью руководить правосудием, преследовать и наказывать преступников. Члены такого союза узнают друг друга по известным знакам, которые хранятся в строгой тайне от непосвященных.


ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА И ОРДЕНА ДРЕВНОСТИ


ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЕГИПТЯНЕ


СТРАНА И НАРОД

Древнейшие государства и древнейшую культуру нужно искать в той темной части земного шара, которая как будто не благоприятствует высшему развитию человека. По обе стороны экватора расположен сплошной массой африканский материк, раскаленный палящими лучами солнца, омываемый бушующими волнами беспредельного моря, которое нигде не врезается в глубь берегов. В то время как северная часть материка представляет собою безграничную, непроходимую пустынную равнину, южная часть его занята обширным плоскогорьем, окруженным крутыми горными хребтами. Даже реки, которые бурными потоками и бесчисленными величественными водопадами устремляются отсюда к морю, не дают возможности проникнуть внутрь континента. Поэтому у Африки, если можно так выразиться, перевязана жизненная артерия.

Эта неприступная страна заселена бесчисленными негритянскими племенами. Едва одолев зачатки человеческой культуры, они живут так, без всяких существенных перемен, без воспоминаний, без истории. Тысячелетия пронеслись над ними, не оставив какого-либо заметного следа. Совершенно иным является народ, когда-то поселившийся на северо — востоке Африки, в Египте. Египет, называемый «черной землей», — состоит из длинной, плодородной долины, образуемой течением Нила. Воды этой могучей реки, разливы и благотворное влияние которой египтяне считали некой священной тайной, берут начало из двух больших озер, расположенных на плоскогорье, под экватором. Главная река, Белый Нил, вытекает из Виктории — Нианца (неточность автора; истоком Нила является р. Рукарара. — Примеч. ред.) и направляется к северу отчасти через горную страну, спускающуюся террасами, отчасти через тропические девственные леса, отчасти через необозримые саванны, где многочисленные негритянские племена ведут свою однообразную кочующую жизнь, где в непроходимых лесах тамариска и смоковницы живут лев и удав, слон и носорог, гиена и антилопа, а тенистые деревья — великаны среди густых вьющихся растений и роскошно разрастающегося кустарника предлагают бесчисленным полчищам птиц и обезьян желанный приют, где скрываются в реках даже крокодил и гиппопотам. Приняв в себя Голубой Нил, вытекающий из абиссинских гор, Нил катит свои воды через пустынные песчаные равнины и оголенные горные кряжи Нубии, образует здесь бесчисленные водопады, пока не достигнет у пальмовых лесов Семны границы Египта; а затем, окаймленный с востока скалистою цепью гор, а с Запада защищенный от все уничтожающих летучих песков Сахары изборожденным прихотливыми расщелинами плоскогорьем, спокойно и молчаливо течет дальше, превращая свои берега в зеленый оазис — «великолепный эпизод в грандиозной поэме африканской пустыни». Самодовольно и спокойно холодные волны таинственной реки освежают жаркую страну, яркое синее небо которой почти никогда не омрачается дождевыми тучами. У Мемфиса, среди зеленых лугов, цветущих долин и таинственных пастбищ, среди вечнозеленых лесов пальм и смоковниц, он разделяет свой мощный поток на несколько рукавов, образует так называемую дельту, изумительное плодородие которой делало Египет житницей, манившей к себе весь древний мир, и, наконец, погребает свои усталые воды в Средиземном море.

Своим особым положением в мире Египет обязан Нилу. Вся страна, со всеми физическими, духовными и социальными особенностями ее быта и развития, есть создание священной реки. Это понял уже греческий историк Геродот, который назвал Египет «подарком Нила».

Когда над тропиками наступает дождливое время года, а на Абиссинских горах начинается таяние снега, тогда, ко времени летнего поворота солнца, река начинает медленно и постепенно вздуваться и к концу июля на громадные пространства заливает берег. В это время вся страна напоминает необозримый океан. Бесчисленные суда оживляют ее воды, и стар и млад, пестро разряженные, ликуя, празднуют радостные дни божественного благословения. С тою же постепенностью, как при разливе, воды спадают, и, наконец, в октябре река возвращается в свое русло, повсюду оставляя плодородный ил, который она принесла с собой с высоких горных земель и из первобытных лесов. Как только почва просохнет, ее спешат обработать, и горячие лучи солнца быстро, как будто по волшебству, вызывают из земли посевы. В марте начинается жатва; затем наступают три месяца засухи, пока, наконец, в июне животворная, благословенная река не начнет снова своего круговорота.

Созданные загадочной рекой физические условия Египта, единственные в своем роде на всем земном шаре, определяли весь жизненный строй народа; река была одновременно его кормильцем и творцом. Особенность почвы, на которой всякая растительность почти без усилий приносила сам — сто, в то время как кругом царили печальное бесплодие и мрачная смерть, рано заставила население перейти от скотоводства к земледелию и вместе с тем к оседлому образу жизни и выработке права собственности. Превосходные естественные границы: пустыни, моря, горы — обеспечивали возможность беспрепятственного развития. Культура, раз возникнув, могла непрерывно развиваться дальше.

Уже самые периодические смены в разливах Нила приучали население к усердной работе и поддерживали в нем охоту к труду. Здесь развивалось судоходство, искусство орошения полей и проведения каналов. Нил принуждал египтян строить прочные плотины, чтобы противодействовать вредному, а иногда даже разрушительному действию разливов, возникло землемерие, в основном применяемое к межеванию полей.

Даже религия, с ее сложными, своеобразными формами культа и искусства, в своем вероучении, символах, жертвоприношениях и празднествах была связана с изменчивою жизнью природы в плодоносной долине Нила.

Это раннее развитие разнообразных форм жизни уже в древности создало смуглому населению Египта славу древнейшего народа. Население Египта, которое по языку образует одну большую группу с семитическими народностями, в доисторические времена пришло, вероятно, из Азии и в течение веков сильно смешалось с местным негритянским населением. Египтяне гордились тем, что имели предания, уходящие в самую отдаленную глубь времен. Их жрецы насчитывали много тысячелетий существования земли. Но все же начало истории Египта покрыто таинственным мраком. Легендарные предания заменяют достоверные факты, а более или менее безвкусные измышления — критическую оценку.

По сообщению древних историков, Геродота и Диодора, жрецы хранили обширные летописи о народах Египта. На основании этих священных документов, около 250 г. до нашего летоисчисления храмувый летописец. Манефон из Гелиополиса, — жрец, знакомый с египетской и греческой культурой, — составил историю Египта на греческом языке; это произведение, к сожалению, сохранилось лишь в отрывках, которые собрал иудейский историк Иосиф. Здесь говорится, что в течение многих поколений Египтом управляли сначала боги, затем второстепенные небесные силы и затем полубоги, пока наконец на трон не вступил фараон Менее, его также называют Нармер, который, по сообщению писателя, около 4000 г. до Р. X. построил город Мемфис. С основания этой столицы начинается история Египетского царства, которая увековечена в необозримых рядах надписей и рисунков на пирамидах, — этих величественных памятников царей Египта.

Но египтяне казались древнему миру не только самым древним народом, но также и «средоточением всякой цивилизации и всякого развития в областях умственной и художественно — промышленной деятельности». Поэтому они имели огромное влияние на соседние народы. Законы Моисея свидетельствуют о том, сколь многим обязаны им иудеи. Греки с благодарностью признавали египтян родоначальниками их цивилизаций. Духовное сродство непреодолимо влекло всякого, чей ум стремился к высшему познанию, с залитых солнцем полей Ионии и Аттики туда, в чудесную страну иероглифов и пирамид. Мусей, мифический поэт, Орфей, легендарный родоначальник элевсинских мистерий, были, по преданию, учениками египетских мудрецов. Вероятно, на основании собственных наблюдений автор «Илиады» и «Одиссеи» рассказывает о «прекрасноводном, происходящем от Зевса» Ниле, о чудесных полях и городах той страны, и влагает в уста своего героя, Ахилла, похвалы величественным Фивам, которые еще и в настоящее время своими колоссальными развалинами приковывают к себе изумленный взор путешественника: «Град, где богатства без сметы в обитателях граждан хранятся…»

Законодатели Ликург и Солон, философы Фалес, Пифагор, Платон и Демокрит, математик Архимед учились у мудрых жрецов и книжников долины Нила. Историки Геродот и Диодор объездили эту таинственную страну и в своих сочинениях оставили интересные сведения о ней. И другие греческие и римские авторы описывали эту страну. Так, Плутарх подробно рассказывает о египетской религии.


РЕЛИГИЯ И КУЛЬТ

«Самым древним достоянием народов, наряду с языком, является религия». В стране, в которой, как нигде более на земном шаре, регулярность явлений природы сказывается в такой определенной, характерной форме, в стране, где вся жизнь обусловливается исключительно своеобразными свойствами природы, древние египтяне принуждены были, уже в самую раннюю эпоху, согласовать с природой свою духовную жизнь и от примитивных форм культа вскоре перейти к строго определенным формам религиозной мысли и чувства. Между тем, при полном отсутствии каких-либо достоверных придании, совершенно невозможно определить тот поворотный пункт, на котором свершился этот духовный перелом, или выяснить, как именно он произошел. Даже самые древние источники и памятники говорят о религии, которая носит на себе характерный отпечаток жреческого мышления. Исходя из космического представления о божестве, она является значительным по своим размерам продуктом созерцательной деятельности, древнейшей деятельности этого рода, до которой поднялось человечество.

Поклонение солнцу было самым ранним зародышем и главным содержанием египетской религии — настоящим национальным культом Египта.

Самым древним наименованием бога солнца было Ра. Солнце представлялось египтянам непрерывно создающей и сохраняющей силой, видимым воплощением всех высших божеств. Этот Ра был отцом и царем богов, «властителем обоих миров»; он восседал на солнечном диске и переплывал на своем челне обширные небесные пространства. Его милостью властители Египта получали свою власть и свой сан; они называли себя «сыновьями Ра». К нему отправлялись невинные чистые души умерших, чтобы на лучезарных полях приобщиться вечной жизни.

Ра особенно почитался в Мемфисе и Оне или Гелиополе (Город солнца). Здесь находился его древний храм, пользовавшийся мировою известностью. Сюда через каждые 500 лет прилетала с Востока чудесная птица Феникс, которая сжигала себя на костре гу благоухающего фимиама, но тотчас же выходила из пепла обновленной и возвращалась снова на родину. Этот миф, который, как символ вечного обновления, перешел затем и в христианские предания и служил эмблемой Византийской империи, представляет собою, вероятно, символическое изображение круговращения солнца в определенные, неизменно повторяющиеся промежутки времени.

Наряду с Ра и Осирисом наибольшим почетом в Мемфисе пользовался местный бог Пта. Как «Отец света», он был «Духом истины», как «Бог небесного света» — «Властителем небес». Он был самым древним богом, сотворившим землю из Хаоса. Рядом с его святилищем, в великолепной зале происходило поклонение быку Алису, которого считали священной эмблемой животной силы солнца. После его смерти весь народ носил траур, пока жрецы не находили нового. Апис должен был быть черного цвета с белыми пятнами на лбу, с волосами двух цветов в хвосте и с наростом под языком. Смотря по тому, как он вел себя, когда входили в его священные покои, делались предсказания будущего.

Не менее Пта, по — видимому, почиталась богиня Бает, «любящая Пта властительница Мемфиса». В Бубастисе находилось ее святилище, по словам Геродота, самое красивое во всем Египте. Ее светлый радостный культ привлекал ежегодно густые толпы народа.

Но настоящим национальным божеством египтян был бог солнца, Осирис, со своей супругой и сестрой Исидой и сыном Гором. Осирис, бог изобилия и «властитель жизни», благодетель, дарящий счастье стране, был побежден и убит своим завистливым братом Тифоном (персонаж греческой мифологии Тифон отождествлялся с египетским Сетом), «всемогущим разрушителем и опустошителем», и его 72 союзниками. Труп был заколочен в ящик и затем брошен в Нил, который унес ящик в море. Опечаленная и неутешно плачущая Исида искала тело своего несчастного супруга. Наконец она нашла его останки на отдаленном финикийском берегу и вернулась с ними в Египет, где Озирису устроили торжественное погребение. В Тисе, древней столице Египта, находилась его священная могила, окруженная вечно зелеными тамарисками. Ее показывали там еще и в поздние годы, и богатые благочестивые египтяне стремились быть погребенными недалеко от нее.

Когда Гор вырос, Осирис, который со времени своей гибели был властителем в царстве смерти, явился к нему и убеждал его отомстить за отца и мать. Преданный сын немедленно отправился на бой с коварным Тифоном и убил его после жестокой борьбы. Затем Гор вступил на трон своего отца и был последним божественным властителем в Египте.

В то время как культ Исиды и Осириса был распространен по всей долине Нила, поклонение солнцу и силам природы господствовало главным образом в нижней части страны. Верхний же Египет имел свой собственный мир богов, с другими именами и с другими формами культа. Дающий жизнь свет солнца и созидающая сила природы лежали и здесь в основе религиозных представлений. Но древнейшие боги: Хнум, творец мира, и Монту и Тум, которые олицетворяли восходящее и заходящее солнце, были постепенно отодвинуты на задний план Амоном, местным богом Фив. Это произошло в ту эпоху, когда Фивы сделались блестящей столицей всей страны, и такое первенствующее положение города перешло, благодаря большому влиянию жрецов и царей, к их богу — покровителю. С течением времени на него были перенесены и понятия, связанные с другими богами, тогда Амон занял первое место в религии и культе Египта и, под названием Амона — Ра, стал превыше всех сверкающим богом солнца, — «царем богов». С этого времени фараоны особенно охотно приносили ему богатые жертвы и оказывали глубокое почтение. К его трону они приносили в знак преданности военную добычу и привозили пленников; ему воздвигали они в Фивах вызывавшие восхищение роскошные храмы и святилища, в богато разукрашенных залах которых раздавались хвалебные песнопения и толпы верующих устраивали в честь его торжественные процессии и блестящие празднества.

Кроме этих божеств, народная религия чтила еще множество местных богов. Но все это большею частью лишь развитие тех же идей и разветвление той же глубокомысленной религиозной концепции. Такова, например, богиня Нут, «властительница тьмы», супруга Геба, бога благодатных разливов и роскошной природы, которого греки почитали под именем Пана.

Вся история египетских богов представляет собою «игру теней в полусвете». Нигде мы не видели жизнерадостных, деятельных фигур; нигде мы не находим и следа той пестрой, причудливой, богатой яркими красками фантасмагории, в которой движутся мифологические образы индийских или греческих богов.

Причины, вследствие которых такой талантливый, рано развившийся, одаренный творческими способностями народ, как египтяне, не был в состоянии воплотить своих богов в действительно пластические образы, дальше развить и сблизить с жизнью традиционную религиозную идею, лежат как в природе самого народа, так и в характере его жрецов. У египтян не было поэзии, полной свежих жизнерадостных образов, полной драматических характеров; они знали лишь религиозные формы и образы, освященные преданием, лишь увеселительные празднества и символические действия, внутренний смысл которых оставался для них скрытым.

Неудивительно поэтому, что их богослужение, которое с развитием культуры обогащалось все новыми и новыми обрядами, становилось все сложнее и торжественнее и, в конце концов, выродилось в чисто внешнюю обрядность, состоявшую из мистических молитвенных формул, богатых жертвоприношений и ритуальных очищений, из добросовестного воздержания от некоторых яств, из педантичного исполнения предписанных постов и мрачных церемоний при погребении мертвых. За механическим выполнением этих мелочных и формальных религиозных обязанностей забылось внутреннее содержание религии, непосредственное, духовное общение с божеством, и вместе с тем исчезла чуткость к более абстрактному пониманию унаследованных религиозных учений.

Тем ревностнее жреческое сословие посвятило себя этой благодарной задаче. Следуя своей склонности к умозрениям, жрецы преобразовали космические понятия, лежащие в основе образов всех богов, в символику природы и в космогонические системы, истинное и многочисленное содержание которых они облекли в неясные таинственные учения.

Их задача облегчалась тем, что в религиозной истории Египта очень рано появилась символика животных. Происхождение же этой в высшей степени своеобразной формы культа вряд ли возможно выяснить. Известно лишь, что египтяне очень часто изображали богов с головами посвященных этим богам животных, соединяя в своем представлении образ божества с живой, характерной фигурой животного. Ranke L. V. говорит об этом следующее: «Поклонение быку у египтян основывается на предпосылке, что в некоторых животных есть нечто божественное. Это выродилось затем в грубое идолопоклонство, но жрецы никогда не забывали, что все это были лишь символы, поклонение относилось всегда лишь к скрытому в данном образе богу» (Weltgeschichte I., Leipzig, 1886).

Возможно также и то, что в своем сосредоточенном настроении обитатели долины Нила думали найти в простой, вечно однообразной, инстинктивной животной жизни тот неизменный порядок, тот таинственный, непостижимый закон природы, которому они, в сущности, и поклонялись в своих богах.

Самым священным из избранных животных был, как мы видели, Апис, посвященный богам, творящим жизнь. Наряду с ним возвеличивали ястреба, который был посвящен всем богам, связанным с культом солнца, в то время как некоторые змеи посвящались Осирису и Хнуму, кошка — богине рождения Бает, а баран — Амону.

Постепенно культ животных принял грубо — материальный характер, в особенности с тех пор, как жрецы превратили образы богов в лишенные всякого конкретного содержания понятия, и таким образом между священным тайным учением и народною религией легла глубокая пропасть, которая сделала абсолютно невозможным примирение между этими «враждебными племенами». Теперь на животное стали смотреть как существо, посвященное самому божеству, оказывали ястребу или кошке благочестивое поклонение. И чем торжественнее и распространеннее был культ божества, тем большим религиозным значением и тем большим почетом пользовались посвященное им животное, — религиозное заблуждение, которое не встречается более нигде во всей истории.

Подобно священным животным человек, по представлению египтян, был известным проявлением божественной природы, но в совершенно ином смысле. Он не воплощал в себе отдельного божества или его свойства; но, словно божество, считался бессмертным. По мрачным представлениям народа, которые он, впрочем, разделял с большинством восточных народов, настоящая, истинная жизнь начиналась лишь в страшном мраке могилы. Только путем телеснойУ: мерти человек «достигал полноты божественного существования».

Отсюда для египтян вытекало наивно — благочестивое учение, что тело, как воплощение личного начала, следует сохранять даже тогда, когда из него ушла жизнь и душа, что его нужно бальзамировать, чтобы предохранить от тления, и что от всяких внешних влияний или от посягательства человеческой руки его нужно заботливо хранить в холодных, недоступных разрушению, священных гробницах. Как человеческое тело, так и тела священных животных должны быть избавлены от их естественной участи, ибо от их сохранности зависело действительное существование души. Отсюда — этот неподвижный культ смерти, превративший всю долину Нила в один грандиозный склеп. Отсюда — опасение за судьбу души после свершенного ею жизненного пути и непрестанная забота о ней.

В беспрерывной, напряженной борьбе незамысловатого человеческого искусства с железной необходимостью законов природы, в упорном стремлении спасти жизнь человека от неизбежной гибели обнаруживается известная смелость мысли, трогательная верность усопшим. Вместе с романтиком Фридрихом фон Шлегелем в этом египетском воззрении можно признать даже как бы смутное предвидение, неясное предчувствие христианского таинства воскресения из мертвых; можно даже легко поддаться, конечно, ложному мнению, что «таинственная, магнетическая связь между освобожденной душой и этой мумией земного трупа не вполне исчезла, что, быть может, она снова будет восстановлена, что и это земное тело будет причастно бессмертию и когда-нибудь снова оживет и воскреснет». Но судьба самих мумий, которые, вследствие современной жажды знаний и алчной жадности теперешних обитателей долины Нила, вызваны из объятий тысячелетнего сна и отчасти совершенно уничтожены, доказывает, что земные предметы не могут существовать вечно, что все они в конце концов должны отдать дань природе. Только дух, идея истины, добра и красоты, только нравственные деяния бессмертны.

Судьба души после смерти, согласно учению жрецов, находилась в зависимости от земной жизни. Как только тело вносится в склеп, душа, вместе с заходящим на западе солнцем, вступает в Аменф, мрачное царство теней, и судьи над мертвыми, среди которых на возвышенном троне восседает Осирис, сообщают ей свой приговор.

Душа того, чья жизнь отличалась благочестием и доброю нравственностью, попадает в царство блаженных — место пребывания высших богов. Здесь она наслаждается жизнью, полною райской невинности и блаженства. Иногда же она возвращается обратно на землю и соединяется с телом человека или животного. Напротив того, душа, отягченная преступлениями, попадает в ужасный ад, охраняемый страшными демонами. Осужденная душа, которая пребывает в человеческом образе, подвергается здесь ужасающим пыткам, ее то разрывают на части, то кипятят в котле, то вешают. Как видно, в измышлении всяких ужасов человеческий ум всегда отличался плодовитостью, — в египетской древности, также как и в эпоху великого Данте, средневеково — христианская поэма которого об аде и чистилище не имеет права претендовать на оригинальность. Мысль о вечном наказании в аду в высшей степени тягостна; она пробуждает и поддерживает трепетное чувство страха и благодаря этому открывает безграничную область для воздействия жреческого сословия на мирян. Но она все же не так ужасна, как прямо отталкивающая идея: блуждать в течение бесконечных периодов времени, переходить бесчисленное множество раз из тела в тело, каждый раз вновь стариться, умирать и снова воскресать. Догму о странствованиях души, самую страшную, какую только измыслили жрецы относительно посмертной жизни души, египтяне разделяли с другими народами. Но она не достигла у них такой определенности, не была так детально разработана, и в развитии ее нет такого безграничного педантизма, как, например, у друидов и браминов.


ТАЙНЫЙ СОЮЗ И ТАЙНОЕ УЧЕНИЕ ЖРЕЦОВ В СТРАНЕ НИЛА

Мы видели, какое влияние оказывали физические условия Египта на развитие общественного строя его населения, на всю его жизнь и деятельность, и, как следствие этого, уже в раннюю эпоху произошло разделение людей по занятиям и сословиям. Вошедшие в привычку старинные обычаи, тщательно охраняемые предания и упрямая приверженность старине вскоре создали строго замкнутые классы.

Самый высший и самый влиятельный класс составляли жрецы. Они не только заботились о религиозных нуждах и отправляли богослужение, приносили жертвы, совершали религиозные обряды, устраивали празднества в честь богов, но, как самый развитой и образованный класс народа, занимались также науками и искусствами и отправляли правосудие (по сообщению Диодора, верховный суд составляли 30 жрецов). Им обязан был Египет формулировкой своих религиозных представлений и развитием своего культа, своих нравственных воззрений, своей письменности.

Жрецы изучали принципы и практическое применение врачебной науки, — египетские врачи пользовались в древности большой известностью.

В четвертой песне «Одиссеи» говорится: «…Где (т. е. в Египте) и каждый врач превосходит опытом всех смертных; потому что, по истине, они из рода Пэона».

Сумму познаний египетских жрецов не следует оценивать слишком низко. Раннее изобретение и систематизация священного эмблематического письма, — из которого последующие поколения сделали такое широкое применение, какое едва ли предвидели его изобретатели, — дало возможность, несмотря на всю его неуклюжесть, постепенно накапливать и приумножать богатое сокровище первых продуктов напряженной умственной работы, тяжелого опыта и глубоких наблюдений, увековечивать для потомства все выдающиеся события жизни, все приобретенные познания. Мы знаем из достоверных источников, что жрецы — ученые обладали большим количеством рукописной священной литературы. В 42–х книгах были собраны все догматы, формы культа, все нравственное учение, правила священного письма, законы гражданского права, вообще вся исходящая от них мудрость.

Жрецы были средоточием, душой всей общественной жизни, они установили непреложные законы для временной и вечной жизни народа. Если в стране Нила и не существовало жреческого сословия в настоящем смысле этого слова, тем не менее жрецы обладали несомненною властью и могуществом. И богобоязненный народ добровольно подчинялся сословию, которое могло доставить ему высшую милость богов, вечное блаженство души, и совершенно бескорыстно признавал за ним высокое положение, ту власть и тот почет, какими пользовались жрецы. Даже фараоны были склонны почтительно обходиться с достойными служителями религии, хотя религиозные дела и сами жрецы подлежали их верховному руководству. В этом заключается признание некоторого рода независимости «церкви» от царской власти, чего в средние века с таким изумительным успехом добились папы.

Жрецы были разделены на многочисленные классы и корпорации. Каждое святилище имело своего верховного жреца. При жертвенниках и оракулах состояли подчиненные им профессиональные прорицатели, при каждом храме имелся писец, которому поручался надзор за постройкой храмов и контроль над размежеванием земель; астролог прилежно наблюдал небо и звезды и составлял календарь, низший служитель делал разнообразные приготовления для священных жертвоприношений, следил за добросовестным выполнением предписанного ритуала, за подобающим украшением изображений богов, руководил роскошными и многочисленными религиозными празднествами, во время которых египтянин выходил из своего обычного серьезного настроения и предавался веселью, весьма нередко переходящему в необузданные сатурналии. Наконец, нужно еще упомянуть о превосходно обученном хоре священных певцов, которые гармоническим пением сопровождали действия жрецов во время богослужения.

Весьма важное значение имели должности пророка или прорицателя и астролога. При исполнении своих мистических обязанностей первые умели по мере надобности приводить в движение всю махинацию клерикальных ухищрений и обманов и, по — видимому, превосходно себя при этом чувствовали. Последние же, вследствие естественных условий страны, были вынуждены усердно наблюдать небо, ибо «по расположению звезд на нем они определяли приближение разлива, время высшего подъема воды и ее падения». Наблюдая влияние звезд на подъем и падение воды, увеличение и уменьшение жары, а следовательно, и на всю страну, они неизбежно должны были приписать движению небесных светил такое же влияние на жизнь и благосостояние людей, на их счастье и несчастье, — представление, которое, в свою очередь, должно было побуждать к точному и усердному наблюдению неба. Насколько серьезны были астрономические познания египтян, доказывает уже в раннюю эпоху установленная ими продолжительность солнечного года в 360, а затем в 365 дней. Но все же таких важных и обширных познаний, какие прославили имя халдеев, они не достигли.

Наблюдая звездное небо, жрецы интересовались, главным образом, астрологией. Каждый месяц, каждый день, даже каждый час, по их представлению, был под особым попечением могущественного бога — хранителя. На основании этого особого значения каждого дня и каждого часа астрологи умели предсказывать изменчивые судьбы, умели предрешать исход всякого предприятия. Искусство предсказаний, вся техника оракулов были разработаны до тонкостей. Стоит вспомнить лишь о фокусничестве египетских кудесников, то есть жрецов. В связи с этим стояли порожденные суеверием магия и волшебство, благодаря которым Египет уже в древности и вплоть до новейших времен славился как великая страна чудес. Ведь все эти великие обманщики и мошенники XVIII века претендовали на то, что своим магическим чарам они научились в Египте.

За высшими сословиями следовали низшие. Сюда относились носители священных предметов, которые во время торжественных процессий носили художественные изображения богов и занимались практическим врачеванием. К ним примыкали многочисленные бальзамировщики, сторожа при священных животных, храмовые служители.

Для выполнения разнообразных обязанностей жрецам приходилось приобретать весьма сложные познания. И так как их могущество опиралось главным образом на чувство благоговения, внушаемое ими народу, на слепую народную веру в их святость, то именно для того, чтобы поддержать это мнение, жрецам приходилось подвергать себя некоторым лишениям, отказывать себе в некоторых жизненных наслаждениях. Им приходилось вести более святую, чистую жизнь, чем остальному народу. Они создавали для себя строгие законы относительно соблюдения чистоты, относительно еды и религиозных обрядов, соблюдали многочисленные посты и время от времени подвергали себя истязаниям; они имели право ввести в свой дом лишь одну жену, в то время как мирянину, наряду с первой женой, разрешалось иметь еще нескольких.

Вблизи обиталищ богов, вокруг главного храма каждой местности жило общество жрецов под главенством верховного жреца; совместная жизнь этого общества носила, надо думать, монастырский характер. Верховный жрец следил за точным выполнением форм культа, жертвоприношений, религиозных преданий и ритуала, развивал их и передавал преемникам. Должность жреца была наследственной. Способные и прилежные сыновья воспитывались в жреческих школах для будущей их роли носителей и учителей унаследованной премудрости, и вполне естественным является стремление жрецов увековечивать в своих семьях приобретения долгой, многотрудной жизни.

В то время как народная религия все более и более вырождалась в мрачное суеверие и внешнюю обрядность, в то время как колдовство и вера в злых духов, поклонение священным животным, пышные празднества и процессии, установленные молитвенные обряды, торжественные жертвоприношения и выполнение предписанного ритуала поглощали всю духовную жизнь набожного народа, — в это время жреческое сословие собирало в одно целое разрозненные элементы религиозных верований страны. Соединяя родственное, толкуя по — своему все неясное и неопределенное, оно создало мало — помалу религиозное учение, которое во всех своих деталях держалось в строгой тайне и передавалось лишь посвященному.

Этой таинственности содействовали, должно быть, и величественные храмы. Через обширные дворы, прохладные портики, великолепные залы богомольцы проходили в святая святых, в священный дом бога, через порог которого мог переступить лишь царь или верховный жрец. Так, путем сильных впечатлений, старались воздействовать на легко воспламенявшееся воображение, вызывать и поддерживать в наивном уме того, кто в почтительном молчании шествовал к уединенному, священному обиталищу божества, самое серьезное отношение к торжественной, благоговейной процессии. «Все это в общем носило отпечаток торжественной сосредоточенности трепетного предвкушения, жреческой тайны. Подготовляя настроение, возбуждая ожидания и почтительное изумление, с искусно рассчитанной постепенностью водили в мистический полумрак внутреннего святилища храма».

Всякое тайное учение предполагает существование какого-нибудь тайного общества. Это относилось также и к египетским жрецам. У них, бесспорно, существовал тайный союз, об организации и формах которого, к сожалению, имеются лишь скудные известия. Все наши сведения по этому вопросу мы черпаем лишь из случайных замечаний тех греческих писателей, о которых мы упоминали выше. Они были посвящены в тайну учения, но им было предписано полное молчание по этому вопросу. Из их намеков можно заключить, что посвящение совершалось постепенно, подобно тому как жречество разделялось на различные разряды и классы. Домогавшийся посвящения должен был подвергнуться сложной церемонии: многозначительными символами непрестанно вызывали его на размышление, пока, наконец, он не достигал последней, высшей ступени премудрости.

Относительно сущности и содержания учения египтян мы также осведомлены весьма плохо. Таинственное содержание мистерий сводилось, вероятно, к религиозным и философским доктринам.

Жрецы, по — видимому, стремились прежде всего объединить отдельных местных богов, которые, как известно, символизировали различные силы природы, и привести их в определенную систему. К этому, как кажется, присоединилась затем вторая задача — определить космические или физические причины этих сил природы, понять общие законы жизни и, наконец, найти полное единство божественных духов, свести многочисленные образы богов к проявлениям одной божественной сущности.

Мы не ошибемся, если примем, что вся умозрительная работа египетских теологов склонялась к представлению единого бога, — догмат, который в своем роде не менее грандиозен, чем мысль о вечности гигантского сооружения — пирамиды. На это, без сомнения, намекает также и Плутарх в своем религиозно — философском сочинении «О Исиде и Осирисе», когда, по поводу египетской теологии и ее мистических учений, он рассказывает: только одно разумное существо руководит и управляет миром. Но кто желает получить ясное представление об этих вещах, как и вообще о египетских мистериях, тот должен предварительно посвятить себя изучению философии и сделать ее своей спутницей и наставницей. Притом, в эпоху высшего расцвета Фив, в пору наибольшего национального могущества и наивысшего блеска жречества «для все знающих было несомненно, что бог солнца был единственным истинным богом, который сам себя создал и которому, в действительности, одному только и поклонялись под видом всех бесчисленных божеств».

Ясно, что перед законченным представлением о единоличном Творце рушилось все искусственное здание мифологии. Поэтому, согласно достоверным, но неполным сообщениям Геродота и Плутарха, перед посвящаемыми в тайны египетских мистерий вскрывалась обманчивая оболочка мифов, и рационалистически разъяснялись космологические элементы, которые скрывались в пестром ряде народной религии. «В стенах Нильского храма, — пишет Иоганн Шерр во «Всеобщей истории литературы (Штутгарт, 1887), — человеческая мысль много тысячелетий назад с необычайною смелостью и энергией взялась разрешить великую загадку о смысле и цели человеческой жизни. И в умственной жизни западных стран и поныне слышится взмах крыльев теологического демона древнего Египта и философского гения древней Индии».


ГЛАВА ВТОРАЯ. ВАВИЛОНИЯ И АССИРИЯ


СТРАНА И ЛЮДИ ПО ЕВФРАТУ И ТИГРУ

С высоких гор Армении воды двух мощных рек, Евфрата и Тигра, низвергаются в необозримую низменность, простирающуюся к югу; они окружают знаменитое Междуречье (Месопотамию), образуют плодородные долины, изобилующие цветами и роскошной растительностью самой разнообразной и яркой окраски и, наконец, слив свои воды, устремляются к Персидскому заливу.

Эта низменность, чрезвычайное плодородие которой древние писатели, Геродот и Ксенофонт, описывают в самих ярких красках, которая прославилась как арена кровавых битв, как родина юношески свежих народов, как владение древнейших царских родов, — называется страной Синеар, старым садом Бога, а также Халдеей и Вавилонией. Ее природа напоминает природу Египта. Тигр и Евфрат даруют жизнь и плодородие стране.

В мае — июне обе реки, получающие постепенный приток вод из неисчерпаемого источника обширных снежных полей их бассейна, заливают жаждущую землю и покрывают ее жирным плодоносным илом. При помощи бесчисленных плотин, больших и малых каналов, искусственных гидравлических сооружений и искусственного орошения, при помощи гигантских машин и насосов, изумлявших весь древний мир, предупреждались наводнения, бурным потокам сообщалось определенное русло, — и плодотворная влага переносилась и на более отдаленные поля.

Глубокий слой тяжелого ила в этом мягком климате ежегодно давал от двух до трех богатых жатв и создавал роскошную страну, украшенную стройными пальмовыми и тенистыми кипарисовыми лесами и цветущими рощами фруктовых деревьев. Здесь, уже в первые века второго тысячелетия до Рождества Христова, богато одаренное население достигло многосторонней, блестящей культуры, которая смело могла сравниться с культурой Египта, и развился такой прочный государственный строй, что проносившиеся над ним бури жестокой, кровавой эпохи едва ли оставили в этой местности какие-либо существенные следы. В настоящее время, правда, под влиянием продолжительного невежественного владычества турок ничего уже не осталось от прежней роскоши чудесного края. Ведь говорит же арабская пословица: «Где однажды ступит нога турка, там земля становится бесплодной на сто лет». Безграничная, безлюдная пустыня, необработанная, безжизненная, где бродят лишь дикие разбойничьи орды да проносятся неисчислимые полчища саранчи и палящие знойные ветры, встречает ныне путешественника там, где некогда «текли молочные и медовые реки». Необозримые заброшенные поля одни лишь свидетельствуют о бывшем величии, о минувшем великолепии. «Среди вечного, торжественного молчания этого мира развалин, — говорит Карл Риттер, — взгляду путника открывается уходящая вдаль, широкая зеркальная поверхность Евфрата; исполненный спокойного величия Евфрат тихо струится через эту безжизненную пустыню и, словно царственный странник, проходит по молчаливым развалинам своего разрушенного царства. Дворцы и храмы, прекрасные строения — все обратилось в прах и мусор; вместо висячих цветников и роскошных райских садов берега реки покрыты густым лесом серого болотного тростника, и там, где некогда израильские пленники среди полного жизни города победителей пели под аккомпанемент арфы жалобные песни о потерянном Иерусалиме, теперь остались лишь кое — где одинокие плакучие ивы, но в их уединении не раздается ни скорбной песни, ни радостного восклицания».

Менее плодородная, но обладающая более здоровым климатом, чем Вавилония, простирается от восточного берега Тигра до отрогов горного хребта, окаймляющего с запада Иранское плоскогорье, горная страна Ассирия. Зеленеющие цепи холмов и защищенные от ветров долины, в которых созревают хлеб, фиги, оливки и виноград, прорезывают всю богато орошенную страну и сменяются на севере романтическими горными пейзажами, где вершины увенчаны ореховыми и дубовыми лесами.

Эта местность была первоначальной родиной Авраама. Отсюда он спустился в густо заросшие травой луга Месопотамии, по которой кочует невзыскательное пастушеское племя. Здесь находилась также — на восточном берегу Тигра — Ниневия, огромный торговый город Ассирийского царства, в котором объединялись все элементы тогдашней народной жизни, — второй город чудес в прославленном легендами Междуречьи, о котором пророк Иона говорил, что оно простирается на три дня пути и населено более чем двенадцатью мириадами жителей; несчетные богатства этой страны восхвалял пророк Наум, а Зефания с укором восклицал: «Это город веселья, живущий беззаботной жизнью и говорящий в своем сердце: “Я, и только я один!”». Этим описаниям в известной мере можно поверить, если принять во внимание характер городов Востока. Они имели цветущие сады и обширные пастбища для рогатого скота и лошадиных табунов; даже в случае осады у них оставалось все еще довольно земли, плодородной земли, чтобы собрать достаточное количество хлеба для прокормления жителей.

Ниневия была резиденцией великих легендарных властителей, Нина и Семирамиды. Первый был, по — видимому, лишь олицетворением столицы, последняя же, с ее ужасным характером Мессалины и натурой вампира, ни в коем случае не могла быть чисто символической фигурой. Яркий, полный жизни образ ее жил в продолжение целых тысячелетий в памяти народов Востока. При этом поэтическая сага постепенно «превращала ее в идеальный образ, в котором слились воедино все наиболее ценимые восточными народами черты: женская красота и мужская энергия, неотразимая прелесть и мужественная воинственность».

Древнейшие воспоминания человеческого рода и поэтические саги сообщают, что бассейн Тигра и Евфрата после великого потопа был первым обиталищем способных к цивилизации народов семитского племени. Но достоверные сведения об этом находятся — кроме еврейского предания о построении Вавилонской башни — лишь в составленных по записям жрецов исторических книгах Бероза, жреца бога Ваала при вавилонском храме, современника египетского историографа Манефона. Хотя от этого сочинения до нас дошли лишь немногие отрывки, мы все же получаем приблизительное представление о постепенном возникновении общественного строя и культуры среди народа и о развитии космогонической системы, созданной вавилонскими жрецами. Древнее сказание о потопе ведет свое происхождение из Месопотамии. О великом потопе рассказывается и у Бероза, и в таблицах, найденных под развалинами Ниневии, наиболее яркие черты сохранило библейское сказание. Все значение предания о потопе заключается в том, что оно указывает на общую родину семитских племен в стране Тигра и Евфрата. Подобные же предания о потопе имеются во всех странах, которые подвергаются постоянным наводнениям: в Индии, Фессалии, Беотии.

С тех пор как удалось разобрать ассирийско — вавилонские клинообразные письмена — образное письмо с 400 иероглифическими знаками, — наука узнала, что самым древним культурным народам вавилонской низменности были шумеры.

Их поселения, относящиеся к доисторическим временам, нужно искать на нижнем Евфрате. Здесь выросли гордые твердыни жрецов — Риту, Ур, Арку и другие. И из непроницаемого мрака бесчисленных веков до нас дошли довольно точные известия об исторической личности одного царя — жреца Ликбагаса из Ура, который воздвигал великолепные храмы в честь небесного светила, бога Син.

Его последователи, как кажется, в течение долгого времени спокойно жили под покровом иерархического строя, пока наконец около 2280 г. до Р. X. внезапный набег эламитян не нарушил спокойного приволья их жизни. Враги явились с юго — востока, завоевали Месопотамию, подчинили себе Сирию и Палестину и заимствовали у древней вавилонской культуры первые зачатки цивилизации, которые потом самостоятельно развили. Город Синеара, расположенный на Евфрате, сделался главным центром халдейской культуры. Отсюда вышла династия семитских царей, родоначальником которой считался прославленный преданием героический царь Саргон. Усердный последователь и почитатель шумерской мудрости, он велел перевести религиозные песни и гимны туземного населения, его магические и астрологические таблицы на семитское наречие и сохранить их в большой библиотеке в Арку.

Последний поворотный пункт в древней истории Вавилонии наступил под влиянием набега воинственных горных племен Элама. После целого ряда жестоких битв они подчинили себе северную и южную Халдею. Их прославленный преданием князь Хамураби устроил свою дивную сказочную резиденцию в священном центре страны, Вавилоне. С этого времени Синеара отошла на задний план, и Вавилон стал блестящим центром Междуречья.

Победители вскоре переняли язык и культуру побежденных. Позднейшие века заполнены жестокой борьбой с мощно стремившимся вперед, высоко одаренным соседним народом — ассирийцами, «первой победоносной силой, которую мы встречаем во всемирной истории». Война окончилась полным поражением состарившегося Вавилона.

Под владычеством халдейских царей страна рек достигла высокого расцвета внутренней культуры и внешнего благосостояния. Сам же город Вавилон вызывал всеобщее изумление древних народов своим миллионным населением, своими гигантскими стенами, своим великолепным замком царей, снабженным всеми утонченными приспособлениями расслабляющей роскоши и изнурительного сладострастия, своим грандиозным пирамидальным храмом бога Ваала, состоявшим из восьми постепенно сужавшихся этажей, которые достигали высоты 600 футов. Храм Ваала причислялся к семи чудесам мира и являлся той самой вавилонской башней, которая, по еврейскому преданию, должна была подняться до самого неба и прославить народ Синеара, но возбудила ревность Иеговы и таким образом оказалась причиной разделения и смешения языков. Как в священном предании о потопе, так и в еврейских преданиях как будто прорывается смутное воспоминание о прежнем родстве и о последующем отделении еврейского народа от халдейских соплеменников.

Роскошное плодородие страны, благоприятное географическое положение у двух больших рек, являвшихся самым удобным путем между Восточной и Западной Азией, побуждали жителей к предприимчивости и оживленной деятельности и создавали культурному народу благоприятные условия для успешного развития промышленности, искусные произведения которой находили себе громадный сбыт на всем земном шаре. Особенно высоко ценились отлично выделывавшиеся вавилонянами тонкие ткани, великолепные одежды и дорогие ковры с вытканными на них изображениями всевозможных чудесных животных. «Красные плащи из Синеара» были известны в Ханаане еще в эпоху Иисуса Навина. Не менее славилось также искусство вавилонских ювелиров в шлифовке и обделке драгоценных камней, а также химические познания туземных промышленников, приготовлявших ароматные масла и душистые воды. Чрезвычайно оживленные торговые сношения, производившиеся сухим и водным путем с самой Индии и Цейлоном, с Малой Азией и Сирией, с Аравией и Египтом доставляли необходимые сырые материалы и обеспечивали выгодный сбыт продуктов туземной промышленности и искусства.

Коммерческая деятельность особенно сильно развилась благодаря введению монеты и определенной системы мер веса — изобретения, которые, как и вообще весь поток вавилонской культуры, перешли с небольшими изменениями, отчасти морским путем при содействии финикиян, отчасти сухопутным — к грекам и римлянам и оттуда, позже, в романо — германскую культуру. Вавилон, бесспорно, вложил наибольшее число камней в то грандиозное здание, которое мы называем цивилизацией.

Торговля, земледелие и промышленность засыпали вавилонян баснословными богатствами. А это, в свою очередь, способствовало не только развитию роскоши и безграничной жажды наслаждений, но также и распространению всеобщей образованности и художественного вкуса, который проявился в особенности в постройке общественных зданий и в обстановке частных домов.


РЕЛИГИЯ ВАВИЛОНЯН И АССИРИЙЦЕВ

Религия вавилонян в ее основных чертах сходна с религиями всех первобытных народов. Основной принцип первобытной религии составляет абсолютная зависимость человека от природы, громадной власти которой он еще не может противопоставить достаточной нравственной силы, достаточной умственной свободы. Природе он подчиняется вследствие этого как непреодолимой необходимости. И вавилонская религия также заключалась в безусловном, безграничном преклонении перед таинственным, вечным законом естественной необходимости. Это религиозное преклонение привело к страшному уничижению и понижению духовного уровня человека, к ужасающему обесцениванию всей жизни, но все же не к тому сладострастию и зверской жестокости, отвратительный пример которых дают другие семитские формы цивилизации, как, например, цивилизация финикиян.

Природа заключала в себе, по представлению вавилонян, два основных начала — мужское и женское. Первое проявлялось в солнце, огне, звездах, второе же, напротив, олицетворялось во влажном, плодоносном элементе — воде и земле. В спокойной прелести и красоте растительной жизни природы видели проявление силы и творчества богинь.

Верховным божеством неба признавался Ану, «Перворожденный среди богов, отец богов, властелин тьмы». Его царством было безграничное, неподвижное звездное небо. Бел (Ваал) почитался как творец небесного мира, а Ео олицетворял творческую силу божества. Их женами были Нана, Белита и Дав — Кина, «матери богов, жены великих богов, царицы земли плодородия».

Белита, или Милита, как называет ее Геродот, была богиня Вавилона. Как богиня луны, она освещала ночное небо своим кротким светом. Ей были посвящены рыбы, как чрезвычайно плодовитые животные, и нежные голуби — символы плодовитости и любовной страсти. На ее алтарь приносились лишь бескровные жертвы. В дни ее празднеств жены и дочери вавилонян длинными рядами располагались в роще у храма, чтобы в честь богини отдаться раз в жизни чужому человеку, иноземцу. Этот обычай, по нашим воззрениям в высшей степени предосудительный и безнравственный, основывался, как было указано выше, на том именно господствовавшем во всех семитических религиях представлении, что в жертву божеству следует, не задумываясь, приносить все самое дорогое и самое ценное. «Мы видим здесь, следовательно, что сила фанатической религии сломала железные оковы, в которые суровые азиатские нравы неумолимо замыкали женщин. Вместе с тем мы видим в этом весьма необычное, в особенности для той страны, проявление благосклонности к чужестранцам».

Из представления о боге солнца Беле развилась весьма сложная система поклонения звездам. Определенные небесные явления приписывались отдельным божествам, и, что особенно удивительно, луне отдавалось преимущество перед солнцем.

Сын Бела, Син, почитался как бог луны, охраняющий и согревающий землю. Его сыном признавался бог солнца Сама, а Бпн, или Раман, почитался как бог атмосферы и ее явлений: дождя, грома, молнии.

Наряду с небесной троицей стояли пять богов планет: Адад, то есть всевышний (Сатурн), Мардук (Юпитер), Нергал (Марс), Иштар (Венера) и Небо (Меркурий). Иштар имела таинственного мужа, Думузи. Его преждевременная смерть заставила богиню отправиться в подземный мир, в страну, откуда нет возврата.

Боги планет, вместе с обоими триадами и Белитой, составляли систему двенадцати богов — «высший ранг в иерархии халдейских богов». Наряду с этими высшими богами, из которых каждый, кроме своей жены, имел еще и многих возлюбленных, стояло еще безличное множество второстепенных местных богов.

Вавилонский Пантеон повторяется в Ассирии. И здесь поклонение звездному небу является основной формой культа. Но главным богом считался Асур, национальный бог — покровитель народа. Его защите подлежал главным образом царь, отправляющийся на войну. Легендарные победы Асура в битвах со львами и другими дикими зверями символизировали всепобеждающую силу нации. Гигантские статуи крылатых, с головами бородатых мужчин сурового вида, львов и быков, которые в качестве гениев — хранителей красовались при входах во дворцы ассирийских царей, — являются первыми скульптурными изображениями ассирийского национального божества. Такое художественно выполненное изображение свидетельствует о высоком развитии техники.

Изыскания, искусно формулированные религиозные построения Вавилонии и Ассирии, являются далеко не первоначальными формами религиозного мышления. Напротив, они были конечным выводом продолжительной работы жреческих школ в течение нескольких столетий, результатом всесторонней реформаторской деятельности жречества. И здесь, как и в Египте, халдейские жрецы сумели постепенно подставить свои абстрактные построения на место первоначальной народной религии и на таком перевороте основали свое широкое религиозное влияние.


ВАВИЛОНСКО — АССИРИЙСКИЙ ЖРЕЧЕСКИЙ ОРДЕН И ЕГО ТАЙНОЕ УЧЕНИЕ

Почти все наши сведения о вавилонском Пантеоне почерпнуты из богатых материалов громадной библиотеки царя Ашурбанипала, который приказал сделать множество списков с древних документов саргонской библиотеки. Остатки этой коллекции, приблизительно в 200 глиняных таблицах клинообразных надписей, сопоставлены так, что образовали одну большую священную книгу. Главное содержание ее составляют магия и астрология. Таблицы свидетельствуют о том, что самой древней шумерской религией страны было наивное почитание духов и основанные на обмане заклинания их.

Давнее учение о духах не имело ничего общего с позднейшей государственной религией, которую мы только что рассматривали. Долгое время обе системы существовали совместно, пока, наконец, около XX в. до Р. X. не началось великое реформационное движение. Результатом его было то, что все щумерийские жрецы вошли в многочисленную компанию вавилонского клира.

Эта корпорация образовала замкнутый, связанный строгими правилами союз, в котором жрецы — маги заняли самое последнее место. Жреческое достоинство, как и в Египте, было наследственным. Члены союза занимали особую часть города и в специальных школах заботливо подготавливались к своему призванию. В эту же эпоху были образованы дошедшие от прежних времен заклинания духов и включены в священные книги. Они составили теперь особый священный кодекс, из которого преданные магии жреческие классы еще в продолжение целых столетий черпали свою мрачную и таинственную мудрость.

Религиозные представления, которые лежали в основе магии, логически вытекали из натуралистического мировоззрения и из обожествления сил природы. Так как невежественный обитатель земли все еще рассматривал природу как царство, населенное бесчисленными полчищами своенравных, постоянно враждующих между собою злых и добрых духов, так как под влиянием такой антропоморфикации он все еще считал своих богов подчиненными в качестве созданий природы законам ее, то в его ребяческом понимании религии легко могло укрепиться убеждение, что при помощи священных формул и слов, при помощи особого образа жизни и т. п. он сможет овладеть таинственными силами, которые сильнее самих богов, и что сумеет заставить их служить себе. Но чем ниже был общий умственный уровень, тем легче отдельным ловким личностям удавалось убеждать людей в своей сверхчеловеческой власти над богами и духами и в том, что избранные имеют силу предавать людей злым духам или, напротив, предохранять от враждебных нападений, которым всегда подвергается человек.

Тайны вавилонской магии заключались, судя по дошедшим до нас отрывкам, в трех книгах. Первая содержала в себе заговоры и заклинания, назначение которых заключалось в том, чтобы изгонять злых духов, отражать их враждебные выходки и предохранять беззащитных людей от нападений. Во втором томе были собраны заговоры против болезней.

Древнее шумерское верование в происхождение болезней от наваждений злых духов объясняет также и тот факт, который привлек внимание даже Геродота, а именно: Вавилония и Ассирия никогда не имели действительно сведущих ученых врачей. Врачебная наука находилась исключительно в руках кудесников и являлась одним из разветвлений их мрачного искусства. Само же лечение сводилось к страшным заклинаниям или же к применению волшебных напитков, к которым, вероятно, кое — где подмешивались и целебные, одним жрецам известные снадобья.

Наконец, третья книга заключала в себе целый цикл гимнов и покаянных псалмов, обращенных к отдельным богам; содержание их, отчасти совершенно непонятное для нас, должно было производить сверхъестественное, таинственное воздействие.

Формулы заклинания открывают нам целый мир злых духов, «иерархия которых установлена с большою ученостью и личности которых строго различаются». Прежде всего здесь перечислены те духи, на которых должны были воздействовать заклинания; говорится об их силе и их мужестве. Далее следует молитва с правильно повторяющейся, таинственной заключительной формулой:

Дух неба, закляни их!
Дух земли, закляни их!

Точным и всесторонним знанием всех заклинаний обладали, само собой разумеется, одни лишь жрецы — маги. Это была особая таинственная наука, в которую посвящались воспитанники жрецов, изучавшие волшебство.

В волшебных формулах нередко упоминается также о так называемом талисмане. В одной из них говорится: «Талисман, талисман, предел, которого не снять, предел, которого не переступить богам, пограничный камень между небом и землей, которого не сдвинуть, глубины которого не измерил ни один бог, которого ни бог, ни человек не может постичь, запор, которого не отомкнуть, запор, который сохраняет от злых сил, которого избегаете вы все, злые духи…» Далее они названы по именам. «…Вы, злокозненные гении! Добрый бог, близкий духу земли! Призвание бога, сильного, сильного, сильного. Да будет так!» Одним из наиважнейших талисманов, которым пользовались хитрые жрецы, был волшебный жезл, первоисточник их могущества.

Как надежную защиту против злых духов и предохранительное средство от всех болезней на шее носили также амулеты, которые изготовляли из различных материалов.

Магия, проникшая из Вавилона, кроме Ассирии, также в Мидию и Персию и повсюду встретившая радушный прием, имела особый язык. Это был древний шумерский. И вера в его всемогущее влияние на мир духов была так глубока, что чем менее он употреблялся как живое народное наречие, тем ярче становилось представление о его сверхъестественной силе. На шумерском языке всегда писались имена богов, из него были взяты также все известные жреческие титулы. Своим непонятным, одурманивающим набором слов жрецы производили на простодушный народ подкупающее впечатление и усыпляли внимание любопытного, который слишком настойчиво пытался проникнуть в их сокровенные тайны.

В то время, когда древняя магия шумеров присоединилась к жреческим наукам Вавилона, господствовавшую семитскую религию одушевляли уже совершенно иные, несравненно более глубокие идеи.

С верхнего этажа своего пирамидального храма целая коллегия жрецов наблюдала звездное небо, светящиеся пути планет, высокое или низкое положение некоторых неподвижных звезд. Вавилонские астрономы умели провести полуденную линию, определить положение солнца или время дня, высчитывали с приблизительной точностью солнечные и лунные затмения.

Но под могучим влиянием поклонения звездам эти многообещающие задатки скоро выродились в сомнительное искусство астрологии. В неизменно правильном движении небесных светил жрецы увидели действие вечного закона, у них зародилась мысль о неизбежной, естественной необходимости. И так как опыт, казалось, убеждал в том, что расположение звезд имеет таинственное влияние на явления природы и судьбы людей, на их собственное земное существование, — ведь более или менее высокое положение солнца, луны или некоторых звезд имело своим следствием смену времен года, умирание и пробуждение к жизни растительности, ведь от восхода и заката светил зависели свежесть и вялость, сон и бодрствование всех живых существ, — жрецы пришли к убеждению, что можно в самом деле постичь законы отношений небесных тел ко всему происходящему на земле и, таким образом, найти ключ к пониманию будущего.

Светила в их различных положениях и фазах казались не только истинными руководителями всего безграничного мира, причиной, определяющей все земные события, все перемены в человеческой жизни, но также и провозвестниками будущего, достоверными предзнаменованиями. Поэтому, например, о луне говорилось: «Если луна видима в первый день месяца, то страна будет блаженствовать и сердце ее будет ликовать». «Если луна окружена двором, то царь одержит победу». «Если луна кажется особенно большой, то будет затмение». «Если, напротив того, она кажется очень маленькой, то жатва будет обильна». Каждая планета была посвящена какому-нибудь богу: каждому из них принадлежал также один день недели. Суббота, с которой у семитов начинается неделя, была посвящена Адару; второй день — богу солнца, третий — богу луны. Вторник принадлежал Нергалю (Марсу), красноватый огненный блеск которого угрожал несчастьем. Среда принадлежала Небу, четверг — Мерадаху, а последний день недели был посвящен Иштар. Этой системе обязана своим происхождением семидневная неделя — одно из тех вавилонских изобретений, которые сделались неотъемлемым достоянием всех цивилизованных народов.

Путем точной записи всех, даже самых незначительных фактов, которые, казалось, обусловливали связь человеческих судеб с явлениями природы, считавшимися верными предзнаменованиями будущего, вавилонские и ассирийские астрологи, по — видимому, овладели самыми основными и безошибочными приемами для распознавания сокровенных тайн судьбы и вместе с тем создали строго разработанную науку — умение искусно предсказывать будущее. В связи с мрачными приемами чародейства этот дар прорицания дал жрецам такую огромную, ужасающую силу, всестороннее действие которой они стремились использовать самым невероятным образом. И, на самом деле, они господствовали над всей жизнью и деятельностью народа, они оказывали воздействие на все общественные начинания и с ужасным жестокосердием заковывали человеческий дух в стальные оковы рабского страха, суеверного ужаса, мучительной агонии.

Широкое, систематическое изучение всех небесных и теллурических явлений и предзнаменований привело жрецов и к толкованиям птичьего полета, к предсказаниям будущего по внутренностям жертвенных животных, к разъяснению всех явлений природы и снов. Полет и крик определенных пород птиц, как это было впоследствии также у греков и римлян, служили пророческим предзнаменованием. В окраске и внешнем виде внутренностей жертвенных животных видели пророческие приметы — искусство, которое из Вавилона перешло в Малую Азию, Грецию и Италию, в Финляндию и Карфаген.

Падение дождя, общие очертания и окраска дневных и ночных облаков, землетрясение, блеск молнии, раскаты грома, шелест деревьев и кустарников и, наконец, всякий случайный шум, всякие случайные движения видимых предметов, даже линии руки, относительно которых сказано в книге Иова, что в них записана вся судьба человека, — все это давало богатый материал для мистических пророчеств. Как известно, Давид делал предсказания по шуму тутового дерева, Девора пророчествовала по движению священной пальмы, а в древней Греции высоким почетом пользовались говорящие дубы в Додоне и пророческие лавровые деревья в Дельфах и на острове Делосе, и даже в Италии высококультурный народ — этруски говорили о «благоприятствующих» и «неблагоприятствующих» деревьях. Сны прямо считались пророческим предзнаменованием. Ассирийцы были так убеждены в их пророческом значении, что записывали их содержание с величайшею тщательностью, как важнейшие исторические события.

Обширные познания и искусные приемы, которые жрецы применяли к магии и астрологии, составляли ревниво охраняемую тайну их касты, тем более что для полного усвоения их требовалось много времени и труда.

Но кроме этих каббалистических познаний, мы находим здесь и следы философских размышлений. Не говоря уже о развитии догмата единосущности всех богов и богинь, который с давнего времени принадлежал к важнейшим тайным учениям школ Вавилона, — некоторые беспокойные умы углублялись в исследование эпического повествования о «путешествии в ад богини Иштар» и, главным образом, содержавшегося в нем сообщения об «источнике живой воды». Умозрительная философия приводила их постепенно «к бесконечности, к загробному миру». Живущее в сердцах громадного большинства людей, ничем не заглушаемое желание существовать после смерти привело к учению о загробной жизни, а отсюда, неизбежно, к признанию и вере в существование этого загробного мира. Там исчезнут, надеялись они, непримиримые в этом мире противоречия, и все диссонансы земной жизни разрешатся в вечную гармонию.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ИРАНЦЫ

Многочисленные племена большой семьи арийских народов, подчиняясь смутному влечению к передвижению, еще в доисторические времена покинули заселенные ими лесистые страны между Балтийским и Черным морями, чтобы найти себе новую родину. В то время как греки, италийцы, кельты, германцы и другие отправились на запад, другие племена через «Кавказские ворота», отчасти также через Уральский проход и через Босфор перешли в Азию («Азия — Ария»), Часть из них осела на покрытых пастбищами горных склонах к северу и западу от Гиндукуша и в хорошо орошенных долинах Ирана, другая часть проникла через юго — западные проходы персидско — индийских пограничных гор и завоевала благословенные плодородные равнины Инда. Здесь, в море темных индийских народностей, в течение столетий исчезли последние волны арийского потока.

Впоследствии нам предстоит еще заняться обитателями Индостана или индусами. Поэтому остановимся сначала на их братьях, иранцах, которые по их священному языку называются также «Народом Зенда» (Zend-Volk).


ИРАН И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

Иран, окруженный скалистыми горами, образующими как бы природный вал, представляет собою плоскогорье, которое в виде продолговатого четырехугольника расположено между бассейнами Тигра и Евфрата и, направляясь с востока на запад, доходит до Гиндукуша. Начинаясь у Кавказа и Каспийского моря, оно простирается до берегов Индийского океана. Внутри страны, пустыня создала безжизненные, необитаемые пространства. Глаз беспрепятственно скользит но равнине, совершенно лишенной природных красот. В бедной растительностью, безлесной пустыне только кое — где встречаются обильные водой источники и колодцы, плодородные оазисы, которые «составляют владение господствующего деспота». И над всем этим простирается почти всегда безоблачное, залитое солнцем небо.

Однообразная пустыня постепенно переходит в роскошные пастбища, дающие обильную пищу табунам лошадей, стадам коз и овец.

То более крутые, то более пологие склоны гор создают местности с различным климатом и природой.

Северная гористая страна на берегу Каспийского моря соединяет в себе роскошную прелесть южной природы с бедностью сурового негостеприимного пейзажа.

Склоны гор покрыты густым лесом старых тенистых дубов, вязов и буков. За ними простираются лесистые луга, где чудесно окрашенные гиацинты и примулы, благоухающие лилии и фиалки кивают своими нежными головами.

Древний географ Страбон рассказывает об этой местности, что горы были покрыты здесь обширными лесами елей и дубов, что виноградная лоза давала ежегодно по ведру вина, а фиговое дерево — по 60 четвериков плодов. В лесах роились пчелы в таком количестве, что мед капал с листьев, а земля была так плодородна, что хлеба без обработки вырастали из опадавших семян. По удостоверению новейших путешественников, это описание и теперь еще вполне отвечает действительности.

Восточная горная страна поднимается до высоты в 12 ООО футов. Плодородные долины Кабула, с их роскошной растительностью, с их чистым, ароматным воздухом, представляют собою единственный удобный «сухопутный проход в окруженную со всех сторон неприступными горами Индию». Этот проход пользуется большой известностью. Извилистые реки, шумящие водопады, великолепные сады и дворцы, свежая зелень лугов и разнообразные очертания окружающих гор, над которыми возвышаются блестящие вечными снегами и льдами вершины Гиндукуша, — все это нежит и ласкает взор. В южной же части возвышенности мы, напротив, видим лишь бесплодные, сожженные солнцем равнины с песчаной, глинистой или каменистой почвой.

На западе ряд тянущихся с северо — запада и юговостока горных цепей образует несколько хорошо орошенных, плодородных горных долин.

Эти долины, изобилующие живописными видами, обладают прекрасным умеренным климатом. Перед утомленным угрюмыми пейзажами взором путешественника внезапно открывается очаровательная, как прекрасное сновидение, роскошная панорама.

Живописные склоны окружающих гор покрыты отягощенной плодами виноградной лозой, которая обвивает деревья до самых верхушек, смело перебрасываясь с ветки на ветку. Розовые кусты и плодовые деревья распускаются там во всей красе, достигая высоты лесных деревьев; их плоды отличаются необыкновенной сочностью и нежными восточными ароматами. Здесь находится «сад роз Ирана», очаровательная страна вина и соловьев, прекрасный Ширас, где под чудным, синим небом «действительно царствует вечная весна, майские дни, благоухающие тысячами цветов», где вечно все цветет и зеленеет, где залитые солнцем холмы и покрытые цветами луга сменяются тенистыми рощами мирт кипарисов и апельсинов. Здесь природа как бы с безмятежной улыбкой раскрывает богатейшую сокровищницу своего растительного царства, собирает воедино всю красоту и плодородие, которые она отняла у степи и пустыни.

Южная горная страна у Персидского залива состоит, по преимуществу, из крупных, прожженных солнцем возвышенностей, перерезанных дикими ущельями. Лишь кое — где у подножья круто поднимающихся кверху скал скудная растительность оживляет бесплодную почву, усеянную обломками горных утесов.

Вследствие резкой противоположности и богатого разнообразия в устройстве поверхности, большая часть иранского плоскогорья подвержена сильным и внезапным переменам температуры. Зима и лето непосредственно сменяют друг друга. Как только прекратятся снежные бури зимы, которые приносятся с арктических ледяных полей Сибири и обширных снежных пустынь Турана, наступает жаркое лето с атмосферой, пропитанной тонкою пылью пустынь, и с апреля по ноябрь небо почти не омрачается облаками. Весны и осени нет совсем. Если они и бывает иногда, то имеют весьма мало значения.

Лишь центральная горная система обладает действительно здоровым климатом. Палящий зной солнца сильно смягчается высоким положением страны. «Воздух особенно сух и чист, на ясном небе с необыкновенною отчетливостью обрисовываются очертания гор и весь пейзаж, а необычайно яркий блеск ночных звезд почти равен дневному свету».

Вся огромная горная страна, как мы видели, уже в далекой древности была занята родственными иранскими племенами, которые, подобно индусам, присваивали себе почетное наименование «Ария» (арийцев), что означало — благородные, вернее, благочестивые; но еще в раннюю эпоху они распались на мелкие государства и поселения и забыли свое общее происхождение, первоначальную родину и племенное родство. Еще и в настоящее время главная масса населения иранского плоскогорья, в общем уменьшившаяся под влиянием ужасных, неслыханных ударов судьбы, поражавших ее в течение многих веков, состоит из потомков тех древних, способных к развитию арийцев, которые однажды завоевали и колонизовали эту страну. Еще и поныне афганцы и персы обладают отчасти выдающимися способностями их предков: острым, проницательным умом и высокоразвитым чутьем к поэзии.

Насколько нам известно, западная часть Ирана была заселена юношески сильным, закаленным в тяжелом труде народом — мидянами и персами, которые вели простой, скромный образ жизни, это были земледельцы, пастухи, охотники, воины.

Восток был заселен множеством территориально разобщенных племен. Среди них бактрийцы наиболее сохранили характерные черты арийцев и с любовью лелеяли национальные предания. Этому, по всей вероятности, значительно содействовала тесная связь и общение с индусским миром.

Мидяне и персы, напротив, в течение долгого времени подвергались нивелирующему влиянию западных культурных народов, ассирийцев и вавилонян, которое становилось интенсивнее и решительнее, по мере того как, вследствие удаления и разобщения с восточными родственными племенами, исчезали национальные обычаи и национальное мировоззрение. Но все же внутреннее родство и национальное единство между западным и восточным Ираном осталось неприкосновенным, не подверженным влиянию семитских элементов. В особенности наиболее твердую основу составляли религиозные представления, которые мидяне и персы принесли с собою с востока и которые впоследствии в Авесте Заратуштры нашли свое частное выражение.

Предания Авесты, совпадающие с отдельными смутными воспоминаниями обитателей западного Ирана, говорят о великом бактрийском царстве, первоначальная история которого скрывается во мраке сказочной древности. Легендарные отголоски деяний его царей отразились в «Шахнаме» (книге царей) Фирдоуси (умер в 1020 г. по Р. X.).

Это огромное произведение, изображающее далекое прошлое Ирана, представляющее собой чисто национальное творчество, является не только величайшим продуктом восточной художественной поэзии, но также и поистине несравненным героическим повествованием, «определявшим в течение многих веков все мировоззрение Востока», «своего рода мировой историей». В своих основных чертах оно служило богатым источником для незаслуженно преданной забвению истории восточного Ирана.

В 1100 г. до Р. X. над всем восточным Ираном, по — видимому, господствовала могущественная, воинственная династия. Как и все позднейшие цари, древние властители принуждены были вести беспрерывную кровавую борьбу с алчными сынами негостеприимных, туманных степей, с кочевыми ордами Турана скифами, саками, гуннами и тюрками. Прекрасно возделанные земли Ирана всегда были легко достижимою целью для их разрушительных разбойничьих набегов. Славную жизнь героических сынов Ирана, павших в этих войнах по воле неумолимой судьбы, персидский эпос с поразительной силой воспевает в погребальных песнях, и «над могилой этих своих любимцев с глубоким трагизмом он воздвигает траурное знамя».

Начиная с IX века до н. э., ассирийцы неоднократно предпринимают завоевательные набеги на иранские земли. Следствие этого — к середине IX века западная часть их — Мидия и Персия — должны были подчиниться Ассирийскому царству.

Но мидийцы вскоре восстали и отвоевали свою свободу и независимость. Туземный, могущественный и знатный род стал во главе их, основал военную деспотию, придал царской власти внешний блеск и внутреннюю прочность, а государству — долговечное единство и могущество. В союзе с остальными родственными племенами — персами — они многократно отражали набеги старого непримиримого врага — ассирийцев. Но затем над Мидией разразился ряд тяжелых бедствий. Страна была покорена дикими полчищами скифов, до тех пор победоносно отражаемыми. На своих быстрых конях скифы пронеслись по Передней Азии, предавая все вокруг смерти, огню, разорению и расхищению и страхом и ужасом наполняя сердца всего азиатского мира, — время, которое юный Иеремия так трогательно изображает в своих жалобных песнях, — пока наконец храброму царю Киаксару не удалось освободить свою страну от этого ужасного бича и вместе с тем отомстить ненавистной Ассирии, население которой давно уже было обессилено.

В 606 г. до н. э. пала прославленная преданиями Ниневия. Огромная, блестящая столица была окончательно превращена в пепел. С тех пор «затих шум мирового города, уснули страсти и над равниной проносится порой дух пустыни, в образе песчаного крутящегося столба, перед которым отступает даже алчно ищущий добычи араб». «Ужасно, грандиозно было опустошение. Вид запустения, царствовавшего среди безмолвного мира развалин, напоминает пророческие слова Иеремии: «Как Вавилон сделался ужасом между народами! И поселятся там степные звери с шакалами и не будет обитаема во веки и населяема в роды родов» (Иеремия. 50 23.39).

Астиаг, преемник воинственного Киаксара, был дряблой натурой. Это беззаботный, женственно слабый и изнеженный, но все же жестокий деспот. Поэтому неудивительно, что власть перешла к персам.

Этот переворот и основание персидского мирового царства произошли при Кире. Между тем относительно исторического хода этих событий мы имеем весьма мало достоверных сведений. Уже в очень раннюю эпоху они были искажены множеством легендарных прикрас, включены в романтическую область чудес и мифов и сохранены в сокровищнице поэзии, «в которую юные народы вкладывают свои чувства и свои желания».

Мощное государство, какого еще не видела Передняя Азия, выросшее в течение немногих лет, и появление человека, энергия которого создала все это, произвели на человечество ослепительное, потрясающее впечатление. Поэтому весьма легко понять, что поэзия немедленно завладела образом персидского национального героя, его судьбой и деяниями, разукрасила их легендарными чертами, окружила религиозным поклонением, а его самого в конце концов причислила к богам. История Кира вполне соответствует «поэтическому полумраку, в который облечена жизнь и юные годы выдающихся героев и основателей государств доисторического времени».

Известен рассказ Геродота о полной чудес юности Кира, рассказ, живо напоминающий историю Ромула и Рема. Хотя этот грек посетил родину Кира спустя сто лет после его смерти, он все же не был в состоянии, при своем наивном прагматизме и глубокой вере в божественное правосудие, карающее всякое высокомерие и наказывающее по заслугам всякое дерзновение, критически разобраться в персидских сагах, которые он тут слышал, и с некоторою достоверностью установить историческую истину.

Какое мощное и глубокое впечатление произвел вообще персидский герой на последующие поколения, доказывает тот факт, что греческий полководец и писатель Ксенофонт, который лично ознакомился с Персией в 401 г. до н. э., изобразил его в историческом романе идеалом государя.

Историческое величие и великолепие древнего Ирана пало в 331 г. до н. э. перед военным гением Александра Македонского, между тем как созданное целым рядом политических и социальных революций новоперсидское царство безвозвратно рухнуло под всеуничтожающим натиском магометанства.

Как некогда иудеи после разрушения Иерусалима, так и верные последователи Ормузда рассеялись преимущественно по обширному азиатскому миру. Здесь, под названием «парсов», влачат они свое плачевное существование и с нежной заботливостью лелеют старинные традиции отцовских верований.

С крушением всей иранской цивилизации культура человечества потеряла чрезвычайно много. Лишь жалкие остатки обширной религиозной литературы были спасены парсами, которые унесли их с собой на чужбину.


РЕЛИГИЯ ИРАНА

Иранцы разделяли с индусами ведийского периода поклонение божеству небесного светила, солнца, «которое каждое утро вливает в человеческие сердца энергию и показывает мир в новом блеске», а также его земному отблеску, огню прозрачному, ясному воздуху в его победоносной борьбе с враждебными силами природы, духами засухи и бесплодия.

Поклонению огню, как таинственной силе, в форме, близкой к фетишизму, встречается у большинства первобытных народов. Облагороженную и более осмысленную форму огнепоклонства мы находим у германских народов, где оно и поныне сохранилось в виде пасхальных и Ивановых огней.

Культ очага был в особенности распространен среди индогерманцев. Священный огонь очага является для них как бы центром каждого дома, а вместе с тем — вообще символом оседлого образа жизни, который один только и обусловливает возможность земледелия и материальной культуры, служащей прочным фундаментом для культуры духовной. Погашение огня означает оставление жилища, которым завладевают злые духи ночной тьмы и запустения.

Вокруг священного очага в известные праздники собиралась греческая семья. У очага в доме римлянина стояли статуи ларов и пенатов. Здесь же, как у древних индусов, совершался обряд бракосочетания. В Риме даже само государство заботилось о поддержании вечного священного огня в храме Весты. В хижине древнего германца на очаге пылал неугасающий огонь как символ вечной жизни его семьи и его рода.

Во вспыхнувшем, ярко пылающем огне, «подымающееся пламя которого считалось символом стремления человеческой души к вечному источнику света», иранцы видели не только основу всей культурной жизни, но вместе с тем также самый священный и самый чистый элемент, это был символ нравственной чистоты, источник всего нравственно — прекрасного. На залитых светом горных высотах, вблизи текучих, прозрачных вод, без храмов, без алтарей воздавалось ему нелицемерное поклонение. Постоянно заботясь о поддержании огня, питая его сухим, ароматическим деревом, они надеялись по его пламени и дыму угадать волю божества. К пророческой силе огня обращались в особенности за разрешением в спорных вопросах права — обычай, часто применявшийся также в карательном правосудии немецкого средневековья.

Возвышенным, благожелательным духам света и огня противопоставлялись иссушающие ветры пустынь, холодные снежные бури как враждебные, страшные силы. Это злые духи тьмы и смерти, которые препятствуют всем человеческим начинаниям. Они обитают на холодном севере, в негостеприимном Туране, население которого, ведущее жизнь номадов, осталось дикими и невежественными варварами, не имеющими истории; они живут и в знойных пустынях, которые местами прорезывают и окаймляют Иран.

Иран же, где загорается раньше живительный дневной свет, служит обиталищем дружелюбных духов света, которые с благожелательной заботливостью способствуют плодородию страны и доставляют человеческому труду успех и удачу. Две эти силы борются за власть над землей и человеческим родом.

Глубокомысленная, но далеко не бесспорная теория А. Ф. Гумбольдта и Томаса Бокля, что природные условия страны определяют проявления духовной жизни, что физический мир влияет на моральный, что между чувственным и сверхчувственным существует какое-то таинственное взаимодействие, как будто бы находит изумительное подтверждение в особенностях духовного развития обитателей Ирана. Землетрясения, снежные бури, суровые зимы, наводнения — все это безнравственно угрожало уничтожить плоды тяжелого труда. Жизнь иранцев протекала в безнравственном колебании между страхом и надеждой, робким ожиданием и бодрящей радостью. Непреодолимые силы природы и ее безграничная власть над миром и человеческою жизнью должны окончательно овладеть сознанием и пробудить веру в добрых и злых, вечно борющихся между собою, духов.

Реформатор иранской религии, мудрый Заратуштра, то есть сын звезд, — натура глубоко религиозная — связал это дуалистическое поклонение природе в одну изумительную, построенную по строгому, глубоко продуманному методу поэтически — философскую систему.

Включать основателя религии в священную хронологию, относить полученное им откровение к той золотой эпохе, когда боги еще общались с некоторыми смертными, было обычным явлением в истории религии.

То же случилось и с Заратуштрой, имя которого всегда с почтением упоминается среди великих основателей религий доисторических времен. Это уже не историческая фигура. Его личность и наиболее интимные обстоятельства жизни сделались достоянием легенды. Она говорит, что пророк Ирана был царского, даже божественного происхождения. Вся его деятельность подсказана ему непосредственно самим божеством. Его молодость полна чудес. Уже на пятнадцатом году он проявил свой выдающийся ум.

Жизнь и деятельность Заратуштры нужно отнести к очень ранней эпохе. Он жил не позже одиннадцатого века до Рождества Христова. Уже около 800 г. его учение господствовало в восточном Иране и обладало достаточной силой, чтобы отсюда распространиться среди родственных племен, мидян и персов.

Как обо всех основателях высших религий, о Моисее, Будде, Мухаммеде, так и о Заратуштре говорится, что он долгое время жил в уединении пустыни, предавался аскетизму и самосозерцанию и обдумывал принципы своей религиозной реформы.

Глубоко правдивое замечание, что именно между «небесным сводом и безграничной равнинной пустыни одинокого и покинутого странника неизбежно охватывает монотеистическое настроение, ибо сухой и прозрачный воздух не вызывает в воображении всех тех чарующих обманчивых образов, которыми наполняет его воображение лесистая страна; здесь нет солнечных лучей, которые, прорываясь сквозь просветы древесной листвы, играют на дрожавших, отражающих свет листьях, здесь нет сучковатых ветвей, ползучих корней странной формы и дуплистых деревьев, того треска и ропота, шороха и шума, шелеста и шепота, вообще всех тех звуков в рощах и лесах, которые так легко дают нам иллюзию невидимой жизни».

Когда пророк приготовился и все обдумал, он начал публично проповедовать свое учение. Повсюду воздвиг он алтари огню и вблизи Каспийского моря посадил кипарис, на коре которого записал, что бактрийский царь Виштауста принял его учение. Вплоть до появления ислама благочестивые служители Ормузда совершали постоянные паломничества к этому священному дереву.

Упоминание в легендах именно о кипарисовом дереве отнюдь не случайность. Вечнозеленое дерево с давних времен и до наших дней служит для обитателей Востока глубокомысленным символом бессмертия и вечности, а также примирения и успокоения.

С той же мыслью мы встречаемся и в древнехристианском мировоззрении. Так, например, на саркофагах первых времен христианства кипарисовое дерево, которое отец церкви Августин назвал деревом праведных и листья которого никогда не увядают, изображено как символ бессмертия. Теперь же кипарисовое дерево под влиянием поэтов, придерживавшихся римского толкования, является преимущественно символом могилы и смерти.

Заратуштра построил свою религиозную систему на основных принципах древнего поклонения природе пантеистического материализма.

У всех умственно развитых народов наступает период, когда натуралистические божества преобразуются в носителей духовных свойств. Проснувшееся в человеке самосознание превращает дурные и хорошие побуждения души в добрые и злые божества и представляет борьбу, которая происходит в человеческой душе между обоими враждебными началами, как борьбу божественных существ, происходящую вне человеческого «я».

На этом поворотном пункте религиозного развития стоит Заратуштра. Он становится выразителем народного духа и пробуждающегося самосознания. Как говорится на языке религии, божество открыло ему то, что должно было стать содержанием новой веры.

Перенеся физическую противоположность между Ираном и Тураном на мир моральный, Заратуштра прежде всего разделил весь мир на два царства: на чистый мир света и мир тьмы. Во главе первого он поставил Ахурамазду как «всеведающего творца и властителя всего существующего видимого и невидимого миров». Из формы Ahuramazda впоследствии образовалось имя Ормузд. Царство тьмы было подвластно Ахриману, «зло замышляющему». Каждому из этих высших богов были подвластны полчища распределенных по иерархическим рангам духов, которые представляли собою лишь аллегорию понятий физических, космических, этических сил и сил природы, но не воплощались в живые образы и были лишены исторической жизни.

Эти два основных принципа существовали с самого начала. Если Ормузд был творцом света и жизни, радостных полей и смеющихся полей, то Ахриман был родоначальником тьмы, ночи и смерти, ибо именно он посылал ледяные зимние вихри и создавал палящий зной пустынь. Если первый сотворил корову, лошадь и собаку, полезных домашних животных, то второй был творцом хищных зверей, змей и вредных насекомых. Если Ормузд старался удержать людей на стезе добродетели, то Ахриман постоянно стремился завладеть человеческой душой, чтобы склонить ее к постыдным порокам, бросить ее в объятия лжи и сладострастия.

Эта беспрерывная борьба за власть над землей и человеческим родом оканчивается поражением Ахримана и всех злых духов, полным примирением великого дуализма между светом и тьмою, добром и злом. Царство света, царство всеобщего совершенства и вечного блаженства должно владеть миром. Души верных последователем Ормузда соединяются для вечной жизни со своими воскресшими телами.

Таким образом, учение Заратуштры свидетельствует о превращении поклонения природе и свету в духовную религию с моральными тенденциями. Поклонение солнцу и звездам и культ огня получили символический смысл и эпическое направление. Существенной стороной и характерной чертой реформаторской деятельности Заратуштры является то высокое значение, которое он придал обработке земли. Его учение представляло собою «религию рациональной культуры земли».

Из сущности этой религии вытекали нравственные задачи жизни человека, служение добру и борьба со злом, как во внешней природе, так и в собственной душе. Только тот человек, который уничтожает вредных животных, змей, гадов, хищных зверей, усердно обрабатывает и орошает землю, сажает полезные деревья и т. п. — потому что такая работа приравнивает его к добрым духам, — только тот человек, который оберегает свою душу от греха и порока, от лжи и обмана, лицемерия и клеветы, который чист словом, делом и помышлением, только такой человек защищен от злых духов. Они не могут вселиться в него, и после смерти его душа уходит в лучезарное небо и блаженствует пред светоносным ликом Ормузда. «Чистый в помыслах и словах, чистый в своих поступках, молюсь я тебе, — говорит Заратуштра в Ясне, — дозволь чистоте моего сердца стремиться к тебе, о Ахурамазда. Дай мне крепость устоять в добре, чтобы я мог достичь святости в делах моих, которые служат для меня источником радости и блаженства».

Злой же человек, порочный, лживый, несправедливый после смерти попадет в ад. Но это не наш ад, с его ужасной безысходностью; назначением его служит не наказание, а просвещение, очищение от грехов. Души злых очищаются всерастворяющим жаром огня, пока наконец они не соединятся с другими просветленными существами на освобожденной от всего порочного земли для общего дела, где, сплотившись в одну семью, с общим языком и общей жизнью, они будут блаженствовать до скончания веков.

Благочестие в мыслях, словах и делах — основное требование, которое учение Заратуштры предъявляет к моральной жизни верующих. Главными добродетелями считаются правдивость и верность, милосердие и сострадание, в то время как ложь, измена и неверность были самыми позорными пороками и преступлениями.

Что эти добродетели, в связи с рациональной обработкой полей, с разведением тенистых садов и плодовых деревьев и т. д., действительно составляли основу государственного общежития, главную характерную черту моральной и религиозной жизни Ирана, — это следует заключить из описаний Геродота и Ксенофонта, также как представление о сказочном великолепии позднейших дворцов и престолов калифов заимствовано лишь из воспоминаний о прежнем величии Персии. Но будет весьма благоразумным не предъявлять к милосердию и сострадательности последователей Заратуштры слишком высоких требований: и менее всего нужно ожидать от античного мира тех взглядов, какие впервые выработало лишь христианство. Милосердие поклонников Ормузда распространяется на одних лишь верующих, тогда как помощь неверующему равносильна полному подчинению злым стремлениям Ахримана.

Более счастливый, чем большинство других пророков, — смелые рыцари духа очень редко или даже никогда не находят на земле награды, — Заратуштра уже при жизни видел плоды своего учения и был вынужден погибнуть для этого мученической смертью.

Основанная им государственная религия Ирана принадлежит к изумительнейшим проявлениям человеческого духа. Это величественное явление привлекло внимание греков и вызвало в них живой интерес. Богатством содержащихся в нем мыслей учение Ормузда пробудило умственную деятельность греческих мыслителей. С целью изучить его на месте Пифагор, Эмпедокл, Демокрит и Платон предприняли путешествие в Персию.

Философские системы этих мудрецов во многих пунктах обнаруживают близкое родство с иранским религиозным учением. Эсхил, Феопомп и Плутарх также были знакомы с религиозным дуализмом.

Персидская государственная религия представляла собою не только логически законченную систему, но вместе с тем и гениальное поэтическое повествование, «смело задуманный, логически развитый, облаченный в художественную форму религиозный эпос, которому нет равных».

Как религиозный поэт, Заратуштра остается недосягаемым образцом во все исторические эпохи. Ни один из великих религиозных писателей позднейших веков, ни Данте, ни Мильтон, ни Клопшток не могут сравниться с ним. Никогда даже творческая фантазия не возвышалась до такой степени неотразимого влияния и всепокоряющей мощи убеждения, которая, действительно, была присуща великому Заратуштре.

Глубоко искренннй сердечный порыв сказывается в его учении. Ясно чувствуется, что оно было для него откровением. Призывая к неустанной борьбе с царством Ахримана, он совершил величайший нравственный подвиг, равного которому мы не знаем; могучим порывом он вырвал дух человеческий из оков тьмы и суеверий и указал ему путь деятельной любви к человеку, тогда как все остальное человечество — индусы и семитские народы — путем допускающего даже человеческие жертвы примирительного культа, пытались смягчить злое начало в природе и человеке, олицетворенное в виде разрушительного божества.

Благодаря своему столь утешительному, столь дорогому для человеческого сердца верованию в воскресение мертвых, в конечное превращение зла в добро, смелый поэт, в душе которого, несомненно, таилось неиссякаемое сокровище чистой любви к человеку, не только сумел осветить радостным светом всю жизнь и деятельность древних персов, но косвенно оказал также большое влияние и на христианство, предшественником которого он является. И там, как и здесь, примирение и успокоение являются конечной целью.


ОРДЕН АТРАВАНОВ И МАГОВ

Из книг (21 книга) Зенд — Авесты, иранского священного писания, которые по традиции приписываются Заратуштре, сохранились лишь Вендидад (то есть «данная против злых духов»), содержащая в себе очерк иранского вероучения; Ясна (то есть «книга жертв»), собрание гимнов и молитв; Висперед (то есть «все властители или гении»), меньшего объема сборник молитв в таком же роде, как Ясна. Но в том виде, в котором эти книги дошли до нас, они составлены не Заратуштрой, хотя несомненные признаки свидетельствуют о том, что великий поэт сам сочинил многие из сохранившихся до нас песен и стихов, в которых он высказывает свои размышления. Несомненно также, что ядро учения, религиозные представления, законы и правила нравственности ведут свое происхождение от Заратуштры и составляют основу древнеперсидского культа огня и света.

Иранское священное писание было составлено многими жрецами уже много времени спустя после того, как замолкло живое слово учителя; писание было приспособлено к потребностям нового времени.

На это указывают нам достоверные признаки: между прочим, там перечислены точные постановления ритуала и богослужения, предписания для различных празднеств, на все часы дня и времена года. Сюда относится также пространное учение об обязанностях, касающееся всех жизненных отношений, казуистическое разделение грехов на роды и классы и определение искупающих их наказаний, очищений и покаянных правил; все это изумительно напоминает позднейший буддизм, с его бессмысленными молитвами, скучными церемониями, с туманными фигурами богов, которые не имеют ничего общего со свежестью и жизненностью мифологических образов у юных народов и весьма нередко переходят в малопонятные олицетворения моральных свойств.

Религия, которая требует долгого, далеко не всякому доступного изучения, которая предписывает религиозные действия и церемонии, произнесение длинных, точно установленных молитвенных формул, которые предполагают знание сложных обрядов, обусловливающих принять жертвы, — такая религия, для выполнения всех полагаемых ею обязанностей, нуждается в ученых жрецах, для которых такие действия являются задачей всей жизни.

Это сословие жрецов, как мы знаем со значительной долей вероятности, действительно возникло у восточноиранских народов уже очень рано. Подобно арийцам Индии, арийцы Ирана верили во всепобуждающую силу молитвы и жертвы. Точное знание заклинаний и различных видов жертвоприношений, необходимо подчинявших богов воле человека, передавалось по наследству от отца к сыну в семьях певцов, жертвоприносителей и чтецов молитв.

Реформа, произведенная Заратуштрой, коснулась также и старых жреческих родов. При этом между последними и жрецами, представителями реформированной религии, дело дошло до жестокой борьбы, в результате чего жрецы — последователи Заратуштры, уже объединенные новым учением и твердыми правилами новой религии, сплотились еще теснее.

Жреческое сословие восточного Ирана резко отличалось от остального населения и имело определенные права и обязанности. Только при содействии жрецов мирянин имел право приносить жертву, только их устами мог он надлежащим образом взывать к божеству и отгонять злых духов. Для мирянина не существовало никакого религиозного обучения. В вопросе о происхождении и смерти земных существ он был посвящен лишь настолько, насколько это его лично касалось.

Жреческая иерархия смотрела на свою премудрость — наследование религиозного учения — как на неотъемлемое достояние своего сословия. Поэтому в качестве учеников она принимала в свое общество обыкновенно только сыновей жрецов и лишь в исключительных случаях — других юношей. Сама церемония приема обставлялась весьма торжественно, причем применялись известные символические обряды и соблюдались определенные предписания ритуала.

В жреческих школах, которые заняли место прежних родовых преданий, переходящих из поколения в поколение, воспитанники обучались тайным наукам; занятия эти сводились главным образом к заучиванию правил ритуала и к упражнениям в совершении богослужения. Они посвящались здесь также и в трудное искусство письма, которым обладали одни лишь жрецы. Каждый молодой жрец должен был, кроме того, заучивать наизусть священные писания, и даже в наше время жрецы у парсов знают наизусть всю Авесту. Следовательно, обучение было обставлено такими трудностями, что уже одно это могло породить в жреческой касте стремление к возможной замкнутости.

Жреческое сословие разделялось на несколько классов. Во главе каждого стоял главный жрец. На одном из этих классов лежали определенные обязанности по богослужению. Главным его занятием и самой важной обязанностью было чтение Авесты и поддержание священного огня. Другой класс руководил очищениями, третий совершал жертвоприношения.

Члены общества имели особые знаки отличия; они носили при себе жертвенную чашу, жезл для умерщвления нечистых животных и закрывали платком нижнюю часть лица, чтобы их дыхание не касалось священного огня и этим не оскверняло его.

Жрецы Запада назывались магами. Они также составляли замкнутую, наследственную корпорацию, и на их существование можно найти указания уже в 700 г. до Р. X.

Совершенно несомненно, что и у мидян, и у персов уже с древнейших времен существовали жрецы, которые умели вызывать светлых духов древнеарийской религии и поддерживать отгоняющий злых духов священный огонь. Когда впоследствии новое учение перешло с Востока в Мидию, древние жреческие роды, видя, каким широким и прочным влиянием пользовалось жреческое сословие заносного культа, продолжительная борьба с которым оказалась невозможной, вступили в союз с проповедниками нового учения.

Маги заняли очень влиятельное положение. На них возлагалось попечение о важнейших делах народа. Они являлись не только учеными — теологами и мыслителями, но также и искусными дипломатами, и опытными государственными деятелями, мудрый совет которых имел безусловное влияние на все решения царя. Постоянно сопровождая царя, они заботились о священном огне, который носили перед государем. Они были постоянными учителями и воспитателями царских сыновей. Им одним принадлежало право совершать жертвоприношения, выполнять предписания культа, петь хвалебные гимны, объяснять необычайные явления природы и толковать сны, — искусство, не только выгодное, но и очень важное. Они были истинными наследниками славы халдеев, а также и их астрологических дознаний и приемов. Благодаря этой «науке» они после падения персидского могущества находили почетный приют повсюду; их имя было окружено таинственным очарованием, в особенности в жадных до всего чудесного странах юга.

Маги жили в огороженных стенами селениях, подчиняясь своим собственным законам; с течением времени у них сложился иерархический строй с жреческими школами, где сообщались древние заклинательные формулы и молитвы, новые очистительные предписания и религиозные постановления, где унаследованные верования получали, благодаря тщательной разработке их, разъяснение и дальнейшее развитие, где толкование священного писания передавалось как тайное учение, в то время как в народном сознании уже давно исчезли древний язык и древние представления.

К изучаемым наукам принадлежали также естествоведение и медицина. В жреческих кругах и школах Атраванов и, в особенности, в школах магов иранский культ огня и света воспринял некоторые новые представления и теоретические основоположения; этому содействовало, без сомнения, также и продолжительное общение со стоявшими значительно выше в научном и политическом отношении семитским и греческим мирам.

Учение Заратуштры требовало от человека душевной стойкости и вменяло ему в обязанность постоянный труд; оно поставило для него задачей соблюдение чистоты тела и души, власть над своими страстями. Если человек сохранял телесную и душевную чистоту, если он был правдив в словах и честен в поступках, если он приумножал полезные плоды земные в лесах, полях и лугах, если он умерщвлял зверей, посылаемых злыми духами, — то ему была предуготована удача во всех его начинаниях, долгая жизнь на этом свете и вечная жизнь за гробом.

Но жреческие школы не остановились на этом. Они ревностно выясняли новое представление о божестве и вводили культ старых богов в новое вероучение; в реформированном вероучении старые предписания о чистоте превратились в детальные правила о соблюдении чистоты для всех человеческих отношений, для каждого часа дня, для всякого рода человеческой деятельности; наряду с древними заклинаниями богов сложились новые песнопения, пытавшиеся представить божества в качестве этических потенций.

Из утонченной диалектики жреческих школ выработалось чрезвычайно сложное учение о чистоте жизни, казуистические предписания об искушении и правилах покаяния и изобилующее обрядностями внешнее благочестие. Производились обстоятельные исследования по вопросу о формулировке закона и права. Религия предписывала собирать древние песни, сопровождавшие жертвоприношения, устанавливала порядок богослужения. Упорядочивались бесчисленные жертвоприношения и празднества, записывались правила врачебной науки. Врачебное искусство доставило магам приют и почет еще в древнейшие века при дворе калифа Гарун аль — Рашида.

Довольно туманное учение Заратуштры о конечной победе царства света над царством мрака и зла было разработано полнее. Когда настанет конец мира, придет победоносный герой Соейош (Сраоша) и произнесет свой суд над всеми восставшими от смерти, тогда праведные вознесутся в царство блаженных, неправедные же получат очищение в огненном потоке и, с обновлением тела, приобщатся к вечному блаженству.

Учение о бессмертии и возмездии в загробной жизни составляет, очевидно, основу всего тайного учения жреческой касты Ирана. У пндогерманских племен страстная вера в посмертную жизнь являлась существенной частью их религии. В этом отношении изумительное сходство замечается в представлениях об ужасающих пустотах Аида, об елисейских полях Асфоделя, о светлых обителях Валгаллы.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ИНДУСЫ


СТРАНА И НАРОД ИНДИИ

На южной окраине Среднеазиатской возвышенности поднимаются Гималаи, величайшая на земле горная цепь. Этот «мощный горный хребет, — говорит М. Дункер, — который тянется в длину больше чем на 350 миль, направляясь на восток, определяет природу и жизнь обширной страны, лежащей на юг от него, подобно тому как Альпы определяют жизнь Итальянского полуострова». «Гималайский хребет защищает Индостан от холодных ветров, которые несут с собою мороз и разрушение, дуют на Среднеазиатском плоскогорье; он задерживает также дождевые облака, которые приносятся с Южного океана пассатными ветрами и разливаются благодатным дождем над равнинами, расположенными по южным склонам Гималаев, превращая зной солнца — в прохладу, а сожженную растительность — в роскошную зелень.

Как только путешественник минует необозримые снежные пустыни и вечные ледники, на которые не оказывает никакого влияния даже зной тропического солнца, «где ничто уже не расцветет, где не зеленеет ни один стебель травы, и в воздухе уже не реют птицы, где не шевелится ничто живое, и носится лишь ветер», он попадает в покрытую лесом холмистую страну, переходящую к западу в обильно орошенную низменность. Первая орошается Индом, вторая — Гангом и Брахмапутрой. Эти могучие реки, берущие свое начало в снежных полях Гималаев, извиваясь, несут свои обильные воды к Индийскому океану и Бенгальскому заливу.

Ганг, «священная река, воды которой представляют самый верный путь к небу», подкрепляемая бесчисленными притоками, величиною с Рейн, широко разливает свои благодатные воды на низменные берега и, подобно Нилу, Евфрату и Тигру, создает жирную плодоносную почву, в которой тропическое солнце зарождает роскошную растительность, но он создает также в чрезвычайно влажной Бенгальской низменности нездоровый расслабляющий климат и испарения, вызывающие смертоносную лихорадку. У своего устья воды Ганга и Брахмапутры, то есть цветка Брахмы, образуют непроходимые, жаркие, покрытые мощной растительностью болота, — неоспоримые владения слона, тигра и исполинской змеи. В центре Деканского полуострова возвышается приокеанская Индия, это плоскогорье, перерезанное бесчисленными долинами рек, рассеченное ужасающими ущельями, пользуется счастливым, здоровым климатом в противоположность удушливому зною низменности.

Чередование возвышенностей и низменностей, благотворное влияние климата, влажного благодаря обильным испарениям близкого океана, бесчисленным рекам и постоянным дождям. Дожди, благодаря муссонам, правильно распределяются в известные времена года по всей стране, вызывают к жизни ту изумительную южную флору, то изобилие и разнообразие растительности, которое с древнейших времен сделал Индию роскошнейшим плодородным садом мира и превратило ее в прославленную в тысячах песен благословенную страну счастья и красоты. Она была «целью стремления всех завоевателей, туда направлялись все знаменитые мореплаватели, там зародилась мировая промышленность, отсюда доставлялись всему миру всевозможные продукты, драгоценные камни и пряности, отсюда начались разнообразные сношения со всеми странами света, во все времена и между всеми народами».

Индия — страна хлопчатника, мускатного ореха, сахарного тростинка, перца и риса. Здесь произрастают корица и питательный банан, который в тени своей листвы дает приют тысячам существ; здесь растут стройные леса прозрачного тикового дерева, фиги и кокосовые пальмы, образующие прохладные тенистые аллеи, леса драгоценного сандалового и черного дерева; здесь вся страна наполнена благоуханием ароматических трав; здесь цветут голубые кувшинки и священный лотос, «в семени которого уже намечается форма будущего растения, вследствие чего он служил для индуса прообразом происхождения мира из первоначального зародыша». Реки несут здесь золотой песок; а в горах скрыты драгоценные камни. В глубине морей таится прекрасный жемчуг.

Богатейший мир животных (более других ценятся корова, лошадь и слон) служит человеку. Неудивительно поэтому, что и в религиозных представлениях индусов животные играют выдающуюся роль. Гималайские козы доставляют тонкую шерсть для кашемировых шалей, а пестро окрашенные попугаи, павлины с длинными хвостами темно — синего и изумрудного цвета и бесчисленные полчища обезьян вызывали изумление уже в древнейшие времена, начиная с Геродота и Ктезия и кончая Мегасфеном, знаменитым путешественником александрийской эпохи. Во все времена народная фантазия рисовала Индию страной чудес. Необузданное воображение широко раскинуло свое безграничное царство. С особенною любовью занимались этой страной чудес легенда и поэзия.

Некогда вся Индия была заселена дикими чернокожими племенами. В один из последних веков третьего тысячелетия до Р. X. в горных проходах северо — западных Гималаев появились индийские арии, которые, отделившись от своих братьев, иранцев, победоносно спустились в чудесную страну, частью подчинить себе туземное население, частью оттеснить его к лесистым горам среднего и южного Индостана, где оно нашло Для себя неприступное обиталище. В своей первобытной дикости эти туземные племена упорно сопротивлялись всякому влиянию чуждой культуры и создали себе свой собственный язык и свою литературу. Эти народности, часть которых еще и по настоящее время остается людоедами, представляют собой вырождающиеся племена, подобно австралийским аборигенам и индейцам Америки.

Историческая жизнь индостанских ариев зарождается впервые на Инде. К сожалению, относительно постепенного развития этой исторической жизни в первые века после переселения ничего определенного не известно. Не говоря уже о полном отсутствии достоверных исторических документов, совершенно не сохранилось каких-либо определенных преданий о деяниях и судьбах этого народа, тем более что развившаяся в следующие века религиозная система брахманизма стремилась через своих жрецов уничтожить всякое воспоминание о прошедших временах и представить брахманизм как бы первоначальной силой, господствовавшей во все времена.

Тем не менее в древнейших гимнах Вед, сборнике, главным образом, религиозных песен и молитв, которые частью составлены за 15 веков до нашего летоисчисления и даже в еще более ранние времена, попадаются кое — где указания, проливающие некоторый свет на эту эпоху. Согласно данным свидетельствам, жизнь древних индусов во многих чертах обнаруживается сходство с древнегерманской. Веды рисуют ариев людьми, склонными к пьянству, они страшно увлекаются игрой в кости и в этом отношении нисколько не уступают древним германцам, обитавшим на прославленных легендами берегах прекрасного Рейна.

Но наряду с этим в гимнах обнаруживаются богатые природные способности, воинственный дух и мужество, юношеская свежесть и жизнерадостность новопришедшего народа. Верность, преданность и добрые нравы — вот прославленные Ведами добродетели.

Основой государства был строго установленный семейный быт. Несколько селений составляли округ, несколько округов — одно племя. Скотоводство и земледелие заполняли внешнюю жизнь народа, которая нарушалась лишь раздорами между отдельными семьями; духовная же жизнь проявлялась в жертвоприношениях и в поклонении силам природы. Женщина пользовалась значительно большей свободой, чем в позднейшие времена, при господстве брахманизма.

Сельские жители в определенные дни собирались для обсуждения их дел и для общественных развлечений. В собраниях всего племени принимал участие также и царь, сан которого был сначала выборным, а потом сделался наследственным. Царь был предводителем на войне и собственноручно приносил жертвы от лица всего племени. Иногда же он поручал это одному из певцов, которые в большом числе состояли при его особе, жили от щедрот его и в песнях прославляли его деяния.

Благодаря религиозности индусов, поэзия рано достигла у них высокого расцвета. Ригведа, древнейший сборник религиозных гимнов и молитв, который поклонники Брахмы и в настоящее время чтят так же высоко, как последователи ислама — Коран, содержит более тысячи священных песен, обращенных к богам, с мольбою о хороших пастбищах и обильных источниках для стад, о даровании здоровья, долгой жизни и победы над врагом.

Мрачное учение о переселение душ, которое давило и угнетало сознание последующих поколений, еще незнакомо древнейшим песням. Земная жизнь представляла еще слишком много интересного, люди были еще слишком по — человечески привязаны к доставляемым ею наслаждениям, чтобы с трагической серьезностью, свойственной позднейшему времени, устремлять свой пытливый взор в неведомое и непостижимое царство будущего. Думали, что добродетельные люди после смерти перенесутся в тот мир, «где замолкают все страсти и все желания».

Этому светлому миру с его райскими радостями не противопоставлялся ад с его бесконечными муками и страданиями. «Представление это было чуждо эпохе Вед. Оно предоставило сделать это открытие позднейшим векам и воображению позднейших поколений».

Древняя индусская вера была простым, поверхностным и чувственным культом природы. В благотворных явлениях ее видели дружественное расположение добрых духов, в разрушительных же влияниях природы со страхом усматривали опасную деятельность злых сил. «Эти благотворные влияния наиболее явно проявились в согревающем и оплодотворяющем свете солнца. Среди торжественной ночной тишины бесчисленные звезды говорили человеку о далеком, полном таинственности мире небес. Его страшная и разрушительная сила проявляется в молниях, сопровождающих грозы, которые производят также и благотворное действие, принося благодатный дождь. Наивному миропониманию первобытного человека молния, разрывающая облака, должна представляться деянием могущественного, страшного и в то же время доброго божества. Этим объясняется, почему жилище богов переносилось в воздух и на небеса».

Величайшим из главных божеств, которым индусы приписывали благотворную силу, был Индра, бог лучезарной синевы небес. Он производил молнию, и «как обруч охватывает спицы колеса, так Индра охватывает все существующее».

Наряду с ним большим почетом пользовался Варуна, многозначительное, таинственное божество. Он — творец вечных нерушимых законов, которым подчиняется мир и все существующее и на которые не смеет посягать ни смертный, ни бог. «Ветер, который проносится в воздухе, — это его дыхание, солнце — его глаз, реки текут по его предначертанию».

В глубине небес, наряду с Варуной, обитает Яма, бог смерти, к которому возносятся души умерших.

Кроме высших богов неба, поклонение создавалось также подчиненным им духам, населявшим воздух, в особенности утренней заре, солнцу и его земному прообразу — огню.

Яркое пламя пылающего огня казалось индусам, также как и иранцам, добрым духом, прогонявшим злые силы тьмы и отпугивавшим хищных зверей от жилища человека и его стад. Этот дух, Агни (Ignis), был добрым другом и желанным гостем всех людей и, в образе священного пламени на очаге, покровителем дома и общины.

Божества, созданные религиозным сознанием древних индусов, являются, таким образом, олицетворенными силами природы: «свет, воздух, огонь — зарождение, существование, разрушение». Этическая точка зрения, приписывающая богам, наряду с высшею властью и мудростью, также и охрану права, обычая и добродетели, лишь случайно сказывается в ведийском культе природы. Брихаспати, покровитель молитвы, посредник, соединяющий духовными узами богов и людей, является наряду с Варуной почти единственным представителем этого направления.

По — детски наивному мировоззрению Вед, человек является одним из звеньев в длинной цепи божественных существ. Боги, как эманация природы, сравнимы с людьми. Поэтому последние никоим образом не должны унижаться перед ними. Принося богам жертвы и молясь им, арийцы вместе с тем открыто признавались, что это делается лишь в надежде на их содействие и помощь в борьбе с противниками и врагами. Вымаливать у рассерженного бога пощаду и прощение, смягчать его гнев было чуждо их религиозному представлению.

Путем даров и жертвоприношений, — а самой действенной жертвой являлся «искусно приготовленный напиток из сладкой, как мед, сомы», горного растения, которое полагалось собирать при свете луны, — они, в своем ребяческом безумии, думали приобрести неотразимую власть над всеми богами.

И самый напиток таинственным образом превращался в могущественного бога. Поэтому боги не могут противостоять его влиянию, но в благодарность они должны оказывать помощь человеку, приносящему эту жертву.

Вследствие этого певцы жертвенных песен, знавшие самые действительные заклинания и умевшие наилучшим образом совершать жертвоприношения, уже в очень древнюю эпоху пользовались большим почетом. Эти кудесники имели власть над богами.

Эта духовная и общественная жизнь, обнаруживавшая еще основные черты, общие всему индогерманскому племени, изменилась; а когда, постепенно подвигаясь вперед, индусы заняли всю страну, до самого верховья Инда, основав по среднему течению его различные государства и вместе с тем вступив в период суровой завоевательной борьбы, в героическую эпоху, преисполненную воинственной отваги, дремавшие силы и способности великой индийской нации пробудились к жизни.

К этой эпохе относятся также упоминаемый древними писателями набег ассирийцев и загадочные путешествия в Офир (Ophir), предпринимавшийся финикийцами в X в. до н. э. к верховьям Инда, с целью добычи там золота и слоновой кости, сандалового дерева и драгоценных камней, обезьян и павлинов.

Одновременно с завоевательными походами на юг арийские народности заняли также низменность по Гангу — истинную родину и место расцвета индийской культуры. В результате кровавой борьбы на равнине, образующей вход в долину Ганга, где и в позднейшие века судьба Индии нередко решалась битвами, они завладели этой богатейшей страной, еще задолго до того времени, когда родственные им греки испытали свои юные силы в героических сражениях под Троей. Последующие полчища арийских племен оттеснили прежних переселенцев из завоеванной с такими усилиями страны дальше к востоку.

Это передвижение народов длилось несколько столетий, наполнив всю страну по Гангу страшным лязгом оружия и кровавой борьбы и, несомненно, сломив юную мощь индийского племени. Когда же, наконец, многочисленным племенем удалось осесть на одном месте и зажить спокойной, мирной жизнью, зародилось своеобразная индусская культура.

Под расслабляющим влиянием жаркого климата и изумительного плодородия почвы прежняя энергетическая деятельность арийских народов, о которой говорят древнейшие песни индийского эпоса, уступила место пассивной жизни ума и фантазии.

Великий индийский эпос, в руках брахманов впоследствии совершенно преобразившийся, также пользуется обильным материалом, доставляемым этими войнами и передвижениями народов, как песня о Нибелунгах — походами германцев, а поэма Гомера — Троянской войной и подвигами ее героев; но по высоте своих воззрений и по глубине настроения, по художественной законченности и проникновенной любви к природе эта поэма даже превосходит поэмы Гомера.

Воинственный героический дух, высоко развитое чувство чести и стремление к славе, вызывавшее на блестящие военные подвиги, отступали у индийцев на задний план перед нравственными качествами и добродетелями; пробуждалась жажда покоя и мирной жизни, страстное стремление к гражданскому порядку и законности.

Необузданная фантазия наполняла небо, воздух и землю вымышленными образами богов и странствующими душами и за мифологически — поэтическим миром грез забывала земное существование и действительную жизнь с ее изменчивыми судьбами. «Увлекаемые своей беспредметной чувствительностью и уносясь на крыльях своей фантазии, лишенной каких бы то ни было издержек, индийцы лишь изредка опускались из мира грез на твердую почву действительности». У них не было глубокого самосознания сильной личности, которая самостоятельно, за собственный страх борется с судьбой, роковой непобедимой судьбой, «которая, давя человека, возвышает его».

Историческая жизнь не была для них постепенным усовершенствованием, это был лишь печальный переход к уничтожению, небытию. «Поэтому в самосознании индусов звучит глубокое чувство грусти, тихая женственная печаль». Только жизнь богов представляла для них интерес и значение.

Вследствие этого они утратили представление об общей родине и об общих целях и интересах во всех земных делах. И вместе с тем историческая жизнь индийцев совершенно утеряла почву. Невольно вспоминаются здесь слова Шиллера: «Их жизнь началась и окончилась в священных книгах святой инквизиции», то есть вся историческая жизнь вылилась в религии. Блистающая яркими красками природа, богатое растительное царство, среди которого жил индус, пробуждали в нем любовь к природе и вызывали в его воображении нежные поэтические образы, отражая нравственные воззрения народа, нежность и мягкость его чувств. Но понять и исследовать материальный мир и мир изменчивого, преходящего существования он не был в состоянии.

Ввиду этого брахманам было легко подавить всякое деятельное проявление энергии в земной жизни, в зародыше уничтожить всякое стремление к внутренней и внешней свободе, изгнать из встревоженной души всякую жизнерадостность и светлое чувство; и люди, поверившие суровому учению о переселениях и адских муках — самое постыдное порождение человеческого безумия, — вечно томилось в беспредельном страхе. Кроме того, железная принудительность кастового строя с его сословным высокомерием, с презрительным отношением к человеку, ужасный деспотизм властителей с неслыханным гнетом налогов, полный произвол в области прав — все это сделало страну индусов великой долиной печали.

Вот почему эта большая ветвь арийского племени, несмотря на свои выдающиеся дарования и свою высокую духовную жизнь, оказала лишь едва заметное влияние на всеобщее развитие человечества. Религия индуса не возвысила, не облагородила его; жалко влачил он свое существование и жалко умирал.

Его природные духовные дарования заглохли в пределах его родины от чрезмерного изобилия ее природы. Даже великие продукты творчества индусов в области словообразования (они довели грамматику до такого совершенства, какого достигли только греки и арабы), поэзии и промышленности нашли весьма мало признания и распространения. «Индусы, которые казались призванными сделаться цветущей ветвью на древе жизни народов, уже очень рано превратились в мертвленный сук».


ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО БРАХМАНОВ И ЕГО УЧЕНИЕ

Религия индусов, так властно порабощавшая умы, создавала ужасный кастовый строй; это всемирно — историческое явление навлекло на несчастный народ всевозможные бедствия.

После завоевания долины Ганга черные обитатели ее частью были обращены в рабство, частью добровольно подчинились новым властителям и приняли язык, образ жизни и культ победителей.

Таким путем в начале образовалось два класса людей, резко различавшихся по своему происхождению и правовому положению: победители — арии и лично — свободное туземное население Шудра; в качестве рабов и поденщиков, слуг и носильщиков туземцы вели довольно сносное существование при жилищах и поместьях победителей.

Эта резкая противоположность между властителями и подчиненным, цветным населением не сгладилась. Арийцы во все времена были главенствующим классом.

В дальнейшем историческом развитии новые поселенцы образовали три сословия или касты, различавшиеся по занятиям и происхождению; эти касты так же, как и египетские, напоминали до некоторой степени ученое, военное и земледельческое сословие христиано — германской эпохи.

Когда прошел тяжелый период борьбы за новые владения, когда уснул героический дух народа, главная масса победителей предпочла посвятить себя мирным занятиям, земледелию и скотоводству. За тяжелым ежедневным трудом арийский крестьянин вскоре забыл военное искусство и разучился владеть оружием. Эти занятия — борьбу с врагом и охрану границ — он охотно уступил тем, кого привлекала слава и добыча: предводителям и военной аристократии, выделившейся во время завоевательных войн. Мирно и спокойно жил он с женой и детьми на своей ниве. «Он живет по соседству со своей пашней, мирные поля окружают его сельскую хижину».

На всех этих хлебопашцев и пастухов — вайшья — смотрели как на людей неравноправных.

С ростом культуры отношения становились все сложнее и жизненные потребности все разностороннее. «В пламенной борьбе разгораются соревнующиеся силы». Население не ограничивается одним земледелием и скотоводством, но постепенно обращается к ремеслам, торговле, промышленности. Из промышленного класса развивается городская буржуазия.

Индусская культура пошла по тому же пути. И в Индии вайшьи также составляли большую часть обитателей многолюдных, гордых своим пышным великолепием городов, выраставших вблизи блестящих столиц.

Но арийской буржуазии не удалось занять более высокое общественное положение и добиться большого почета. Отстраненный от высшей духовной жизни нации, трудолюбивый горожанин был прикован железными узами наследственности к своему плугу или отцовскому ремеслу. Доступ в сословие воинов или в касту брахманов был для него навсегда прегражден. Период мира, сменивший эпоху завоевательных войн, умалил, правда, значение военного сословия, но тем упорнее оно чуждалось вайшьев и с высокомерием суверена взирало на его трудовую жизнь. Отличаясь воспитанием, военным искусством и образом жизни как от трудящегося класса, так и от брахманов, это сословие составляло военную аристократию, которая вела беспечное существование, которая даже и при изменившихся условиях быта оставалась верною воинственным нравам предков, которая, вместе с родовой спесью и военной славой, передала потомкам также и уважение к жреческому сословию, покровительствовавшему ее обособленному положению. «Среди этих аристократических родов сохранилось воспоминание о подвигах предков, о жарких битвах прошлого. Певцы царей и высшей аристократии пели старинные песни во время торжественных жертвоприношений и погребальных пиршеств или же прославляли их в новых песнях, из которых постепенно складывался эпос индийцев».

Первым и самым почетным сословием была каста жрецов. Уже на Инде некоторые певцы и чтецы молитв высоко почитались и пользовались любовью и уважением всего народа. Предполагалось, что именно их молитвы и гимны, воспеваемые ими при жертвоприношениях, имели особую силу и влияние. Когда сомкнулись уста этих поэтов — певцов, воспроизводивших старинные напевы и создававших новые, их сыновья и наследники оставались хранителями священных песен, которые, как и всю священную науку, они передавали дальше из уст в уста.

Певцы превратились в жрецов. Как некоторые отдельные роды с течением времени вошли в более тесное общение между собой, так и жрецы постепенно объединились в одно сословие, что естественно привело к взаимному обмену молитвенными формулами, песнями и жертвенными обрядами.

Таким образом, отдельные роды становились хранителями богатого сокровища песен и обширного ритуала жертвоприношения. И когда, под влиянием мирной жизни на Ганге, религия постепенно стала выдвигаться на первый план и сделалась одним из важнейших явлений жизни, престиж жрецов как хранителей священных преданий и древней веры все более и более увеличивался. Поэтому неудивительно, что жрецы преисполнились чувством горделивого самосознания, прониклись убеждением, будто жизнь, посвященная благочестивому служению богам и религиозным задачам, дает право на первое и наиболее почетное место в государстве и обществе.

Так возникла каста жрецов. Резко отграничивая себя, как касту, от воинов, земледельцев, ремесленников и купцов, они сделали науку и религию своим исключительным достоянием. На улице и на рынке различие между тремя классами обнаруживалось уже по покрою одежды, по величине и внешним признакам посоха. Брахман, опоясанный священным шнуром, постоянно появлялся с бамбуковым посохом и с сосудом, наполненным водой для омовений.

Но высших ступеней почета жрецы достигли, когда культ Индры и остальных стихийных божеств уступил место учению о Брахме.

Природная склонность к отвлеченным умозрениям, при более высоком уровне образования и усиленной умственной деятельности жрецов, побудила их обратиться к исследованию вопроса об откровении и к размышлению о высшем существе. Они стремились определить первоисточник всякого бытия и свести отдельные образы богов к одному духовному началу.

Занимаясь этим, они скоро поняли, что определенная, ясно очерченная личность Индры не может быть первоначальной причиной всего существующего. Для этого нужна была сверхчувственная сила. Она была найдена в Брихаспати, таинственной силе, обитающей на небесах вместе с богами и дающей силу жертвенным обрядам и молитвам жрецов, так как Брихаспати заставляет богов выслушивать их. Сила, присущая молитве, считалась поэтому божественным началом, сущностью высшего всемогущества, Брахмой.

Но богословская диалектика на этом не останавливалась. Слишком сильно было искушение распространить представление о духовной силе, имеющей власть над богами и также над окружающей природой.

«В правильном круговороте великой жизни природы, где творческие силы постоянно создавали новые формы явлений», сказывался закономерный порядок, необходимо указывавший на существование единой, скрытой, творческой первоначальной силы и первоисточника всякого бытия и всякой жизни, на существование мировой души, которая, подобно душе, живущей в человеческом теле, приводит в движение поток мировой жизни и господствует над духовным миром и над всей природой как высшее, невидимое божество. Оставался, следовательно, лишь один шаг к тому, чтобы признать Брахму первородной силой, дающей жизнь всему существующему, мировой душой. Во всяком случае, Брахма — уже мировая душа, не личный бог, а абстрактное понятие, не имеющее определенных черт.

Религиозное умозрение брахманов выводит решительно все из духовной сущности: старый мир богов и духов, человечество, разделенное на четыре неравноправные касты, а также вечный и неизменный мировой порядок, мир животных, растительное и минеральное царства. И как все существа берут свое начало в Брахме, точно так же все они должны вернуться к нему. Мир же наполнен существами, в которых преобладает духовная сущность.

Поэтому смерть — лишь переход от низшей ступени к высшей. Такие переходы будут продолжаться до тех пор, пока душа человека не достигнет наконец такой степени чистоты и совершенства, что окажется уже достойной войти в мировую душу.

К этому стремится все существующее на земле. Но достичь этого может лишь тот, кто откажется от всяких чувственных наслаждений, кто, в своем стремлении к святости, отрешится от материального мира, умертвит плоть, разобьет оковы, отягчающие его душу, — а таковы одни лишь брахманы. Кто же, вопреки священным законам, противится вечному, божественному, тот после смерти подвергнется самым ужасным адским мукам; и душа его, в зависимости от степени греховности, соединится путем нового рождения с более или менее низменным существом и принуждена будет до тех пор странствовать, не находя покоя в юдоли печали, пока не будет в состоянии найти вечное успокоение в царстве Брахмы. Это одна из самых оригинальных идей брахманизма: искупление человека собственными силами — коренная противоположность с христианством, которое искупление, вечное блаженство ставит в зависимость исключительно от божественного милосердия. Для христианства вечное блаженство — дар, верующий же брахминист сам завоевывает, добывает себе это блаженство, с согласия богов или вопреки их воле.

Это и есть ужасное учение о переселении душ, которое с магической силой подчинило несчастный народ священным законам и строгим предписаниям о покаянии и окончательно омрачило и без того безрадостную жизнь. Куда бы ни обратил своего взора вечно трепещущий индус, всюду, и на том, и на этом свете, за малейшее прегрешение его ожидала строгая кара. Всякое живое существо жаждет освобождения. Для индуса оно не существовало. Жизнь была бесконечным паломничеством, полным горьких разочарований, ужасных страданий, непосильных обязанностей, без бодрящей «надежды на то, что вечно движущееся колесо когда-нибудь остановится», без одухотворяющей силы любви, без благотворительной поддержки сострадания, а смерть часто приносила безысходное отчаяние. Впоследствии самоубийство сделалось даже религиозным долгом. Чтобы достойною смертью уменьшить число грядущих переселений, бесчисленные тысячи людей топились в священных водах Ганга или бросались под колеса священной колесницы, которая давила их. «Сколько должен был претерпеть народ, прежде чем вопрос о том, как освободиться от жизни и от личного существования, сделался единственной задачей его жизни?»

Знание божественных законов было и оставалось исключительным достоянием брахманов, которые превратили его в обширную и сложную науку. Все учение сохранялось в тайне, особенною же таинственностью облекалось спиритуалистическое учение о Брахме; к тому же оно и доступно было лишь людям мыслящим. Брахманы заявляли, что человек не может постичь его и что этому нельзя научить. Поэтому оно оставалось совершенно чуждым народу, тем более что в честь Брахмы не устраивалось никаких торжеств ему не было посвящено храмов. Ибо не существует земного культа Брахмы: его царство и его владычество — не от мира сего. Он — бог жрецов, они — исполнители его воли на земле.

Внутри жреческой касты наиболее ученые и способные члены ее, а именно все знатоки священного писания, образовали тайный союз с верховным жрецом во главе. Своим высоким саном и влиятельным положением верховный жрец был обязан исключительно личным познаниям и ученым трудам. В союз принимались только сыновья жрецов, проявлявшие выдающиеся дарования. Новичок торжественно опоясывался шнуром брахманов, и церемония приема считалась законченной. Строгим соблюдением обрядностей, опутывавших всю внешнюю жизнь, точным выполнением всех предписаний, касавшихся выражений почтения к учителям, детальным изучением Вед ученики готовились к роли достойных представителей жреческой касты. Они должны были учиться обуздывать свои чувства и страсти, отказываться от всего земного и обращать свой взор к небесам.

Период учения — беспрерывная цепь лишений и отречений — продолжался 15–20 лет. Он заканчивался тогда, когда юный жрец знал уже наизусть все священные книги настолько хорошо, что мог в любое время привести выдержки из них. К концу своего обучения избранный ученик посвящался в тайное учение Упанишад. Этот богословско — философский трактат о вечной первопричине, об абсолютной истине заключал в себе все «самое глубокомысленное и таинственное, что только произвела мудрость брахманов».

Основная мысль Упанишад следующая: «Познай самого себя». Это означает: «Познай свою истинную сущность, ту сущность, которая составляет основу твоего я, найди и познай ее в высшей, вечной сущности».

Как единственные знатоки столь важной науки, жрецы имели возможность использовать суеверие народа исключительно в своих интересах, что они и сделали в совершенстве. Но все же было бы несправедливо забыть их разнообразные заслуги в области знаний. В качестве хранителей всякого познания наиболее ученые среди них были самыми ревностными покровителями всякого рода искусств и наук. Они ввели изучение грамматики, громадное значение и чрезвычайная важность которой признана сравнительным языкознанием, они изучали также эстетику и риторику, астрологию и медицину. Ими изобретены цифры, составляющие теперь достояние всего мира. Еще и в настоящее время брахманы считаются самыми одаренными и умственно развитыми обитателями Индостана.


БУДДИЗМ, ЕГО УЧЕНИЕ И СООБЩЕСТВО

Последнее великое создание религиозного творчества Восточной Азии — буддизм. Возникший на индийской почве, он проявил по отношению к господствующей религии брахманов реформаторские тенденции. Основателем его был Будда, царский сын из Капилавасту, города в северной Индии.

Родившийся в первой половине VI в. до Р. X., Будда (то есть пробуждавший познанием истины в ночи заблуждения), современник семи мудрецов Греции, на двадцать девятом году своей жизни отказался от блеска царской короны и решил, удалившись в уединение, предаться размышлениям о страданиях человеческого рода и о средствах его спасения. (Легенда мотивирует его решение тем, что однажды во время прогулки он неожиданно увидел старика с дрожащими членами, неизлечимого больного и изъеденный червями труп монаха. Эта встреча заставила его задуматься о бренности человеческого тела и о жизни жрецов. Действительным же поводом для выбора иного жизненного пути была, быть может, неудачная война и изгнание всей его семьи.) Гордый сын царя стал отшельником. Шесть лет провел он в тихом уединении леса, предаваясь суровым лишениям и беспрерывным размышлениям, пока наконец не дошел до полного познания истины. Тогда он выступил в качестве учителя и в нищенской одежде, с сосудом для сбора подаяний в руках стал бродить по всей стране, проповедуя свое учение.

После 20–летней неустанной проповеднической деятельности он снова удалился в уединение и 80–летним стариком умер, по словам легенды, под тем самым фиговым деревом, где на него снизошло просветление. Его труп был сожжен с большой торжественностью, и пепел погребен в золотой урне. Он умер, чтобы уже не родиться вновь.

Будда проповедовал равенство всех людей и обращался ко всем классам народа со своим учением, отвергавшим суровых богов брахманского пантеона, отрицавшим молитву, жертвоприношение, покаяние и внешнюю обрядность и, кроме того, обещавшим скорое освобождение от жизни, полной страданий; он обращался к свободным и рабам, к отвергнутым и презираемым, ко всем измученным и обремененным, кому оставалась одна лишь надежда, — замысел, неслыханно смелый, революционный и имевший крайне важное историческое значение.

Светлым откровением прозвучало новое учение среди царившего мрака эпохи, и бесчисленны были толпы почитателей и учеников, которые последовали за кротким, гуманным, преисполненным искреннего религиозного чувства учителем.

Особенность религии и церкви вообще состоит в том, что преследования содействуют их росту. Эта старая истина подтверждается также и на примере истории буддизма. Число его последователей возрастало тем быстрее, чем ожесточеннее становились преследования и нападки, которым он подвергался со стороны брахманизма.

Многочисленные последователи Будды покидали родину и искали убежища в соседних странах, где они встретили радушный прием. И когда, уже после смерти великого реформатора, на общем соборе верующих было постановлено разослать миссионеров, чтобы сообщить всему миру дивное учение об искуплении, «индусы и китайцы, малайцы и монголы, выведенные из своего первобытного варварского состояния, по прошествии немногих веков протянули друг другу руки в признание бренности всего существующего».

Высшего расцвета буддизм достиг в Тибете, где он сделался могучим источником духовного и нравственного развития. С течением времени здесь возникла могущественная иерархия, глава которой, далай — лама, пользуется божественными почестями.

Современный буддизм отчасти уже выродился. Распавшись на бесчисленные секты, он воспринял в себя в различных странах различные учения и религиозные формы; в особенности много внесли в него жрецы — кудесники. Религия составляет теперь монополию жреческой касты, а мирянам предоставляется лишь слепо веровать в непостижимое для разума таинство. Искусно сделанные молитвенные машины и мельницы, развитая система реликвий и святых — вот характерные черты и отличительные признаки современного буддизма.

В своем первоначальном виде буддизм — это чистый атеизм. Божество его — есть ничто. И, несмотря на это, буддизм — наиболее нравственная религия совершенно объективного мировоззрения. «Всем своим нравственным существом воспринял Будда идею мировой скорби и человеческого страдания». С полным самопожертвованием «отдал он всю свою жизнь» на борьбу с ними и, в своем стремлении понять истинную причину страданий мира, пришел к выводу, что разрешение ужасной загадки заключается в идее, что «мир — не более как мыльный пузырь». Так провозгласил он свой догмат абсолютного ничтожества всего существующего и возвестил свое, дающее блаженство, учение о небытии.

Небытие есть истинная первопричина, настоящая сущность мира, его начало и конец, его исходный пункт и его конечная цель. Из «ничто», из бесконечной пустоты возникают бесчисленные миры. На вопрос «как?» буддийский пессимизм не дает, правда, никакого ответа. По его учению, этот процесс непостижим для человеческого ума, которому доступен лишь мир явлений. Миры исчезают так же, как возникают, и над обломками «царит вечное, непреходящее небытие». И все наполняющее эти миры, подобно им, есть ничтожество и тлен. Все существующее осуждено на верную гибель.

Непременное изменение, «безостановочное круговращение мира» сопряжено с многообразными муками и страданиями. Четыре главных бедствия наполняют мир страданием: рождение, болезнь, старость, смерть. Существует еще множество других бедствий, тревоги и заботы, желание без удовлетворения, горькие разочарования, тяжелые утраты. Неудачи и горести составляют удел всех. «В глубоком страдании томится все живущее, пока не падет в борьбе со смертью».

Из безотрадного представления о тленности и ничтожестве всего существующего, из горького сознания, что все живые существа обречены в этой жизни на страдание, возникает естественное стремление человека «освободиться» от нее. И он приближается к этому, стремясь понять и уничтожить причину страдания. Размышляя об этом, он убеждается, что ощущение преходяще, следовательно, также подлежит уничтожению, и этим самым освобождается от него. Боль проходит, когда устранена причина ее. Человек уже не испытывает более ни любви, ни отвращения, ни отчаяния — одно только блаженство и радость успокоения.

Продолжая размышлять в том же направлении, человек приходит к неопровержимому выводу, что чувства и плоть также ничтожны и преходящи и что необходимо «освободиться» от них.

Но Будда не только дал душе успокоение и избавил ее от страданий в земной жизни, он освободил ее также от муки загробных переселений. Проповедуя, что земное существование есть величайшее бедствие и что для уничтожения его следует уничтожить также и корень его — рождение, он приходит к следующему выводу: подобно тому как конечная цель мира состоит в переходе к абсолютному «ничто», к Нирване, так и возрождению к новой жизни может положить предел лишь окончательное погашение души в блаженном покое небытия. Но это возможно лишь в том случае, если человек искренно стремится к блаженству, к высшему познанию и нравственности, если он совершенно отказывается от мира и ведет целомудренное существование отшельника и нищего.

Само собою разумеется, что суровая философия Будды, которая в конце концов неизбежно должна была привести к полной пассивности, к тупому, бессмысленному прозябанию (и в действительности, именно в политическом отношении часто приводило к продолжительному рабству), была недоступна для неразвитых, невежественных классов народа, что они не могли постигнуть сурового понимания буддийской религии, предназначенной для немногих избранных. Глубокий мыслитель и великий мудрец не удовольствовался поэтому одними выводами из своих умозрений, но прибавил к своей философии нравственное учение для народа, это чистое и светлое учение во многих пунктах вполне совпадает с христианством.

Исходя из положения, что не все люди способны вести жизнь нищего и соблюдать целомудрие, он освободил большинство своих последователей от обета целомудрия и отшельнической жизни. Вместо этого он требовал от них уважения к собственности, обуздания своих инстинктов желаний и страстей. «Победа над самим собою, — гласит древнее изречение, — самая лучшая из всех побед». Подобно тому как он сам обошел весь мир, питаясь подаянием, и тем постоянно давал народу доказательства истинности своего нравственного учения, так и мирянин должен провести всю свою жизнь в мире и спокойствии, в простоте и бедности, в кротости и терпении и выказывать полнейшее равнодушие и к радости, и к страданию, к несправедливости, дурному обращению и оскорблениям. Чувство ненависти и мести должно быть изгнано из сердца последователей Будды. Они должны непрерывно стремиться к тому, чтобы путем самоотверженной любви ко всем людям, без исключения, смягчать земные горести и страдания.

Лучший цветок буддийской морали — это терпение, высшая форма проявления его — религиозная и национальная терпимость: черта, настолько возвышенная и облагораживающая, что она ставит буддизм много выше всех прочих догматических вероучений. Понятие так называемого «избранного» народа чуждо ему, и так как на знамени буддизма написано: «Братство людей» — первое поистине пророческое прозрение единства и нераздельности человеческого рода — то данная религия никогда не могла воспринять невероятно жестокой идеи разделения людей на правоверных и безбожников. В то время как брахманы предавали всех иноверных самым тяжким проклятиям, а Моисей и Мухаммед повелевали истреблять всех идолопоклонников, — не говоря уже о католической церкви, которая «по шею погрузилась в кровь язычников и еретиков», — Будда завещал с сердечной мягкостью и спокойной непредубежденностью поучать и убеждать людей других религиозных верований, последователей других культов. В истории буддизма напрасно стали бы мы искать кровавых гонений на еретиков, инквизиционных судов, процессов над ведьмами и других ужасающих религиозных преследований.

Какого глубокого уважения и восхищения заслуживает поэтому религия, которая, «не прибегая ни к идеи божества, ни к молитвам, ни к обещаниям и угрозам относительно загробной жизни», сумела оказать такое глубокое влияние на смягчение нравов более чем 400 миллионов верующих.

Буддизм ведет свое начало от учрежденного индусским реформатором ордена нищенствующей братии. Сам Будда был довольно строг в выборе своих учеников.

Члены ордена назывались бикшу (то есть духовные нищие), они вели безбрачную отшельническую жизнь с целью сбросить с себя оковы плоти. Их жизнь была всецело посвящена созерцанию высшей истины, то есть Нирваны. Они одни были носителями и хранителями буддийской философии, которая для мирян навсегда осталась книгой за семью печатями и которая вследствие этого представляла собой нечто вроде тайного учения.

Бикшу, мужчины и женщины, после смерти учителя жили в основном в монастырском уединении, под руководством и покровительством старейшины. Буддийские мужские и женские монастыри основывались в священных местах, большею частью среди красивой природы, и снабжались всевозможными удобствами.

Чтобы сделаться бикшу или членом братства, кандидат должен был сначала подвергнуться целому ряду испытаний и доказать свою пригодность, выдержав кратковременный искус или выполнив несколько легких обетов. При этом требовались не одни только определенные физические, но и нравственные и гражданские качества. Так, больные проказой, горбатые и признанные преступники не принимались в общество.

Кандидат должен был просить о приеме старшего монаха. Если последний принимал такое заявление, то желающий вступить в орден обязывался повиноваться ему, а учитель, со своей стороны, брал на себя заботу о его обучении. Когда послушник достигал 20–летнего возраста, то через своего наставника он передавал собранию всех членов ордена просьбу о приеме в члены.

На таком собрании всего братства должны были присутствовать, по крайней мере, десять монахов, уже посвященных в духовный сан. Председатель поручал одному из пожилых монахов подготовить кандидата к посвящению и составить требуемое в таких случаях заявление. Затем оба являлись в собрание, сначала монах, затем послушник. Последний три раза приносил торжественную формулу просьбы о посвящении, после чего начиналось испытание. Сначала ученику задавали вопросы по всем тем пунктам, которые делают посвящение возможным. Затем он должен был назвать себя и своего учителя и заявить, что имеет надлежащую монашескую одежду и сосуд для сбора милостыни. Если ответы оказывались удовлетворительными, то председатель предлагал совершить посвящение, причем три раза произносил формулу: «Если община согласна, то пусть она разрешит посвящение послушника». Если возражений не было, то председатель заявлял, что община согласна принять его.

Нового члена знакомили с правилами общества и сообщали ему четыре великих завета и запрета, неисполнение или нарушение которых влекло за собою исключение из общества. Посвящение — акт, сам по себе не заключавший священного таинства, — этим и заканчивалось.

Первые пять лет новый член братства должен был состоять при двух пожилых монахах, посвященных в члены ордена не менее десяти лет назад. Они становились его учителями и наставниками, он же — их слугою и неизменным спутником. Соответственно с возрастанием его добродетелей и расширением познаний он постепенно возвышался до сана сакридагамина, анагамина и арката, приходил к свободе от пут и условностей земной жизни.


ГЛАВА ПЯТАЯ. ГРЕЦИЯ


СТРАНА И НАРОД

От древнего Востока, «где столь многое вызывает в нас изумление», «История тайных обществ» ведет нас в страну, «при одном имени которой, — по превосходному выражению одного великого немецкого мыслителя, — образованному человеку, в особенности немцу, становится хорошо на душе. Ибо Греция была страной свободы, гуманизма, красоты. Здесь человечество достигло высшего расцвета, какой только был возможен при условиях жизни древнего мира; здесь представлялась полная свобода для гармоничного развития личности, здесь возможна была удачная попытка облечь всю жизнь, во всех ее разнообразных проявлениях, в художественные формы».

Греция, самая южная страна полуострова, протянувшегося к югу между Адриатическим, Черным и Эгейским морями представляет собою узкую и изрезанную водными пространствами горную страну, которая везде, вследствие «пластического строения поверхности, представляет соединение горной предальпийской Швейцарии и изрезанной фиордами Скандинавии, но под кротким, светлым небом Востока».

Мощные горные цепи, отчасти покрытые некогда высокими лиственными лесами, в самых различных направлениях пересекают окруженную морем страну, создавая природу, «бесконечно разнообразную, часто поражающую своеобразной красотой», переходят дальше к востоку на группу островов Эгейского моря и образуют естественный мост к близлежащему малоазиатскому берегу. С этих гор во все стороны бегут бесконечные реки, но в засушливую летнюю пору они часто пересыхают под палящими лучами южного солнца. Отсюда чувствительный недостаток годной для земледелия почвы в бедной водою стране; при постоянном росте населения это делало необходимым все увеличивавшийся ввоз хлеба из плодородных припонтийских стран, из Фракии и Сицилии, из неисчерпаемых житниц Египта.

Ниже лежащие скаты гор представляли прекрасные пастбища для скотоводства, которым в древности занимались с большою любовью.

На севере, среди плодородных, изобилующих пастбищами пейзажей Фессалии, мощный Олимп — пограничный страж Греции — воздымает свою покрытую вечными снегами священную голову, ниже раскинулся мрачный бор, а дальше к югу — роскошные лиственные леса, там и здесь пересекаемые крупными отвесными обрывами и горными утесами. Между неприступным обиталищем богов и возвышающейся к югу от него причудливой скалистой массой Оссы протекает под тесно сплетающимися ветвями лавров и платанов живописный Пиньос, извиваясь среди роскошных лугов, образуя многократно воспетую Темпейскую долину — родину заселивших города греческих народностей и их знаменитейших героев. Эта местность представляет собой изумительное сочетание нежной прелести речной долины с дикостью и грандиозностью глубокого и узкого ущелья.

На южной границе Фессалии лежит знаменитый Фермопильский проход, единственно доступный путь в среднюю Грецию. На том месте, где пролилась лучшая кровь греческого народа, до сих пор еще клокочут неиссякаемые горячие источники, от которых эта местность получила свое название.

К западу от Фессалии, по направлению к Адриатическому морю, тянется дикая береговая страна Эпир. Суровая и неприступная, она представлялась грекам страной варваров. Но все же Эпир с гордостью называл себя родиной греческого народа. Ведь именно здесь, в замкнутой котловине, среди густых дубовых лесов, находилось древнее святилище с его знаменитым оракулом.

Через Эпир к Ионическому морю несет свои бурные воды прославленный сагами Ахелос, самая большая река Греции. Она отделяет плодородную холмистую страну Акарпании от мрачных гор Этолии.

Не имеющий истории полудикий народ, населяющий эту замкнутую, негостеприимную страну, не играл никакой роли в культурной жизни Греции. Гораздо большее значение имели восточные области, расположенные по берегам Коринфского залива, — Локрида, Дорида, Фокида и Беотия.

В маленькой Фокиде, на южном склоне священной горы Парнас — истинном центре всей Греции и всей жизни греческого народа — в торжественном спокойствии красовались Дельфы, богатейший и роскошнейший, но, как и все привлекавшие паломников местности, наиболее развращенный город этой области. Дивный храм Аполлона, из паросского мрамора, стоял на полукруглом склоне горы между двумя отвесными скалистыми стенами. Здесь, под божественным кровом, было собрано множество мастерских произведений искусства, бесценных сокровищ и благочестивых жертвоприношений народов, царей и городов, которые прибегали к дельфийскому святилищу, прося у бога совета, разъяснений и указаний.

Храм состоял из трех частей преддверия, на стенах которого можно было прочесть глубокомысленные изречения семи мудрецов, залы для народа и святилища, откуда лестница вела в подземную таинственную пещеру оракула, где из бездны выходили одурманивавшие испарения. Над расщелиной был воздвигнут бронзовый треножник, украшенный лавровыми ветвями, — седалище прорицательной Пифии.

На склоне горы выше храма бил из земли Кастальский источник, холодные, прозрачные воды его питали священную лавровую рощу, в которой бог будто бы некогда собственноручно сорвал победный лавр, убив своими стрелами дракона Пифона, то есть вредные испарения, тогда-то на этом месте был воздвигнут храм.

К юго — востоку от Парнаса трижды «рассеченный» горный проход Схисте вел в плодородную, изобилующую горами Беотию, «Орхестру бога войны», в которой произошла не одна кровавая битва. (Орхестра — в древнегреческом театре — круглая площадка, на которой выступали хоры и актеры.) Главный город густонаселенной Беотии — семивратные Фивы, арена трагического сказания об Эдипе и родине Пиндара, «царя лирических поэтов, в песнях которого лирическое искусство греков достигло высшего расцвета».

В центре Беотийской равнины находится изобилующее рыбой Копайское озеро, к которому относятся смутные сказания об ужасных наводнениях и потонувших городах, и на берегах которого в седые доисторические времена обитали искусные минийцы, смелые моряки — пелазги.

Горные проходы через дикий Киферон вели в Аттику, юго — восточный полуостров Греции.

Эта маленькая страна, хотя и плохо орошенная, но с мягким и здоровым климатом, чистым, бодрящим воздухом и удивительно ясным небом, с резко очерченным рельефом гор, окаймляющих голубой горизонт и отливающих изумительными красками, Аттика, «клочок земли, столь прославленный в истории развития человеческого духа», воспеваемый без устали поэтами старого и нового времени, делится отрогами Киферона на две части. К западу расположилась Элевсинская равнина, посвященная за свое плодородие богине изобилия, Деметре. На восточной стороне лежит Марафонская равнина, знаменитое место битвы и победы афинян.

Между речками Кефисом и Плиссом находился главный город страны, богатые, украшенные храмами Афины, с их возвышающимся на крутой скале величественным Акрополем, в который можно было проникнуть только с западной стороны. Здесь Перикл выстроил великолепные Пропилеи с прекрасной мраморной лестницей, по которой можно было взобраться на самую вершину горы. Здесь возвышался Парфенон, храм девственной богини Афины, украшенный самыми лучшими скульптурными произведениями Фидия. «Грандиозность размеров, блеск мрамора, безупречное соотношение частей наполняли сердце зрителя ясностью и спокойствием. Парфенон — это венец художественного совершенства». К северу от Парфенона находился самый древний и самый священный храм города, Эрехтейон, с древней деревянной статуей Афины; здесь бил источник соленой воды, пробившийся из земли под могучим ударом трезубца Посейдона, и росло священное оливковое дерево, посаженное самой богиней.

Весь Акрополь, все пространство, находившееся под открытым небом, и все прохладные портики были уставлены статуями богов и людей. Все сияло здесь ослепительным блеском мрамора, меди и золота. Вблизи Пропилей на художественном пьедестале возвышалась колоссальная статуя Афины, покровительницы города. Блестящее в лучах солнца острие ее копья было видно далеко с моря и возвещало возвращавшемуся на родину мореплавателю близость родной земли.

Гордостью страны было оливковое дерево: оно считалось благороднейшим продуктом аттической почвы. К северу от Афин на холме Колон шумела священная оливковая роща богини города. Туда отправился некогда замаливать свои, совершенные по неведению, прегрешения преследуемый роковой судьбой престарелый фиванский царь, и здесь он нашел наконец столь желанное успокоение. И Софокл имел право заставить хор аттических старцев прославлять:

Есть тут дерево
Несравненное —
Не слыхал о нем
Я ни в Азии,
Ни на острове
На Пелоновом
У дорян —
И не сажено
И не сеяно
Самородное
Устрашение
Копий вражеских —
И цветет у нас
В изобилии
Сизолистая маслина,
Воскормительница детства.

Направляясь к северо — западу от Аттики, через небольшое государство и через Истмийский перешеек, мы попадаем из Коринфа в Пелопоннес, нынешнюю Морею.

В самой узкой части перешейка, среди соснового леса, находилось святилище Посейдона, вблизи которого устраивались Истмийские игры. Неподалеку отсюда находился также богатый Коринф, и возвышалась на крутой скале величественная крепость его, Акрокоринф. Ряд великолепных зданий украшал многолюдный город, отличавшийся распущенностью нравов. Особенно опасен был чужеземцу храм Афродиты, с его тысячью гиеродул, «гостеприимных дев, служительниц сговора», как их лукаво называет Пиндар; греческая пословица предостерегает: «Не всякому мужчине я могу посоветовать путешествие в Коринф».

В центре Пелопоннеса находится горная страна Аркадия, греческая Швейцария, замкнутая от окружающего мира; обитатели ее, «бедные невзыскательные пастухи», в течение долгого времени вели простую привольную жизнь и, почти совершенно не принимая участие в культурной жизни Греции, сохранили древнюю чистоту нравов даже тогда, когда вся остальная Греция дошла уже почти до полного нравственного разложения. Вот почему поэты так превозносили Аркадию, пресловутую страну невинности и мира. Но когда новейшая сентиментальная поэзия говорит об «аркадских пастушках», — будто обвеваемые нежными зефирами, под сладкий любовный шепот в прохладе тенистых лесов они беспечно пасли свои веселые стада и под ласкающие звуки свирели водили веселые хороводы, — то это описание лишь в самой незначительной степени соответствует грубым нравам народа, этих отважных, необузданных ландскнехтов древности.

Аркадия была со всех сторон окружена высококультурными береговыми странами, игравшими важную роль в развитии греческого народа.

На северном берегу процветал древний Ахейский союз, с его двенадцатью городами, и полный таинственности Стикс: низвергаясь в бездну с черной скалы, среди дикой угрюмой местности, он представлялся древним прообразом реки подземного мира.

На западе расположились плодородные, блистающие дивными коврами цветов, луга Элиды, орошаемые мрачными волнами Алфея, который, подобно всем главным рекам Пелопоннеса, вырывается из аркадских ущелий. В священной долине Олимпии, неподалеку от его устья, устраивались в честь Зевса олимпийские игры, на которые даже из самых отдаленных местностей стекались греческие народы; и здесь же велась оживленная меновая торговля. Предохраняемая от войны и опустошения международным правом, Олимпия сообщала всей стране характер святости.

К Элиде с юга примыкала Мессения, прелестная, но в политическом отношении одна из самых несчастных стран Пелопоннеса. Богато орошенная многочисленными реками, прорезанная лесистыми горами и покрытыми роскошными травами холмами, огражденная аркадской горной страной от холодных северных ветров, а с юга доступная смягчающему влиянию моря, Мессения представляла собою вечно зеленеющий цветущий сад с роскошной южной флорой. Густые рощи лавровых деревьев, тысячецветные олеандровые и апельсиновые деревья, испуская нежный аромат, доставляли тень залитым солнцем берегам рек; стройные оливковые леса и обширные рощи шелковицы окаймляли прекрасно возделанные поля.

Границу между Мессенией и лежащей к востоку от нее древней Лаконией, государством спартанцев, составлял Тайгет, высочайшая гора Пелопоннеса. Эта дикая горная возвышенность была хорошо орошена в своих нижних частях и изобиловала стадами и дичью. Параллельно Тайгету широко раскинулся высокий Парнон, заканчивающийся мрачным мысом Малеа. Пространство между этими горами занимала плодородная долина реки Эрота, которая некогда катила свои стремительные волны у подножия не защищенного стенами главного города Спарты.

На севере Лаконию ограничивала Арголида. Морским заливом она делилась на две части: восточную, плодородную, «откармливающую коней», и на каменистую, бедную водой, «вечно томимую жаждой» — западную.

В этом маленьком государстве греческая жизнь широко развернулась уже в седой древности. Здесь, среди дикого уединения, покрытые густым мхом и быстро разрастающимися лишаями, лежат колоссальные развалины «прорезанных широкими улицами, богатых золотом Микен». Один из главнейших городов гомеровской Греции, Микены были некогда блестящей резиденцией могучего, но отягченного проклятием рода Пелопидов.

Вся Греция окружена венком цветущих островов. В Эгейском море, вокруг острова бога солнца, Делоса, расположились Кикладские и Спорадские острова, которые, вероятно, составляют остатки материка, некогда простиравшегося до самой Азии и поглощенного вследствие сильных землетрясений морскими волнами. Отличаясь изумительным плодородием и превосходным климатом, большая часть этих островов играла важную роль в истории греческой культуры. На этих островах, залитых солнечным светом, созревал виноград, цвели лавровые, кипарисовые и оливковые деревья; в их горах добывались драгоценные металлы и дорогие сорта мрамора, из которого строились многочисленные храмы.

Вблизи западных берегов Греции также расположены многочисленные острова; самый большой и плодородный из них, Керкира, прославленный Гомером, считался счастливым островом гостеприимного народа феаков, безмятежно наслаждавшихся жизнью. Неподалеку лежит каменистая Итака, знаменитая родина мудрого Одиссея.

Такова, в общих чертах, была страна, где достигла полного расцвета богатая, многообразная культура самого одаренного народа в мире. Естественное положение страны, необычайное плодородие почвы и превосходный климат, быть может, сыграли выдающуюся роль в этом расцвете культуры и предначертали главные формы социальной жизни.

Море повсюду «благотворно» влияло на судьбы страны и постоянно указывало жителям на «все движущую и все связующую» стихию; оно содействовало сношениям с чужими странами и народами, поощряло к мореплаванию с торговыми и военными целями. Изрезанные морем, красиво очерченные берега, с бесчисленными маленькими и большими бухтами, сменялись бесконечно разнообразными, причудливыми рельефами гор, крутыми отвесными скалами, тенистыми лесами, плодородными равнинами и живописными долинами. Здесь развивалась общественная жизнь, процветали искусства; там охота на диких зверей пробуждала отвагу в людских сердцах.

Высокие цепи гор, резко разграничивавшие друг от друга отдельные области, способствовали развитию всевозможных индивидуальных особенностей различных племен и естественно содействовали основанию множества маленьких самостоятельных общин; вместе с тем естественно пробуждалось страстное стремление к совершенно обособленному, совершенно независимому существованию, какого мы не встречаем даже в Германии, в самую тяжелую эпоху ее существования. В течение многих веков почти вся Греция представляла собою бесконечный ряд совершенно независимых друг от друга городов. О стремлении к политическому объединению всей Греции здесь не было еще и речи. И все же именно эта политическая разобщенность предохранила греков от опошления и умственной неподвижности, от условной шаблонности социальной жизни, столь свойственной нашим современным государствам; с другой стороны, нельзя все же отрицать, что благодаря этому обстоятельству природная пламенная страстность греческого народа превратилась в ожесточенную партийность, в коварное интриганство, в безмерный эгоизм, в самое постыдное корыстолюбие. Здоровый климат, богатства прекрасной южной природы, яркое солнце, улыбающееся земле с глубокого синего неба и придающее всему пейзажу чудные яркие краски, чистый, целебный воздух гор и моря, свежее дуновение которого с трех сторон овевает страну: все это вселяло бодрость и энергию в сердца греков и предохраняло душу и тело от слабости и апатии.

Так, полная противоположностей, но в одинаковой степени чуждая недостаткам суеверных и тропических стран, плодородная, но требующая от земледельца труда и нередко подвергающая суровым испытаниям изобретательность и энергию человека, изобилующая прекрасными образцами для искусства, горная и морская страна в одно и то же время — такова была Греция. Эта страна являлась достойной родиной народа, отличавшегося необыкновенной умственной подвижностью, пламенной фантазией, блестящими дарованиями, острым умом, глубокою отзывчивостью на все хорошее, благородное и прекрасное. В Греции человечество впервые дошло до полного самообразования, осознало свою природу, преисполнилось чувством собственного достоинства. Здесь лучшие умы достигли истинной гармонии душевной жизни и красоты в проявлении ее. Им удалось установить «художественную гармонию между духом и материей, то единство между чувственностью и духовностью, между действительностью и идеалом, то художественное понимание и устроение жизни, до какого человечество никогда более не могло возвыситься. Грекам удалось примирить дуализм духа и материи в идее чисто человеческого, наполнявшей их религию, их искусство и науку, определявшей их государственный строй, все их существование, вложившей в священные уста великого трагика прекрасную песнь победоносного человечества». Во времена, предшествовавшие каким-либо преданиям и какому-либо историческому знанию, на греческом полуострове и отчасти на соседних островах расположились многочисленные большие и маленькие племена, которые в существенных чертах были сходны между собою и которых впоследствии называли пелазгами.

Эти племена, родственные итальянцам и кельтам, принадлежали к южноевропейской ветви великой индогерманской расы и переселились в Грецию с севера, по всей вероятности, из отдаленных лесистых местностей Германии.

В эпоху пелазгов греки уже вышли из варварского состояния. Некоторые племена достигли в то время сложных форм жизни. Главным занятием их было уже не скотоводство, а земледелие. Чтобы предохранить свое имущество и свои святыни от алчных набегов соседних племен, они воздвигали мощные каменные укрытия, несокрушимые остатки которых можно видеть еще и в настоящее время. Другие же, обитавшие в богатых лесами и лугами гористых местностях, вели еще, главным образом, трудовую и бедную жизнь пастухов и охотников. Среди древних греков они являлись беспокойным, воинственным элементом.

Простой патриархальный земледельческий и пастушеский образ жизни пелазгов, по — видимому, ничем не нарушался в течение долгого времени, пока, наконец, различного рода обстоятельства не вызвали коренного переворота в прежних условиях их существования.

Первое влияние на юный, богато одаренный народ оказала более высокая цивилизация финикиян; эти хитрые и отважные купцы, пираты и искатели приключений, которых жажда барышей влекла из покрытой пальмовыми лесами родины на широкий простор неведомой чужбины, которые в XIII в. до Р. X. проникли уже до самой Греции, основали здесь значительные склады товаров и открыли широкие пути для своей неустанной предприимчивости.

От сидонцев позаимствовали древние греки разнообразные познания, нравы и религиозные верования. Находясь в периоде расцвета всех своих духовных сил, греки совершенно переработали, соответственно особенностям своего народного духа, всю восточную культуру и придали ей национальный отпечаток.

К этим влияниям, занесенным с далекого Востока, присоединилось также сильное брожение внутри страны, вызванное, главным образом, неравенством в социальном положении обитателей равнин и горных местностей. И вот война, вечный спутник человеческого рода и его страшный враг, начала проявлять свою разрушительную силу. Враждебные столкновения между варварскими горными племенами сменялись опустошительными набегами алчных пастухов на общины, заселявшие низменности и достигшие уже известного благосостояния. Вскоре оружие было направлено и против независимых финикян. «Солнце Гомера в течение нескольких человеческих поколений освещало декорации, основными красками которых были кровь и огонь».

Бурная героическая эпоха, изобилующая ужасными сценами, превратила патриархальных старейшин в воинственных предводителей, вокруг которых собралась военная аристократия, вышедшая из среды земледельцев — пелазгов. Мифы и сказания о Данае, Персее,

Пелопе, Кадме, Геракле, Тесее свидетельствуют о том, насколько живо сохранились воспоминания достопамятной эпохи. Героическая эпоха, блистающая множеством идеальных образов, изобилующая высокими подвигами, трогательными происшествиями, долго еще жила во впечатлительном сердце народа, в его пылком воображении в виде прекрасного мира грез, когда «действительность давно уже потеряла свою поэтическую окраску».

Греческий ум, склонный создавать легенды, перенес деяния и события, пережитые целыми племенами в течение целых эпох, на отдельных героев. Самой мощной легендарной фигурой является, как известно, Геракл, сын Зевса и Алкмены. Он представляет собою образец непреоборимой телесной силы и непоколебимого мужества, пример всяческого геройства; вместе с тем этот герой, благодаря мужественной, тяжелой борьбе, благодаря своей жизни, полной труда и самоотречения, был принят в среду небожителей; этот герой являл собою «образец высочайшей нравственной силы, возможной на земле, в условиях человеческой жизни»; он был идеалом, приковавшим взоры спартанской аристократии в самую блестящую эпоху Спарты.

Афинским героем, подобным Гераклу, былТесей, его друг и последователь, истинный основатель и устроитель Афинского государства.

Подобно греческим сказаниям других индоевропейских народов, греческая легенда также любит соединять своих избранников в великих общих подвигах, в опасных военных предприятиях и морских странствиях. Самыми прославленными из общих героических подвигов были блестящий поход Аргонавтов и яростный набег «Семерых на Фивы», «яркая картина переходного периода от пелазгической эпохи к греческой истории, самое наглядное изображение финикийской колонизации и ее последствий». Но в самом блестящем поэтическом освещении представлена десятилетняя троянская война, считающаяся самым крупным подвигом греков, объединившая почти всех героев доисторической эпохи.

Среди племен и государств этой героико — романтической эпохи, фигурировавших отчасти также и в греческий период, выдающуюся роль сыграли дорийцы, обитавшие в северной Фессалии, беотийцы на реке Пиньосе, минийцы на озере Копаиде, ионийцы в Мегаре и Аттике, обитавшие, рядом с ахейцами, и на северном Пелопоннесе.

Но уже и в те времена между отдельными враждующими областями происходило примирение на почве культа, и под покровом божьего мира возникали новые, более прочные жизненные устои. Таковы союзы Амфиктионов, договоры о божьем мире, заключавшиеся между несколькими племенами, для символического совершения торжественных жертвоприношений. Первый договор такого рода, содержавший в себе первые основные положения международного права, был заключен дорийцами, когда они жили еще около Олимпа; когда они перешли в новые места поселения, центр этого религиозного союза был перенесен на Парнас к Дельфийскому оракулу Аполлона.

Греческая жизнь успела уже достичь необычайного расцвета, когда новое стихийное передвижение народов потрясло весь полуостров.

Спустя 60—100 лет после завоевания Трои фессалийцы были оттеснены иллирийцами из Эпира в прелестную долину Пиньоса и изгнали дорийцев из их владений. Часть из них осела в центральной Греции, главная же масса, со своими предводителями из рода Геракла во главе, перевалила за Коринфский залив и, после продолжительной, упорной борьбы, завоевала большую часть Пелопоннеса. Дорийцы стремились подчинить себе всю Элладу, но мужество афинян положило предел их неудержимому натиску.

Как некогда в Ханаане завоевание финикийских приморских государств сынами израильскими имело следствием усиленное переселение на острова и западные берега Средиземного моря, так и передвижение народов, известное под названием «дорического переселения», вызвало грандиозное переселение на Восток; это передвижение обогатило жизнь Греции во всех отношениях и оказало мощное всемирно — историческое влияние на дальнейшие судьбы нации. Ионийцы и ахейцы, вслед за которыми позже двинулись толпы дорийских переселенцев из Пелопоннеса, заняли группу островов между Аттикой и берегами Лидии и основали здесь многочисленные цветущие общины, которые по своему благосостоянию и роскоши, по утонченным формам жизни вскоре превзошли метрополию.

С расселением полных сил и жизни греческих племен по островам Эгейского моря и западным берегам Леванта, в юной, отважной Греции сильно развилась страсть к странствованиям. Море, соединявшее отдельные колонии водными путями, суля большие барыши, манило греческих моряков к смелым путешествиям, к достижению отдаленных берегов неведомого, внушавшего некогда страх, западного моря. Они проложили пути для новых переселенцев, которые постепенно большими массами осели на «варварских» берегах; благодаря своему богатому и многостороннему жизненному опыту, а также привычке к порядку и законности и стремлению к высоким формам жизни, они с изумительным искусством создали культурную жизнь и завели разнообразные сношения с другими народами. «Всюду, куда проникали греческий язык и творческий дух греков, где искусство и организаторская деятельность эллинов создавали их особый разумный мир, там исчезало варварство, смягчались грубые нравы, воцарялся закон и порядок». В Африку, Сицилию и Италию, в южную Галлию и Испанию, а затем и на плодородные берега Черного моря проник дух эллинов. И такие города, как Византия, Кирены, Тарент, Кротон, Сибарис, Сиракузы, Массилия, в течение целых столетий служили достойными представителями греческих нравов, культуры и творчества.

К середине VI в. до Р. X. великое колонизационное движение по островам и берегам Средиземного моря приостановилось.

В самой Греции, и в политическом, и в гражданском отношениях, сказывалось столь свойственное грекам могучее стремление к независимому существованию. Лишь немногие области, как дорийская Лакония и ионийская Аттика, образовали единые государства. И только кровавые столкновения греческого мира с могущественным Востоком соединили, хотя и ненадолго, все греческие государства.

Эпоха этих войн составляет блестящую страницу в греческой истории. Но лишь только они прекратились, и угрожающая со стороны Азии опасность, казалось, миновала, прежние порядки снова вступили в свои права и привели к гибельному междоусобию соперничавшие государства, Афины и Спарту, которые одинаково претендовали на первейшую роль в Элладе. Вызвавший столько раздоров вопрос о главенстве мог быть окончательно разрешен только мечом. Так возгоралась междоусобная война, с беспримерною жестокостью тянувшаяся 27 лет подряд, пока, наконец, силы обоих государств не истощились окончательно.

Первое место среди всех греческих государств временно заняли тогда Фивы, во главе которых стояли великие государственные мужи, Эпаминонд и Пелопид.

Между тем македонский царь Филипп все более и более расширял свои владения. Независимости и свободе греческой нации стала угрожать опасность. Но когда греки решили наконец оказать энергичный отпор, было уже слишком поздно. Греция пала жертвой военного искусства Македонии.

Великий сын Филиппа, Александр, вполне подчинил Элладу своей власти. Этот «царь, преисполненный великих замыслов, герой до мозга костей», напоминающий свой идеал, Ахилла, стал во главе греческой нации, чтобы выполнить давно задуманный план мести ненавистным персам, которые когда-то наглым высокомерием оскверняли греческие храмы и алтари; он хотел завоевать чудесную страну, о великолепии и неисчерпаемых сокровищах которой поэзия и предание передавали изумительные вещи, и «завершить ту борьбу, которую издавна вели между собою Европа и Азия». Так, говорит Гегель, греческая жизнь юношей была начата, юношей завершена, да и сама подобна юношескому возрасту истории.

Позднейшее время является лишь слабым отзвуком прежнего величия. После смерти Александра греческие государства частью сделались провинциями Македонии, частью стали зависимыми союзниками македонских царей. Полному подчинению власти последних воспрепятствовали этолийский и ахейский союзы городов, «последний сильный отпрыск, выросший из корней засохшего древа греческой победы».

Но могущество ахейского союза возбудило зависть других государств. Чтобы сломить его гегемонию, Этолия соединилась со Спартой, которая, благодаря внутреннему возрождению, придавшему ей свежие силы, очнулась от долговременной спячки. Тяжелая борьба безвозвратно поглотила последние силы Греции; угасла любовь к отечеству, заглохло национальное чувство, иссякла религиозность. Наконец, во внутренние дела воюющих государств вмешался жаждавший власти Рим, — и Греция, ставшая провинцией, погрузилась во всеобъемлющее лоно мирового царства.


РЕЛИГИЯ И КУЛЬТУРА ГРЕКОВ

В древней Элладе религия находилась в тесной связи с государством. Подобно ариям Ирана и Инда, пелазги поклонялись высшим небесным силам, посылающим жаждущей земле освежающий дождь, изливающим на землю живительный свет солнца, проявляющим себя в грозных явлениях природы, в молнии и громе, которые, согревая и освещая, облагораживают земную жизнь. К этим божествам уже очень рано присоединилось божество водяной стихии, пользовавшееся не меньшим почетом. Вследствие своеобразной природы страны, море, привлекавшее к себе жителей со всех концов Греции, с давних времен играло весьма важную роль в ее культурной жизни. Царствующее в мрачных недрах земли таинственное божество, взращивающее семена и дающее им силы, чтобы они могли приносить обильные плоды, пользовалось поклонением благочестивых пелазгов.

Эти божества, изображенные в глубокомысленных мифах в виде Зевса, Деметры, Гермеса, Гестии, Посейдона и Аида, представляли собой олицетворенные силы природы, но с бесконечно более глубоким моральным и духовным содержанием, чем индийские природные божества. Этим и объясняется то обстоятельство, что при дальнейшем развитии культуры они не уступили места, как в Индии, бестелесным абстрактным созданиям ума, но во все времена занимали первое место в религиозной жизни Греции и составляли центральное ядро чрезвычайно разнообразного культа и, главное, содержание светлого жизнерадостного искусства.

В песнях Гомера пелазгические божества совершенно преобразовывались. Это произведение, первый пышный цветок пробуждающейся греческой культуры, во все времена было любимым чтением греческого народа, его учебником и его библией. Словно источник живой воды, выливаясь, благодаря присущей ей внутренней силе, из глубины души, поэзия завладевает восхищенным сердцем поэта и в дивной гармонии сочетает детскую простоту и высокий полет мысли, совершенное искусство и наивную безыскусственность; в нем находит свое возвышенное выражение прекрасное, гуманное миросозерцание, светлое настроение, беспечная радость, ясный ум, глубокое моральное чувство и искренняя грусть об изменчивости земных судеб и человеческого существования. Воспитанные на Гомере греки и на далекой чужбине сохранили свой национальный дух.

Боги, изображенные в этой героической поэме, уже не просто олицетворенные силы природы.

Зевс является теперь уже царем, могучим властителем мира, отцом богов и людей. Он обитает на небесах. Он — источник всех небесных явлений, грома и молнии, дождя и бури. Но он же усмиряет стихии и в момент опасности посылает мореплавателю попутный ветер. Правильное чередование времен года, непреложные законы природы — все это создано им. С отеческой заботливостью и мягкостью он управляет жизнью природы и человека. Судьбы человеческие в его руках. Под его милостивым покровительством процветают род и семья, народ и царь, государство и свобода, право и закон. Этот всемогущий властитель, которому известны настоящее и будущее, является в то же время и богом прорицания. Свою волю и мрачные тайны всемогущей судьбы он открывает в сновидениях, в громе и молнии, полете птиц и предсказаниях оракула. Его столь же ясновидящий сын Аполлон вещает лишь волю отца.

Строгая, внушающая глубокое почтение супруга Зевса, Гера, олицетворяет мирный элемент небес, его величавое спокойствие, его безоблачную ясность. Она заботливая покровительница помолвок и брака, строгая блюстительница супружеской верности.

Но особенно близко к Зевсу стоит Афина Паллада. Эта богиня, каким-то мистическим путем вышедшая из головы отца богов в военном вооружении, сияя величавой красой, — эта девственница со сверкающим взором была богиней победоносной отваги во всякой жизненной борьбе, властной и мудрой руководительницей и защитницей городов и государств. Она покровительствует всему, что служит ко благу граждан: земледелию, торговле, ремеслам и мореплаванию. Эфирной чистотой и ясностью она наполняет все, куда только ни явится, как богиня мудрости, разумного совета, искусств и наук. Ей обязаны люди множеством самых разнообразных открытий. Она — неизменная пособница всех мудрых и смелых мужей, всех разумных и искусных женщин. На войне она — богиня хорошо обдуманной борьбы.

С именем богини, своей покровительницы, афиняне связывали все, что составляло их гордость: чудную синеву безоблачного неба и прекрасные луга оливковых деревьев, свою воинственную отвагу, свои богатые умственные способности и свое тонкое художественное чутье.

Афина Паллада находится в тесной связи с Гефестом, богом небесного и земного огня, огромная сила которого проявляется прежде всего в вулканических горах, а уже затем в ее применении в человеческой жизни. Поэтому, наравне с Афиной, он является покровителем культуры и всяческого искусства. Он считался также основателем кузнечного искусства и гениальным мастером, тщательно обрабатывавшим металлы. В качестве бога — покровителя очага он создал и семейную жизнь.

Символическое значение очага для человеческой культуры, для гражданского мира, домашнего спокойствия и семейного благополучия проявлялось также в образе девственной Гестии, руки которой некогда домогались Аполлон и Посейдон; серьезная и строгая, она была религиозной эмблемой оседлости и благоустроенной семейной жизни, центром которой считалось священное пламя огня. Если человек, ищущий защиты, приближался к очагу и преклонял перед ним колена, то тем самым он становился под покровительство этого дома.

Одним из самых величественных образов мифологии, излюбленным героем греческих мифов и наиболее близким к Зевсу божеством был Аполлон, сияющая, ниспосылающая свет и жизнь, небесная сила. С человеком Аполлон вступает в самое близкое общение. Для пастухов он является любителем песен, приносящим счастье охранителем стад, для сельских жителей — добрым покровителем посевов; для мореплавателей — благодетельным спасителем, прогоняющим темную ночь и побеждающим грозные бури; для граждан он был вездесущим охранителем порядка; для воинов — непобедимым героем. Обладая всеми прекрасными дарованиями, возвышающими и обогащающими человеческий дух, певец и музыкант Аполлон является также веселым предводителем муз, вдохновенное искусство которых украшало празднества олимпийских богов. Он возвещал людям волю Зевса, властителя мира, и следил за выполнением ее. Кто восстает против божественных заветов, того постигает гнев всемогущего. Неустанно преследует он нечестивцев и преступников и беспощадно поражает их своими меткими смертоносными стрелами. Раскаявшегося и молящего о пощаде он освобождает от вечной муки страшных Эриний и предоставляет ему возможность очищения, которого тот жаждет. Большинство оракулов Греции находилось под покровительством бога света; его ясновидящий взор видит сокрытое, проникает тьму, и оракул вещает волю отца богов.

Прекрасная сестра Аполлона, Артемида, — первоначально целомудренная богиня луны, — является соответствующим ему женским божеством. Подобно Аполлону, насмерть поражает она своими стрелами, в особенности женщин и девушек. Но в то же время богиня эта приносит помощь и защиту; она сохранила тесную связь с жизнью природы, тогда как Аполлон перенес свою деятельность главным образом в область духа. Она искусная охотница и, в сопровождении прелестных лесных нимф, смело носится по лесам и горам, но вместе с тем она — добрая хранительница и защитница дичи и стад. Враждебная всякому разврату и всякой мужской любви, богиня — девственница превратилась постепенно в покровительницу женского целомудрия и чести.

Арес, воинственный сын Зевса и Геры, олицетворявший сначала небо, взбудораженное бурей и вихрем, в изображении поэтов превратился в бога войны, для которого нет ничего милее оглушительного шума брани и смертельной борьбы. Поэтому Афина Паллада — ожесточенная противница Ареса, и отец его, Зевс, терпеть не может своего сына. Афиняне почитали его как учредителя священного суда за пролитие крови.

Его возлюбленной была золотая Афродита, богиня любви, с неизменно прекрасной улыбкой на устах. Ее прообразом является Ашера — Астарта. Из богини зарождавшейся и развивающейся жизни природы, из богини, радующейся цветущим садам и благоухающим цветам, в особенности миртам и розам, наслаждающейся тенистыми рощами, светлым весельем весны и чувственною любовью, из этой греческой богини дух создал чудное божество, полное прелести, физической красоты и обворожительной грации, — «совершенное воплощение любви, пленявшее взор, наполнявшее душу благородными образами и формами и пробуждавшее в груди смутные желания».

Благодетельный бог Гермес, которого древние пахари почитали как оплодотворяющую их поля и луга божественную силу, сделался проворным исполнителем воли богов, их посланником, благополучно улаживавшим все дела благодаря своей хитрости и изворотливости. Он же ниспосылает благотворный сон, своим золотым жезлом закрывая усталые глаза смертных и снова пробуждая их к жизни; он ведет ниспосылаемые Зевсом сновидения и сопровождает души умерших в ужасный ад. Он охраняет улицы, площади и границы; твердой рукой направляет одинокого странника на верный путь, оберегает его от всяких бед и посылает ему счастливую находку.

Древнее представление о том, что он умеет выйти из всякого затруднения посредством остроумных измышлений, сделало его могучим покровителем всех предприятий, которые требуют ловкости и хитрости, изворотливости и пронырливости, убедительных речей и таинственного молчания.

Боги неба постепенно утратили свой первоначальный характер олицетворенных сил природы; гораздо дольше сохранили этот характер таинственные силы, обитающие в мрачных недрах земли и в водной стихии.

Брат Зевса Посейдон властвует над морями и всеми водами вообще. Этот свирепый повелитель своим ужасным трезубцем возмущает безбрежный океан, и взбешенные волны бурно бьются о берег, затопляют целые страны и погребают в своих недрах города; и он с гневом вонзает свой трезубец в землю, и земля содрогается и трепещет. Но этим же оружием он извлекает из твердой скалы журчащие ключи и нежно лепечущие ручьи, которые орошают чудесные долины. Он вызвал к жизни быстрого коня — пенящиеся волны — и обуздал его бурные порывы. Он покровительствует всем смелым предприятиям, совершаемым верхом на коне или в колеснице. Он посылает разрушительные вихри и попутные ветры. По мановению его руки корабли тонут в бушующем море или благополучно проходят в безопасную гавань. Поэтому он считается могущественным защитником и добрым покровителем морских предприятий, мирного мореплавания и жестоких морских сражений.

Ему подчинены переменчивый Протей — обладающий даром прорицания старец мира, бесчисленные полчища трубящих в раковины тритонов и прекрасные девы моря, сирены; притаясь на уединенных утесах, они подстерегают мимо плывущего моряка и, коварные, как зеркальная гладь океана, под которой скрывается гибельный коралловый риф, обольстительными песнями заманивают туда, где ожидает гибель. Они являлись «живым олицетворением рокочущей морской пучины и таинственных демонических сил, скрывающихся в ее недрах».

Наименьшую роль среди земных богов играет старая богиня Гея, дарующая плодородие, мать всего живущего, которая была в то же время богиней смерти. Зато особенное внимание привлекала возникающая из нее и пышно развивающаяся жизнь природы, которая уже в древнюю эпоху пелазгов олицетворялась в Дионисе и Деметре.

Дионис, великий бог радости, придававший плодам приятную сладость, а винограду — опьяняющую силу, считался воплощением могучего плодородия и изобилия.

Покровитель садов и виноградников, Дионис, подобно Деметре, был добрым блюстителем культуры и нравственной чистоты. Своими прекрасными дарами он радовал человеческие сердца: соединял людей для общественных увеселений, для радостного наслаждения жизнью, покровительствовал просвещению и обуздывал грубые силы природы. Пантеру и льва впрягал он в свою победоносную колесницу и принуждал к повиновению лесных духов, сатиров и искусных в волшебстве обольстительных нимф. Подобно Аполлону, внушал любовь к пению и поэзии, но созданная им поэзия отличается большею живостью, страстностью, его музыка более шумная, более звучная.

Деметра — олицетворение силы природы; она способствует созреванию хлебов и полевых плодов. В то же время она блюстительница чистоты нравов.

Вечно повторяющееся возникновение и разрушение в великом хозяйстве природы так тесно сплетались с человеческой жизнью, что греческий культ и народные верования, греческое искусство и религия связывали с таинственной деятельностью стихийных и земных богов.

Вдумчивый эллин наблюдал, как распускалось и расцветало растительное царство; он видел, что осенью вся растительность возвращалась в материнское лоно, из которого выходила весной. Инстинктивно обращал он свой пытливый взор на человеческую жизнь. И здесь он замечал непосредственное соприкосновение жизни и смерти. Обитающие на земле поколения лишь короткое время остаются на залитой солнечными лучами поверхности и затем спускаются в мрак подземного царства.

Это соотношение жизни и смерти находит свое символическое выражение в прелестном мифе о насильственном похищении дочери Деметры, юной Персефоны, мрачным повелителем подземного царства. Персефона была связующим звеном между надземным и подземным мирами, принадлежа им обоим, а ее страшный супруг, Аид, властвовал в тех местах, где обитают ужасы смерти и мрачные силы рока.

Проникнутые мрачною скорбью и отравляющие жизнь представления о подземном мире и его ужасах должны были вызвать ощущение большей зависимости от божества земли, чем от повелителей неба и вод, и сообщать их культу характер глубокой печали, беспросветного уныния, мечтательного мистицизма. Когда же впоследствии, под влиянием мистерий, темным духам мрачного подземного царства была приписана благодетельная животворящая сила, поклонение им превратилось до известной степени в светлый, полный пламенной радости культ.

В древней Греции не существовало одной общей религии, не было церкви, — были только местные культы, но и они являлись государственными учреждениями.

Истинными исполнителями культа в Греции, как и у всех других народов, были жрецы. Но им не хватало единообразия в служении богам, и они не представляли собою особой касты. Они не были единственными посредниками между людьми и богами. Каждый признанный культ допускал к совершению обрядов, к чтению молитв, к принесению жертв и жертвенных даров и т. д. также и других лиц; отцы делали это за свои семейства, высшие должностные лица — за государства.

Служение богам лежало на обязанности жрецов, служение богиням обыкновенно предоставлялось жрицам. В период их служения им в большинстве случаев вменялось в обязанность соблюдение безбрачия и целомудрия. Уже у Гомера (Илиада, VI) встречаем мы жрицу Афины, Феано. То же имя носила другая жрица, которая отказалась проклясть Алкивиада, осужденного жрецами и преданного ими проклятию за оскорбление Элевсинских мистерий. Она мотивировала свой отказ в следующих прекрасных словах: «Я жрица, и я призвана давать благословение, а не изрекать проклятия» (см. «Алкивиаду» Плутарха).

Жреческое достоинство отчасти было наследственным в известных семьях, отчасти же должности жрецов замещались по назначению правительства или же по избранию представителей родов; нередко также они продавались тем, кто предлагал наибольшую плату. Ничем не объединенные, жрецы различных храмов и мистерий даже и не пытались занять влиятельное положение в государстве или же начать преследование кого-нибудь из своих сограждан, принадлежавших к другому культу.

Влияние жрецов распространилось на местности, считавшейся местопребыванием тех богов, служению которых исполнители культа себя посвятили.

Жилищем же богов сначала считались леса и горы, пещеры и источники. Уже позже стали ставить идолы богов, затем, наконец, в городах построили прекрасные храмы и великолепные святилища. Главнейшею принадлежностью храма был жертвенник. Главное святилище, находившееся во внутренней части храма, иногда служило для тайных богослужений.

Роль образов богов в Элладе, как и в Египте, играли сначала животные, в особенности змеи, а также растения и камни. Позднее, когда богам стали придавать человеческий облик, место этих символов заняли те изумительные смешанные фигуры, которые нам известны в виде кентавров, сатиров и т. п. Мраморные и металлические статуи по своему художественному совершенству недостижимы еще для современного искусства и появляются лишь в ту эпоху, когда боги окончательно приобрели человеческий образ.

«Греческий храм не устремлялся с восторженным благоговением к небесам, подобно готическому, свободно и широко расположился он на груди матери — земли. Греческая архитектура, как и вся Греция, не выказывала никакой склонности перенести земную жизнь в заоблачный мир. Вся она как в целом, так и в деталях отличается соразмерностью частей, носит отпечаток ясного человеческого духа. Она не соперничает с Востоком в постройке гигантских сооружений, она хочет создать прекрасное, а не огромное. Не увлекаясь грандиозными планами, она придавала своим храмам размеры, которые делали возможным всестороннее развитие архитектурного замысла. Именно благодаря этому создались такие совершенные образцы архитектуры, как Парфенон и храм Тесея в Афинах или храмы в Агригенте и Пестуме. Внутри этих храмов и вокруг них царил жизнерадостный культ и кипела полная художественности праздная жизнь греческой религии».

С изображениями богов, принимавшихся простым народом за самые божества, были связаны разнообразные суеверия, чрезвычайно напоминавшие пестрый культ образов святых католической церкви.

Насколько распространена была вера в то, что боги действительно обитают в местностях, посвященных их культу, яснее всего доказывают обряды, в которых выражалось поклонение этим богам.

Самый простой религиозный акт — принесение жертвенных даров. Кто обязан был богам благодарностью или желал снискать их благорасположение, тот приносил в их храмы все самое дорогое и ценное; ремесленник — свои инструменты, земледелец — первые плоды своего поля, женщины — свои украшения, воины — свое оружие, победитель — часть своей добычи; жертвенными дарами бывали даже люди, большею частью рабы.

К жертвенным дарам относились также и жертвы: растения, плоды, вино, мед, молоко и животные, преимущественно домашние.

Древний греческий культ вначале знал даже человеческие жертвы, как это свидетельствуется легендой о критском Минотавре. Прославленный легендами и поэзией Гомера царь Агамемнон принес свою собственную дочь Ифигению в жертву богине Артемиде в Авлиде. С наступлением более гуманной эпохи, когда нравы смягчились, Эврипид, в своей гениальной трагедии «Ифигения в Авлиде», заставил богиню удовольствоваться оленем вместо молодой девушки; Ифигению же она сделала своей жрицей в Тавриде. То же произошло и с еврейским преданием; в позднейшей обработке рассказа о принесении в жертву Исаака последний был заменен бараном.

У Гомера еще находят каннибализм, в форме принесения жертв покойникам. Так, в честь своего умершего друга Патрокла Ахилл убил двенадцать молодых троянских пленников. В Афинах еще и в позднейшую эпоху, когда город посещался голодом или чумой, мстительным богам смерти приносились в жертву юноши или зрелые мужи. Но, с течением времени, страшные жертвоприношения прекратились.

Вместо людей в жертву стали приноситься животные. Как совершавшие жертвоприношения, так и жертвенные животные украшались венками. Прежде чем животное убивали, со лба его срезали шерсть, и в качестве первой жертвы бросали ее в огонь. Затем голову животного обсыпали ячменем, а жертвенник обрызгивали кровью. На нем сжигали внутренности и бедра животного. Остальные части поедались приносившими жертву на веселом пиршестве в сообществе жрецов. В начале и в конце трапезы несколько капель вина из кубка выливалось на землю в виде возлияния. Жертвоприношение было наивной сделкой с богами, не нуждавшимися в человеческих дарах. Им отдавались те несъедобные части, которые не годились для жертвователей. В этом отношении богов было легче удовлетворить, чем их земных представителей.

Все важные события в общине и в семье — рождение, брак и смерть — сопровождались жертвоприношениями. В особенно торжественных случаях устраивались гекатомбы — жертвоприношения из ста и более животных. Смотря по цели их, жертвоприношения делились на просительные, очистительные и примирительные.

Наряду с жертвами, самым угодным богам религиозным актом была молитва. Грек приписывал ей непобедимую чудесную силу, заставлявшую богов внимать мольбам и удовлетворять желания людей. Молящийся не углублялся в сокровенные тайны небытия, не возвышался над мирскими интересами. С непокрытой головой и воздетыми к небу руками он молил богов о ниспослании ему всякого благополучия на этом свете. Свои молитвы он часто сопровождал свирепыми проклятиями и бранью, которые должны были побудить подземных богов к отмщению злодеям.

Немаловажную роль в греческой религии играла мантика прорицания. Свойственное человеку желание поднять непроницаемую завесу будущего, корыстное стремление некоторых лиц воспользоваться этой человеческой слабостью, чтобы достичь высшего почета и власти или же просто обогатиться, повсеместно вызывали и поддерживали веру в таинственное искусство предсказания и пророчества. В древности эта сила приписывалась отдельным одаренным ею свыше людям, которые считались избранниками управлявших мирами богов, эта вера укреплялась, с одной стороны, сознанием невозможности собственными силами прозреть темное будущее, а с другой — низким уровнем знаний о природе и ее явлениях, неясностью религиозных представлений и незначительным нравственным и духовным развитием.

Греческая мантика основывалась на таких же суеверных предпосылках и воззрениях и являлась потребностью масс. Религиозное искусство толкователей и прорицателей, вероятно, являясь естественным следствием наблюдений над внутренностями жертвенных животных, постепенно превратилось в сложную систему толкования снов, птичьего полета и различных явлений природы и т. д. Вся жизнь нации наполнялась благочестивыми суевериями.

Высшими учреждениями для предсказаний будущего были оракулы, которые в пору своего наиболее блестящего расцвета оказывали на государственную и частную жизнь Греции весьма широкое и решительное, нередко весьма благотворное влияние.

Самым знаменитым и наиболее посещаемым оракулом был дельфийский оракул Аполлона. Бог света и мудрости сообщал слабому человеческому сердцу, особенно женскому, способность проникать в неизменные законы бытия, воспринимать божественные откровения и затем давать таинственные ответы на поставленные вопросы; хитрые, опытные, высокообразованные жрецы облекали затем эти ответы большею частью в стихотворную форму.

В течение многих веков дельфийский оракул умел с удивительным постоянством сохранять свое почетное положение и быть средоточием не только религиозной и духовной, но и политической жизни Греции. Из святилища Пифии вышла идея общей родины и общности происхождения эллинского народа. Она обуздала дикие страсти греческого народа непреодолимой силой гуманности и пыталась внушить грекам идею международных соглашений. Следуя задуманному плану, она искусно руководила многочисленными общинами и поселениями. Как золотым кольцом охватили греческие колонии богатые берега Средиземного моря, являясь для невежественных варваров блестящим центром образованности и культуры, а для собственного народа — мощным рычагом, поднимавшим промышленность, торговлю и общее благосостояние.

По мере того как греческие боги, олицетворенные в человеческих образах, принимали все более и более возвышенный характер, облагораживался и характер самих греков, и более возвышенными становились их нравственные, умственные и художественные идеалы. Чтобы быть достойным своих богов, проникнутых чисто человеческими страстями, необходимо было лишь обуздывать собственные стремления и страсти, подчинять их власти разума и, уподобляясь богам, облагораживать свои человеческие стремления и чувства.

Нравственная задача эллина не заключалась ни в безусловном подчинении своей телесной природе, ни в полном умерщвлении ее. Он должен был равномерно развивать все стороны своего духа и гармонически сочетать их в своей деятельности. Одаренный свободной волей и живым сознанием собственного достоинства, он не должен был, однако, злоупотреблять этими дарами, восставая против богов или оскорбляя других людей.

Грек хорошо чувствовал важное значение такого самоограничения. Представляя своих богов подобными существами, он служил им не под мучительным гнетом страха и мрачного аскетизма; грек радостно совершал свое богослужение, сопровождающееся светлыми празднествами и поэтическими обрядами, не в умерщвлении плоти, а в гармоническом развитии идей добра и красоты, в здоровом усовершенствовании всего человека, и духа, и тела — он видел свою религиозную задачу.

Такое отношение между богами и людьми создало те гражданские добродетели, которые еще в героическую эпоху отличали греков от всех остальных народов, высокие формы семейной жизни, обязанности pietas, святое право гостеприимства, великодушие по отношению ко всем молящимся о защите, к угнетенным и нищим, уважение к дружбе, любовь к отечеству. Такой народ — народ, который мог выделить из своей среды Сократа, Платона, Софокла, — должен был отличаться глубоким нравственным чувством, хотя бы и не в таком смысле, как мы это теперь понимаем.


ГРЕЧЕСКИЕ МИСТЕРИИ

В образе своих богов отражается и сам человек. Это прекрасное изречение одного из величайших немецких поэтов превосходно характеризует греческую религию. Греческие боги — эти идеализированные люди, в эфирных телах которых бьется человеческое сердце, трепещущее от радости и горя, любви и ненависти, сострадания и гнева, представляют собою создание художественного гения Эллады, греческая религия также имеет значение лишь художественного произведения, она является лишь культом красивой формы. Отвлеченные идеи, первоначально составлявшие основу ее, воплотившись в художественные образы, стирались все более и более.

Вследствие чисто внешнего характера общественного богослужения и чувственного направления поэтической народной религии уже в очень раннюю пору умы посерьезнее стали искать утешения и успокоения — в тайных мистериях.

Мистерии породили чувство подчиненности богам, чувство зависимости от них, потребность более глубокого благочестия и самоочищения, мистерии были порождены мыслью о бренности всего земного — идеей, которая нередко падала всей своей тяжестью на проникнутых полнотою существования греков. Они отрицали зависимость религии от красоты и искусства и подчиняли человеческую жизнь и деятельность служению богам; они побуждали человека к единению с богами, добивались божественной милости, искали утешения и душевного покоя — в обновлении жизни и смерти, в тесной связи земного и загробного существования. Все эти идеи они стремились выразить в драматических представлениях и особых обрядах, поражающих воображение.

В мистериях нет того яркого реализма, который придал греческой жизни и культу жизнерадостность и ясность, который искал свои идеалы здесь, на земле. Они проникнуты мрачною печалью, мистическим символизмом; игра воображения принимает в них болезненные формы.

Мистерии, несомненно, существовали во всех греческих государствах. Некоторые из них были доступны лишь небольшому кругу лиц и совершались лишь специально призванными для этого служителями культа, другие же совершались при участии многочисленного собрания верующих. Но как в первом, так и во втором случае лицам непосвященным воспрещалось, под угрозой строгого наказания, принимать участие в священных обрядах тайного служения, в формулах обращения к богам, в таинствах богослужения.

Почему именно эти культы отделились от остальных и облеклись таинственностью, остается загадкой, которую трудно разрешить удовлетворительным образом. В древности же верующие очень мало или совершенно не интересовались этими вопросами.


ЭЛЕВСИНСКИЕ МИСТЕРИИ

Это были древнейшие из греческих мистерий, они совершались в Элевсине, неподалеку от Афин, и были посвящены Деметре и ее дочери Персефоне. Позже к этому присоединилось еще и мужское божество, Вакх (Дионис), бог творческих сил природы.

В основе элевсинских мистерий лежит миф о Деметре. Когда богиня, как mater dolorosa, странствовала по земле в поисках своей дочери, похищенной мрачным Аидом, и, погруженная в глубокую печаль, села отдохнуть на цветущем берегу ручья в Элевсине, служанка Иамба, пришедшая к ручью за водой, отвлекла ее от мрачных мыслей и своими веселыми шутками побудила принять пищу. Она нашла в Элевсине радушный прием и отдохнула здесь от своих безуспешных исканий. Затем, благодаря заступничеству отца богов, властитель царства теней разрешил похищенной проводить полгода у матери и лишь остальное время у нелюбимого мужа. Деметра, в благодарность за гостеприимство, научила элевсинцев хлебопашеству и подарила им хлебные злаки и мистерии.

На месте источника воздвигли храм и зал посвящения; это были чудесные здания, о чем свидетельствуют сохранившиеся еще и по сию пору величественные стены. «Священная дорога», украшенная превосходными памятниками и произведениями искусств, соединяла священный округ с главным городом Афинами, где воздвигли элевсинский храм, служивший для целей тайного культа.

Этот мистический культ принадлежал к тем тайным служениям, которые выполнялись собраниями верующих. Он считался особенно священным и угодным богам и вскоре распространился по всей Греции, а затем на островах и в колониях, вплоть до Малой Азии и Италии.

Элевсинские мистерии находились под покровительством и наблюдением государства и поддерживались с такою же ревностною заботливостью, как и народная религия. Подобно ей, это религиозное учреждение ни в каком отношении не могло быть вредно государственной церкви. Посвящаемый в его мистические таинства не отвергал общепринятого вероучения, но лишь иначе понимал его, чем народная масса.

Высшие жреческие должности этого культа принадлежали именитейшим, древнейшим родам Элевсина — Эвмольпидам и Керикам.

Важнейшими священнослужителями при мистериях были верховный жрец (иерофант), выполнявший богослужебные функции во время торжеств, факелоносец (дадух), герольд (иерокерикс), на обязанности которого лежало призывать собравшуюся общину к молитве, произносить молитвенные формулы, руководить священными обрядами при жертвоприношениях и т. п., и, наконец, жрец, состоявший при жертвеннике (эпибомиос).

Кроме этих высших должностных лиц культа в мистериях принимали участие еще многочисленные прислужники, музыканты, певцы, без которых не могли обойтись торжественные процессии.

Все, относившееся к тайному богослужению, находилось в ведении коллегии жрецов. В основе элевсиний лежит уже упомянутая выше легенда о похищении Персефоны. Богиня олицетворяет собою растительное царство, увядающее при наступлении сурового времени года. Тот факт, что в течение лета похищенная богиня пребывает у матери, то есть на поверхности земли, а зиму проводит в подземном царстве, символизирует плодородие почвы и вместе с тем идею воскресения человека, тело которого, подобно хлебному зерну, погружается в лоно матери — земли. Сочетание Персефоны с Иакхом было принято в смысле единения человека с божеством и определяло задачу мистерий. Но главное содержание их, символически связанное с новым расцветом растительного царства при наступлении золотой весны, заключалось, несомненно, в возвышенном учении о личном бессмертии.

Желавший, чтобы его допустили к участию в мистериях, должен был обратиться для этого к посредничеству кого-нибудь из посвященных уже афинских граждан; последний передавал заявление кандидата служителям культа, обсуждавшим и решавшим дело. Если община выражала согласие принять нового члена, то он представлялся ей. И тогда член, явившийся посредником (мистагог), посвящал его во все предписания и правила, которые кандидат должен был выполнять.

К тайному служению допускались одни только эллины. Лишь в единичных случаях принимались особенно заслуженные и выдающиеся чужестранцы, но и то не раньше, чем они получали афинское гражданство.

Зато доступ безусловно воспрещался всем, кто обвинялся в убийстве или в другом каком-либо тяжелом преступлении.

Элевсинские мистерии состояли из двух празднеств, происходивших, правда, не одновременно, но находившихся в тесной внутренней связи.

В то время года, когда природа в Греции пробуждается от своего зимнего сна к новой жизни, в феврале, торжественно справлялись малые мистерии. В сентябре, после того как жатва была собрана, наступали празднества великих мистерий. Первые относились главным образом к культу Персефоны и Иакха и совершались в Афинах, в храме Деметры и Коры. Они служили как бы подготовлением к великим мистериям, в которых никто не мог принять участия, не будучи предварительно посвященным. Посвященные назывались мистами; они становились зрячими (эпоптами), когда посвящались также и в великие мистерии.

Празднование мистерий начиналось с середины сентября. В первый день все мисты, желавшие принять участие в предстоящих торжествах, должны были собраться в Афинах и заявить о своем прибытии. Иерофант и дадух произносили старинную формулу недопущения всех непосвященных и варваров. Затем всем мистам предлагалось отправиться к берегу, когда море прибивало сильно, чтобы очиститься в его священных соленых волнах и стать достойным участия в торжествах. Следующие после очищения дни были, по — видимому, заполнены шумными шествиями, торжественными жертвоприношениями в храмах трех богов, в честь которых справлялись мистерии.

Так продолжалось до 20 сентября. В этот день мисты, празднично разодетые и увенчанные миртовыми венками, торжественной процессией отправлялись по священной дороге из Афин в Элевсин, где происходило важнейшее торжество. Во главе процессии выступали жрецы, несшие изображение Иакха. Несметные толпы народа с шутками и смехом сопровождали процессию, заполняя священную дорогу, тянувшуюся на расстоянии почти двух миль. Процессия мистов останавливалась у многочисленных, встречавшихся на пути, святилищ и совершала известные торжественные обряды. Лишь к вечеру процессия достигала Элевсина, где изображение Иакха тотчас же устанавливалось в храме Деметры и Коры.

Следующие дни проводились частью в разнузданном веселье, частью в торжественном благоговейном настроении. И лишь последние дни продолжавшегося почти две недели празднества посвящались собственно мистериям.

Как сказано было выше, доступ к ним имели одни лишь мисты, отличавшиеся от непосвященных не одним только миртовым венком, но также и пестрыми перевязями вокруг правой руки и левой ноги. Кроме того, они узнавали друг друга по таинственной формуле: «Я постился, я пил киксон, взял из ящика, я вкусил, я положил в корзину, а из корзины в ящик». Видимо, мисты в воспоминание о глубоком горе Деметры, которая в поисках любимой дочери не принимала ни пищи, ни питья, по — видимому, подвергали себя строгому посту. С наступлением ночи они пили священный напиток киксон — смесь, сделанную из муки, воды, приправленной пряностями, медом, вином и пр. Питье этого напитка сопровождалось символическим обрядом. Из одного ящика вынималась пища. Ее вкушали, остатки складывали в корзину, а потом снова перекладывали в ящик. Мы не имеем точных сведений о настоящем значении этого символического обряда.

В особом отделении храма совершалось главное торжество. Открывался полный таинственности мир залов и переходов, предназначавшихся для совершения мистерий. Полные нетерпения, с бьющимися сердцами верующие ожидали начала мистерий. Таинственная полутьма, прорезанная волшебными лучами света, окружала их со всех сторон, и торжественная тишина царила в святилище. Сладкий запах благовоний, наполнявший храм, стеснял дыхание. Жаждавший таинственности зритель испытывал смутную тревогу под влиянием окружавших его магических, мистических, никогда не виданных им знаков, фигур, изображений. Но вот сразу падала завеса, скрывавшая святилище. Яркий, ослепительный свет вырывался оттуда. Впереди стояли жрецы в своих полных символического значения одеяниях, из глубины неслось стройное пение хора, и звуки музыки наполняли храм. Иерофант выходил вперед и показывал верующим древние изображения богов, священные реликвии и сообщал все, что надлежало знать о них посвященным. Когда замолкало пение, прославлявшее богов, их могущество и благость, начинались драматические представления, живые картины, в которых наглядно изображалось то, что священные легенды передавали о делах и страданиях богов, о похищении Персефоны и ее возвращении из мрачного царства теней в солнечный мир.

Представление сопровождалось разными таинственными, волшебными явлениями: слышались странные звуки, небесные голоса, быстро сменялись свет и тьма. Затаив дыхание, объятые благоговейным трепетом, восхищенные, но в то же время онемевшие от благочестивого страха, мисты взирали на открывшееся пред ними зрелище, которое сковывало их чувства и поражало воображение.

Мистерии заканчивались полным символического смысла обрядом. Два круглых глиняных сосуда наполнялись неизвестною нам жидкостью, которую затем выливали из этих сосудов; из одного — по направлению к востоку, из другого — к западу; при этом произносились магические формулы.

После этого мисты в торжественной процессии возвращались обратно в Афины, и этим празднества заканчивались.

Среди афинян было мало непосвященных. Кто не участвовал в мистериях в юности, тот спешил принять в них участие в зрелые годы, чтобы получить свою долю в тех разнообразных благах, на которые посвященные могли надеяться после смерти и из-за которых мистов прославляло не только невежественное и суеверное простонародье, но и такие люди, как Пиндар, Софокл, Сократ, Диодор. Так, Плутарх заставляет мудрого Софокла высказаться относительно элевсиний: «Трижды благословенны те смертные, которые видели этих посвященных, спускающихся в Аид, для них одних предуготована жизнь в подземном мире, для всех прочих — горе и страдание».

Таким образом мистерии, по — видимому, укрепляли веру в загробное существование, вселяли надежду на возмездие после смерти и давали утешение в страданиях и превратностях жизни. Хотя нам достоверно известно, что во время празднества не излагалось никакое учение в догматической форме, но все же «предписанные очищения и посвящения могли напомнить о необходимости нравственного очищения, а молитвы и пение, как и изложение священных преданий, могли пробуждать представление о том, что жизнь не кончается с земным существованием и что после смерти каждого человека ожидает то, что он заслужил своим поведением».

Весьма сомнительно, чтобы мистерии производили на большинство посвященных то нравственно — религиозное влияние, которое именно и составляло задачу обрядов. Скорее можно предположить, что невежественная толпа смотрела на них, лишь как на легкое средство приобрести небесную милость. Механическим выполнением установленных обрядов участники мистерий рассчитывали приобрести право на благосклонность богов; но вместе с тем, не умея понять внутреннего смысла, совершенно не заботились об истинной чистоте мыслей и сердца, — явление, которое часто замечается также и в религиозной жизни наших дней.

С другой стороны, элевсинии ничего не давали людям, уже проникнутым религиозным настроением и благочестивыми стремлениями, — ничего, чем бы те уже не обладали. Символические изображения, которые им показывали, мифы, которые им рассказывали или представляли, были слишком грубы, чтобы служить «достойным воплощением высших религиозных идей». Кроме того, символическое изображение религиозных идей для многих мыслящих умов могло казаться, скорее всего, романтически разукрашенной и извращенной историей обожествленных героев легендарной эпохи, как об этом несомненно свидетельствуют слова Цицерона в беседе с Аттиком и многочисленные сказания христианских апологетов.

Но, как бы то ни было, слава элевсинских мистерий сохранялась в течение долгого времени. Даже знатные римляне, побуждаемые, вероятно, пустым любопытством, не пренебрегали посвящением. Императоры Октавий, Адриан и Марк Аврелий принимали участие в празднествах мистерий. Лишь завоевания христианства положили конец как священным элевсиниям, этому последнему оплоту античного язычества, так и всем, полным таинственности, религиозным празднествам древности.


САМОФРАКИЙСКИЕ МИСТЕРИИ

После элевсинии видную роль в древности играл тайный культ, господствовавший на островах Самофракии в Эгейском море

Геродот, который первый из всех античных писателей упоминает об этих мистериях, называет их «Оргиями кавиров». Но какое именно отношение имели к ним «кавиры», нам не сообщают ни он, ни другие авторы. Можно предположить, что странствующие финикяне, уже в очень раннюю эпоху осевшие на греческих островах и перенесшие туда азиатский культ, положили также основание культу кавиров на Самофракии. Слово «кавиры» («Kabirim») семитского происхождения и значит нечто вроде «великие» или «могущественные».

Во главе финикийских божеств — «кавиров» — стояли бог солнца Мелькарт и богиня луны Ашера — Астарта. Этого бога солнца, который, кажется, соединял в себе благотворные и разрушительные силы неба, который обитает в свете и во тьме, который, преследуя бегущую от него богиню луны Астарту, настигает ее, наконец, на крайнем западе и вступает с нею в брак, после чего приносившая гибель богиня превратилась в кроткую, дарующую жизнь Астарту, — этого бога солнца греки на Самофракии отождествляли со своим Гермесом, добрым руководителем душ умерших. Исчезновение богини луны, которую они называли Гармонией, появление ее из подземного царства, где отыскал ее МелькартТермес, священный брак этих божеств, дающий начало новой жизни, — все это составляло центральное ядро самофракийских мистерий.

Но так как странствующий бог солнца и странствующая богиня луны признавались финикиянами главным образом за могущественных защитников путешественников и мореплавателей, то греки узнавали в кавирах своих Диоскуров, успокаивавших бушующие волны моря и в минуту опасности являвшихся на помощь мореплавателю.

Этот культ, представлявший собою вначале, поскольку можно судить на основании немногочисленных сохранившихся преданий, поклонение небесным светилам, продолжал существовать и после того, как финикиян вытеснили переселившиеся из долины Пиньоса и из Беотии греки; пришельцы присоединились к туземному культу, который продолжал существовать, никогда не зная недостатка в последователях.

Но, вначале отправлявшийся публично, в греческую эпоху культ этот облекся в непроницаемую таинственность и в глубочайшей тайне выполнялся лишь немногими верующими. Неизвестно, вследствие каких причин за самофракийскими мистериями постепенно установилась слава особенной святости и благодатной силы, вследствие чего число их членов беспрерывно возрастало, в особенности в V веке до н. э.

Не одни только отважные мореплаватели, желавшие обеспечить себе божественное покровительство в своих далеких путешествиях и благополучное возвращение домой, просили о посвящении в культ. Нет, в этот священный мистический союз стремились быть принятыми также и немало других греков. Они надеялись найти утешительную веру в загробное существование и светлое упование на скорое возвращение из мрачного царства смерти. Очевидно поэтому, что жрецы тайного культа кавиров стремились так обставить свои мистерии, чтобы они отвечали даже самым смелым ожиданиям посвященных.

Посвящению в самофракийские мистерии, как и в элевсинские, предшествовало тщательное очищение, при этом обряде большую роль играли огонь и окуривание. Нам известно также, что от посвященных'требовалось нечто вроде покаяния.

Посвящались мужчины, женщины и дети, но в самые сокровенные тайны мистерии эти последние, несомненно, не вводились. Посвященные, которые делились на два разряда — мистов и эпоптов, получали оливковую ветвь и опоясывались пурпурною перевязью, служившею отличительным признаком членов братства и в то же время верным предохранительным средством во всех опасностях, в особенности на море.

Тайные общества кавиров, кроме Самофракии, существовали также в Амфиссе, Локриде, на Лемносе и Имбросе, в Пергаме и Македонии.


МИСТЕРИИ ИСИДЫ

Оживленные сношения, которые греки поддерживали со столь славной с незапамятных времен страной фараонов, не остались, как указано выше, без влияния на развитие греческой культуры. Все науки, и в особенности философия и теология, черпали из богатого кладезя премудрости, веками накопленной на берегах Нила, некоторые идеи, которые затем, в своем дальнейшем развитии, оказали существенное воздействие на духовную жизнь греческой нации.

И так как греческая религия по самому существу своему не была враждебна чужестранным культам, а, напротив, даже относилась к ним терпимо и дружелюбно, представляя им процветать в самой Греции, то неудивительно, что египетский культ Исиды скоро привился в Греции. Этому содействовало еще и то, что могучая властительница Исида, подобно Деметре, почиталась на Ниле, как добрая богиня, дарующая драгоценное хлебное зерно, как великая основательница брака, как могучая покровительница государства.

В честь ее в Элиде не только устраивались публичные празднества, но разыгрывались также мистерии.

Ежегодно, весною и осенью, справлялись два народных празднества. Но большая часть участников торжества имела право входить лишь в преддверие храма; доступ во внутренность святилища Исиды дозволялся лишь тем, которых сама богиня указала для этого в пророческом сновидении. Само собой разумеется, что вопрос об истинности божественного избрания на самом деле решался жрецами. Если ответ их был утвердительным, то происходило торжественное посвящение новых членов, и они, таким образом, вступали в замкнутый круг избранных служителей Исиды. Последние с гордостью утверждали, что они более преданны и более близки к божественной властительнице, чем остальная масса ее почитателей.

Перед посвящением новый член совершал омовение. Затем неофита вводили в храм, где ему сообщались правила поведения в период его испытания. Оно продолжалось десять дней. Кандидат должен был воздерживаться от мяса, бобов, лука и вина. Вечером последнего дня посвящавший его жрец вводил его в святая святых. Он прочитывал ему из священной книги, что именно разрешалось видеть и слышать одним только посвященным.

О самом акте посвящения мы узнаем кое-что из одного замечания у Апулея, известного ритора, сатирика (род. около 125 г. до Р. X.) и автора литературного произведения «Амур и Психея», которое Гердер считал самым нежным и интересным. Образование свое Апулей получил в Афинах и во время своих многочисленных путешествий проник в тайны нескольких культов, между прочим — культа Исиды. Как член последнего, он и сообщает о своем посвящении то, что можно было сказать, не нарушая обета:

«Я вступил в обитель смерти, перешагнул чрез порог Прозерпины, меня провели чрез все стихии. В полночь я увидел солнце во всем его блеске; я увидел всех богов неба и земли, и перед лицом их молился им. Утром я, одетый в драгоценный плащ, разукрашенный изображениями легендарных животных, с горящим факелом в руке, взошел на трибуну, воздвигнутую перед изображением богини. Тотчас же упала завеса, и я предстал пред собравшимися там членами братства. За этим следовало торжественное пиршество, а на третий день такое же торжество и благочестивая утренняя трапеза заключили всю церемонию».

Судя по этому, тайный смысл мистерий Исиды в значительной степени соответствовал смыслу элевсинских мистерий. Там поклонялись Деметре, Прозерпине и Иакху, здесь прославляли Исиду и Осириса. Для посвященных первая являлась божеством, господствующим на земле, на небе и в подземном мире, властвующим над жизнью и смертью, награждающим и карающим по заслугам. Кто посвящал себя служению ей и с этою целью вступил в более замкнутую общину мистов, тот был обязан уже всегда вести аскетический образ жизни, предписанный для периода испытаний, кроме того, ему предписывалось носить тонзуру и только льняное платье.

Посвящение, обходившееся довольно дорого, было, очевидно, обложено большими поборами, так что лишь немногие избранные могли достичь высшей ступени. Возможно также, что посвящения в великие мистерии Исиды добивались преимущественно просвещенные люди. «Их религиозные потребности не находили уже удовлетворения в лишенных глубокого содержания антропоморфической поэзии и искусства; они искали поэтому более осмысленных форм и более содержательных обрядов, в которых божественная сущность выразилась бы вся, в своем единстве и в своей всесторонности».

Для массы народа существовал более грубый культ Исиды. Подобно современным миссионерам, жрецы Исиды бродили по всей стране, предлагая за небольшое вознаграждение посвящать желающих, суля отпущение грехов и милость богов.

Подобно элевсинским, мистерии Исиды также существовали в течение долгого времени. Они служили последним оплотом языческой религии, стремившейся оказать отпор победоносному шествию христианства.

В Риме культ Исиды проник во времена Суллы; он привлек много последователей; высшего же расцвета культ этот со своими мистериями, превратившимися в чувственные оргии, достиг в эпоху императоров.


ДИОНИСИИ, ДИОНИСИЕВЫ РЕЛИГИОЗНЫЕ БРАТСТВА И РИМСКИЕ ВАКХАНАЛИИ

Последним крупным отпрыском греческой религии был культ Диониса, того божества, которого мы знаем как покровителя растительного царства, виноделия, пастушеской жизни, общественности и необузданного веселья.

Культ Диониса, по — видимому, занесенный с Востока, греки заимствовали у своих соседей — фракийцев. Они придали ему национальный характер и создали для него мифическую генеалогию, соответствующую общему духу их религии.

В культе этого бога отразились все те разнообразные чувства, ощущения и настроения, которые вызываются во впечатлительной человеческой душе периодическими сменами в жизни природы: светлая радость и беспечное веселье, испытываемые человеком, когда плодородная земля украшается цветами и прекрасными плодами; тихая грусть, когда растительное царство увядает осенью, когда уже недалеко мрачная смерть. Эти чувства, тесно связанные с оргиями и мистическими обрядами восточного культа, привели к тому исступленно — восторженному настроению, которое проявлялось в диких оргиях менад.

Повсюду, где созревала виноградная лоза и цвели фруктовые деревья, опьяняющий культ Диониса находил восторженный прием и вызывал многочисленные грандиозные празднества.

В середине февраля, когда земля снова начинала покрываться свежей зеленью, жители Аттики устраивали великое, полное глубокого смысла торжество антестерий. Под звуки музыки и веселых песен пирующие веселились, разукрашенные венками, в то время как перед ними разыгрывались символические представления, изображения возвращения Персефоны и ее соединение с богом, убитым разрушительной силой зимы. На третий и последний день празднества афинские женщины в торжественной процессии отправлялись с жертвенными дарами к храму Диониса, в Ленсону; тут происходило бракосочетание супруги первого государственного сановника, архонта — басилевса, с богом Дионисом, сопровождавшееся таинственными обрядами — страшный обычай, посредством которого надеялись снискать милостивое покровительство бога. Тогда же, в знак наступления нового года, увенчивали головы трехлетних мальчиков.

В марте месяце совершались городские или великие дионисии, — то блестящее весеннее торжество афинских граждан, во время которого светлый бог роскошной природы прославлялся как освободитель от бедствий зимы.

Великолепные, пышные процессии двигались по улицам, раздавались звуки страстных дифирамбов; ликующие певцы, увенчанные виноградной лозой и плющом, в самых фантастических одеяниях, прекрасные девушки, с корзинами цветов и свежих плодов в руках, окруженные веселыми масками, сопровождали древнее деревянное изображение бога из Ленсона в маленький храм в Керамеике (Kerameikos).

Необычайная роскошь, которой было обставлено это торжество, привлекала в Афины большие толпы сельских жителей из аттических селений, а также массы чужестранцев. С развитием культуры эти торжества, становившиеся все более пышными и торжественными, положили начало высокохудожественной греческой драме, «самому совершенному художественному выражению античного миросозерцания».

Совершенно иной характер носили триэтерии или празднества менад, которые совершались раз в два года, в середине зимы, при участии одних только женщин. В них находило себе выражение более глубокое, но вместе с тем и более чувственное понимание культа Диониса.

Под шумные звуки дикой музыки участницы, опьяненные сладким вином, приходили в состояние неистовства и исступления, что приписывалось непосредственному воздействию бога; но, по существу, это было лишь нравственным извращением страстного религиозного чувства общества.

Оргии совершались ночью на пустынных горных высотах при мрачном свете факелов. Одетые в шкуры молодых серн, вооруженные жезлом Вакха, обвитым плющом и виноградной лозой, менады рыскали повсюду, совершали тайные жертвоприношения или плясали, громко кричали, как сообщают греческие мифы, в исступлении уничтожали все, что не подчинялось воле божества и не участвовало в их беснованиях; так, например, бык почитался символом божества и предназначался в жертву ему; мясо его менады пожирали сырым. Этот акт должен был символизировать смерть Загрея, то есть Диониса; дело в том, что по приказанию ревнивой Геры Дионис был в образе быка разорван титанами, ибо отец богов Зевс назначил его своим преемником и завещал ему небесный престол. Обезумевшие женщины в исступлении бросались искать исчезнувшего бога. Не находя его, они успокаивались в сладостной надежде, что все оживляющая весна воскресит также и погибшего бога. О чисто животной дикости этой религиозной общины можно получить представление из рассказов греческой героической эпопеи; она повествует о том, как легендарный Орфей и фиванский царь Пентей были растерзаны неистовыми менадами: первый за то, что после смерти своей возлюбленной Эвридики воздерживался от женской любви, а второй за то, что, не будучи посвященным, подсмотрел ночную оргию.

Но в этой грубой форме тайное торжество совершалось лишь в немногих областях Греции, как, например, на покрытой снегами вершине Парнаса у Дельф, в которых нередко принимали участие даже и афиняне, также бесновавшиеся в религиозном исступлении. В Аттике же, в роковую эпоху Пелопоннесской войны, был распространен тайный культ Диониса, выливавшийся в форму религиозных союзов.

Это были замкнутые общества со своеобразными обрядами и учениями. Их члены не употребляли мясной пищи; у них были особые очистительные обряды и свои священные книги. Религиозная аффектация, как это нередко бывает, сочеталась у них с чувственными излишествами, легко и смело преступая все естественные и установленные границы: к этому свелись в конце концов все их религиозные служения и все их чувства.

Братства Диониса представляли собою болезненное проявление народной жизни, ибо они являлись следствием гражданской войны, со всеми ужасами и зверствами. Стремление к аскетизму было естественной реакцией против развивавшейся в Элладе нравственной распущенности и развращенности. Вследствие отсутствия нравственной устойчивости верующие то поддавались соблазнам, то пытались отделаться от своих грехов путем выполнения пустых формальных обрядностей или же предавались духовным и телесным излишествам и извращениям в напрасной надежде скорее забыть о превратностях жалкого земного существования.

Благодаря всему этому и, в особенности, вследствие своей заманчивой таинственности, культ Диониса был встречен в Греции с большим сочувствием и широко распространился преимущественно в эпоху Александра Великого.

Постепенно культ Вакха, со всеми его извращениями, проник в Италию: религиозное чувство, по — видимому, уже не находившее удовлетворения в прежних верованиях, жадно воспринимало всякую чуждую форму религиозного поклонения, а напуганное воображение искало успокоения в диком смешении самых разнообразных религий и культов.

Мистическое стремление эпохи к тесному общению с божеством нашло полное удовлетворение в культе Исиды, так и в служении Вакху и создало в Риме вакханалии, эту ужасную смесь диких оргий и мистического поклонения Вакху.

Роща Стимулы, вблизи вечного города, была главным местом сборищ участников ночных празднеств. Посвящение в мистерии Вакха совершалось лишь после десятидневного искуса и предварительного омовения; допускались к ним одни лишь женщины.

По мере того как развращенность римских нравов все увеличивалась, нравственно — религиозный элемент культа Диониса все более отступал на задний план, пока наконец не воцарился самый разнузданный разврат. Тайные вакхические празднества превратились теперь в бесстыдные оргии, во время которых участники предавались самым гнусным порокам, в особенности с тех пор, как одна жрица — конечно, по божественному указанию — допустила к участию в общине также и мужчин. Правда, с внешней стороны мистерии все еще были облачены сложными бессодержательными обрядностями; но вынужденное воздержание быстро сменялось самыми ужасающими излишествами.

Религиозный разврат пришелся настолько по вкусу римлянам, что число посвященных достигло невероятных размеров. Вместе с тем среди этой развратной шайки непомерно распространялись самые ужасные пороки и самые гнусные преступления; и неисчислимы толпы несчастных жертв, хладнокровно зарезанных или, что еще хуже, истерзанных морально и физически развращенными до мозга костей, потерявшими образ человеческий служителями Вакха и умиравших медленною смертью. Дело доходило до настоящих заговоров против существующего государственного и общественного строя и общественной нравственности. В 186 г. до Р. X., благодаря показанию одной знатной римлянки, пред изумленным правительством открылась ужасная пропасть, на краю которой стояло тогда культурное государство и в которую оно ежеминутно готово было низринуться. Жених этой знатной дамы собрался вступить в культ мистерий по совету своего отчима, который, растратив его имущество и опасаясь законной кары, надеялся легким и простым способом навсегда избавиться от него. Пробудившийся от летаргического сна сенат проявил энергичную деятельность. Около 7000 человек подверглось уголовному преследованию и большей частью были преданы смерти. Постановлением сената запретили все мистерии. Но героический период, с его чувством гражданского долга, с его суровой virtus (т. е. доблестью) уже миновали, и вскоре, в особенности в разнузданную эпоху императоров, снова беспрепятственно воцарился культ Вакха, со всем его развратом.


СОЮЗ ПИФАГОРЕЙЦЕВ

Мистерии, которые мы до сих пор рассматривали, возникли исключительно из греческого культа богов. Не преследуя никаких практических целей, не касаясь повседневной жизни народа, они не имели большого значения.

Совсем иначе обстояло дело с союзом пифагорейцев. Здесь мы впервые видим общество, возникшее независимо от церкви, выросшее и развившееся на почве действительной жизни и ставившее своей задачей нахождение высшего закона для всех явлений; оно не только содействовало развитию знаний, но подняло также нравственный уровень своих многочисленных последователей.

Основателем этого этико — политического и вместе с тем философско — религиозного союза был Пифагор, человек с глубоким творческим умом, с пылкой фантазией, широко образованный, высоконравственный.

Его жизнь облечена мифическим и мистическим полумраком. Но между бесчисленными заведомо ложными и апокрифическими рассказами об этом замечательном человеке имеются также важные и достоверные сведения о некоторых фактах его жизни.

Пифагор, родившийся в 580 г. до Р. X. на острове Самос, еще на родине изучил математику, геометрию и музыку, а затем, согласно тогдашнему обычаю, в продолжительных путешествиях по Азии, Индии и Галлии с ее друидами стремился, по — видимому, пополнить свое образование. Несомненно, что он провел продолжительное время в Египте. Из страны Нила, где его приняли в египетскую касту жрецов и посвятили в ее премудрости и тайные обычаи, обогащенный новыми сведениями и более полными астрономическими познаниями, он вернулся на Самос, бывший тогда средоточием международных сношений. По возвращении на родину он намеревался привести в исполнение свои реформаторские планы, имевшие целью установления нового строя жизни.

Но пребывание его на Самосе было непродолжительно. Деспотическое правление Поликрата, беспощадно губившего в зародыше всякое свободное проявление ума и с понятным недоверием относившегося к такому философу, как Пифагор, отравило ему существование на родине. И герой древней философии уже в 50–летнем возрасте переселился в южную Италию, в ахейскую колонию Кротон — один из первых и самых счастливых городов, носивших греческое имя. Среди свободного народа, способного к восприятию высших истин, Пифагор, изумительная разносторонность знаний которого признавалась даже его противниками, а высоконравственная жизнь и благородный облик жреца внушали глубокое почтение, приобрел многочисленных друзей и приверженцев.

Подобно ионийским философам, Пифагор обратил свою любознательность на исследование явлений природы и вселенной. Но вместо того, чтобы вникать в сокровенные тайны мировой сущности, он опутал весь мир «символической сетью» удивительного учения о числах и пространстве.

В простых числах, которые составляют основу всех фигур и тел, он нашел закон, управлявший всеми отношениями и формами вещей, уяснявший единство и разнообразие. Они представлялись ему чем-то вроде магического ключа ко всем физическим и моральным явлениям. Точка соответствовала у него единице, ибо она неделима, прямая линия — числу 2, ибо она определяется двумя точками; площадь, ограниченная не менее чем тремя прямыми, соответствовала числу 3, тело — 4, так как самое простое правильное тело ограничено 4 плоскостями.

И не только фигуры и формы, но также и тела представлялись математическому миросозерцанию Пифагора в виде вечных, неизменных чисел. Так, элементы воды сводились к форме двадцатиугольника, элементы огня — к форме пирамиды, элементы воздуха — к восьмиугольнику.

Чудесная сила проявлялась далее и в звуках; она являлась причиной таинственного явления музыки. Пифагор находил, что гармонические интервалы соответствовали соотношению между числами. Основной тон относился к октаве, как 1 к 2, к квинте — как 2 к 3, к кварте — как 3 к 4. Таким образом, в звуках слышались числа; числа звучали.

Когда Пифагор установил соотношение тонов и чисел, он вообразил, что открыл сокровеннейшую тайну жизни вселенной. Таким образом, он построил все мировоззрение на соотношении между числами. В них он видел высший закон и сущность явлений.

Отыскивая везде гармонические соотношения, его смелая мысль пыталась разрешить труднейшие научные проблемы и создала новую систему мироздания: земля — это шар. а не плоскость или цилиндрическое тело, как учили до него Фалес и Анаксимандр; не она составляет центральное ядро всего мира; таким центром является огонь, вокруг которого в вечном и неизменном порядке движутся и земля, и другие планеты. Это был первый шаг к правильному представлению о земле. Но, конечно, его попытка определить расстояние между небесными телами оказалась совершенно неудачной, его идея о гармонии сфер была лишь ни на чем не основанной фантазией.

Итак, по представлению Пифагора, форма, порядок и закон, управлявший каждой вещью, определялись числами. Закон же, определяющий каждое явление, составляет его сущность. Таким образом, числа означают сущность вещей.

Составляя существо, душу вещи, они являются самой вещью. Таким образом, положение «Все есть число» сделалось основным принципом пифагорейской системы. И как вселенная есть великая гармония, так и мир, и каждая вещь в нем есть гармония. Положение «Все есть число» философ расширил таким образом: «Все есть число и гармония».

От исследований природы Пифагор перешел к психологии и этике. Как все существующее определяется числом и гармонией, так и человеческий дух и мир нравственный также подчинены этому закону; и здесь все есть число и гармония. Отсюда вытекает этическая задача человека — побеждать бурные инстинкты и страсти холодным разумом и размышлением, а непримиримые противоречия человеческой души разрешать в спокойную гармонию. Эта гармония, достижение которой является непременной обязанностью каждого человека, должна господствовать и в отношениях с другими людьми — в браке, в дружбе, государственной жизни.

Центр тяжести этики Пифагора составляло загробное существование души. По представлению мудреца, душа соединена с телом лишь в виде наказания. Когда же смерть освободит ее от этого соединения, то душа возвратится на свою истинную родину, к бестелесному существованию в сверхчувственном мире. Но в этот высший мир порядка и гармоний она может проникнуть только в том случае, если сама она настроена гармонично. Негармоническая, омраченная страстями душа не находит себе места в царстве вечного созвучия, где царит бог чистого света, Аполлон: она должна снова вернуться на землю и вселяться в тела людей и животных до тех пор, пока наконец не очистится в этом испытании и не достигнет совершенной чистоты и полной гармонии, — идея, которую Пифагор, несомненно, позаимствовал у египетских жрецов.

Необходимыми средствами для приготовления души к достойному возвращению в Космос философ считал воздержание и очищение, выполнения предписаний культа, религиозных обрядов и церемоний. Но в этом он оставался преемником народных верований и религиозных преданий. И вообще он не противопоставлял своего учения господствующей народной религии, но лишь видоизменял ее соответственно своим воззрениям, а именно особенно выдвигал единство божества. Поэтому Аполлон, бог чистого света, чистой жизни и вечной гармонии, являлся высшей и единственной силой, которой Пифагор поклонялся с глубоким благоговением. Служение именно этому богу должно было сообщить человеку совершенную чистоту, а душе его открыть доступ в невидимое царство света и гармонии.

Поэтому Пифагор воспринял из культа Аполлона древние правила очищения и развил их, создав целую систему посвящения, которая главным образом состояла в омовениях и очищениях.

В Кротоне Пифагор явился провозвестником нового учения, новых форм культа и нового строя жизни; он казался посвященным в небесные тайны. Его идеалом было восстановление прежней жизни греческого народа в ее простой, благородной чистоте.

Свое учение он проповедовал словом и примером. Его одежда была сделана из блестящей шерсти. Его пища состояла из меда, хлеба и овощей. Никто никогда не видел, чтобы он до захода солнца пил вино. Он всегда оставался спокойным и ровным, никогда не смеялся, не плакал, не жаловался, не раздражался. Всем своим последователям он внушал упование на лучшую жизнь после смерти.

Таким образом в короткое время ему удалось привлечь на свою сторону общественное мнение. Слава о его высокой мудрости распространилась по всем странам и привлекла к нему множество учеников. Вместе с ними он основал в Кротоне союз пифагорейцев; союз этот, благодаря своим твердо установленным правилам, являлся лучшим орудием для осуществления широких планов гениального основателя. Путем религиозного служения, выполнения нравственных и известных символических обрядов члены союза готовились «к чистой жизни, к соблюдению правил нравственности». Члены союза делились, по — видимому, на два разряда: эзотериков, принявших тайное посвящение и познавших всю истину, — их число ограничивалось тремястами — и экзотериков.

Последние составляли класс испытуемых и числились в этом разряде до тех пор, пока община не находила их достойными войти в ее тесный кружок путем торжественного посвящения.

Посвящению новых членов предшествовал строгий искус и испытание характера. Им предписывалось строжайшее молчание, безусловное повиновение авторитету священного учения союза, полное подчинение духовному авторитету учителя, душевное самообладание, воздержание и строгая самопроверка.

В тихом монастырском уединении своей мирной обители, в стороне от бушующих волн житейского моря эзотерики вели свою суровую, точно распределенную жизнь. Сообща выполняли они физические и умственные упражнения, сообща приступали к своей простой трапезе, не потребляя ни вина, ни мяса, сообща же совершали торжественные богослужения. Они узнавали друг друга по тайным символическим знакам и формулам и по особенной льняной одежде Недостойные члены с позором изгонялись из общины.

К своему учителю члены союза относились с глубоким уважением и страстной преданностью. Заявление: «Он сказал это!» — считалось безусловным доказательством истины.

Одушевленные такой же искренней любовью к добродетели, как и он, пифагорейцы составляли единую согласованную общину, внутри которой каждый член, «как колонна в дорическом храме», имел свое великое значение, лишь будучи частью единого целого.

Самым святым в жизни пифагорейцев, истинной целью их существования было, как сказано, стремление «поддерживать порядок и противодействовать беспорядку», установить гармонию между жизнью отдельных лиц и целого общества. Ввиду этого они изучали прежде всего математику и музыку — искусства, возвышающее и очищающее влияние которых казалось особенно пригодным, чтобы создать в человеческой душе то гармоническое настроение которое представлялось им высшей задачей человека. А для того, чтобы тело сохраняло силу и жизнедеятельность, они усердно предавались утомительным гимнастическим упражнениям и, благодаря внимательному изучению природы, выработали практические способы лечения.

При этом они всегда стремились строго, точно, без внешнего принуждения соблюдать учение о долге, выполняли нравственные заветы и правила жизни общины, как это завещал учитель в своих загадочных и символических «золотых изречениях». Все человеческие и гражданские добродетели, глубочайшая вера, искреннее благочестие, почтительная признательность к родителям и благодетелям, добровольное подчинение государственным законам, истинная непоколебимая верность в браке и дружбе, смиренная кротость и мягкость, неподкупная справедливость и строгая нравственность — все это не только проповедовалось на словах, но и в действительности выполнялось пифагорейцами. В мужественной борьбе со страстями, в мудрой умеренности и самоограничении находили пифагорейцы достойнейшее выражение полной гармонии души, истинное счастье и удовлетворение.

К союзу принадлежали знатнейшие и достойнейшие люди всех городов Греции. Поэтому неудивительно, что союз этот постепенно, быть может, совершенно не ставя себе этого целью, достиг высокого политического значения и приобрел глубокое влияние на общественную жизнь. В собраниях совета пифагорейцы, благодаря своей выдержанности и замкнутости, благодаря своей неизменной солидарности, обыкновенно одерживали верх.

Союз, представлявший собою вначале исключительно религиозно — нравственное общество, преобразовался таким образом в политическую партию, честолюбивые члены которой держались определенного направления. Политические клубы — гетерии, члены которых приносили при вступлении присягу, существовали в той или иной форме почти во всех греческих городах.

Новая партия стремилась к преобразованию государственного строя на основах учения Пифагора. Отказавшись поддерживать как идею развития государства древнейших родов, так и смелые притязания демократии, пифагорейцы способствовали тому, что власть перешла в руки аристократии ума и образования.

Но вследствие этого союз навлек на себя всеобщую непримиримую вражду и жестокую ненависть. Больше всего ненавидела его деятельная, достигшая глубокого самосознания народная партия, в особенности с тех пор, как союз стал проявлять безграничное высокомерие. Гордые своей высокой ученостью, они резко расходились в представлении о земном и загробном существовании с наивной народной верой; превознося свое учение, свою добродетельную жизнь, они горделиво замыкались в своем кругу, «не желая смешиваться с толпой», и своими таинственными знаками и символическим языком вызывали в народной массе открытую вражду.

При таком поведении избранных рано или поздно должна была наступить катастрофа. Долго сдерживаемое недовольство прорвалось раньше всего в Кротоне. Когда после разрушения демократического Сибарита (500 г. до Р. X.), черни не было уплачено обещанное вознаграждение, вспыхнуло страшное восстание. С бешеной яростью городская чернь напала на ненавистных пифагорейцев. Красивый дом их общины был разрушен и сожжен, собравшиеся там члены большей частью перебиты. Такие же восстания поднялись и в других ахейских городах. Пифагорейцев повсюду преследовали и убивали, долголетнее влияние и значение их союза в родной стране было подорвано в корне.

Среди немногих, избегнувших ужасного избиения в Кротоне, был также и сам знаменитый мудрец. Здравым и невредимым он прибыл в Метанонт. Там он и умер, достигнув глубокой старости, в 500 г. до Р. X.

Учение Пифагора продолжало жить в сердцах его учеников и приверженцев и дальнейшее свое развитие получило в Таренте. Важные результаты естественнонаучных изысканий, которые, при неясном представлении о физических законах, в искусных руках жрецов оказывались прекрасной поддержкой благочестивым обманам древности, мистические стремления и склонность человеческого сердца ко всему таинственному, чудесному, непостижимому не дали исчезнуть пифагорейству. Правда, в течение последующих веков все более и более оно вытеснялось другими философскими системами.

Но пифагорейство мощно расцвело вновь в ту эпоху, когда человечество, достигнув чрезмерной утонченности и пресытившись всевозможными наслаждениями, лишилось высшей цели жизни; когда «неверие и суеверие — различные стороны одного и того же исторического явления — шли рука об руку, многие, соединяя в себе оба эти настроения, подобно Эпикуру, отрицали богов и все же преклонялись и приносили жертвы перед каждым алтарем»; когда измученное сердце человека жаждало освобождения от тяжелых оков философской диалектики и от обременительных целей уже мертвой народной религии; когда среди апатии и всеобщего смятения стала сказываться потребность в глубокой духовной жизни, побуждавшая слабые натуры искать прибежища в гуманном мистицизме и сложных, запутанных учениях; когда охватившее верующих отчаяние толкало их к тайным греческим и восточным мистериям и культам, опутавшим слабый человеческий разум обманчивыми представлениями

о силе магического искусства, о чудесных дарах прорицания и ясновидения и т. п. Вслед за этим философские мечтатели и основатели новых сект, идя навстречу страстной потребности в чудесном, воскресили славное имя Пифагора, и тогда пустившее глубокие корни преклонение перед святым человеком привлекло к нему пестрые толпы верующих последователей и почитателей.

Имя Пифагора связали даже с легендарной историей Рима (художественное изваяние мыслителя можно было видеть на вершине Капитолия). Римское народное предание провозгласило благочестивого царя Нуму, славившегося своим миролюбием и считавшегося основателем религии и высшим образцом всех добродетелей, учеником знаменитого мудреца, вопреки явному нарушению хронологии, так как Нума царствовал приблизительно между 715–673 гг. до н. э..

К числу этих искусных магов и предсказателей принадлежал также реформатор нравов, пифагореец Аполлоний из малоазийского города Тианы.

Он жил с 3 до 96 г. но Р. X. Романтическое описание его жизни и деятельности относится лишь к III веку.

Юное христианство с величавой простотой и непоколебимой твердостью двигалось вперед, грозя разрушить античный мир. Полный веры в свои силы и близкую уже победу, тон христианских писателей и апологетов производил неотразимое впечатление и принуждал представителей умирающего язычества напрягать свои последние силы, чтобы спасти глубоко опустившуюся государственную религию от верной гибели.

Тогда-то софист Флавий Филострат, человек глубоко и всесторонне образованный, по поручению императрицы Юлии Домны, прекрасной и высоко просвещенной супруги Септимия Севера, написал свою фантастическую историю о «святом эллинского мира».

Аполлоний является в его описании истинным мудрецом, боговдохновенным учителем и благодетелем несчастного человечества. Человеческие судьбы и сверхчувственные явления открыты его проницательному уму; следуя божественным указаниям, он совершает чудеса, являясь, таким образом, высшим существом — представление, еще более укрепившееся вследствие его облеченной таинственностью кончины.

Блестящее по форме, но совершенно не представляющее никакой ценности с исторической точки зрения, сочинение Филострата не было прямо направлено против христианства. Оно написано скорее с целью прославления пифагорейской философии, в лице ее последнего великого учителя, с целью возвышения выродившейся государственной религии и очищения нравов. Но сравнение Аполлония с Христом было настолько естественно, напрашивалось само собой, что уже в эпоху страшных гонений Диоклитиана (303–311) пифагореец противопоставлялся мудрецу из Назарета как языческий идеал ниспосланного богом Мессии. Трудно с достоверностью решить, насколько близок был исторический Аполлоний к созданному Филостратом романтически — идеальному образу его. Несомненным представляется лишь то, что святой пророк из Тианы, соединивший в себе мудрость брахманов и египтян, греков и римлян, в качестве исцелителя больных и заклинателя духов достиг великой славы, в особенности на Востоке, погруженном в религиозный синкретизм. Аполлоний благодаря своей преисполненной достоинства внешности, своей безупречной жизни, а также благодаря своим обширным познаниям приобрел многочисленных учеников.

И на самом деле, идеальный античный образ Аполлония, каким его обрисовал Филострат, во многих отношениях напоминает высокую личность основателя христианской религии: он сын Божий, он обладает сверхъестественной силой творить чудеса и провидеть скрытое от глаз других людей царство будущего, он исцеляет больных и бесноватых и воскрешает дочь римского консула. Он странствует в сопровождении своих учеников и подвергается преследованиям вследствие предательства одного из них. И как Христос видел свою миссию не в том, чтобы нарушать закон, а в том, чтобы выполнять его, так и Аполлоний считался не основателем религии, а религиозно — нравственным реформатором язычества. Разница лишь в одном: Аполлоний не в силах был преобразовать широко развившееся и уже искаженное учение пифагорейцев, так как это сделал Иисус из Назарета с религией Иеговы.

Аполлоний учредил тайный союз по образцу пифагорейцев и, стремясь поднять нравственный уровень глубоко павшего человечества, подобно Пифагору, «этому основателю теоретической и практической религиозной философии», проповедовал искреннее стремление к самопознанию, справедливость и человеколюбие и старался осуществить все это в своей собственной жизни. Он был смелым борцом за свободу и естественные права человека, попираемые свирепым деспотизмом цезарей.

Но, несмотря на все свое нравственное величие, Аполлоний не оказал на своих современников такого могущественного влияния, как его великий предшественник. Язычество, доживавшее свои последние дни, не имело сил для настоящего возрождения.


ОРФИКИ И ОРФЕОТЕЛЕСТЫ

После распада пифагорейского союза его члены, изгнанные из южной Италии, нашли себе приют в Элладе, где они присоединились к тайному союзу орфиков; подобно элевсинским мистериям, союз этот ведет свое происхождение от легендарного Орфея.

Орфей символизировал первоначально мощный расцвет природы, быстрое увядание которой оплакивалось в грустных религиозных гимнах. Оплакиваемый в этих песнях герой превратился и сам со временем в прославленного певца. Песни его, впрочем, до нас не дошли; но обаяние чудесных напевов было так неотразимо, что они оживляли даже мертвую природу, вызывали восторг в сердцах людей и смягчали гнев неумолимых богов.

Впоследствии Орфей изображался главным образом первым провозвестником тайного религиозного учения жрецов, совершавших посвящения и искупительные очищения. Он считался основателем и главой мистической секты орфиков, возникшей в 600 г. до Р. X.

Эта секта приписывала Орфею установление множества очистительных обрядов и правил посвящения, всевозможные мистические писания, пророчества и т. п. По указанию дельфийского оракула тайное учение это было допущено в Афинах в царствование Пизистрата (560–527), когда чума и всевозможные бедствия опустошали страну, а гомеровский мир богов стал посмешищем для мудрых и не удовлетворял уже верующих.

Во главе орфиков стоял тогда афинский поэт Ономакрит. Он принадлежал к числу тех ученых, которые по поручению Пизистрата собирали гомеровские песни. Наряду с нередко игривыми сказаниями о богах он собирал, а иногда и сочинял сам пророчества, тайные учения, обряды посвящения и гимны, приписывавшиеся Орфею и Музею; ввиду этого он и является, вероятно, настоящим творцом орфической поэзии, теологии и мистики.

Уличенный в подделке пророчеств и искажений Гомера и Музея, он был изгнан из Афин и в сопровождении низистратидов отправился ко двору персидского царя Ксеркса, которого он побудил предпринять поход на Грецию, сообщив ему некое древнее пророчество.

Опираясь на тайный культ Деметры и Диониса-Загрея, умный, мыслящий, глубоко интересующийся теоретическими вопросами, Ономакрит учил о греховном происхождении человеческой природы и о мистической связи души и тела. По его учению, человеческая душа в виде наказания заключена в телесную оболочку, как в темницу, чтобы искупить свой первородный грех. Избавиться от этой тяжкой доли, вернуться к вечному блаженству она может лишь путем покаяния и очистительных обрядов, предписанных тайным союзом орфиков. «Так, вместо светлой радости, возбуждаемой благами жизни, явилось глубокое сознание бедственности земного существования и страстная мечта о вечном блаженстве».

Мистерии орфиков имели нечто общее с элевсиниями. Посвященным было предписано изучение писаний орфиков, строгое воздержание и усердное выполнение мистических обрядов союза, заимствованных у египетских жрецов и пифагорейцев. Они составляли тесно сплоченную корпорацию и, благодаря этому, обеспечили за собою на некоторое время влияние и почетное положение в государстве. Но вскоре учение орфиков стало сильно искажаться.

Некоторые орфики пользовались своим знанием священных обрядов и сказаний об Орфее, приписывающих ему формулы заклинаний против недугов и волшебных чар для того, чтобы нагло обманывать легковерных.

Окруженные священным обаянием древних мифов, они странствовали в качестве нищенствующих жрецов, называвшихся орфеотелестами, и показывали священные писания, на основании которых совершали жертвоприношения; они рассказывали наивным и легковерным людям, будто посредством этих жертвоприношений и ребяческих забав могут даровать всем временное и вечное очищение от грехов, а посвящением в таинства доставить вечное блаженство. Они приписывали себе также силу, посредством таинственных грозных заклинаний, принуждать богов к выполнению своих желаний и, в случае нужды, жестоко мстить врагам. И здесь, как это всегда бывает в жизни, обнаружился тот печальный факт, что нерассуждающая толпа рукоплещет лжи и обману, если только они преподносятся ей с достаточной наглостью и холодным расчетом.

Вера в новую природу, которую орфеотелесты будто бы могли даровать человеку, волшебная сила их волхвований, твердое упование на воздаяние после смерти привлекали к ним многочисленных последователей. И вместе с тем все наглее становился обман, а злоупотребление отпущением грехов доходило до полного бесстыдства.

Но дни их были сочтены. Все мыслящие и более возвышенные умы, как, например, Демосфен, посвященный в союз еще в молодости, отказались от бессмысленного фиглярства и беспощадно раскрыли всю нелепость излюбленных мистерий и бесстыдное хищничество и мошенничество орфеотелестов.


ГЛАВА ШЕСТАЯ. КЕЛЬТЫ


СТРАНА И НАРОД

Великое кельтское племя, ветвь индогерманской языковой семьи, еще в доисторические времена отделилось от родственных племен и, вытесненное ими, расселилось главным образом по плодородным долинам и живописным холмам нынешней Франции и западной части Германии и Швейцарии; около 2000 г. до Р. X. оно дошло до западного побережья океана и, быть может, уже в те времена заселило окруженную морем Британию и Ирландию.

Галлия, с ее теплым климатом и богатой природой, была центром их могущества. Вследствие перенаселения страны отсюда делались воинственные набеги. К ужасу культурных наций древности, кельты проникали до реки По, в горы Кастилии и Каринтии, наводняли Грецию и Малоазийский полуостров, где утвердились среди иноплеменного населения, дав занятой ими стране название «Галатия».

Постоянное общение и сознание духовного родства связывали кельтские народности, в особенности те, которые расселились по Роне, Рейну и Темзе.

IV в. до Р. X. является моментом высшего развития кельтского племени. Галлия была густо заселена. Хлебопашество распространилось довольно широко, о чем ясно свидетельствует уже исконный кельтский обычай варить пиво из ячменя. Но свободолюбивому кельту не нравилось земледелие; гораздо более привлекала его бродячая пастушеская жизнь. Поэтому у кельтов процветало скотоводство, в особенности на севере страны. Многочисленные стада огромных полудиких свиней паслись на плодородных лугах нынешней Фландрии и Лотарингии и в девственных дубовых лесах, тянувшихся от Северного моря до Рейна.

От природы общительные, кельты жили в многочисленных деревнях и в окруженных стенами городах, которые в минуты опасности служили надежным убежищем для людей и скота. Повсюду были проложены дороги и мосты. Речное и морское судоходство достигло значительного развития. На своих крепких судах, оснащенных парусами и железными якорями, обитатели западного берега привозили из родственной Британии олово и другие металлы и продукты и сплавляли их по судоходным рекам в торговые города залитого солнцем побережья Средиземного моря. Кельты установили правильное судоходство на парусных судах по Атлантическому океану и довели искусство судостроения и мореплавания до изумительного совершенства — «культурное приобретение, которым не сумела достаточно воспользоваться замирающая деятельность старого мира».

Довольно значительного развития достигла также и промышленность кельтов, хотя в большинстве отраслей они не возвысились над уровнем посредственного. Кельты были мастера в обработке меди и благородных металлов. При низкой цене на рабочие руки галльские рудники и золотые россыпи по берегам альпийских и пиренейских рек приносили тогда большие богатства. Лужение меди есть изобретение кельтов. «Превосходная медная посуда и золотые монеты с отличной арвернской чеканкой, находимые в кельтских могилах еще и в настоящее время, свидетельствуют об искусстве кельтских мастеров в обработке меди и золота».

Пластических искусств в Галлии почти не существовало, зато поэзия, тесно связанная с религией и политическим строем народа, ставилась очень высоко. Естествознание и философия также не были в забросе, а эллинский гуманизм находил ревностных последователей среди кельтов.

Не меньшего внимания достоин также политический строй этого народа. «Происходя от одного корня

I с италийскими, греческими и германскими народностями, кельты, при всех своих прекрасных и блестящих свойствах, были лишены основных нравственных и гражданских доблестей, которые создают все прекрасное и великое в истории человечества». Кельтам недоставало серьезного сознания гражданского долга, прочного государственного порядка, единодушия и постоянства в стремлениях.

Государственный строй основывался у них, как и всюду, на родовых союзах. Соответственно воинственному духу нации быт их имел военный характер. Во главе союза стоял наследственный князь. Он считался главным военачальником и судьей и вместе с советом старейшин и собранием свободных, способных носить оружие мужей обсуждал общественные дела. Город, как и на Востоке, имел лишь торговое и стратегическое значение, но не играл никакой политической роли.

Незадолго до вторжения Цезаря наследственные князья принуждены были уступить место господству феодального рыцарства. Происходя отчасти из старых княжеских родов, тесно связанных общими интересами, родством и постоянным общением, привилегированные роды сосредоточили в своих руках экономическое, военное и политическое главенство. Старый общинный строй оставался, правда, в силе, но он потерял все свое политическое значение и оставался лишь внешней формой. Вследствие этого свободный, но не знатный человек оказывался совершенно беззащитным перед лицом всякого насилия. Чтобы обеспечить себе личную безопасность, он не видел иного исхода, как отдаться под защиту какого-нибудь могущественного главы рода, лишаясь таким образом своей свободы. С этих пор прекратилось существование самостоятельных граждан и крестьян, которые, подобно свободным германским крестьянам, являлись бы опорой государственного строя. Вся власть в государстве принадлежала богатой родовой аристократии, которая владела всей страной, разделенной на латифундии без точных границ и, при помощи толпы вооруженных слуг, беззастенчиво применяла грубое кулачное право.

Все это привело к полнейшей политической разрозненности кельтов. Но, несмотря на это, в них продолжало жить крепкое сознание их племенного единства. Помимо религиозно — национальных уз, которыми друидизм охватил всю Галлию и Британские острова, их объединяли нашествия чужеземцев с юга и востока. Более слабые области присоединялись к более сильным, и нередко несколько государств собирались для общего совещания и объединялись для общей защиты.

Но соперничество более могущественных областей из-за первенства не давало упрочиться политической централизации, постоянно нарушая и без того слабую связь и приведя в конце концов к полному уничтожению кельтского народа.

«В грандиозном водовороте мировой истории, беспощадно уничтожающем все народы, которые не являются твердыми и упругими, как сталь, такой народ, совершенно не приспособленный к жизни в политическом отношении, не мог долго существовать, кельты, обитающие на материке, подчинились господству римлян так же, как и родственные им племена в Ирландии попали под владычество саксов, от которого и по сию пору не могут освободиться.

«Он должен был слиться с нацией, более сильной в политическом отношении, и являлся как бы дрожжами, вызывающими брожение, необходимое для дальнейшего исторического процесса».


РЕЛИГИЯ И КУЛЬТ КЕЛЬТОВ

Религия и культ, которые, как и у северных народов и латышей, долгое время не могли возвыситься от культа природы до представления об едином духовном начале и представляли собою первоначально грубое поклонение природе и видимым космическим и атмосферным явлениям.

Затем в круг религиозных представлений постепенно стали вступать отдельные множества, олицетворявшие собою эти силы природы и являвшиеся даже их первопричиной.

Так, Таранис считался богом неба, властелином огня молнии и грома, и потому, подобно северному

Тору, разрушительным, приносящим смерть богом войны. Беленое был благодетельным богом солнца. Как создатель растительного царства, дарующий травам целебную силу, он являлся в то же время представителем врачебного искусства. Тевтат был покровителем промышленности, искусства торговли и путей сообщения, вследствие чего римляне сравнивали его со своим Меркурием. Несколько родственным ему является Огма, добрый бог красноречия, искусства письма и наук.

Наряду с более или менее просвещенным взглядом жрецов на истинную сущность религии кельтов, среди невежественной толпы царила вера в разнообразных духов и демонов. Земные, водяные и лесные духи мужского и женского пола, добрые и злые призраки дня и ночи, карлики, эльфы и феи, «девы — матери», ткущие нить жизни и судьбы смертных, — все эти существа оказывали свое влияние на судьбу стран и народов, как и на судьбы отдельных лиц.

Кельты совершали свое богослужение или под сенью непроходимых дубовых лесов, или на возвышенных круглых площадках, обнесенных грубыми каменными оградами, среди которых возвышались могильные курганы и столбы.

Знаменитая священная роща, которой никогда не касался топор, находилась недалеко от Массилии. «Тесно сплетенные ветви не давали доступа солнечным лучам, и в прохладной тени дубов журчали ручьи. Там находились алтари, деревья, забрызганные человеческой кровью, неотесанные пни — грубые символические изображения божества. Но не это зрелище возбуждало ужас, страшна была близость неведомого. Ни малейшее дуновение не шевелило листьев, ни одна молния не касалась деревьев, но из недр сотрясающейся земли часто раздавался глухой грохот, упавшие дубы поднимались снова, лес светился неведомым светом, и ужасные драконы обвивались вокруг древних дубов. Птицы боялись сидеть на ветвях, а звери опасались селиться в пещерах. Народ, охваченный священным трепетом, лишь изредка заглядывал в рощу, а в полдень и в полночь сам жрец не осмеливался входить туда из страха встретить Владыку. Из этого описания мы видим, как умели друиды возбуждать воображение и, устрашая ум, вселять веру в сердце».

Источники озера, скалы и в особенности острова считались священными обиталищами богов и были поэтому излюбленными местами поклонения кельтским божествам. Таковы кельтские острова Сена (Sain), Джерси, британские — Уайт, Мэн, Англси, с могилой главного божества, — настоящее средоточие друидизма.

Важнейшими сторонами религии кельтов были необычайная вера в чудеса и какая-то зверская жестокость, требовавшая при жертвоприношениях человеческой крови как наиболее верного средства для умилостивления богов.

Богу войны приносились обыкновенно в жертву несчастные пленники; их целыми массами загоняли в огромные клетки, сплетенные из ветвей, и затем сжигали. В годы тяжелых бедствий приносились особые жертвы. Они состояли в массовых казнях приговоренных к смерти преступников, совершавшихся в торжественной обстановке. Таким жертвоприношениям приписывалась искупительная сила, так как смерть виновных смягчала гнев богов против общин, вызванный их преступлениями; кельты сопровождали это особенными обрядами. Одетый в белое и увенчанный дубовым венком, жрец стоял у алтаря, всеми своими движениями следуя движению солнца, гений которого вдохновлял его. Несчастному, осужденному на смерть, мечом наносили смертельный удар. По тому, как он падал, по тому, как он бился в предсмертных судорогах, по тому, как текла его кровь, жрец распознавал и предсказывал волю божества.

Но одаренные богатой фантазией жрецы могли предвещать будущее и по полету и крику птиц, по неожиданным поражающим воображение явлениям природы и даже по сновидениям. Посредством угроз или обещаний, провозглашаемых ими от лица богов, они подчиняли своему влиянию верующих.

Насколько известно, для этой цели они пользовались наблюдениями за небесными светилами. В особых случаях они вступали в сношения даже с духами великих народных героев, прося у них совета для себя и других.

Уже римский император Октавиан запретил в Галлии человеческие жертвоприношения и связанные с этим постыдные варварские обычаи. И, к чести последних императоров, нужно сказать, что они также прилагали все старания для того, чтобы при помощи решительных эдиктов положить конец постыдной деятельности кельтских друидов. Но потому ли, что они не имели достаточно власти, чтобы заставить выполнять эти указы, потому ли, что они не умели найти истинную причину ужасного обычая, — ни императорская власть, ни быстро распространявшееся христианство не могли добиться существенных изменений в этом отношении.

И, таким образом, суеверия кельтов с их причудливыми и страшными образами проникли в народную жизнь и пустили здесь прочные корни, а в Бретании, где кельтское племя сохранилось в более чистом виде, чем в других местностях, так же, как во внутренних областях Франции и Англии, — они продержались в течение всех средних веков и вплоть до наших дней.

Особенно прочно укоренилась вера в добрых фей. С тех пор как мир фей был поэтически изображен в сказании «Ланселот Озерный», его воздушные образы стали достоянием романтической поэзии христианского рыцарства. В ней встречаются прославленные прекрасные, вечно юные феи Эстерелла, Малиура, Мелузина, Моргана и др. Французская писательница Жорж Санд (1804–1876) в своих изящных повестях «Jeanne» и «La petite Fadette» делает любопытные указания на сохранившуюся во Франции кельтскую веру в духов. В Англии в веселую эпоху королевы Бетси жизнь эльфов получила прелестное поэтическое изображение. Достаточно вспомнить лишь эльфов в шекспировском «Сне в летнюю ночь».


ДРУИДЫ

Нельзя установить с достоверностью, образовалось ли название «Друиды» из греческого (дуб), так как дуб играл выдающуюся роль в религии друидов, или из кельтского Dru (вера), или же оно соответствует древнебританским, еще и в настоящее время употребляемым в Уэльсе словам Dryw, Derwydd, Dryod (мудрец).

«Религия кельтов, представляя собою поклонение природе, являлась в то же время и религией жрецов, поскольку, находясь в руках особой касты, она сделалась предметом жреческой теоретизации и возвысилась до теологического учения».

Корпорация друидов, объединявшая всю Галлию и Британские острова религиозно — национальной связью, составляла тесно замкнутое общество, но не наследственную касту жрецов. Его члены, освобожденные от всех общественных повинностей, от налогов и военной службы, были не только служителями и проповедниками священного вероучения, знатоками угодных богам священных обрядов и религиозного ритуала, но также и законоведами, судьями и врачами, и вообще представителями всей духовной культуры народа; они пользовались величайшим почетом.

Вследствие этого многие молодые люди, даже из высшей аристократии, добивались приема в общину, которая таким образом пополнялась, подобно католической иерархии. Новые члены давали обет строжайшего сохранения тайны и вели в братстве уединенную тихую жизнь. Свою светлую одежду они заменяли жреческими одеяниями, коротким нижним платьем и плащом; премудрость друидов им сообщали в уединенных местах.

Обучение продолжалось довольно долго. У менее одаренных учеников нередко растягивалось на двадцать лет. Они обучались жреческому искусству письма, врачебному и счетному искусствам, математике, астрономии, их посвящали в учение о стихийных божествах и в догматическое вероучение. Обучение проводилось при помощи изречений, рассчитанных исключительно на механическое запоминание, оно имело характер глубочайшей тайны; его мистический язык мог быть понятым только посвященным. В целях соблюдения тайны ничто не записывалось и не обнародовалось.

Во главе общины стоял верховный жрец, которого члены выбирали из своей среды пожизненно. Знаками его достоинства были скипетр и дубовый венок.

Община разделялась на три разряда: эвбаги, или ваты, барды и сенани, или дризиды. Кроме этих степеней, был еще один разряд членов — женщин, во главе которых стояли также женщины — друиды.

Внешне друиды различных разрядов отличались одеждой. Одежда друидов была богато заткана золотом; они носили, кроме того, золотые браслеты, шейные цепи и кольца.

Для низших разрядов глубокое символическое значение имели серп луны и рог изобилия с луной на нем, для высшего — яйцо змеи, весьма древний мистический символ жизни из восточных мифов, и священная омела. Это вечнозеленое растение, которое в шестую ночь после полнолуния одетый в белое друид срезал золотым ножом с вершины дуба с особой церемонией, считалось талисманом, обладавшим высшей силой, и на таинственном языке жрецов называлось «целителем всех скорбей».

Собственно жрецами были дризиды; они хранили метафизические и этические учения их традиционной мудрости, они руководили судебными разбирательствами и государственными делами. Они вступали в брак, но обыкновенно вели замкнутую, созерцательную жизнь в священных дубовых рощах.

Ваты заведовали священными обрядами и выполняли весь сложный церемониал заклинаний, прорицаний, волшебства.

Кроме того, в их обязанности входило обучение новых членов правилам богослужения; они же занимались астрономическими наблюдениями и календарными вычислениями. Их времяисчисление, как можно заключить по сообщениям древних писателей, достигло высокой степени совершенства. При наблюдении небесных светил они, по — видимому, пользовались даже увеличительными стеклами, так называемыми головами друидов.

В их руках находилось также врачебное искусство. Хотя они и употребляли целебные травы, но все же при этом естественным способам лечения они придавали меньшее значение, чем мистическим обрядам, сопровождавшим собирание трав, и символическим средствам.

И наконец, барды играли у кельтов такую же роль, как пророки у иудеев. Они сопровождали войска во время походов своими песнями, возбуждая в воинах мужество, на религиозных празднествах пели хвалебные песни в честь богов, а во время торжественных пиров воспевали подвиги древних героев. Безумная отвага, упорное сопротивление, твердая выдержка — всеми этими доблестями, которые проявляли кельты в тянувшейся целые столетия отчаянной борьбе со своими победителями — в Галлии с римлянами и готами, в Англии и Ирландии с саксами и норманнами, — они в значительной степени обязаны тому воодушевлению, которое вызывали песни бардов.

Поэтому барды находились под божественным покровительством, и их слова имели огромное влияние на простодушные умы наивного народа. Они были главными руководителями общественного мнения и в важнейших государственных делах пользовались таким же авторитетом, как друиды.

Об отношениях между друидами обоих полов до нас дошли лишь весьма отрывочные сведения. Женщины были, вероятно, жрицами богинь и совершали жертвоприношения, которые полагалось выполнять одним лишь женщинам. Но главным образом они занимались волшебством и прорицанием. Подобно суеверным народам, кельты приписывали женщинам дар предвидения.

Некоторые женщины — друиды заведовали хозяйством в домах друидов, другие проводили свою жизнь в монашеском уединении. Такое общество существовало на острове Сене и, благодаря знаменитому оракулу, пользовалось широкой известностью в кельтских странах. Главные жрицы давали обет вечного целомудрия. С благоговейным трепетом взирал на них народ, и верующие шепотом рассказывали друг другу, что жрицы могут превращаться в зверей, предсказывать будущее и таинственными заклинаниями производить бурю на море, вызывать и усмирять ветры.

Вследствие этого жрицы стали считаться повсюду божественными существами, приносившими исцеление и благодать, являясь таким образом в представлении древнего мира высшим идеалом женщины, наряду с прекрасными женскими образами германского мира богов.

Тем более изумительно, что в представлении позднейших веков они превратились в злых ведьм, какими их изображает Шекспир в «Макбете».

Учение друидов, известное лишь посвященным и поэтому сохранившееся лишь в виде ничтожных отрывков, трактует главным образом о божествах, их силе, могуществе и иных свойствах, о происхождении и судьбе мира и о загробном существовании человеческой души.

Теологические исследования вопроса о множественности божеств, признаваемых народной верой кельтов, довели религиозное сознание друидов в скором времени до такой ступени, что им уже не трудно было возвыситься до монотеизма. В боге Таранисе они видели благодатную небесную силу, которая, обладая под различными именами самыми различными свойствами, объединяла в себе все божества кельтской мифологии; он был единым божеством, но только в народной религии представлялся в виде множества отдельных божеств. Весьма возможно, хотя это и трудно установить, что здесь сказалось влияние христианского воззрения.

Как это ни странно, фантастическая натурфилософия кельтских мудрецов приписала происхождение мира, который должен быть уничтожен огнем и водой, этому началу. По их учению, мир представляет собою страшный хаос, явившийся из ужасающей бездны. Вследствие этого и люди, зарождающиеся от этого хаоса, от природы злы и порочны, и потому они должны путем добродетельной жизни очиститься от прирожденной порочности. Это воззрение настолько близко к христианскому учению о первородном грехе, что можно было бы справедливо усомниться в его кельтском происхождении, если бы оно не было удостоверено неоспоримым свидетельством Юлия Цезаря.

Но фантастическое учение о возникновении вселенной и человека, с его порочными наклонностями, имеет гораздо меньшее значение, чем тайное учение друидов о судьбе человеческой души после смерти.

Друиды верили в личное бессмертие и в переселение душ. Душа, покинувшая тело, должна была, чтобы удостоиться вечного успокоения, подвергнуться предварительному очищению, достигавшемуся лишь путем долгого странствования, во время которого она вселялась в людей, животных и даже в растения. Кельтская поэзия дает страшные картины ужасных, населенных мрачными толпами мертвецов «Озер страха», ужасающих долин крови, через которые должна была проходить странствующая душа. А из пророчества одного бретонского барда, жившего в V в. по Р. X., мы узнаем, что все люди трижды должны пройти через мрачную ночь смерти, прежде чем откроются перед ними двери небесного рая. Когда же душа достигнет необходимой чистоты, то перевозчики мертвецов перевезут ее на остров блаженных, где она будет вечно наслаждаться в блаженном покое, на вечнозеленых лугах, под сенью прекрасных яблонь. Ибо, испив прозрачной воды из источника, журчащего среди цветущих лугов, она возродится к новой, вечной жизни и, узнав дорогих ей людей, муж — жену, родители — детей, герой — героиню, среди веселья, пения и пляски будет ликовать, радуясь свиданию с ними.

Таковы были друиды и их учение. Если мы бросим теперь общий взгляд на внутреннее содержание друидизма, то мы поймем, что эта жреческая каста не только встречала среди верующей толпы благоговение и слепое подчинение в вопросах религии, но имела также решительное влияние во всех государственных делах.

Уже знание примет и применение этих познаний для практической жизни обеспечивало за друидами выдающееся положение. Кельт не предпринимал ни одного важного шага, не обратившись предварительно к своему богу. Волю же его мог знать один лишь жрец.

Сюда же нужно отнести и жертвоприношения, которые должны были склонять богов к выполнению желаний людей и которые могли совершать лишь друиды.

В качестве единственных знатоков обычного права друидам удалось взять в свои руки все важнейшие государственные и частные дела; особенного развития достигла криминальная практика. Им удалось также присвоить себе право решать вопросы войны и мира и даже исключать отдельных непокорных членов и целые общественные группы из религиозной общины. Кто исключался из культа, терял также все свои гражданские права и свое общественное положение. «Все это сильно напоминает теократическое государство с его папской властью, соборами, с иммунитетами, интердиктами и духовными судами».

Политическое могущество друидов, которое уже во времена Цезаря было поколеблено из-за постоянных раздоров в среде аристократии — а это в значительной степени облегчило завоевания великого римлянина, — впоследствии было окончательно сломлено римским владычеством.

Но за друидами утвердилась роль носителей религиозной и духовной жизни нации, и в течение долгого времени они противостояли победоносному натиску христианства, причем барды своими песнями поддерживали в народе воспоминание о прошлом, о древних народных преданиях. Отрывки из этих древних песен бардов сохранились и до наших дней. Печаль о прошлом величии и славе освещает их меланхолическим отблеском вечерней зари, и все, что еще могло бы оскорбить наше чувство, преображается в волшебном свете и очаровывает нас картиной далекой, медленно угасающей в красноватом сумраке героической эпохи. И после того, как последние кельтские племена в Уэльсе, Ирландии и Шотландии были уже обращены в христианство, друидизм все еще продолжал бороться за существование, найдя себе оплот в реформированном союзе бардов.

Основателем его предание называет мифического Мерлина, наделенного громадной волшебной силой; он жил, как сообщает предание, в конце V века и был передовым борцом за кельтскую независимость. Новые исследователи скорее склонны думать, что Мерлин, эта выдающаяся фигура в древнебретонских преданиях, «является скорее абстрактным понятием, чем личностью — понятием, к которому приурочены победные клики и жалобы, пророчества и проклятия, раздававшиеся во время отчаянной борьбы бриттов с саксами и норманнами».

И этот союз, представлявший собою наследственную касту, делился на три разряда. К первому относились ученики (Arwennyddions), второй составляли надзиратели (Bard Faleithiawg)', к высшему же классу принадлежал один лишь глава бардов или председатель (Barddynys Pryadain). Небесно — голубая одежда служила внешним отличительным признаком его звания.

С введением христианства поэзия древних бардов получила новое направление, смешав национальные традиции с идеями нового вероучения.

Величайшее произведение этой кельтско — христианской поэзии представляют собою саги о короле Артуре и его рыцарях Круглого стола, легенды о Мерлине и о Тристане и Изольде. Идеи, лежащие в основе этих саг, во всей их красе были развиты и разработаны тремя немецкими поэтами: Вольфрамом фон Эшенбахом в «Парцифале» и «Титуреле», Готфридом Страссбургским в «Тристане» и Карлом Циммерманом в «Мерлине» и «Тристане и Изольде».

«В пылу последней отчаянной битвы бритов с англичанами еще раз мощно прозвучала песнь барда и потрясающими звуками ее Груффуд аб ир Инад Ках проводил в могилу последнего властителя валлийского, Левелина, смерть которого во время битвы при Буельте положила конец национальной жизни его народа».

Эта «погребальная песнь свобод народа» является характерным для кельтов возгласом дикого отчаяния:

Услышь нас Бог, почему не поглощает нас море?
Зачем продолжаем мы жизнь, трепеща от страха?
Некуда нам идти в беде и несчастьях,
Некуда нам укрыться от неумолимо — суровой судьбы.
Всюду угрожает нам неизбежная гибель,
Нет нам спасения, нет для нас исхода.
Одно лишь прибежище — спасительная смерть.

В 940 г. были записаны статуты и особые права союза, а в 1078 г. он был реформирован и получил многочисленные привилегии, которые придали ему новую силу и доставили власть, нередко тяготившую народ.

Под владычеством кимров в Уэльсе, со времени завоевания страны Эдуардом I (1272–1307), барды подверглись жестоким гонениям, но все же «они сумели сохранить свое политическое и общественное значение» до эпохи королевы Елизаветы.

В Ирландии барды распались, по роду занятий, на три главных разряда: филедов, ораторов и герольдов в совете князей, певцов в битве и во время богослужения, далее брейтгемгеймов, которые в известных случаях творили суд, и, наконец, сенашейдов, историков и генеалогов знатных родов.

После завоевания Ирландии Генрихом II (1154–1189) прославленный союз бардов стал постепенно распадаться и, наконец, был окончательно уничтожен битвой при реке Байне (1690).

В Шотландии союз бардов принял такие же формы, как и в Ирландии. И здесь барды были наследственными слугами князей и аристократии, пока наконец с отменой наследственного права суда (1748) сословие певцов навсегда прекратило свое существование. Перенесемся теперь в иные страны и, следуя хронологическому порядку, обратимся снова к Востоку, к тому небольшому уголку земли, которому суждено было сыграть в истории человечества самую выдающуюся роль.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ПАЛЕСТИНА


СТРАНА И НАРОД

К западу от бассейна рек Тигра и Евфрата, по берегу Средиземного моря, в направлении с севера на юг, лежит горная страна, где уже в далекие доисторические времена процветала всемирно — историческая культура. Наиболее знаменита была Палестина, или Ханаан, холмистая страна, занимавшая южную часть богатого лесами Ливана и покрытого снегами Гермона и Антиливана.

Это небольшое государство, природе которого Иордан — главная жизненная артерия страны — придает своеобразный характер.

Иордан образуется из слияния нескольких ручьев, берущих начало в покрытом вечными снегами священном Гермоне, стремительно мчится меж крутых скал, протекает через маленькое, заросшее камышом и болотными травами озерцо и через более значительное озеро Тивериада, «Око Галилеи». «Вся Палестина, — говорит Карл Риттер, — по справедливости смотрит с восторгом на прекрасные, покрытые снегами вершины Гермона, ибо здесь источник плодородия и богатства страны; земледелец и пастух, певец и пророк, наука и поэзия черпают отсюда свои лучшие образы символы».

В эпоху Нового Завета на хорошо обработанных берегах Иордана произрастала почти тропическая растительность и водились почти тропические животные. «Розовые цветы олеандров, словно утренняя заря, освещали долины и холмы, фиговые пальмы, виноградная лоза и солнечная трава покрывали берега, и, между тем как кедр и маслина украшали возвышенности, по берегам колебали свои веерообразные верхушки стройные пальмы. Вокруг раскинулись многочисленные города и селения, и изобиловавшее рыбой озеро было покрыто бесчисленными судами. Теперь же невзрачный челн лишь изредка оживляет зеркальную поверхность озера, а пустынные берега его безлюдны».

Меж веселых, украшенных тамарисками, поросших травою и камышом берегов, принося стране благодатную влагу, устремляется Иордан по крутому склону от озера Тивериада к прелестной долине Иерихона, который составлял резиденцию царей иудейских. В течение почти десяти месяцев в поразительном изобилии созревали в этом раю фиги, финики, виноград, лимоны. На обширных плантациях произрастал драгоценный бальзамовый кустарник, сок которого, благодаря своим целебным свойствам, одинаково высоко ценился на юге и востоке.

Розовые сады и пальмовые рощи Иерихона сменялись тоскливой пустынностью Мертвого моря, в горько — соленой воде которого не обитает ни одно живое существо. В его бездонных глубинах Иордан погребает свои свежие струи. Вблизи соленого моря совершенно исчезает всякая растительность. Далеко вокруг него почва пропитана солью, и многочисленные серые и асфальтовые источники свидетельствуют о былой вулканической деятельности. А вулканические извержения уже в историческую эпоху, как известно, разрушили порочные города Содом и Гоморру.

От Мертвого моря до самого Иерусалима тянется скалистая страна, пустыня Иудеи. В ее уединенных, но веселых долинах находили себе пристанище отшельники и общины ессев.

К югу от Антиливана до самого Мертвого моря простирается плоскогорье Гилеад, принадлежавшее некогда племенам Рувима, Гада и отчасти Манассии, покрытое пастбищами, прекрасными дубовыми лесами, прорезанное долинами, засеянное хлебом и масличными деревьями и орошаемое пенистыми волнами Ябока.

Западная горная страна представляет собою узкую береговую полосу на всем своем протяжении прорезанную и окруженную крутыми горными кряжами, которые в Ливане достигают 8–9 тысяч футов высоты.

«Ливан» означает «белая гора». Об его вечных снегах упоминает уже Иеремия, и теперешний араб говорит: на ее главе покоится зима, на ее плечах приютилась осень, у ног ее дремлет лето.

Северная часть занята холмистой страной Галилеей; вся страна покрыта зелеными горными лужайками, прелестными долинами, смеющимися фруктовыми садами, шумными лесами и изобилует густонаселенными городами и селениями. Здесь «окруженный зеленеющими холмами», в прекрасном уединении, точно чудная келья, далекая от всей земной суеты, лежит Назарет, известный ныне под именем Насры.

К югу от Галилеи простирается орошаемая рекой Кисопом равнина Израиля, на небольшом пространстве которой природа развернула богатства всех времен года; на западном ее краю скалистым гребнем выдался в море суровый Кармел.

С юга к равнине Израиля примыкает богато орошенная и прекрасно обработанная страна Самария. С давних времен она славилась своими увенчанными лесом горами, с их сочными пастбищами, и своим умеренным здоровым климатом.

По мере приближения к границе Иудеи, «главному оплоту иудейства», исчезают постепенно луга и весело журчащие источники. Вся природа принимает более суровый и дикий характер. Неприступные известковые горы большей частью пустынны и негостеприимны и мало приспособлены для обработки. Редко проливается обильный дождь на жаждущую землю, обвеваемую сухими южными ветрами, приносящимися из близлежащей аравийской пустыни. Лишь неутомимое трудолюбие бедного наивного народа могло извлечь из скудной почвы кое — какие плоды.

Здесь находится главный город Иерусалим. «История, которая поместила Афины на бесплодной скале, Рим — среди болот и пустынь, воздвигла Иерусалим на обнаженном каменистом утесе». Этот священный город, со своим храмом Иеговы, видевший некогда оживленные празднества во время великих религиозных торжеств иудейства, стал впоследствии «целью, к которой стремились крестоносцы и паломники и при виде которой они преклонялись с молитвой, приветствуя ее радостными возгласами; город, на который рассеявшийся по лицу земли народ израильский взирает с гордостью и с душевной болью и тоской, город, которому даже мусульмане дают название ElKuds, то есть «священный».

Жители Палестины, окруженной самыми культурными народами древнего мира, участвовавшей во всех великих событиях античной истории, находились постоянно в состоянии духовного напряжения. Этому слабому народу нередко приходилось оберегать свою веру — монотеизм — от чуждого влияния вавилонско — ассирийского всемирного господства, от внешнего блеска финикийской цивилизации, от премудрости египтян, от эллинской красоты. В этой борьбе за самое высокое, что у него было, израильский народ развил в себе, довел до полного расцвета свои природные задатки, свои индивидуальные черты. В израильтянах выработались та энергия, та несокрушимая гибкость, та необычайная стойкость национального характера, равные которым вряд ли можно найти во всей истории человечества и которые многократно засвидетельствованы историей иудеев.

Считая известными важнейшие хронологические даты, мы ограничимся для своих целей лишь следующими указаниями.

Длившиеся много веков тяжелые вавилонское и ассиро — персидское пленения сменились владычеством Александра Великого, господством Птолемеев и затем Селевкидов из Сирии; все это следовало одно за другим; наконец, несчастный народ после почти сорокалетней борьбы был освобожден героическим родом Маккавеев (167–130 гг. до Р. X.). Один из членов этого рода, Аристобул, принял царский титул (105).

Тяжелые страдания, неустанные труды и победоносная борьба снова, хотя и постепенно, создали из иудеев народ, который, казалось, занял среди других народов самостоятельное и почетное положение.

Блестящую эпоху династии Маккавеев сменило мрачное время царя Ирода. По трупам славного княжеского рода и мужественных патриотов проложили себе дорогу к Сионскому престолу хитрые и отважные потомки Ирода, пользовавшиеся расположением римских императоров. Не лишенные благородства и великодушных стремлений, эти почетные царедворцы, искренно преданные ненавистному для народа врагу, презирали со всей дикостью восточного деспотизма идеальные течения в жизни народа и неуклонно и упорно преследовали лишь одну цель: утвердить в Иудее свою власть.

Вполне понятно, что при таких условиях они не могли прибрести расположение народа, «склонного рассматривать с трансцендентальной точки зрения всю жизнь до ее мельчайших деталей». Тем с большей страстностью он обратил свои взоры на храм, это национальное святилище, в котором он видел свое единственное приобщение и который во все времена составлял его радость и его гордость, и тем с большим благоговением стал относиться он к первосвященнику.

Но так как все высшие должностные лица в большей или меньшей степени зависели от милости преемника Ирода или римских прокуроров, то, несмотря на их громадное влияние на умы, настоящий дух иудейства — теократическая идея постепенно покинула их и нашла свое последнее прибежище в раввинских школах. Это было следствием горестного чувства, вызываемого потерей политического существования государства.

Каждый палестинский город средней величины имел свою школу или синагогу. Богослужение, совершаемое в последней, должно было заменять участие в богослужении иерусалимского храма. Сотни жаждущих познания юношей и благочестивых мужей проводили в синагоге целые дни и с благоговением внимали разъяснениям Священного Писания и глубокомысленным схоластическим толкованиям запутанных вопросов права.

Таким образом школа распространяла во всех слоях народа точное знание закона и создавала целые кадры учеников, которые делали своим призванием изучение Священного Писания.

Наряду с левитами, избранными учителями народа, создался особый класс писателей, раввинов, ставивших задачей своей жизни изучение и дополнение закона, сохранение в чистом виде религии Моисея и предание ее народу.

Этой задачей раввины отдавались с изумительным рвением. Чтобы предотвратить возможность отпадения от веры отцов, они подчинили Закону «пестрое разнообразие жизни». Их учение совершенно отвергало право человека поступать по собственному усмотрению, и каждый род занятий подводился под «категорию запрещенного или разрешенного». Уже и без того строгие предписания относительно пищи стали еще строже, количество очистительных обрядов было увеличено, а всякое отступление от закона влекло за собой суровую кару. До полного абсурда доходили их хитроумные рассуждения о том, «в каких случаях погружать руки в воду, держать ли их вверх или вниз, омывать ли всю кисть или лишь концы пальцев».

Неудивительно, что эти бесчисленные, сложные предписания совершенно затуманили народное сознание и заслонили истинные основы религиозной и нравственной жизни.


САДДУКЕИ И ФАРИСЕИ

Те огромные требования, которые школа предъявляла к народу, оказались невыполненными. Страстная любовь народа к своему Закону охладела, и лишь немногие все еще искренне стремились провести в жизнь теократическую идею.

Таковы были главным образом три большие партии, в которых проявилось религиозное движение той эпохи: саддукеи, фарисеи, ессеи.

Слово «саддукеи» означает «праведные», то есть строго следующие букве закона. Легендарный основатель этой секты Цадок, по — видимому, представляет собою вымышленную личность, «имя которой этимологическим путем выведено из слова «Саддукеи».

Саддукеи являлись консервативной партией, хранителями собственности и власти, представителями существующего порядка и законности. К ним принадлежала иудейская аристократия — храбрые воины, в битвах с соседними народами завоевавшие бессмертную славу и приобретшие большие богатства, ловкие дипломаты и искусные посредники, которые, благодаря сношениям с дворами азиатских властителей и постоянному соприкосновению с внешним миром, усвоили более свободные взгляды на жизнь. Саддукеям принадлежало преимущественное право на получение высших должностей при храме. И вплоть до самого разрушения Иерусалима (в 70 г.) пост первосвященника почти беспрерывно занимали лица, принадлежавшие к секте саддукеев.

Но, несмотря на это, священнослужители не выказывали особой любви к святилищу. Немногочисленная, не пользовавшаяся особенно большим влиянием в народе, партия эта больше интересовалась государственными делами Иудеи, чем религиозными вопросами, которые занимали в сердцах саддукеев лишь второстепенное место. Они проповедовали, правда, необходимость праведной жизни, но совершенно не заботились о строгом соблюдении постов и очистительных обрядов. В своем вероучении и жизни они руководствовались лишь писаными законами, Торой. К изустному преданию они относились с пренебрежением.

Эта привилегированная партия сталкивалась на почве народной жизни со строго ортодоксальным направлением, представителями которого были фанатичные руководители синагоги. Сплотившись вокруг школы, они боролись против злостных еретиков со всей беспощадной непримиримостью, столь свойственной этим людям. Они стремились к точному осуществлению священных заветов и предписаний, к неуклонному выполнению Закона отцов, стремились создать на земле истинное Царство Божие и доставить народу израильскому обетованное блаженство.

Они считались самыми глубокими знатоками и самыми учеными толкователями Закона. «Премудрость Священного Писания, справедливость, благочестие, святость согласно Закону — вот что было их лозунгом». Эти благочестивые законники назывались фарисеями, то есть особенными святыми, чистыми.

Предметом жестокой борьбы между ними и саддукеями был вопрос о богослужебном ритуале. Фарисеи требовали безусловной точности в соблюдении всех религиозных предписаний, самых тщательных очищений перед богослужением, перед чтением Закона и т. д. Саддукеи же, больше ценя личное начало, придавали наибольшее значение внутреннему убеждению, чем пустым внешним наблюдениям.

Но еще ярче глубокая противоположность между обоими враждебными направлениями выступала в их миросозерцании.

Важную цель своих стремлений фарисеи видели в достижении провозглашенного пророком Царства Божия. К тому, чтобы заслужить эту божественную награду, сводилось их благочестивое рвение, «со всей той суетливостью, преувеличениями и нравственной нечистоплотностью, которые свойственны всякому корыстному служению». Эту награду они сулили своим ученикам, всем, кто стремился к добродетельной жизни. Тех, кто погибал в борьбе за Закон, утешали обещанием будущей вечной жизни и грядущим воскресением в непорочном теле, в то время как злым угрожали неминуемой вечной карой.

Саддукеев не могли воодушевить такие фантастические упования. Им недоставало религиозной убежденности, фанатичного воодушевления, истинной любви к своему народу. В противоположность укоренившимся на Востоке представлениям, они отрицали всякий авторитет, довольствуясь существующим более или менее сносным порядком вещей, смеялись над теми обещаниями, которым не верили уже их отцы. Они полагали, что счастье и страдание человека всецело зависят от его собственного поведения. Наградой и карой за добрые и злые дела являются результаты его дел, и вовсе нет необходимости признавать загробную жизнь, где Бог будет согласно высшей справедливости судить человеческие дела, и незачем ожидать награды в царстве Мессии.

Этот взгляд вполне совпадает с истинным духом учения Моисея, который ничего не знает и не говорит ни о бессмертии души человеческой, ни о вознаграждении или наказании человека после смерти. Истинная религия Иеговы указывала своим последователям на блага земной жизни, «обещая им продолжительную, счастливую жизнь здесь, на земле, цветущее здоровье, множество детей, обильные жатвы и плодовитость стад», а неверным угрожая всеми земными бедствиями.

Учение фарисеев возлагало на народ непосильную тяжесть, хотя верующие и подчинялись бесчисленным скучным предписаниям в надежде на будущую великую награду. Под тяжестью великих национальных бедствий восприимчивый ум народа израильского стал искать в фантастических мечтах о будущем то, в чем отказывала жестокая действительность.

И так как, далее, судебная деятельность фарисеев отличалась мягкостью — они стояли не на точке зрения нравственной испорченности, а на усмирении человеческих слабостей, так как их внешность свидетельствовала о жизни, полной строго воздержания, так как они отличались высокими добродетелями, были кротки и приветливы в обращении со всеми, к тому же питали по отношению к язычникам — римлянам национальную ненависть и религиозное отвращение, а к ненавистным народу потомкам Ирода относились как к заклятым врагам, — то вследствие этого простой народ глубоко почитал фарисеев и всегда был готов подчиниться их указаниям и защищать их.

Фарисеи применяли свою деятельность в трех областях: они являлись законоведами в синодиях (судах), преподавателями наук и проповедниками.

Между тем гордые саддукеи, которые, благодаря своему высокому положению и своему богатству, близко соприкасались с господствующей властью и в вопросах политики поддерживали Ирода Великого, будучи верноподданными римского императора и нисколько не отвергая эллинской цивилизации, научившей их наслаждениям жизни, вызвали к себе глубокую ненависть народа.

Борьба демократии с аристократией окончилась, как и у всех других народов, тем, что первая утвердилась на поле брани, отвоеванном после упорной борьбы. Народная партия сделалась неограниченной властительницей во всем Израиле и, наконец, с торжеством увидела в своем лагере и всех жаждавших деятельности младших членов духовной аристократии.


ЕССЕИ

Слово «ессеи» означает, по — видимому, «святых», «благочестивых» или «созерцающих». С большим, однако, правом его можно производить от еврейского «Хашшайм». Согласно этому словообразованию, слово «ессеи» означает «молчание», «мисты».

Та же тоска по праведной жизни, возможно точном и строгом выполнении закона, которым фарисеи неустанно стремились дать господство в духовной жизни общества, побудила ессев удалиться от народной жизни и в строжайшем уединении осуществлять свой высший для той эпохи нравственный идеал — цель, достижение которой было немыслимо в неустанной суете городской жизни, при оскверняющем соприкосновении с порочными людьми.

Зарождение ессеизма ускользает от исторического исследования. Их поселения нужно искать преимущественно в прелестных горных долинах, которые прорезывают расположенное между Иерусалимом и Соленым озером дикое плоскогорье.

Герцфельд придерживается того мнения, что орден ессеев был основан одним александрийским иудеем около 220 г. до Р. X. Этот аскет — мечтатель принял зародившееся в Александрии аллегорическое толкование Библии и, после того как был посвящен в премудрость египетских жрецов, основал у себя на родине союз по образцу пифагорейского.

Меланхолическое настроение ессеев, их строго регулярный образ жизни легко могли произвести на поверхностного наблюдателя впечатление, что здесь готовились к смерти люди, утомленные жизнью. Так, Плиний рассказывает: «К западу от Мертвого моря, настолько близко, насколько позволяет этот нездоровый климат берега, живут ессеи. Они ведут уединенный образ жизни и представляют собою самый странный народ среди всех обитателей земного шара; они воздерживаются от всяких сладостей, не имеют ни жен, ни детей и живут лишь в обществе своих пальм. Ежедневно прибывающими новыми членами постепенно пополняется состав общины, ибо число утомленных жизнью людей, которых житейские бури побудили принять учение ессеев, значительно. Могло бы показаться невероятным, что народ, среди которого никто не рождается, продолжает существование в течение тысяч веков. Так для одних оказывается выгодным утомление жизнью других».

Каждая колония имела свой общий дом с купальней, в которую была проведена холодная ключевая вода, с комнатой для трапез и собственной синагогой. Не довольствуясь общинной жизнью, уединенно селились у горных источников те аскеты, которые хотели еще строже, чем их братья, осуществлять свой идеал жизни.

В эпоху, когда ессеи еще не вполне удалились от жизни народа, их общины были разбросаны также в некоторых городах Иудеи. Странствующие братья, узнававшие друг друга по известным тайным знакам, всегда находили здесь гостеприимный приют.

В эпоху расцвета общины число ессеев достигало 4000. Они представляли собою хорошо организованную общину, управлявшуюся выборными должностными лицами, которым все беспрекословно повиновались.

Ессеи занимались преимущественно хлебопашеством, но не с целью наживы. Все продукты своих трудов они передавали своему начальнику, всякий заработок вкладывался в общую кассу, куда каждый член отдавал, после предварительного испытания, все свое имущество.

Следствием общности имущества был умеренный образ жизни и простые нравы ессеев. Свой дневной труд братия начинала еще до восхода солнца чтением псалмов и молитв. Затем каждый брался за свою работу. Работали до 11 часов и потом все снова собирались для совместного купания. Очистившись, облекались в светлые одежды и затем приступали к трапезе. Молча вступали они в трапезную, но никто не прикасался к пище, пока глава братства не освящал ее молитвой, как бы превращая ее в священную жертву. Пища состояла лишь из хлеба, овощей и воды. Вино и мясо были строжайшим образом запрещены. Трапезная считалась неприкосновенным святилищем, недоступным для непосвященных. Во время трапезы господствовало торжественное молчание, производившее на неучаствовавших в ней впечатление какой-то таинственной мистерии. Трапеза заканчивалась молитвой, которую произносил глава братства. Священная одежда снималась, и все приступали к послеполуденной работе. Она продолжалась до наступления вечерней темноты, после чего следовала такая же трапеза, в которой принимали участие также и странствующие братья из других общин. День заканчивался общей молитвой, «чтобы душа, преисполненная чистых помыслов, погрузилась в сон и до пробуждения не возбуждала жизнедеятельности тела». Так протекали дни из года в год, однообразно и торжественно.

Проста и скромна, как пища братии, была также их одежда. Летом они носили платье без рукавов; зимней одеждой их был грубый плащ.

Так как ессеи признавали лишь различие между чистыми и нечистыми, то они были решительными противниками рабства. Они отвергали его как ужасную несправедливость. Общая мать создает и кормит всех людей, как кровных братьев, и лишь злобная алчность разрывает тесные узы родства.

Умеренные во всех своих потребностях, неустанно обуздывавшие свои страсти, добросовестные во всякой работе, «милосердные по отношению к бедным и нуждающимся в помощи, ессеи являлись истинным олицетворением гуманизма, и их братство было поистине союзом добродетели в высшем смысле этого слова.

Заветам своего учения ессеи следовали с величайшим рвением. Субботу проводили они в молитвах, собираясь на богослужение в своей синагоге. Тогда прекращалась всякая работа. Не зажигая огня, не прикасаясь к домашней утвари. Закон говорил: не убивай, и ессеи отрицали войну и все, что могло служить целям войны, например изготовление оружия. Братья не считали возможным умерщвлять даже животных и потому питались лишь растительными продуктами.

В члены общины допускались люди всех возрастов. Перед вступлением новый член должен был пройти трехлетний искус. Вооруженный топором — символом труда, — снабженный белой одеждой и передником, надевавшимся при омовении рук, новый член вступал в первый разряд, где он знакомился со строгими правилами жизни братства и давал обет следовать им. Но в ряды истинных членов он еще не допускался. Если поведение его в течение первого года оказывалось удовлетворительным, то его переводили во второй разряд. В нем оставался он два года. Здесь он получал уже право общаться с посвященными, но не мог ни прикасаться к ним, ни принимать пищу вместе с ними. Если новый член и второй искус выдерживал успешно, то он торжественно вступал в более тесный круг братии. При этом давал последний страшный обет, принося следующую клятву: «Почитать Творца, быть справедливым по отношению к людям, никому не причинять зла ни по собственному побуждению, ни по чьему-либо приказанию, поддерживать право и ненавидеть неправого, соблюдать верность по отношению ко всем, любить истину, уличать лжеца, держать руки в чистоте от всякой кражи и сердце от неправедного стяжания».

Ввиду глубокой морали, несомненно, заключающейся в клятвах ессеев, да позволено будет назвать ессеизм зарей нового времени, христианства. Здесь впервые за все последние века существования иудейства внутренняя жизнь человеческой души была признана целью закона, целью религии.

Далее новый член клялся не иметь тайны от братии, но ничего не выдавать чужим, если бы это даже стоило ему жизни, передавать новым членам учение братства лишь в таком виде, как он сам узнал его от старших членов, не принимать никакой пищи из рук непосвященного, свято охранять книги братства и помнить имена ангелов.

Только дав торжественный обет выполнять все это, ученик получал право участвовать в общих трапезах. К четвертому и высшему разряду принадлежали все те, кто соединял в себе всю высшую премудрость ессеев. В большинство общин женщины не принимались.

Там же, где брак допускался, для женщин существовали еще более строгие правила очищения, чем для мужчин.

Нарушивший установленные правила исключался из общины. Это решение, постановлявшееся собранием из 100 членов, было окончательным и безапелляционным. Если исключенный считал себя связанным данной клятвой, то погибал в нищете. Он предпочитал умереть голодной смертью, чем принять пищу и питье из рук другого еврея.

Строгое воздержание, отшельническая жизнь, полная тяжелых лишений, уничтожала перед их духовным взором пределы времени и делала им доступным, как они полагали, провидение будущего.

Вера в изумительный дар предвидения ессеев распространилась даже в народе, который с восторгом принял ее. Нередко прорицателей будущего призывали в палаты вельмож или даже самого царя, «когда зловещий сон пугал воображение, когда удача напоминала о завистливой судьбе».

Но, заглядывая в будущее, ессеи не составляли гороскопов для отдельных лиц, «их интересовало лишь обещанное пророками грядущее Царство Божие», которое они рисовали себе в самых радужных красках; стать достойным этого Царства Божия и призвать его с неба на землю, свято исполняя волю Божию, было целью их самых горячих стремлений.

Пророчество наиболее выдающихся братьев и опыт всего братства создали с течением времени целую сокровищницу тайных знаний, которые были занесены в священные книги братства и составили его тайное учение.

О содержании его дает некоторые сведения иудейский историк Иосиф Флавий (37–93 гг. по Р. X.). Хотя он сам был ессеем и дал обет сохранения тайны, но он все же не мог устоять против искушения дать некоторые ценные указания на этот счет.

По его сообщению, эти книги прежде всего заключали в себе полные списки ангелов; сохранять в тайне имена их было, как известно, одним из важнейших обетов, даваемых стремившимися к святости членами, при их поступлении. Имена ангелов не служили лишь для различия их между собою; в них заключалось также представление о природе и свойствах высших существ, а знание этих свойств при известных условиях давало возможность призывать ангелов с неба на землю.

Такие списки ангелов имеются также в апокалиптической Книге Эноха; автор ее узнал эти имена благодаря своему общению с небесным миром: Уриил, ангел грома и жизни; Рафаил, ангел человеческих душ; Рагуил, карающий мир и светила; Михаил, ангел благочестивых; Саракуил, ангел грешников; Гавриил, поставленный над змеями, раем и херувимами.

Кроме этих познаний, братство обладало также специальными сведениями о тайных свойствах камней и растений, целебных снадобий и лечебном искусстве, которое благоговейно хранилось и неустанно развивалось дальше.

Обладание этими тайными книгами все более и более удаляло братство от внешнего мира и накладывало на жизнь братии особенный отпечаток.

Этому способствовало также убеждение, что основным законом братства, совершенно отказывавшегося от употребления мяса, противоречит принесение кровавых жертв в Иерусалимском храме. Этим путем ессеи разорвали последнюю связь, которая до сих пор еще так крепко соединяла их с теократией, с избранным народом, хотя мстительные дары, которые они приносили в храм, как будто бы и доказывали противное.

Община ессеев, достигшая полного расцвета еще при Иисусе Христе, совершенно исчезает с исторического горизонта в первые же десятилетия по возникновении христианства. Последние члены ее, смешавшись с последователями Христа, образуют странное общество нищенствующих аскетов.

Ессеи оказали, по — видимому, лишь незначительное влияние на жизнь иудейского народа; вероятно, что они никогда не стремились выдвинуться вперед.

Да и по самому настроению своему Братство относилось отрицательно к такого рода планам. Оно не могло, да и не пыталось оттянуть или отвратить предрешенную судьбой гибель несчастного народа.

По образцу Братства будто бы был учрежден союз терапевтов у озера Мерис близ Александрии; он представлял собою братство монахов — аскетов, проповедовавших эзотерическое учение. Но историческое существование терапевтов в настоящее время с полным основанием отрицается.

Являясь выражением религиозного отчаяния, братство ессеев указывает скорее на начинающееся разложение народа. Спасение отдельных личностей при всеобщем крушении — вот его лозунг. Но все же ессеизм свидетельствует о том утешительном факте, что и дохристианское человечество в значительной степени обладало благородными стремлениями и здоровыми задатками духовной жизни — драгоценный вклад его в развитие нового мировоззрения.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. МИСТЕРИИ ВРЕМЕН УПАДКА

Когда Рим раскинул свое владычество с одного края мира до другого, в руках римлян очутилось разом все, что только могли захватить человеческие силы: мировая власть и величие, все блага и сокровища земли, необычайно разносторонняя духовная культура. И все-таки род человеческий томился под тяжестью разложения.

Безмерные богатства — добыча победоносных легионов — которые они сносили в столицу мира со всех концов земли, манили к разнузданным наслаждениям, а тяжелый труд и простой образ жизни прадедов стал несносен для их потомков. Богатства росли с поразительной быстротой; вместе с тем с неимоверной силой возрастала жажда наслаждения, и, наконец, она перешла всякие границы. Роскошь и ужасающий разврат шли рука об руку. Все кругом было пропитано самыми низкими пороками и преступлениями. И под гнетом тирании цезарей, в чаду разврата, которому нет имени, римляне растеряли всю свою духовную мощь и свои физические силы. Люди труда, достойные граждане, патриоты республики стали рабами империи, лицемерными, малодушными, развратными. Процесс разложения принял ужасающие размеры.

Преступления и порча нравов из Рима распространились по всей Италии и провинциям, и в бешеном водовороте всеобщей развращенности добродетель стала казаться почти преступной.

Глубоко потрясенная, старая вера в богов потеряла свою власть над умами. Поскольку фривольная, полная иронии поэзия Овидия, Горация, Лукреция, Пропорция, Марциала не успела еще вытравить жалкие остатки религиозного чувства у образованных классов, последние, предавшись учению философии и ее теоретическим и практическим выводам, прониклись презрением к исконной народной религии, ибо в результате все эти так ревностно разрабатывавшиеся тогда философские системы (эпикурейцев и стоиков — с их плебейским двойником, школой циников — академиков, перипатетиков, пифагорейцев и неоплатоников), на чем бы они ни основывались, все же сводились лишь к критике и отрицанию старой государственной религии; и нивелирующее влияние просвещенных сатириков и философов не встречало энергичного отпора со стороны какой-либо замкнутой жреческой касты.

Народ потерял былую непосредственность веры; у него уже не было прежней твердости убеждений, и он стоял перед своими богами опечаленный, отчаявшийся, потерявший всякую надежду.

В полную радостного труда эпоху отцов, когда лишь настоящее, лишь земное существование составляло главное содержание человеческих желаний, каждый просил у богов для себя и для своих близких блаженства как награды за свои жертвоприношения, молитвы и верность божественным заветам. Особенную неудачу человек приписывал гневу какого-нибудь бога, если чувствовал себя виноватым, или же зависти со стороны одного из богов, если вины не ощущал. Гнев и зависть небожителей обыкновенно смягчались надлежащими жертвоприношениями и благочестивыми воздаяниями, обетами и молитвами.

Но в эпоху всемирной римской империи порабощенные народы познали все бессилие национальных богов: изнывая под гнетом высасывавших их кровь надменных римских наместников, они нигде не находили помощи и защиты против бесстыдного насилия. Жестоко разочарованные во всех своих упованиях, люди начали сомневаться в могуществе, справедливости и даже в самом существовании богов, которых они до сих пор почитали. И когда вслед за этим политика религиозной веротерпимости повлекла за собою смешение существующих в государстве бесчисленных, принципиально различных религий, когда римские и греческие боги проложили себе дорогу в Африку и Азию, а египетский, персидский, сирийский, малоазиатский пантеоны, в свою очередь, открыли двери своих олимпийских жилищ и послали своих небожителей на запад, тогда-то следствием всего этого было полнейшее забвение идеального содержания древнего мира богов.

Но всеобщему презрению предан был этот мир богов, когда безумные цезари типа Калигулы, Нерона, Доминиана еще при жизни стали требовать для своих любимцев божеских почестей. Даже самому простодушному уму апофеоз таких жалких тиранов должен был казаться смешным.

Так свершилась гибель старой народной религии. Тем более сильное впечатление производило на все глубокие умы ожидание нового, лучшего времени, которое предчувствовали поэты, которое возвещали далеко распространившиеся и на Западе пророчества о грядущем Мессии. Особенно замечательна в этом отношении четвертая эклога Вергилия, в которой излилась страстная жажда коренных изменений жизненного строя. На Востоке, распространяемая иудеями, передавалась весть о предстоящем появлении какого-то могущественного иудейского царя, а в Рим проникли слухи, что мировая власть перейдет к Востоку.

Если уже эти темные пророчества и надежды исподволь прокладывали дорогу беспрерывно разрастающемуся христианству, то этому в еще большей степени содействовала мощно расцветающая в ту эпоху религиозного разложения литература — последняя вспышка быстро шедшего к могиле античного духа. Сочинения писателей той эпохи, как, например, Лукиана из Самосаты, знакомят с вопросами, которые занимали, главным образом, мысль образованных людей того времени. Повсюду замечается робкое, торопливое искание неизвестной мудрости, тревожное исследование природы Божества, вопроса о бессмертии души; повсюду мучительные попытки отчаявшихся умов создать на почве старых религий новое мировоззрение, которое наполнило бы серьезным содержанием убогую земную жизнь и успокоило бы тоску удрученного сердца, дав ему вечную цель, — любопытное и вместе с тем трогательное явление.

Излюбленным средством для достижения этой возвышенной цели были развратные оргии восточного культа с его фантастической демонологией, а также прорицания и магические формулы друидов; другим средством для достижения бессмертия и блаженства души являлись мрачные, таинственные мистерии с символическими посвящениями, которые напоминали священные обряды христианства: крещение, причащение и чудо воскресения.

Из Вавилона, Сирии, Египта и Малой Азии вышли целые полчища таинственных личностей, которые в качестве толкователей слов, прорицателей будущего, знахарей, кудесников встречали радушный прием у высщего сословия и у народа. Особенной известностью пользовался уже упомянутый выше Аполлоний Тианский.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ. МИСТЕРИИ ВРЕМЕН УПАДКА РИМСКОЙ ИМПЕРИИ


МИСТЕРИИ МИТРЫ

Кроме культа Исиды и Вакха, с которыми мы познакомились выше, главной религией искупления умиравшего язычества были мистерии Митры, получившие широкое распространение и пользовавшиеся большим почетом в течение многих лет.

Вначале Митра не принадлежал к наиболее почитаемым богам иранской религии; лишь со времени Ксеркса I он, в качестве бога солнца, сделался главным божеством персидского культа. После того культ Митры из Ирана распространился по всей Азии, а приблизительно с 70 г. до Р. X. и по всему Западу, «где он был встречен с той страстью ко всему экзотическому и таинственному, которая предшествовала падению язычества, как бы последняя вспышка его меркнущего света перед восходящим солнцем христианства». Так как

Митра считался также проводником душ из мрака земной жизни в небесную обитель, это представление сделалось центральным пунктом удивительных мистерий, члены которых составляли тайное общество.

Мистерии торжественно справлялись братством Митры во время весеннего равноденствия в уединенных пещерах, природных или искусственных гротах. В такого рода «Митреях» воздвигались алтари, ставились изваяния и символические фигуры, которые должны были изображать неподвижные звезды и планеты, знаки зодиака, стихии, путь души через солнце и планеты.

Обряды, предшествовавшие посвящению, символизировали борьбу братьев с Ахриманом, злым духом, и его слугами, то есть освобождение человечества от гнетущего чувства нравственного несовершенства; соответственно этому обряды состояли из целого ряда тяжелых искусов и телесных истязаний, которые нередко заканчивались смертью.

Это подтверждается многочисленными черепами, которые были найдены в Митреях Рима, Александрии, во многих альпийских и придунайских пещерах. Некоторые обряды из прежнего культа Митры сохранились еще в армянской церкви.

По числу планет верующие делились на семь разрядов, причем каждый разряд имел свое учение и свои обряды. Проходя эти семь ступеней добровольных лишений и испытаний, посвящаемый должен был проявить мужество и душевную стойкость, прежде чем признавался достойным вступить в тайное общество, где в награду ему сулили меч и венок — своеобразные регалии братства. «По сообщениям христианских апологетов, во время мистерий вновь посвященному члену подавали хлеб и кубок с водой, причем произносились подобающие случаю слова. Сосуды с водой были символом источников. Далее посвящаемым вместо воды лили на руки мед для омовения и при этом им внушали не прикасаться ни к каким вредным и нечистым вещам. Мед означал свойство постоянства».

Этому искусу подвергали себя даже некоторые императоры, как, например, Траян, Домициан и Юлиан Отступник, который был ревностным приверженцем культа Митры. Еще в 362 г. эти мистерии торжественно справлялись в Константинополе, но вскоре были упразднены.


ТАВРОБОЛИИ ВЕЛИКОЙ МАТЕРИ И АТТИСА

Митра давал вечную жизнь душам посвященных, очистившихся посредством искуса, и той же цели надеялись достичь при помощи культа сил природы и подземных богов.

Уже древние эллины облекли в форму мистерий, исполнявшихся еще во времена царей, тайные учения о круговороте жизни, о смерти и воскресении, связывавшиеся с мифом о Деметре, Персефоне и Дионисе. Но выродившееся язычество не удовлетворилось поэтически и художественно обставленными элевсинскими празднествами; оно искало для себя прибежища в тайных культах, где крайности — внешняя обрядность, чувственные страсти и добровольные мучения — соединялись в отвратительном сочетании.

Таковы тавроболии великой Матери и Аттиса. Великая Мать — мать всей олимпийской семьи богов — в древней Греции играла лишь подчиненную роль. На Крите же, омываемом морскими волнами — этой классической родине древних мифов, легендарном месторождении Зевса — она пользовалась большим почетом. Образ греческой Матери богов слился скоро с образом азиатской Кибелы, в честь которой во многих местностях Малой Азии устраивались оргии: таким образом, она превратилась в мистическую богиню земли, великую жизнетворную богиню природы. Позднее, с представлением о ней слились образы других подобных ей богинь, а именно: Деметры и египетской Исиды.

Любимцем Кибелы и ее жрецом был Аттис, красивый юноша, родившийся от Наны, дочери бога реки Сангариоса, — символ рано увядающего цвета жизни.

Аттис погиб ужасной смертью, и мать богов с безумной скорбью оплакивала его гибель.

В честь его и Кибелы в начале весны устраивалось многодневное празднество, причем участники с дикими криками и при звуках оглушительной музыки подвергали себя ужаснейшим мучениям и предавались беспредельному экстазу наслаждений. Они увечили себя во имя высшей нравственности и в знак своей благоговейной веры. Религиозное безумие, полное отсутствие стыдливости и хаос чувств приводили к ужасающим оргиям.

В Риме оргии в честь Кибелы проникли в 204 г. до Р. X. В то время ни один свободнорожденный римлянин не имел права попасть в число ее жрецов. Но в эпоху Антонимов, когда жадно хватались за все, что могло внести приятное разнообразие в беспросветную монотонность и пустоту жизни, этот культ получил широкое распространение. Знатные римляне и римлянки посвящали себя порочному служению богине, в честь ее на празднествах устраивали фантастические процессии и неистовствовали, как бесноватые.

Умопомрачающие гнусности, совершавшиеся на почве этого азиатского культа природы, в ужасном виде изображены в саркастических рассказах — «греческого Вольтера» Лукиана (род. в 125 г. по Р. X.) и Апулея.

Тогда-то в честь великой Матери возникли тавроболии. Они подражали христианскому обряду крещения, и им также приписывалась искупающая и очищающая сила «возрождения».

Желающий принять участие в таинстве должен был в полночь подвергнуться удивительной процедуре. Одетый в символические одежды, он становился в яму, которая была закрыта просверленными досками; он должен был стараться, чтобы вся стекавшая в отверстия кровь жертвенных животных, быка и барана, попадала ему на лицо, на волосы или на платье.

Остальные детали посвящения мало известны. Мы знаем только, что число членов братства — мужчин и женщин — было очень велико. В знак своей принадлежности к братству они должны были открыто носить одежды, пропитанные кровью.


ГНОСТИЦИЗМ

Многочисленные тайные культы с их тайными учениями, искусные обманы восточных чудодеев не могли надолго сохранить своего престижа. Эти пустые призраки, порожденные суеверием, отняли у верующих последний луч надежды и, обманув их, наполнили их души беспросветным отчаянием. И когда не удалась последняя попытка внести свет в античное миросозерцание посредством христианских идей и обогатить человеческий дух и новой христианской, и египетской, и персидской мудростью, и халдейским астрономическим учением о звездах, и сирийскою магией, тогда оробевшая совесть стала искать в христианских общинах последнего убежища, где вечное стремление человеческого духа к слиянию божеского с человеческим могло найти успокоение.

В особенности все «угнетенные, страждущие и обремененные», бедные и рабы с восторгом прислушивались к радостной вести о новой, несущей отраду и утешение, религии и всей душой устремлялись к ней навстречу, так как своим учением о свободе, братской любви и равенстве всех людей она отводила им достойное место в гражданском обществе.

Но и образованные и знатные люди также, не задумываясь, примыкали к этой полной глубокого нравственного содержания религии, которая своим учением о Христе, Сыне Божием, и его чудесах, своими символическими таинствами крещения и причащения отвечала роковой склонности эпохи ко всему таинственному.

С не меньшим воодушевлением принимали весть о грядущем блаженстве и средние классы народа. С тех пор, как они поняли, что старые, обесславленные боги остаются лишь жалким орудием политиков и легким средством обмана, они, в уничтожающем сознании своего духовного бессилия, хватались сначала за всякое суеверие; но вскоре эти средние классы, в особенности солдаты, должностные лица и купцы, странствовавшие по провинциям великой Римской империи, увидели неизмеримое преимущество духовной религии, с серьезным нравственным учением, перед отжившим миром богов с пестрыми религиозными обрядами и сделались вдохновенными носителями и проповедниками истин христианства.

Языческий культ отступал все более и более на задний план перед религией братской любви и равенства. Умственное и нравственное мировоззрение прежних поколений неизбежно должно было потерпеть крушение.

Поэтому все, кто еще крепко держался за полную наслаждений и красоты жизнь старого языческого мира, почувствовали себя призванными бороться не на жизнь, а на смерть со страшным врагом. Более низменные и более благородные мотивы слились воедино, побуждая к энергичному сопротивлению. В борьбе приняли участие и все те, кто в служении идолам находил неиссякаемый источник доходов, и все те, которые считали своей обязанностью охранять честь и мировоззрение древности: жрецы, в храмы которых приносились все менее и менее обильные жертвы; маги и чародеи, дела которых шли все хуже и хуже; художники и ремесленники, изготовлявшие изображения богов и предметы роскоши, прежде раскупавшиеся нарасхват, теперь же отвергаемые с презрением; власть имущие, которые охотно обогащались за счет конфискованных христианских имений; и чернь, жаждавшая грабежей. И в то время как писатели выступали на поле брани со своим духовным оружием, светская власть оттачивала меч преследования.

Среди преследователей христианства называют главным образом самых лучших из императоров, например Траяна, Домициана; данное явление объясняется тем, что именно эти могущественные цезари более всего стремились поддержать античную идею государства, которой они были всецело преданны.

Но кровь мучеников была тем семенем, из которого произросла церковь. От великого кровавого крещения этой эпохи преследований загорелось еще более великое пламя веры. Наиболее благоразумные среди язычников не могли без глубокого изумления смотреть на духовную мощь мучеников, преодолевавшую самые ужасающие муки тела. От изумления до принятия идеи, за которую борются с таким геройским мужеством, всего один шаг, и таким путем кровь одного мученика порождала десять новых последователей Христа. Да и кроме того, в продолжительной борьбе с христианством все орудия реакции, в конце концов, притупились. Христианская вера обошла весь земной шар. «Историческую драму первостепенной величины представляет собою эта юная община, во всеоружии своей новой религии и нового мировоззрения борющаяся с самым могущественным государством в мире, с его языческими культами, с его тысячелетней культурой; церковь, выходящая победительницей после его падения».

С возникновением многочисленных христианских общин, учение апостолов в различных странах получало различное направление, в зависимости от уровня их культуры и в связи с прежними представлениями, тем более что уже не существовало общепризнанного авторитета, от которого можно было бы в затруднительных случаях получить решающее указание, как это делалось при апостолах. Вследствие этого христианское древо жизни вскоре дало некоторые чужеродные побеги.

Таким является прежде всего гностицизм. Именем гностицизма обозначали в первую эпоху христианства более глубокое понимание сущности религиозного мировоззрения, которое, в противоположность установленному вероучению, обычному пониманию его, было достоянием лишь немногих более одаренных или посвященных.

В сущности, гностицизм уже приобрел черты античных мистерий. Он представляет собою попытку преобразовать христианское учение по их образцу и, исходя из фантастически — умозрительного представления о Боге и мире, облечь его в форму новых мистерий, выдавая его за высшую истину.

Подобно греческой философии, гностицизм — в котором можно различить элементы иудейского, сирийского, персидского и даже индийского религиозных учений, философских систем Платона, стоиков и пифагорейцев, — также стремился к разрешению проблем относительно сотворенного мира и Божества как творца этого столь чуждого его духовному существу материального мира, со всеми его недостатками и ошибками, со всем господствующим в мире злом, с разнообразием нравственной природы и т. д. Одним словом, «учение мудрых» пыталось постигнуть природу Божеств посредством созерцания общего хода мировой жизни.

Бог гностиков — это неопределенное, неясное существо, которое доходит до самосознания лишь в многообразных силах, развивающихся из него путем истечения. Видимый мир не есть свободное творение этого Бога; он создан подчиненным Богу зодчим мира, Демиургом, из мертвой, греховной материи.

Человек также есть создание Демиурга; человек «подчинен слепой судьбе и отдан силам, которые властвуют между небом и землей», то есть греху, злому началу. Из этих оков он может быть освобожден только в том случае, когда, при помощи покаяния и самоистязания и, наконец, путем смерти, он избавится от власти тела, и высшие небесные существа (зоны) унесут его в фантастический идеальный небесный мир.

По учению гностиков, Христос — это также эон, который «спустился на землю, чтобы вознести мир в горние высоты Божественного света и разрешить великую мировую распрю, царящую на земле».

Исходя из воззрения, что дух, эта искра Божия, находится в унизительном плену у своего врага, греховного мира, гностики считали своей главной задачей воспитывать в себе людей духа (пневматиков), в противоположность человеку души (психику), происходящему от Демиурга или, пожалуй, от сатаны, и физическому человеку (гилику); они стремились соединяться с первоисточником духа путем гностики и освобождения духа от тела. И, в то время как с этой целью некоторые гностики налагали на себя обет строжайшего воздержания, нередко переходившего в добровольное мученичество, другие, основываясь на том, что нравственно свободному человеку все дозволено, отбрасывали всякие правила нравственного закона и предавались самой необузданной чувственности, пускались в самые нелепые умствования.

Святым таинствам церкви гностики придавали весьма мало значения. Они, правда, не касались церковной веры, признавая ее необходимой для народа, но свои мистерии считали гораздо более важными.

Эти основные воззрения гностиков встречаются во многих учениях, как, например, у орфиков, элкасаитов, манихеев и других. Наиболее ясные и наиболее глубокие учения принадлежат Василиду и Валентину Александрийскому.

Как ни широко распространился гностицизм к середине второго века, но учение страдало такой внутренней невыдержанностью и экзальтированностью, было так разнузданно изменчиво и капризно неустойчиво, что неизбежно должно было отступить перед решительным отпором церкви, и уже к началу третьего века мистерии гностиков можно было считать окончательно искорененными.


ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА И ОРДЕНА СРЕДНИХ ВЕКОВ


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ИСЛАМ


РОДИНА ИСЛАМА

К югу от Палестины, ограниченной с запада Красным морем, с востока — Евфратом и Персидским заливом, далеко протянулся в Индийский океан большой Аравийский полуостров. Внутренность страны занята обширным плоскогорьем с безграничными песчаными пустынями, а морской берег опоясывают крутые, обнаженные горы, состоящие из красного песчаника и порфира, испещренные дикими ущельями.

Пустынная внутренняя страна, где постоянные вихри вздымают песчаные смерчи, со страшной силой уничтожающие все на своем пути, не имеет ни рек, ни плодородных долин, ни покрытых лесом возвышенностей. «Ручьи, низвергающиеся с гор, поглощаются жаждущей землей, редкие засохшие деревца тамаринда и акации, растущие на скалах, питаются лишь ночною росой». Небольшие запасы воды собираются в цистернах. Лишь после зимнего дождя песчаная пустыня ежегодно покрывается ковром из трав и цветов, который, впрочем, вскоре снова исчезает, сожженный палящим зноем тропического солнца.

Лучшее достояние и часто единственное богатство обитателей этой пустыни составляют их неизменные спутники — верблюд и благородный арабский конь, превосходящий быстротой, выносливостью и умом все другие породы лошадей

Древние географы делили Аравию на каменистую, песчаную и счастливую Аравию — деление, которое до некоторой степени оправдывается устройством страны, но, в общем, довольно произвольное.

На севере каменистую Аравию составлял изрезанный голыми гранитными скалами Синайский полуостров. Песчаной называлась внутренняя пустынная страна, а юго — западная береговая полоса, нынешний Йемен, вследствие плодородия ее долин и горных склонов, носил название счастливой Аравии.

Здесь, благодаря тропическому климату, умеренному свежими горными и морскими ветрами, вызревали сахарный тростник, вечнозеленое и вечноцветущее кофейное дерево, гранатовое дерево, фиги и фиговая пальма. Великолепные леса покрывали склоны гор и пленяли взор, а драгоценный ладан наполнял воздух чудесным ароматом.

Как бы ни были преувеличены основанные на непроверенных древнейших преданиях сообщения древних географов Страбона и Диора о плодородии и богатстве счастливой Аравии, они все же свидетельствуют о том, что обитатели этой страны уже в самую древнюю пору вели оживленную морскую и караванную торговлю, что они жили в многолюдных городах, блиставших богато разукрашенными храмами и чудными дворцами, что своей утонченной культурой они далеко опередили своих соплеменников, бродивших по пустыне в поисках пастбищ, хотя вместе с преимуществами этой культуры они восприняли и все бесчисленные недостатки и пороки ее.

Защищенные от натиска бурных волн мировой истории своим географическим положением, находясь вдали от военного пути великих мировых завоевателей, сила которых разбивалась о неприступные твердыни их страны, гордые сыны пустыни, бедуины, или сарацины (так называлось первоначально одно племя, обитавшее в северной части Аравии, вблизи сирийской границы: впоследствии же это название распространилось от сирийцев на всех арабов), легче могли уберечься, чем все другие семитские народы, от слияния с туземцами и от смешения с ними. Благодаря этому, им удалось сохранить свой национальный характер и простоту прародительских нравов и обычаев и свободно развивать свои природные способности и особенности.

Их душевные силы не были гармонически уравновешены, необузданные страсти господствовали над их разумом, непреклонная воля руководила их желаниями и поступками.

Надменная уверенность в своей исключительной правоте, в связи с легко возгорающимся честолюбием и дикой мстительностью заглушали в них все человечные побуждения и не давали добрым чувствам проникнуть в их душу. Беззаветные отвага и предприимчивость, быстрая сообразительность, необычайная память и тело, закаленное в борьбе с бесчисленными опасностями бродячей и воинственной жизни в пустыне, — вот те преимущества, которые выделяли арабов из среды других семитских народов; им они обязаны своими успехами на поле брани и в области духа, когда впоследствии новая религия объединила разрозненные племена и, воодушевив их в общей верой, направила прежде разъединенные силы к одной общей цели.

Арабы никогда не составляли единого государства. Общественный быт диких сынов дикой природы напоминает нам дни библейских патриархов.

Племена составлялись из разросшихся родов, во главе которых стояли отцы или старшие сыновья. Глава древнейшего рода был в то же время родоначальником всего племени. Все спорные вопросы он обсуждал и решал сообща с советом, состоявшим из вождей остальных народов.

О государственной власти, которая обладала бы принудительными средствами против неповиновения и упорства, у непокорных сынов пустыни не было и речи. «Но тесное единение в семье, глубокое чувство чести и стыда; основанное лишь на уважении, а не на законной власти влияние отдельных лиц, выделявшихся своей храбростью, богатством, многочисленным семейством, умом или опытом, в большинстве случаев вполне возмещали этот недостаток».

Но каких бы жестокостей ни совершал араб под влиянием страстей, священных заветов чести и установленных обычаев он никогда не забывал, никогда не нарушал данного слова, никогда не отступал от правил гостеприимства. Картины идиллической жизни, которые так нравятся в истории израильских патриархов или в поэмах Гомера, снова и снова повторяются в жизни арабского народа и составляют главное содержание поэзии.

Правда, арабская литература не дала ни высокого эпоса, подобного индийскому, греческому, германскому, ни высокой драматической поэзии, но тем богаче поток ее лирики, являвшейся в древности естественным выражением всякого возвышенного настроения.

Древнеарабские поэты, эти герои и искатели приключений, нередко также пророки и судьи, и всегда любимцы всего племени, изображали во вдохновенных песнях полные опасностей скитания по пустыне и высокую доблесть своего народа, его непреоборимую смелость и отвагу и его широкое гостеприимство, — а также «вечные распри между племенами, ненарушимый закон кровной мести и, наконец, любовь, то страстно отдающуюся чувственным наслаждениям, то звучащую глубокой сердечной нежностью, — любовь, которая была возможна лишь в те времена, когда женщину еще не изгнали из общественной жизни и не заключили в уединение гарема, когда она еще не превратилась в безвольную рабыню, подчиняющуюся всем прихотям своего неограниченного властелина».

Из остальных искусств араб больше всего любил музыку: как непосредственное выражение волнующих нас чувств, музыка легче всего возбуждает страсти.

Свойственное человеку чувство зависимости от природы привело и древних арабов к почитанию благотворительных, страшных или наиболее привлекающих внимание явлений природы. Это поколение природе первоначально представляло собою первобытный культ солнца, луны и звезд. Впоследствии религиозное благоговение арабов привлекли к себе преимущественно звезды, сиявшие во всей своей красе на вечно ясном небесном своде, раскинувшимся над Аравийским полуостровом. Их влиянием объяснялись все явления природы, а потом и человеческие судьбы; наконец, в них стали почитать божественную силу, управляющую, согласно вечным законом, жизнью природы и людей.

Вследствие национальной разрозненности арабов из их религии развилось сложное идолопоклонство. Каждое племя поклонялось своим собственным богам-звездам, носившим особые имена, и имело свои особые формы культа. Когда же беглецы из иудеев и персов и преследуемые христиане сообщили арабам свои учения и религиозные обряды, то получилось полное смешение самых различных божеств и религиозных верований. Не только каждое племя, но уже каждая семья имела своих собственных богов или гениев.

Но исконная религия арабов не погибла в этом хаосе. Вследствие духовного склада, свойственного семитскому племени, они стремились подчинить многообразное единому, низшее — высшему. Таким путем выдающиеся умы рано пришли к признанию высшего божества, превосходившего по своему могуществу всех отдельных богов, — национального бога, который управляет своим народом, охраняет и карает его и которому весь народ должен поклоняться и служить.

Сыны Исмаила, подобно потомкам Иакова, имели свой религиозный центр, свое национальное святилище. Это Кааба с ее черным камнем — четырехугольная часовня внутри большого храма в Мекке, окруженного обширными колонами. Основателем Каабы почитается Исмаил, изгнанный сын Авраама, родоначальник бедуинов, которому ангел Гавриил будто бы принес с неба хранящийся в святилище черный камень.

В продолжение четырех священных месяцев с незапамятных времен стекались ежегодно в священный город бесчисленные толпы благочестивых паломников со всех концов аравийской земли и совершали установленное богослужение: приносили жертвы, читали молитвы и устраивали шествия вокруг святилища. В течение всего этого времени соблюдался самый строгий божий мир. Все распри прекращались; друг и враг сообща выполняли религиозные обряды или посещали большую ярмарку вблизи города, где устраивались состязания в поэтическом искусстве и всевозможные развлечения и гульбища.

Итак, Мекка примиряла все различные религиозные культы и служила прославленным сборным пунктом для всех племен арабского происхождения, говоривших на арабском языке. Из этого средоточия всей своей физической и духовной жизни арабы победоносно выступили затем на сцену всемирной истории, ни перед чем не останавливаясь и все разрушая на своем пути, подобно ураганам их песчаной родины.

Город с его Каабой с давних времен был предметом горячих точек и жесткой борьбы среди потомков Исмаила. Наконец, Кусам, предок Мухаммеда в четвертом колене, завладел Меккой и, собрав всех своих родичей, стал родоначальником куреишитов, самого именитого и могущественного племени в Аравии.

По желанию Кусама, главенство в роде должно было перейти к его старшему сыну Абд — Ал — Дару; но вследствие восстания он вынужден был разделить свою власть с сыновьями брата. Благодаря этому Амруль — Ал, прозванный вследствие своей щедрости Хашимом (разделяющим хлеб), занял весьма влиятельное положение. Из его потомков следует упомянуть Аббаса, родоначальника Аббасидов, и Абдаллаха. Последний женился на Амине из рода куреишитов и имел от нее сына Мухаммеда. Но он умер спустя всего два месяца после рождения своего сына, во время путешествия в Медину, где и был похоронен.


МУХАММЕД

Мухаммед «Прославленный» родился в апреле 571 г. в Мекке. Отец Мухаммеда оставил ему лишь весьма незначительное наследство: пять верблюдов и одну рабыню. Мать его, Амина, вследствие своей бедности с большим трудом нашла для мальчика няньку — бедуинку, как этого требовал обычай, распространенный в Мекке. Наконец, одна пастушка, Галима, согласилась взять мальчика на воспитание.

Мусульманская мифология, разукрасившая своими пестрыми измышлениями замечательную жизнь пророка, рассказывает также о бесчисленных чудесах, которыми было окружено детство Мухаммеда. Ангелы оградили ребенка от всех пороков и наполнили его верой и пророческим даром. Стада его кормилицы умножались с изумительной быстротой. Овцы, проходя мимо ребенка, благоговейно преклонялись перед ним. Даже луна нагибалась к мальчику, когда он манил ее к себе и т. д.

Но так как мальчик страдал частыми эпилептическими припадками, от которых его, к удивлению, не могли исцелить никакие чудеса, во множестве совершавшиеся во время его детства, то через два года Галима вернула ребенка его матери. Когда мальчику исполнилось шесть лет, Амина умерла, и Мухаммеда взял к себе в дом его дед — Абд — Аль — Мутталиб. Когда же последний спустя два года умер, дядя Мухаммеда Абу — Талиб взял к себе осиротевшего ребенка и, несмотря на свою бедность, окружил его самым заботливым уходом.

Когда Мухаммед несколько подрос, он должен был пасти стада и прислуживать своим родственникам, чтобы как-нибудь заработать свой хлеб. Рассказывают о его путешествиях по Аравии и Сирии с торговым целями, которые он совершил со своими родственниками, вероятно, в качестве погонщика верблюдов. Для умного мальчика путешествия были могучим образовательным средством. Они давали ему разнообразные сведения и возможность ближе изучить свое отечество и свой народ. Он видел пустыню со всеми ее ужасами и со всей ее поэзией слушал предания и легенды бродячих племен, знакомился с их религиозными стремлениями, вступал в отношения с иудеями и христианами, которые будили в нем тысячи мыслей, и дивился их богослужениям с обилием церемоний и их глубокой вере в единого Бога.

Мухаммеду было всего 25 лет, когда он уже заслужил известное уважение своего народа и когда уже стала ходить молва об его уме, честности и серьезности. Слышала о нем, вероятно, и Хадиджа, богатая, образованная вдова купца, которая самостоятельно вела обширные дела торгового дома и которая, подобно Мухаммеду, происходила из рода Кусам. Она взяла молодого человека к себе на службу и поручила ему начальство над несколькими караванами, отправлявшимися в Сирию и южную Аравию. Он выказал при этом столько предусмотрительности, ловкости и честности, что Хадиджа, несмотря на свои 40 лет, предложила ему свою руку. Мухаммед не отверг ее предложения и этим браком положил основание своему дальнейшему благополучию.

Хадиджа была женщина разумная. Она оказалась советницей и верной подругой своего мужа в горе и в радости. Она принимала живейшее участие в его духовном развитии и была его первой последовательницей. Без ее веры в него и без ее любви к нему Мухаммед никогда не сделался бы пророком своего народа. Он и сам высоко ценил свою умную жену и, несмотря на свою страстность, был ей верен до самой ее смерти, навсегда сохранил любовь и уважение к ее памяти и ставил ее в пример последующим женам.

Плодом двадцатипятилетнего брака было несколько детей. Три сына умерли в нежном возрасте, а из четырех дочерей пережила родителей только младшая, Фатима.

В продолжение десяти лет после вступления в брак Мухаммед продолжал вести торговое дело своей жены, но не особенно успешно и не находил в этом никакого удовлетворения. Недоставало ли ему необходимых для торговца способностей или же его нравственное чувство возмущалось полным разложением современной ему социальной и религиозной жизни его родины и грубыми вкусами высших слоев народа, но только он все более и более уединялся, стремясь уйти от беспокойной сутолоки городской жизни. Его часто видели погруженным в молчаливое, созерцательное раздумье. Нередко он проводил целые дни и недели в пещере горы Хира близ Мекки, иногда один, иногда в обществе своей верной подруги. Здесь, в уединении молчаливой пустыни, окруженной мрачными обнаженными скалами, он предавался религиозным размышлениям, и в его беспокойном мозгу созревала мысль о спасении своего народа из той глубокой бездны, в которую тот погрузился.

Как все гениальные натуры, он думал больше о других, чем о себе. Будучи человеком весьма наблюдательным, он во время своих странствий присматривался к тому, какое влияние оказывали иудейская и христианская религии на жизнь своих последователей, и понял преимущества этих религий в сравнении с идолопоклонством своего народа, но он слышал и о том, что как иудеи, так и христиане еще ждут завершения своих религиозных учений: одни ожидают пришествия Мессии, другие второго пришествия Иисуса Христа.

Так постепенно он пришел к убеждению, что народ его будет спасен от национальной раздробленности, если его объединит одна общая религия, одна мощная всеобъемлющая религиозная идея, что среди этого народа явится новый боговдохновенный пророк, который разрушит царство тьмы и идолопоклонства, бессмысленного поклонения звездам и грубого фетишизма.

«Когда великий ум становится вместилищем какой-либо великой идеи, то он не знает более ни отдыха, ни покоя. Эта идея завладевает им всецело, он ощущает ее в каждом биении своего сердца, она сливается со всеми его мыслями, сообщает какое-то парение всему его существованию. Это страстное воодушевление, так потрясающее всего человека и возбуждающее деятельность его нервной системы, легко приводит к болезненной раздражительности, которая у людей с богатым воображением переходит в сомнамбулический экстаз».

«Известно, что эпилептик ничего не помнит из случившегося с ним во время припадка; он или не в состоянии ничего вспомнить, или же, если имеет слабое представление о происшедшем, стыдится рассказать об этом, и все его существо носит отпечаток какой-то стыдливости».

У Мухаммеда все это было иначе. Он не только мог рассказать все пережитое во всех подробностях, но и сообщать о том, как неоднократно являлся ему в страшной пещере ангел Гавриил и говорил ему, что он, Мухаммед, призван спасти грешных людей и возвестить народу божественное откровение, — но он искренно и твердо верил, что Властилитель неба и земли, Аллах, сотворивший человека, избрал его своим посланником и что нельзя медлить с возвещением людям божественной воли. Так он начал свою пророческую деятельность в 610 г.

Несмотря на все свое увлечение священной миссией, Мухаммед весьма осторожно приступил к делу. Он открылся сначала лишь самым близким своим родственникам. Его супруга, его дочери, его юный родственник Али, «Лев Божий», и его верный друг Абу-Бекр, ставший впоследствии калифом, были его первыми и самыми убежденными последователями. Он старался избежать всего, что могло бы восстановить против него соотечественников. «Он хотел примирить свое учение с их верованиями и постепенно поднять их до высшего познания. Он не решился затронуть святость Каабы, участвовал в празднестве пилигримов, в торжественном шествии вокруг святилища и санкционировал поклонение камню».

Так прошло три года. Ясновидящий пророк не мог похвалиться большими успехами. В его общине едва насчитывалось сорок членов. По прошествии трех лет, под влиянием нового видения, он выступил публично в качестве провозвестника своего учения. Он обратился к своим соплеменникам, куреишигам, горячо убеждал их отказаться от ложной веры и уверовать в Единого Бога, избравшего его своим апостолом; а в случае неповиновения он угрожал им вечными адскими муками.

Но его проповедь встречала лишь насмешку и презрение и вызывала энергичный отпор со стороны куреишитов. Чем яснее они сознавали, что пробил последний час существования их богов, чем опаснее становилась проповедь Мухаммеда для их выгодного положения охранителей священного храма, тем сильнее разгорались их гнев и ненависть. Но так как переубедить Мухаммеда они не могли, а угрозы их оказались совершенно бессильными, то они попытались путем явных и тайных покушений на его жизнь избавиться от этого неудобного человека.

Чтобы спастись от их преследований, пророк принужден был вместе со своими последователями бежать из Мекки и искать безопасного убежища в пустыне, в пещерах и в ущельях. В это тяжелое время его мужество и энергия еще более возросли, так как новые видения и откровения даровали мир его душе. Пренебрегая опасностью, Мухаммед вернулся на родину и среди толпы пилигримов из Медины приобрел новых ревностных последователей. В Медину же послал он своих приверженцев, когда их пребывание в Мекке среди фанатически возбужденного населения сделалось опасным, а сам решил еще на некоторое время остаться в Мекке.

Между тем куреишиты решили во чтобы то ни стало избавиться от ненавистного им человека. Вовремя предупрежденный одним почитателем об угрожающей ему смертельной опасности, Мухаммед под покровом ночной темноты бежал вместе с Абу — Бекром из Мекки и укрылся в пещере. Проведя здесь три дня и три ночи, беглецы окольным путем пробрались по морскому берегу и благополучно прибыли в Медину. С этого достопамятного бегства (Хиджры), которое для громадной массы человечества должно было иметь весьма важные последствия и которое позднее было приурочено к 16 июля 622 г., начинается магометанская эра.

С величайшей радостью встретили Мухаммеда верующие в Медине. Его прибытие в город, если верить восторженным описаниям позднейших биографов, напоминало триумфальный въезд победоносного государя, а не появление бедного беглеца.

В Медине начинается второй период в истории развития Ислама. Для этой новой религии мира и любви наступил решительный момент. Вопрос шел теперь о том, приобретать ли новых последователей путем духовной борьбы или же добиваться этого с оружием в руках. Мирная проповедь действовала весьма медленно. «Нужно было прибегнуть к более энергичному, более решительному средству, и таким средством, при тогдашних условиях, могла стать лишь непосредственная борьба с врагом, противодействовавшим распространению новой религии». После непродолжительного колебания Мухаммед, одаренный большими политическими способностями, склонился к этому способу борьбы. «Так житейские соображения примешались к религиозным стремлениям, к законченному учению присоединился чуждый элемент, который был совершенно лишним в развитии религиозной жизни».

С этого времени распространение Ислама огнем и мечом сделалось священным долгом всех мусульман. Кто падет в борьбе с врагом Ислама, учил Мухаммед, тот, освободившись от грехов и Божьей кары, будет допущен в небесный рай, в то обиталище блаженных, которое в его изображении являлось местом всевозможных земных радостей и чувственных наслаждений. А чтобы разжечь в них воинственный пыл, он своим фаталистическим учением лишил представление о смерти его ужаса: продолжительность жизни и человеческие судьбы заранее неизменно предрешены божественным предопределением; никто не уйдет от своей судьбы, когда наступит смертный час; если же конец еще не близок, человек может, не задумываясь, устремиться в самую ужасную опасность.

Такое учение должно было побудить пылкого араба к самой отчаянной борьбе. Рассчитывая на это, пророк предпринял несколько походов против куреишитов. Исход борьбы долго оставался нерешенным. Наконец отважным мусульманам удалось в 630 г., после непродолжительной осады, взять священный город. Великолепные идолы Каабы были низвергнуты, и древнее национальное святилище торжественно превращено в главный храм новой религии. К несчастным жителям священного города победоносный посланник Божий отнесся с разумным великодушием: он предал смерти лишь самых непримиримых врагов своих.

Теперь Аравия была у ног пророка, но его беспокойный дух устремлялся уже за пределы его пустынной родины и в радости ожидал того времени, когда Ислам завоюет весь мир. Эта надежда могла осуществиться, если бы ему удалось склонить христиан и огнепоклонников Ирана — могущественнейшие религиозные общины того времени — к признанию его посланничества от Бога.

Его миссия на земле была закончена. Среди своих грандиозных планов он был отозван — в тот рай, о котором мечтал.

На том месте, где он скончался, ему вырыли могилу; и но сию пору это место, наряду с Каабой, привлекает толпы благочестивых пилигримов.

Пристрастие арабских писателей к легендам и фантастическая ненависть к Мухаммеду византийских писателей как бы соединились для того, чтобы оторвать образ вдохновенного пророка от реально — исторической почвы, перенести его в воздушную область легенды. Но даже в фантастическом и искаженном его образе сохранились многие человечно — прекрасные черты.

Несмотря на свое слабое телосложение, Мухаммед легко переносил всякие лишения. Отважный наездник, непоколебимо мужественный и смелый, он одновременно был прирожденным военачальником и осторожным политиком. Его отличительной чертой было глубокое и всестороннее знание души человеческой, которое оказалось для него весьма полезным при осуществлении его планов.

Все существо его дышало мягкостью и серьезной вдумчивостью. Обыкновенно молчаливый, он обнаруживал при случае увлекательное красноречие и умел яркими красками рисовать картины, создававшиеся в его пылком воображении, еще разгоряченном жесткой борьбой, происшедшей в его душе, которая стремилась к высшему просветлению.

Любовь к человеку была основной чертой его характера. Стекавшиеся к нему со всех сторон несметные богатства он постоянно раздавал щедрой рукой, следуя неутолимому желанию творить добро, желанию, проявлявшемуся у него всегда в самой простой, незатейливой форме. В своей частной жизни, как и в обращении с другими людьми, он был чрезвычайно прост, непринужденно ласков и снисходителен даже в отношении к последнему из своих слуг. К животным относился с жалостливой заботливостью и старался привить эту гуманную добродетель также и своим приверженцам. Лишь в отношениях с женщинами он нередко переходил границы умеренности.

Некрасивые сцены, которые мы встречаем в этой области, бросают темную тень на его жизнь; они часто возбуждали волнения среди его последователей и колебали его авторитетность. Но его прямота и сердечность, истинно национальный склад его характера примиряли его приверженцев с его слабостями и со случайными вспышками страсти, которые грозили замутить его природную мягкость.

Этот великий человек, благодаря живущей в его сердце твердой вере в Бога и в свою апостольскую миссию, свершивший, несмотря на все внешние препятствия, великое дело религиозного обновления своего народа и произведший один из величайших переворотов во всемирной истории, — этот великий человек соединял в себе в удивительном сочетании кротость, простоту, увлекательную прямоту и доброту с непоколебимой волей и необычайной гениальностью; и невольно приходится называть его героем.

Совершенно несправедливо и односторонне мнение Арнольда о характере пророка, будто «первые попытки религиозной реформы тот предпринял, как истинный фанатик, ошибочно принимая за божественное внушение свои сновидения и наваждения дьявола, но впоследствии, в конце своей жизни, он был просто обманщиком, ибо постоянно пользовался вымышленными откровениями, желая оправдать какую-нибудь несправедливость».

Для арабов — идолопоклонников учение пророка было возрождением от духовной тьмы к яркому свету познания, от государственной раздробленности — к всемирному могуществу.

В продолжение многих веков арабы озаряли славой своих военных подвигов и ярким светом своего гения значительную часть тогдашнего мира; они прошли по всему Востоку и своей ученостью и цивилизованностью превзошли вскоре даже Запад. Но с того момента, когда неудержимым завоевательным стремлением племен, населявших пустыню, был положен предел — неоспоримая заслуга германских народов, — быстро расцветавшая магометанская цивилизация стала так же быстро увядать. Еще более застывшее, чем католицизм, даже и теоретически, магометанство оказалось неспособным проделать эволюцию от религиозной культуры к политике.


КОРАН И МАГОМЕТАНСКАЯ РЕЛИГИЯ

Священная книга магометан — это Коран, то есть «Чтение». Это Библия Ислама, содержание которой верующие считали непосредственным божественным откровением. Первоначальная рукопись ее, по представлению ортодоксальных мусульман, с незапамятных времен хранилась на седьмом небе. Сочинение Корана принадлежит Мухаммеду, и он по частям передавал его в разное время своим последователям. После его смерти бывшему помощнику и писцу пророка, Сеид — Ибн — Тавиту, было поручено собрать разрозненные части священной книги. Но окончательная редакция священных документов состоялась лишь при калифе Османе.

Коран разделен на 114 сур, или глав. Каждая сура состоит из большего или меньшего количества изречений или стихов. Но в отношении хронологической и логической последовательности в книге господствует невероятный хаос. Даже между отдельными сурами нет никакой внутренней связи.

Коран написан возвышенной прозой, нередко рифмованной на конце строк. Изложение, лишенное логической последовательности и методической системы, отличается нередко изяществом, торжественностью и необычайным пафосом, местами прерывается дикими, фантастическими вспышками и обременяется восточными преувеличениями и нагромождениями. Ему не хватает также той наивной эпической прелести, которая восхищает нас в библейской книге Бытия.

Всякая систематическая догматика исходит из идеи существования божества. Мусульманская теология не составляет в этом отношении исключения. Принимая бытие Божие за безусловную предпосылку, она начинает с определения его существа. «Бог — это Бог, нет Бога кроме Бога!» — вот основная мысль Ислама.

Верующий мусульманин не понимает необходимости и даже считает ересью, достойной смертной казни, доказывать существование Бога, на доказательство которого так много труда употребляла во все времена христианская философия.

Впрочем, нужно заметить, что лишь самая незначительная часть учения, приписанного Мухаммеду, принадлежит ему самому. Догматы относительно Бога и Его свойств, загробного воздаяния и Страшного Суда оказываются, в сущности, иудейского происхождения. У иудейского же народа Мухаммедом взята большая часть его законодательных постановлений, другие же соответствуют воззрениям древних арабов.

Не имея ни образа, ни определенного обиталища, Вечный вездесущ и безграничным всемогуществом своего вещества, своей всеправедностью и святостью наполняет небо и землю, им сотворенные и им управляемые.

Тем не менее духи играют большую роль в верованиях мусульман, особенно ангелы и джинны. Первые созданы «из пламени самума»; они посланники Божие; они открывают людям Божественную волю, они поддерживают верующих в борьбе за веру, в смертный час освобождают душу от тела и присутствуют на Страшном Суде. Вторые — духи, занимающие среднее место между людьми и ангелами. Это гении и демоны в персидско — иудейском понимании; они внушают суеверный ужас, и им поклоняются с трепетом душевным.

Со всемогуществом и всеведением Божества, с присущей Ему справедливостью, находится в связи, согласно Корану, также и предопределение всех вещей, всех человеческих судеб и деяний, всех событий в человеческой и мировой жизни. Но в этом пункте Коран страдает множеством непримиримых противоречий. В одном месте твердо устанавливая фатализм, он не менее решительно заявляет в другом, что каждый должен будет со временем дать отчет в своих поступках. В день Страшного Суда мертвецы восстанут и получат должное возмездие: добрые удостоятся небесного блаженства в раю, злые же будут осуждены на вечные муки в аду.

Понятно поэтому, что когда, вследствие знакомства с персидским религиозным учением и греческой философией, пробудился дух исследования и мощное стремление к знанию, именно это учение породило ожесточенные споры между мусульманами и бесповоротно покончило с единством магометанского мира.

Наряду с догматом о единстве Божества, важнейшим положением магометанского вероучения является догмат о пророчестве или откровении. Цель этого догмата — придать основателю ислама, как носителю божественного откровения, неоспоримый авторитет. Правда, Он уже возвестил людям свою волю через других пророков — Адама, Ноя, Авраама, Моисея, Иисуса.

Но человеческое неразумие исказило эти откровения, и для того, чтобы восстановить истинную религию, Бог послал своего последнего и высшего пророка — Мухаммеда. Вот почему так нераздельно связаны друг с другом догматы о Боге и его пророке. «Нет Бога кроме Бога, и Мухаммед его пророк».

Содержание откровений состоит из целого ряда ничем не связанных между собою откровений и поучений. Нередко полные глубокого нравственного смысла, они все же «не стоят в прямой связи с жизненной религиозной идеей; они заимствованы из древней религиозной системы и затем произвольно изменены и дополнены».

Другой основной догмат касается права наследования и носит скорее политический, чем религиозный характер.

Характернейшей особенностью магометанского культа является отсутствие общественного элемента. «Богослужения всей общиной» ислам не знает, также как и религиозных таинств, служащих средством спасения. Культ, созданный Мухаммедом, оказывается делом каждого отдельного человека.

Важнейший обряд — это молитва. В предписаниях относительно внешней формы этого богослужебного акта предусматриваются мельчайшие детали его, как одежда молящегося, его поза, время совершения, число и последовательность молитв. Молитва совершается пять раз в день в определенные часы, а наступление торжественной минуты возвещается с минаретов мечетей муэдзином, призывы которого разносятся на далеком расстоянии.

Важным предписанием мусульманской религии являются также и посты. Закон указывает много постных дней, но не все они обязательны. Лишь великий пост в течение священного месяца Рамазана, во время которого пророк получил первые божественные откровения, должен соблюдаться строго. В продолжение всего месяца, ежедневно с восхода и до захода солнца, мусульманин должен воздерживаться от пищи и питья — обычай, дотоле неизвестный под горячим солнцем Востока. Курение табака и вдыхание благовоний также воспрещается.

Паломничество в Мекку, заимствованное Кораном у арабского язычества, считается одним из величайших подвигов благочестия, возможных для верующего. Каждый мусульманин должен, по крайней мере, раз в жизни посетить Каабу. Но, правильно рассудив, что далеко не все последователи Ислама имеют возможность предпринять трудное и дорогостоящее путешествие, которое первоначально вменялось в обязанность только обитателям Аравии, Мухаммед постановил позднее, что паломничество в Мекку не считается непременной обязанностью каждого мусульманина.

Паломник должен быть свободным человеком, зрелого возраста и крепкого здоровья; он должен свободно располагать временем, необходимым для путешествия, иметь достаточно средств для того, чтобы содержать себя в пути и обеспечить семью во время своего отсутствия.

Точно установлены также сложные ритуальные и моральные предписания, которые должны соблюдаться во время путешествий. В связи с паломничеством в Мекку находится путешествие в Медину на поклонение могиле пророка.

Кроме того, есть еще целый ряд других мест для паломничества: могилы прославленных святых, борцов за веру и проповедников. Из них особенно священны мечети в Иерусалиме и Константинополе, под сводами которых, по мусульманскому преданию, молился пророк Илья.

Другие религиозные обязанности, возлагаемые на мусульманина, — это священная война с целью распространения веры и поражения неверующих — мотив, указывающий на воинственность и алчность арабов, очищения, предшествующие всякому религиозному акту, и обрезание.

Ислам, самая трезвая из всех религий, преследует в первую очередь практические цели. Добродетельный человек должен прежде всего соблюдать закон, в котором нравственные и ритуальные предписания считаются почти равноценными. Являясь преимущественно продуктом разума, ислам совершенно лишен той поэтической окраски, которая присуща древнейшим естественным религиям и которая из язычества перешла и в христианство. Отсюда и необычайная прозаичность мусульманского культа, «слабая связь с жизнью природы, полное отсутствие символов, взятых из природы».


ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА ИСЛАМА

После смерти пророка обнаружилось, что ислам еще плохо утвердился на сыпучих песках аравийской пустыни. Дикие бедуины, собравшиеся под знамя пророка, отчасти были еще не вполне знакомы с предписаниями Корана, отчасти же их так угнетали некоторые требования, например заветы строгого поста и чрезмерно частой молитвы и запрещение употреблять вино, что они с тоской вспоминали о своей прежней жизни, когда отцовская вера не ставила никаких преград их необузданным страстям. Правда, высшие классы городского населения были знакомы со всеми религиозными предписаниями, но они оставались к ним совершенно равнодушны.

Истинно религиозную жизнь вели лишь верующие Медины. Их искреннее воодушевление понемногу передалось и более безразлично настроенным людям; если последние и не обнаруживали истинного благочестия, то все же в них уже проснулся известный фанатизм.

Благочестие этой эпохи носило довольно мрачный отпечаток. Ведь Мухаммед изобразил Бога по преимуществу грозным владыкой. Своим ученикам он представил его гневным божеством, предающим своих врагов страшным вечным мукам. Поэтому никто не был уверен в своем спасении, если только не сохранил вопреки всему наивной веры в Божие милосердие.

Это мрачное настроение, в значительной степени поддерживаемое бедствиями того времени и свирепыми междоусобными войнами, возникшими между мусульманами, не могло, однако, упрочиться. Более глубокие натуры, под влиянием этого настроения, пришли к полному отречению от мира с его радостями и наслаждениями и, хотя Мухаммед безусловно отрицал монашество, удалились в уединение, чтобы вести аскетическую жизнь, или в сообществе с другими, или же в качестве анахоретов. В общей же массе верующих неудержимо пробивалось жизнерадостное мировоззрение. Предписанное законом благочестие, акты любви и самоотречения не могли долее сдерживать их природной жизнерадостности; они довольствовались выполнением внешних обрядностей, предписанных Кораном. Учение о предопределении, столь страшное для глубоко верующих, мало смущало их, и они утешали себя мыслью, что уже одна принадлежность к общине верующих делает их избранниками.

Религия, ограничивающаяся лишь внешнею обрядностью, всегда приятна для среднего человека. Он не любит, чтобы божество предъявляло свои требования его душе. Но сложные внешние обряды он выполняет охотно, если верит, что это угодно Божеству. Это мы и видим в религии Мухаммеда. Все более и более она сводилась к пустым внешним обрядностям, к механическому выполнению предписанного церемониала. Более серьезные люди с пуританской строгостью следили за точным выполнением священного закона, мало заботясь о внутреннем благе верующих.

Но чем строже становилось благочестие, тем более обнаруживалось, что Коран или совсем не может дать никакого ответа на бесчисленные вопросы, или может ответить лишь весьма неудовлетворительно. Вследствие этого проявилась глубокая потребность дополнить его изречениями пророка и рассказами из его жизни или из жизни его сподвижников, которые передавались из уст в уста и которых насчитывалось сотни тысяч; эти рассказы и изречения были систематизированы и записаны, — так возникла Сунна.

Этот труд, также как и толкование Корана, потребовал специального изучения. Оно сделалось вскоре предметом соревнования четырех ортодоксальных школ. О научном обосновании их теологии или же о примирении между верой и знанием, у них не было и речи. Всякая попытка такого рода отвергалась как еретическая. Ограничивались тем, что старались разъяснить учение пророка, освещая каждое понятие со всех сторон, то выставляя, то отвергая различные толкования.

Вследствие всего этого в народе иссякли последние остатки истинного благочестия. Индифферентизм, нравственная распущенность все увеличивались, и мрачное суеверие тяжело давило умы. Из страны фараонов, славившейся искусством волшебства, занесены были в магометанский мир алхимия, астрология, колдовство, которые в значительной степени слились с вероучением. Толкованию снов посвящались пространные сочинения, к которым обращались даже серьезные ученые. Ислам уже не в силах был побеждать суеверные предания язычества.

Еще в большей степени проявилось бессилие магометанства в борьбе с язычеством в том, что во многих местностях магометанского мира стали возникать секты, которые до неузнаваемости исказили учение пророка, перемешав его с языческими представлениями.

Это развитие сект носит название «шиитизма»; возникновение и распространение его относится главным образом к эпохе священной войны, разгоревшейся между родами Али и Омейя. Новая религиозная секта отвергла Сунну; признавая наследниками Мухаммеда только его потомков, провозгласила его зятя Али и род его единственными законными халифами Божьими. Они возвели Али в сан имама, то есть первосвященника, и признали за ним высший авторитет в толковании Корана, а первых трех халифов, нарушивших священное право Али и завладевших халифатом, осыпали самыми жестокими проклятиями.

Взгляды и воззрения магометанских протестантов — как удачно назвали шиитов по сходству их с христианской протестантской религией, прошедшей подобный же путь развития, — пустили глубокие корни, в особенности в восточной части страны; это обстоятельство имело своим непосредственным следствием вторжение в ислам древнеазиатских идей и догматов: индийского учения о переселении душ и о воплощении.

Под влиянием этих идей шиитизм пришел к вере в божественность имамата и в непрерывность божественного вдохновения в магометанстве. По этому представлению, после Мухаммеда боговдохновенные люди стали выступать в роли пророков. Чтобы устранить явное несогласие между их учениями, многими стихами Корана и устными изречениями пророка, шииты давали аллегорические толкования спорным местам «священного писания»; и вообще, в противоположность правоверным, они считали Коран не существующим от века, а «сотворенным произведением и даже поколебали учение о предопределении своим догматом о свободной воле человека. Впрочем, как среди протестантов, так и среди шиитов вскоре образовались различные направления.

Наибольшего распространения среди всех шиитских сект достигли исмаилигы, основателем которых почитался Исмаил Ибн — Джафар — Ассадик. Их учение хранилось в глубочайшей тайне, и членам этой секты, обязанным слепым доверием и беспрекословным повиновением по отношению к старейшинам, оно открывалось лишь постепенно, разделенное на девять последовательных степеней. Учение это состояло в мистически — аллегорическом толковании Корана, в догмате о том, что имамат, или получивший человеческий облик дух Божий, продолжает существовать в роде Исмаила, седьмого потомка Али, переходя из одного тела в другое, что скоро возвратится основатель секты, Махди, скрывающий свое существование, и что пока он говорит устами своих наместников, не всегда принадлежащих к роду Али, наконец, это учение утверждает мистическое значение числа 7. Бог создал семь небес, земель, морей, планет, цветов, металлов и звуков и назначил имамами семь лучших своих созданий, из которых первым был Али, а последним и седьмым — Исмаил. Далее: со времени сотворения мира существовало семь божественных законодателей. Каждый из них имел по семи помощников, которые назывались немыми, так как они не выступали публично. Каждый из семи немых пророков рассылал по двенадцати апостолов, распространивших истинное учение. Число же двенадцать имеет такое же значение, как и число семь. Так, существует двенадцать небесных знаков, двенадцать месяцев, двенадцать сочленений на четырех пальцах каждой руки (без большого пальца) и так далее.

Скоро исмаилиты также разделились на различные секты: одни были свободомыслящими, другие — мистиками, третьи, наконец, прониклись самыми ужасающими суевериями и исповедовали нравственное учение, которое, с одной стороны, приводило к самой безграничной распущенности и разврату, с другой — выродилось в строжайший аскетизм и отречение от мира.

Религиозное вероучение исмаилитов распространилось, главными образом, при посредстве миссионерской школы, учрежденной предприимчивым миссионером Абдаллахом при сыне Исмаила, Мухаммеде. Из нее вышли: проповедники, одинаково хорошо знакомые и с теологией, и с политикой и горячо преданные своему делу. Своим лицемерным благочестием они вкрадывались в доверие людей, с которыми общались, приобретали их любовь притворной мягкостью и внушали уважение к своей учености, толкуя им труднейшие положения вероучения и наиболее непонятные места в Коране. Предметом бесед было, конечно, разъяснение учения об имамате. Чтобы крепче привязать к себе новообращенных, миссионер давал понять, что он посвящен в тайную науку имама: затрагиваемые им теологические, философские, естественнонаучные вопросы он облекал в неясные аллегорические формулы, рассчитанные на то, чтобы возбудить любопытство. Если же любознательный ученик желал дальнейших разъяснений, то от него требовали страшных клятв о сохранении тайны и брали в залог известные суммы денег, смотря по состоянию.

После этого ему сообщали несколько больше относительно учения об имамате и обращали особенное внимание прозелита на священное число семь. Когда он приходил к признанию, кроме Мухаммеда, еще какого-нибудь пророка, давшего вместо Корана другую священную книгу, то уже нетрудно было, путем аллегорических толкований этой книги, привести прозелита к полному отрицанию предписаний и заветов Корана.

Далее ему разъясняли, что все пророки были людьми, преследовавшими исключительно политические задачи; откровение, на которое они ссылались, имело целью лишь привлечь сердца легковерных. Но тот, кто познал истину, может сбросить эти оковы; вечную же истину можно найти у одного лишь Махди и религиозных пастырей, бывших его учениками.

При таком способе обращения в новую веру можно было действовать, конечно, лишь весьма медленно и постепенно, сообразуясь с настроением или степенью развития и доверия прозелита. Ограниченным людям, склонным верить в чудеса, представлялось ожидать возвращение Исмаила, свободомыслящим же разъяснялось, что Исмаил ежедневно открывается им и духовно соединяется с ними через учение, проповедуемое его последователями.

Миссионеры не должны были ограничиваться в своей деятельности средой одних лишь последователей ислама.

Их главной целью было приобретение приверженцев также и среди иудеев, христиан и персов, дабы в подходящий момент глава секты, выступив в роли Махди, мог вернее достичь своей настоящей цели — низвержения существующего правительства и господствующих законов. Таким образом, миссионеры, подобно иезуитам, являлись, смотря по обстоятельствам, зилотами и свободомыслящими, проповедниками нравственности и ложными пророками. Перед шиитами они предавали проклятию Абу — Бекра и Омара, перед суннитами — Али. В среде последователей парсисма они пространно говорили о мистическом числе семь, прославляли огонь, свет и солнце и изображали Ислам как религию, которая требует еще усовершенствования и должна быть приведена в своих основных чертах в согласие с учением Зороастра. Иудеям они представляли грядущего Махди как истинного Мессию, а христианам — как ожидаемого Спасителя.

Успех такого образа действий был огромный: миссионеры повсюду приобретали множество последователей, а возвещение тайного учения исмаилитов оказалось самым действительным средством для утверждения их духовной и светской власти. Вследствие этого явились различные искатели приключений, которые, подобно Абдаллаху, действовали будто бы в интересах рода Али, в действительности же преследовали свои личные цели. И на самом деле некоторым из них удалось добиться власти. Так, например, могущественные властители Эдризиты и Фатимиды в северной Африке ведут свое происхождение от этих искателей приключений.

Одной из самых известных исмаилитских сект этой эпохи была секта убийц, которая в продолжение двух веков пользовалась огромным влиянием в Сирии и Персии и остатки которой сохранились еще и по настоящее время.


ДРУЗЫ И ИХ ТАЙНОЕ УЧЕНИЕ

Друзы — древняя магометанская секта — населяют западный склон Ливана и скалистое плоскогорье Гауран. Их насчитывают около 80 ООО человек. Разделенные на несколько племен, подчиняющихся одному шейху, они представляют собою своеобразный народ, отчасти с патриархальным, отчасти с феодальным государственным строем. Этот смелый и свободолюбивый народ с давних времен отстаивал свою свободу, сопротивляясь завоевательным стремлениям как арабских халифов, так и крестоносцев, и турецких султанов; в настоящее время он еще находится в довольно легкой зависимости от высокой Порты.

Обычаи и нравы друзов замечательны и своеобразны. Подобно арабам, друзы считают священными законы кровной мести и гостеприимства и отличаются особенной учтивостью. Они умеренны в своих потребностях, трудолюбивы, очень самолюбивы. Жизнь взрослых проходит в общественных делах, земледелии и в мелких стычках с горными жителями. Юношество обучается чтению и письму; учатся также и девочки, в отличие от прочих женщин Востока, которых ничему не учат из наивного опасения, что наука может повредить их нравственности. Женщины, скрытые за занавесом, принимают участие в собраниях общины. Многоженство воспрещено. Оба супруга пользуются во всем равными правами.

В высшей степени своеобразна и религия друзов. Основателем ее они считают халифа фатимидов, Хакима Египетского (996—1020). Вскоре после его вступления на престол в 1000 г. выступил в качестве пророка один фанатик — маг по имени Мухаммед Эд — Дерези и стал требовать поклонения Хакиму, которого он выдавал за воплотившегося Али. Но его учение вызвало возмущение среди правоверных. Вспыхнуло сильное восстание, во время которого Дерези погиб. От этого Дерези производится название друзов. Друзы же отвергают имя позднее преданного проклятию пророка и называют себя унитариями.

Примеру Дерези последовал хитрый перс, маг Хамза. Он публично возвестил Хакима богом, призвал народ признать его и служить ему, при помощи своих миссионеров приобретал последователей среди обитателей Ливана и оставил целый ряд мистических писаний, в которых проклинал своего предшественника Дерези.

Мистическое учение Хамзы, приведенное в систему одним из его учеников, представляет собой признанное вероучение друзов. Оно изложено в книгах, которые так же свято почитаются ими, как Коран магометанами, Тора — иудеями и Евангелие — христианами. Хотя книги эти тщательно скрываются и охраняются — показать их чужестранцам было бы преступлением, худшим, чем убийство, — они все же стали известны в Европе.

Достоверные сведения о религии этой загадочной секты собрал, между прочим, географ Петерман во время своего путешествия по Сирии и Персии в 1852—55 гг. В Дамаске он познакомился с одним образованным арабом, христианином, и, пообещав этому бывшему друзу некоторую сумму денег, к которым арабы весьма неравнодушны, заставил его рассказать все представляющее какой-либо интерес в отношении религии его прежних единоверцев.

По книгам друзов, их религиозное учение представляется магометанским гностицизмом, идеи которого заимствованы из ислама, древних философских систем, христианства и магии персов.

Друзы верят в единого, вечного Бога, у которого I нет начала и нет конца и который обладает всеми совершенствами. Этого Бога могут понять лишь его избранные сыны, то есть друзы, и то лишь в том случае, когда он воплощается в образ человеческий. Будучи всегда равно справедливым, Бог во все времена открывался людям, облекаясь в тело человеческое и говоря с ними его устами. Этим пророком должно быть тело всевышнего из его созданий. Поэтому-то Бог являлся им в образе Хакима, который являлся великим властителем. Это было Его последним откровением. В день воскресения Бог воплотится в образе Хакима и поведет верующих к вечному блаженству.

Друзы верят также в переселение душ. «Число душ человеческих не уменьшается и не увеличивается, и каждый раз, когда умирает человек, дух его переселяется в неродившееся еще дитя, но никогда не переселяется в животных, потом опять в людей». Имама Хамзу друзы почитают не только как посланного богом пророка, но и как существо, имеющее власть над всем живущим, — даже как Бога, но только Бога сотворенного. Бог Всевышний, Эль Хаким Беамрихи, от вечности передал Хамзе управление миром. «Он награждает и карает, дает каждому по потребностям, ниспосылает смерть и не совершает лишь того, что зависит от самого всевышнего Творца».

Учение друзов возлагает на своих последователей некоторые обязанности. Они, прежде всего, должны быть безусловно правдивы. Но эта добродетель должна соблюдаться лишь по отношению к соплеменникам, иноверцам же можно лгать и обманывать их, сколько угодно. Далее, они должны всеми силами помогать своим единоверцам, отказываться от всякой другой религии или поклонения другому Богу и от веры в дьявола, должны признать единство Божества и с покорностью исполнять волю как в дни радости, так и в дни бедствий.

Особого духовенства друзы не имеют. Вместо него у них есть так называемые аккалы (Akkals), то есть просвещенные или посвященные. Остальные называются непросвещенными джахилями.

Аккалы, к которым обыкновенно принадлежат шейхи и большинство друзских женщин, составляют

тайное общество, разделенное на несколько разрядов. Им одним известно мистическое учение друзов, о котором еще и до настоящего времени не удалось узнать ничего достоверного, и они являются правителями многочисленных общин друзов и носителями высших интересов общин.

Чтобы быть принятым в общество аккалов, на что имеют право друзы — мужчины и женщины, — нужно в торжественной церемонии произвести известные обеты и отказаться от всех вольностей, которыми пользуются джахили.

Аккалы не получают особого вознаграждения и работают наравне с остальными друзами, но пользуются высоким почетом. Они носят круглую высокую чалму над красной фреской. Никогда не появляются они в затканных или каких-либо особенных одеждах. Им запрещено курить табак, пить вино и другие опьяняющие напитки. Они не должны ни лгать, ни клясться, не должны принимать участия в шумных празднествах джахилей. Их беседа всегда солидна и соответствует их сану. Они тщательно избегают всех пошлых и грубых слов и с уважением относятся к своему собеседнику, хотя бы он был их врагом.

Их тайным знаком отличия служит определенное пожатие руки и определенная формула приветствия, которая, однако, часто меняется. Чтобы узнать, принадлежит ли собеседник к разряду посвященных, ему задают вопрос приблизительно следующего содержания: «Сеют ли в ваших местах зерна елиледжа (бальзамовое растение)?» Тот, к кому обращаются с вопросом, должен ответить: «Да, их засевают в сердцах верующих». Если еще не рассеялись сомнения спрашивающего, то незнакомец должен дать некоторые сведения о тайном учении.

Самые благочестивые из посвященных удаляются в уединенные места, куда не достигает мирской шум и суета, здесь в тиши они предаются религиозному служению.

По четвергам, спустя два часа после захода солнца, посвященные — мужчины и женщины — каждого селения собираются вместе. Перегородка из дерева отделяет мужчин от женщин, так что последние, оставаясь невидимыми, могут слышать все прения. Совещание, продолжающееся часа два — три, начинается с обсуждения общественных вопросов. Затем оратор читает избранные места из священных книг, сопровождая чтение разъяснениями. В заключение поются воинственные песни, которые во вдохновенных стихах изображают торжество появления Хакима, воскресение, уничтожение христиан и магометан и завоевание друзами всего мира. Торжество заканчивается незатейливой братской трапезой, состоящей из печений, сушеных фиг, изюма и лесных орехов.

Джахили в отношении религии занимают низшую ступень. Чуждые всяких высших запросов духа, они не знают молитв, не соблюдают ни постов, ни других религиозных заветов. Они пьют вино и употребляют свинину. Но им все же известны некоторые отличительные признаки тайной общины.


СУФИИ

Строгий фанатизм ислама подавлял всякий свободный порыв души, парализовав всякую самостоятельную мысль и деятельность и не мог согреть человеческого сердца своим мертвенным, далеким от людей Божеством. Неудивительно поэтому, что религия пророка уже с ранних пор вызвала оппозицию, стремившуюся устранить этот недостаток. Развились признаки мистического религиозного течения, которое все разрасталось в глубину и ширину, и в третьем веке после Магомета приняло осязательные формы в виде суфизма.

Но лишь арийский дух облек суфизм в прекрасные и величественные образы, мощно завладевающие нашими мыслями и чувствами. В середине XII века персидские поэты начали интересоваться магометанской мистикой и, благодаря свойственной им глубине чувства и богатой фантазии, стали облекать ее в поэтические образы; тесно слившись, поэзия и мистика составили одно целое. При этом суфизм все более и более отливался в форму определенных доктрин и наполнил всю последующую поэзию персов.

Главными представителями этого направления являются Феридаддин Аттар (ум. 1226), Джалаладдин Руми (1207–1275) и Мослихаддин Саади (1175–1263). В ту эпоху, когда самому совершенствованию их родины грозила гибель вследствие нашествия диких полчищ монголов, их мыслящий дух отвернулся от внешней мирской суеты и обратился к своей внутренней жизни. С тех пор вдумчивость и самоуглубление составляют отличительную черту всей персидской поэзии.

Суфизм — это «истинный пантеизм, учение об истечении всех вещей вечного несотворенного света и о соединении с Божеством пугем созерцательной жизни, равнодушной ко всем внешним формам, и путем подавления своего Я».

В этой мистической доктрине заключены одновременно задача и цель суфизма, последователи которого, именуемые суфии, составляют многочисленные общины, распространенные в Персии и Индии. Отдавшись созерцательной жизни, ученики должны постоянно размышлять о единстве Божества; они стремятся к совершенству, достигнуть которого возможно лишь при помощи божественного милосердия и, переходя из одного разряда в другой, готовятся к слиянию с Божеством.

Слово «суфий» (Sufi) производится, вероятно, от арабского Сиf, то есть шерсть. Суфий, следовательно, — некто вроде дервиша, одетого в шерстяное одеяние.

В различных суфийских общинах разряды эти различны. В Индии ученик должен сначала выполнить все предписанные исламом очищения и молитвы, обрядности и церемонии. Сделавшись, таким образом, правоверным ортодоксальным мусульманином, он вводится в разряд познания. Тогда ему разъясняют, что все внешние религиозные обрядности, которые он до сих пор ревностно выполнял, не имеют внутренней ценности и что с этих пор он должен стремиться к тому, чтобы проникнуть в таинственную сущность Божества, достигнуть этого он может путем изучения священных суфийских книг и созерцательного углубления в мысли о Божестве. В третьем разряде — состоянии уверенности — суфии разъясняют, что соискатель достиг цели своих желаний и стал равен Божеству. В этом сознании

Единства для него исчезают все религиозные различия, и он впадает в Фатх (Нирвану), то есть становится совершенно нечувствительным и равнодушным ко всем житейским интересам; он всецело сливается с величием Всевышнего Творца и предается живому непосредственному общению с Ним и беспредельному созерцанию истины.

Персидские конгрегации имеют четыре, иногда даже семь разрядов, которые должны соответствовать семи небесам, пройденным Мухаммедом в славную ночь вознесения. Это разряды искания, любви, познания, единства, состояния оглушения и, наконец, тоски по Божеству.


ОБЩЕСТВА ДЕРВИШЕЙ

По тем же причинам, что и суфизм, возникло и монашество ислама.

Уже спустя тридцать лет после смерти пророка монашество проникло в ислам и постепенно получило во всех магометанских странах широкое распространение. В настоящее время насчитывается около 72 орденов дервишей.

Особенной популярностью пользуются накшбанди в центральной Азии, хайдари в Индии и Персии, руфаи и мавлави в обширных владениях Оттоманской империи. Орден Руфаи, основанный в 1812 г. Саидом-Ахмадом Руфаи, известен своими чародеями и фокусниками, братство Мавлави, учрежденное персидским поэтом Джелаладдином Руми, известно в Европе под названием «Пляшущих дервишей». Центром распространения Ордена Мавлави была сначала Кония в Малой Азии, где поэт — основатель его являлся учителем философии. Глава ордена еще и в наши дни живет там, в монастыре, насчитывающем 500 монахов.

Джелаладдин Руми — один из величайших мистических поэтов Персии, исполненный экстаза пантеист, тесно слившийся с мировой душой, прозванный «соловьем созерцательной жизни»; произведения его от берегов Ганга до Босфора служат главным образом выражением магометанского пантеизма.

Члены остальных орденов также живут большей частью целыми группами, в монастырях. Женатым, которых в каждой общине немало, разрешается жить вне монастырских стен, но они все же обязаны несколько ночей в неделю проводить в общежитии.

Дервиш носит высокую шляпу, имеющую форму сахарной головы и сделанную из войлока или из трех и более кусков красного сукна. Этот головной убор обыкновенно украшен черной вышивкой, в виде мистических голов и букв. Одежда дервишей состоит из платья, сшитого из множества пестрых лоскутков. Немаловажное значение имеет также пояс из шерстяной ткани или из разноцветных узловатых шнурков. Он должен удерживать от злых речей и от плотской страсти.

Дервиш всегда держит при себе известные предметы, имеющие символическое значение. Так топор, на короткой рукоятке которого вырезаны загадочные письмена, должен побеждать страсти. К поясу привязаны также четки. Они состоят из 99 зерен, соответствующих 99 свойствам божества. В некоторых общинах ученики носят также гребень, которым они, согласно обряду, должны расчесывать свои длинные волосы. Этот предмет, выдаваемый в известное время главой ордена, считается талисманом. Нужно также упомянуть о коротком посохе, украшенном полумесяцем, и о чаше для сбора подаяний, в которой сохраняется полученная в виде милостыни пища.

У дервишей, как и у всех мистических обществ, прием в общину новых членов сопровождается разнообразными обрядами.

У мавлаи ученик должен в течение 1001 дня исполнять самую черную домашнюю работу; он избирает себе муршида, то есть духовного руководителя, указаниями которого он пользуется до торжественного посвящения в члены. В других общинах во время посвящения ученику накидывают на шею веревку, и духовные руководители ведут его в обширный покой, в центре которого находится двенадцатиугольный камень. Скрестив руки, ученик должен сесть на этот камень и принять позу, выражающую полное смирение и безусловную покорность. Дальнейшие церемонии приема совершаются в присутствии собрания из двенадцати членов ордена; перед каждым из них стоит зажженная свеча. В некоторых общинах ученики должны подвергнуться суровому испытанию, продолжающемуся нередко восемь — десять месяцев. При скудном питании они должны выполнять богослужебные обряды, требующие большого напряжения их духовных и телесных сил. Удалившись от всякого общения с внешним миром, они все более и более отдаются созерцательной жизни. Когда заканчивается, наконец, тяжелый период ученичества, то здоровый прежде человек оказывается до последней степени изможденным и больным. Больной, исхудавший как скелет, легко приходящий в состояние восторженного исступления, этот несчастный страдает галлюцинациями, его посещают видения, он слышит якобы небесные голоса, которые часто повторяются и вскоре принимают определенные формы и наполняются определенным содержанием. Его больное воображение неустанно работает, вызывая пред его просветленными волшебным светом очами образы давно умерших людей, нередко и самого пророка. Чем сильнее охватывающий ученика беспредельный экстаз, тем более он считается достойным приема в общину дервишей.

Но если мусульманин — новый член братства — благополучно перенес период испытания и вступил наконец в высший разряд, то в материальном отношении его ожидает в большинстве случаев малоутешительная будущность. О той мирной и обеспеченной жизни, которой пользуются христианские монахи, здесь большей частью не может быть и речи. Он должен сам заботится о своем пропитании; он или работает, или же с чашей нищего в руках бродит по свету, питаясь доброхотными подаяниями добрых людей, иногда довольно обильными.

Но и в нравственном отношении существование Дервиша очень тяжело, и его никто не назовет счастливцем. Особенно трудно монахам, ведущим оседлый образ жизни, и прежде всего упомянутым мавлави. Они были призваны заполнить значительный пробел в духовной жизни обитателей Востока, и главная задача их жизни состоит в постоянном поклонении Божеству и прославлении Его, вследствие чего известную часть дня они проводят в повторении семи мистических атрибутов.


Атрибуты эти следующие:

1. Ла иллаха ил Алла! (Нет Бога кроме Бога!)

2. Иа Алла! (О Господи!)

3. Иа Хн! (Аллах един и нет другого, кроме него!)

4. Иа Хакк! (О Праведный!)

5. Иа Хай! (О Сущий!)

6. Иа Каииум! (О Вечный!)

7. Иа Каххар! (О Мстительный!)


С этой целью шейх или пир, глава ордена, собирает обыкновенно после обеда или вечером небольшой кружок (Халка). Халка (кольцо) указывает на бесконечность Божества, на единство братства и на непрерывающуюся струю воодушевления, оживляющую членов кружка.

Когда пир, отличающийся обыкновенно представительной наружностью, займет свое место, участники собрания в продолжение нескольких минут сидят, сложив руки на коленях и опустив голову на грудь, стараясь мысленно удалиться от вечных мирских дел и перенестись в высшие духовные сферы; при этом царит торжественное молчание. Затем шейх начинает хвалебную песнь, сначала тихо, затем понемногу возвышая голос; эта песнь, состоящая из притч, написанных высокопарным слогом, производит действительно очень сильное впечатление. Дервиши слушают неподвижно с напряженным вниманием, склонив головы на грудь и закрыв глаза. Но когда чтец доходит до особенно сильного места, необыкновенное воодушевление охватывает слушателей, прорываясь в громких возгласах: Аллах! Аллах. В продолжение всего чтения раздаются подобные возгласы, в которых поочередно повторяются семь свойств Божества. Беспрерывное восторженное повторение священных слов в конце концов приводит верующих в состояние дикого экстаза, по нашим понятиям — чрезвычайно странного, искусственного, по представлению же мусульман — вполне естественного. Как будто пронизанные электрическим током, дервиши вcкакивают со своих мест и вертятся, держась за руки, подобно смерчу.

Смертельно бледные, почти лишившись сознания, обливаясь потом, изнемогая от страшного напряжения, пляшущие, поминутно рискуют упасть. Но ослабевшего поддерживают более сильные сотоварищи, шейх побуждает его продолжать пляску. Такие непристойные сцены, с трудом поддающиеся описанию, называются хал. Под этим подразумеваются минуты блаженства, во время которых земное существо, вдохновленное Богом, становится способным к сверхчеловеческим проявлениям.

Особенного удивления во всем этом фокусничестве достойно самопожертвование этих дервишей — явление, находящее объяснение в религиозном фанатизме и непоколебимой вере, столь свойственных низшим классам обитателей Востока.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ОРДЕН ТАМПЛИЕРОВ


КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ

Поддерживаемый религиозным воодушевлением воинственного народа, ислам в первом столетии после смерти своего пророка с неимоверной быстротой распространился по лицу земли. Победоносно проник он в Персию и Туран, завладел Индией, отнял у византийцев Африку, у вестготов — Испанию. Но, когда он предпринял свое грандиозное двойное нашествие на христианский мир, осадив на Востоке столицу восточноримского царства, Константинополь, а на западе проникнув через Пиренеи в страну франков, его безумно — смелый план рухнул.

Тяжелые потери, понесенные мусульманами на обоих театрах войны, удержали, правда, на некоторое время приверженцев пророка от подобных грандиозных предприятий, но отнюдь не могли обуздать их воинственного духа. Неустанно стремились они расширить владения ислама. Почти все острова Средиземного моря, также как и ближайшие берега Балканского полуострова и Италии, сделались их достоянием. Они расселились повсюду, в десятом веке еще раз проникли в глубь Франции и, перейдя Альпы, достигли Граубюндена.

Тогдашнее могущество ислама кажется еще более грандиозным, если принять во внимание, что удача арабского оружия отдала во власть фанатичных арабов богатые и плодородные страны, в которых процветала древняя цивилизация, что победители усвоили себе искусства и науки, торговлю и промышленность этих стран и, благодаря своим значительным природным дарованиям, развивали их дальше. Философия и естественные науки, архитектура и поэзия, все проявления человеческого духа усердно культивировались. И, таким образом, военное могущество, богатство и духовная культура сообща содействовали тому, чтобы поднять магометанский мир на высокую степень культуры, — «блестящий результат деятельности одаренного, молодого народа, который в течение каких-нибудь 130 лет превратился из дикого племени, бродившего по пустыне, в культурную нацию».

Но единственным связующим звеном, объединившим всех мусульман, была ненависть к христианам. Вообще же государственный строй мусульман оказался весьма слабо развит. «Той эпохе, и в особенности восточным странам, не хватало организаторских способностей, чтобы посредством общих законов объединить обширные владения и различные племена и, пробудив общие интересы, оживить национальное чувство». Необузданное честолюбие светских властителей и безумный фанатизм религиозных сект, тайных и миссионерских обществ поколебали еще не успевшую упрочиться власть преемников пророка и вскоре окончательно подорвали государственное единство магометанского мира. Три халифата, образовавшиеся в Багдаде, Испании и Египте могли существовать лишь до тех пор, пока стоявшие во главе династии были достаточно сильны, чтобы сдерживать железной рукой протестующие элементы и разумно пользоваться покорными.

Распадение магометанского мира оказалось чрезвычайно благоприятным для христиан. Они не только прочно утвердились в оставшихся еще в их власти владениях, но и получили возможность вернуть себе часть утраченных ими областей в Испании, Малой Азии и Сирии.

Но это был лишь краткий эпизод в великой драме. Ибо страшное учение Мухаммеда, которое своим приверженцам вменяет в религиозную обязанность борьбу с неверными и храбрым воинам сулит величайшую награду, уже угрожало христианству новыми ужасами, новыми неслыханными бедствиями. В одиннадцатом веке воинственные сельджуки объединили в своих руках всю Переднюю Азию. То же самое произошло почти одновременно на самом крайнем западе: храбрые Альморавиды основали в северной Африке могущественное государство и затем подчинили себе испанский халифат. От Гибралтарского пролива и границ Египта до самой Индии, Сибири и Монгольского царства все благоговейно преклонялись теперь пред единым Богом, которого провозгласил Мухаммед.

При таком положении вещей судьба европейского христианства, казалось, была решена. Среди христианских стран уже не было ни одного большого государства. Сила сопротивления Византийского государства была сломлена вследствие многочисленных дворцовых переворотов и восстаний недовольных магнатов. Прошли те славные времена, когда Карл Великий и его преемники, обладая громадными силами, могли отстаивать перед халифами христиан Святой Земли. Франция, в которой господствовала полнейшая анархия, находилась в состоянии величайшего разложения. В Германии власть перешла в руки могущественной, деспотической аристократии, которая стремилась окончательно утвердиться на престоле. В Италии повсюду начались местные восстания.

Теперь папство попыталось занять место, которое принадлежало раньше римско — немецкой империи. Григорий VII, сын тосканского крестьянина, одаренный, как настоящий второй Цезарь, проницательностью государственного мужа и воодушевленный господствующей в ту эпоху идеей о первенствующей власти церкви, с упорством посвятил всю свою жизнь тому, чтобы поднять апостольский престол выше всех земных властей и тиару выше всех царских корон, — одним словом, сделал христианский Рим средоточием нового, мирового господства; план настолько грандиозный и смелый, что в конце концов он неминуемо должен был разбиться о собственное величие. Сначала, впрочем, все обещало удачу. Григорий VII своей внутренней силой увлекал за собой толпу, и огромное воинство верующих, предводимое государями Южной Африки и Италии, ждало только мановения его руки, чтобы броситься в борьбу с врагами церкви и довершить упрочение римской теократии.

Таким образом, в одном Риме сосредоточивалась в это время сила, которая могла служить оплотом против ислама. Сюда-то и обратился за помощью византийский император Михаил (1071–1078) — ученый, но совершенно лишенный энергии педант, — предлагая воссоединение греческого христианства с западной церковью.

Папа охотно принял этот план, обещавший осуществить его идеал всемирного владычества и открыл ему почти безграничное поле деятельности. Но только что разгоревшаяся жестокая распря папы с королем Генрихом IV и охрана юной папской аристократии до такой степени требовали напряжения всех сил, что Византия до поры до времени была предоставлена собственной судьбе.

Воинственное движение против ислама разрасталось в широких размерах, хотя и независимо от церкви. Своеобразное направление, которое приняло историческое развитие западноевропейского человечества, неудержимо вовлекало его в эту борьбу. Вследствие сильного перенаселения древней Германии стремление к бродячей жизни и воинственный задор юных сынов ее в XI в. были так же сильны, как и в эпоху великого переселения народов. Огромные полчища скандинавов, датчан и норманнов прибывали из столетия в столетие в европейские страны за новыми землями. Особенный ужас внушало имя норманнов во всех приморских странах от Африки и до Шпицбергена; это было племя беспощадное и алчное, но вместе с тем дальновидное, находчивое, возвышавшееся над мирным крестьянским населением, благодаря дикой поэзии своей полной приключений жизни, своему богатству и военному могуществу. Они упрочились во Франции, завоевали Англию, после продолжительной и жесткой борьбы вытеснили из Сицилии и Южной Италии полумесяц и основали могучие государства на обширных равнинах Восточной Европы. Отсюда под именем «варягов» их воинственные дружины наезжали в Константинополь и на службе у византийских императоров находили счастье воина: «тяжелые золотые цепи, крепкое вино, постоянные стычки с различными народами и прекрасных женщин». Их пример пробудил в не находивших приложения своим силам молодых мужчинах западных стран страстную жажду рыцарских подвигов, славы и добычи. Вскоре рядом с варягами в боях с сельджуками в Малой Азии стали участвовать немцы, французы, англосаксы; бургундские и аквитанские рыцари пришли на помощь испанским властителям, успешно расширявшим свое владычество и изгонявшим Альмбравидов.

Во время этих беспрерывных войн между христианством и исламом, которые вскоре получили характер борьбы за веру и в которых приняли также участие граждане только что возвысившихся приморских городов, Амальфи, Генуи и Венеции, — воинственный пыл сам собою направился против магометанских владений.

Наряду с жаждой борьбы и добычи в обществе все более и более распространялся тот мрачный аскетизм, который, правда, чрезвычайно разжигал ненависть к исламу, но вместе с тем проникался такими дурными элементами, что конечный результат вряд ли мог быть сомнительным.

Духовная борьба, вызванная теократическими идеалами, уже намеченными для церкви Лже — Исидором в форме абсолютной монархии, поколебала всю жизнь церкви. К тому же весь христианский мир Западной Европы охватило небывалое религиозное возбуждение, вызванное продолжительными гражданскими войнами, глубоким нравственным падением правящих классов, неурожаями, голодом, моровой язвой. Огненные кометы и другие небесные явления, казалось, предвещали близкий конец света. Настоящее было слишком невыносимо, будущее казалось безнадежным. Аристократия соперничала с духовенством в строгой обрядности; знатные люди покидали свои замки и делались монахами, чтобы быть ближе к Богу «и получить спасение от Его милосердия. Монахи покидали монастыри, ибо и здесь их встревоженная совесть смущалась шумом мирской суеты; они удалялись в уединенные скиты среди непроходимых гор и с экстазом благодеяния предавались полной самоотречения жизни анахоретов, стремясь искупить вину грешного человечества своим покаянием, которое они приносили без всякой вины. Умерщвление плоти, борьба с чувственностью и мирскими страстями, аскетические упражнения, подкрепляемые суровыми лишениями и самобичеваниями, страстная, полная веры жажда знамений и чудес, сверхъестественных проявлений милосердия, видимого общения со Святым и Вечным, — вот что составляло тот заколдованный круг, в котором вращалась жизнь той эпохи. Это аскетическое настроение все сильнее и сильнее начало сказываться и в паломничестве. Уже со времен Константина Великого вошло в обычай отправляться на поклонение в Святую землю и молиться в местах, освященных великими воспоминаниями. Но утомительные, дорогостоящие и, кроме того, опасные паломничества особенно участились лишь с того времени, когда аскетизм признал в них угодное Богу дело и молитву в самой Святой земле счел прямым путем к небесному блаженству. Религиозное рвение побуждало все большие и большие толпы благочестивых паломников к великому подвигу, — с посохом в руках и в шляпе особой формы они отправились далеко за море в обетованную землю, Палестину.

Впрочем, мотивы, побуждавшие пилигрима к паломничеству, не всегда оказывались религиозного свойства. «Эти мотивы были столь же многосложны, как интересы общественной и частной жизни, так же разнообразны, как исторические отношения и индивидуальные характеры народов». Скандинавы заняли в этом отношении совсем особое положение. С давних времен привлекаемые на Восток мистическими представлениями и образами своей древней религии, все еще жившими в их сердцах наряду с христианской верой, они охотно оправлялись в Константинополь, где бесчисленные реликвии возбуждали их благословение. «К паломничеству за море их побуждало странное сочетание христианских верований с темной языческой традицией. Ибо на далеком Востоке, где восходит солнце, их ожидала блаженная страна Азов с их священным городом Арардом, где люди не знали смерти, где путник находил небесный свет и вечную жизнь. Прежде они отправлялись в Упсалу к храму Азов, в рощу Герты или к какому-либо великому кудеснику, теперь же обычной целью их паломничества сделалась Святая земля. Туда — в Иерусалим — влекли их все их религиозные представления».

В Западной Европе «все роды и классы принимали в этом участие; император князь и епископ отправлялись в паломничество, как нищие; дитя, юноша, благородная дама, старик пускались в путь босиком, с посохам в руках. Это придавало человеческой жизни тот романтический отпечаток, то мечтательное стремление к неизвестному и чудесному, тот сказочно — поэтический элемент, которые так характерны для Средних веков».

Когда же паломники наконец достигали своих стремлений, они испытывали не один только блаженный восторг — их религиозное чувство глубоко возмущалось: ведь святыми местами владели злейшие враги их религии. И потому, когда во всеуслышание раздался клич об освобождении гроба Господня, он ворвался как яркий луч надежды в скучную жизнь тревог и лишений и открыл всем труждающимся и обремененным ту высшую цель, где всякое заслуженное или незаслуженное страдание, всякая земная скорбь получали разрешение, где всякое преступление находило себе наиболее достойную форму искупления, а вера получала все то святое, все то божественное, к чему она стремилась.

Таково было мечтательное настроение описываемой эпохи, воинственное направление умов. Аскетизм и воинственный пыл сливались воедино. Темное предчувствие грядущих судеб охватило обитателей Европы, и нужен был лишь внешний толчок, чтобы западные страны наводнили Восток своими полчищами, исполненными религиозного и воинственного пыла.

Толчок этот дали сельджукские турки. Все уничтожая на своем пути, их дикие орды ворвались в Европу. Греческое государство, истощившее свои последние силы на борьбу с этим грозными волнами народов, не могло уже устоять против их натиска.

При таких тяжелых обстоятельствах император Алексей, подобно своему предшественнику Михаилу VII, обращавшемуся к папе Григорию, просил папу Урбана II о помощи со стороны римского Запада.

Курия не отказалась от удобного случая объединить христианство под верховной властью Рима не только в религиозном, но и в политическом и военном отношениях. Вскоре после того папа созвал в ноябре 1095 г. в Клермоне в Оверни тот знаменитый собор, воспоминание о котором никогда не изгладится из памяти людей. Сюда стеклись бесчисленные толпы народа. 26 ноября под открытым небом Урбан обратился к ним с речью о том, что наполняло все сердца мистическим энтузиазмом. В самых горячих выражениях он говорил о позорном осквернении христианских церквей в Иерусалиме, о жестоких страданиях живущих там христиан и благочестивых паломников, об ужасных опасностях, угрожающих всему Западу вследствие победоносного шествия ислама; как глашатай Божий, он призывал к священной войне и закончил увещанием, «чтобы каждый, отрекшись от личного блага, нес крест свой, дабы отстоять христианство». Когда он окончил, из бесчисленного множества грудей раздался крик: «Так угодно Богу!» (Deus lo voltl) — крик, сделавшийся затем лозунгом священной войны. Верующие шли толпами, чтобы получить знак воинственного паломничества — красный крест, прикрепленный к правому рукаву.

Таким образом с каким-то сказочным величием объявили великий средневековый поход Запада на Восток. Церковные легенды, правда, приукрасили историю возникновения крестовых походов и ввели в нее немало вымышленного элемента, которому слепо верили в течение долгого времени, да отчасти верят еще и теперь. Легенда, заведомо ложно, приписывает фанатику — отшельнику Петру Амьенскому заслугу призвания христианского Запада на борьбу с исламом, с целью освободить Святую землю.

Поразительное решение Клермонского собора, объявленное по всем церквам, облетело в течение зимы все страны до отдаленнейших берегов океана, и сердца всех народов преисполнились блаженным восторгом. Где недостаточно сильно было религиозное воодушевление, там другие побуждения влекли обитателей в туманную даль: заманчивая прелесть новизны, любовь к необычайным приключениям и ненасытная жажда золота и несметных сокровищ, таинственные сказания о роскоши и великолепии Востока, об удивительных народах и тайнах волшебства. Беззащитный бедняк, стонавший у себя на родине под гнетом жизни, мог рассчитывать на богатство, власть и почесть, если он отправится туда во имя Христа.

Блага, обещанные церковью всем участникам похода, отпущение грехов, отмена церковных наказаний, несомненное блаженство в будущей жизни — это влекло в неведомые края с бесчисленными толпами верующих также и дикие ватаги всевозможных искателей приключений, мошенников, кочующих торговцев с женами и детьми. Снова разгорелась исконная вражда между Азией и Европой, но еще ожесточеннее и свирепее, чем когда-либо прежде, и вражда эта в продолжение двух столетий поддерживала лихорадочное брожение среди индоевропейцев и семитов.

Без всякого плана и без опытных предводителей, руководимые лишь фанатиком Петром — пустынником и изголодавшимся рыцарем Вальтером, по прозвищу «голяк», взбаламученные народные волны хлынули потоком вперед, предшествуя первому регулярному войску крестоносцев. Разбои и пожары, религиозное изуверство и анархия сопровождали каждый шаг разнузданных банд. Обитатели тех стран, по которым проходили крестоносцы, были вынуждены защищаться с оружием в руках от нашествия ужасных полчищ.

Вслед за этими мало организованными «искателями приключений» двигалось огромное войско крестоносцев, состоявшее из опытных в военном деле франков, провансальцев, лотарингцев, норманнов, немцев, предводимых надменными князьями и сеньорами, — самое сильное ополчение, какое когда-либо видело средневековье. Неудержимо стремились они вперед. Однако целых три года продолжалась жестокая борьба крестоносцев с народами ислама, прежде чем удалось проникнуть к стенам святого города.

В продолжение двух столетий громадные полчища непрерывным потоком двигались одно за другим из западных стран на Восток. Но государства, основанные здесь христианами, пали жертвой внутренних раздоров, став добычей усилившегося ислама.

Окончательному неуспеху крестовых походов и падению христианского господства в Азии, кроме нравственного упадка франков на Востоке, способствовали также и многие другие обстоятельства: количество переселившихся в Сирию европейцев было недостаточным для того, чтобы прочно колонизовать эти обширные области, — громадные массы людей, которые доставляла Европа, бесполезно погибали под палящим солнцем Азии или во время долгого пути, или от вражеского меча. К этому присоединились еще неопределимые препятствия, которые повсюду ставили крестоносцам империалистические тенденции греческой политики, а также постоянные раздоры, которые возникали между князьями и народами Запада, благодаря теократическим стремлениям римской курии.

Крестовые походы утомили Европу, религиозный энтузиазм иссяк, всемирно — историческая трагедия ужасающей мощи и поразительной силы завершилась. Магометанство воспрянуло с небывалою силой и воздвигло победоносное знамя пророка в Восточной Европе, заняв столицу ее. К концу средних веков только западная половина Европы оставалась еще оплотом христианской культуры, хотя и здесь ему уже угрожала опасность. Результаты, которые дает всемирная история, нередко кажутся ничтожными и проблематичными, в большинстве же случаев не стоящими тех неимоверно огромных жертв, которые приносятся во время продолжительной кровавой борьбы; но таково уж предназначение или роковая судьба жалкого смертного, что всякое духовное благо он принужден завоевывать трудовым потом, шагая по безбрежному морю крови и слез, и что в этой кровавой борьбе он часто утрачивает навеки другие драгоценные блага. Но все же из всех таких мощных общественных движений, требующих чрезвычайного напряжения всех сил, человечество никогда не выходит с пустыми руками. Крестовые походы также составляют один из тех эпизодов всемирной истории, когда бесконечные потери в области политики уравновешивались огромными приобретениями в области духа.


ОРДЕН ИОАННИТОВ И ТЕВТОНСКИЙ ОРДЕН

Лучше всего дух крестовых походов отразился в духовных рыцарских орденах. Учрежденные для борьбы с неверными, приспособленные к своеобразным условиям Востока, они в весьма раннюю эпоху утвердились также и на Западе и, вследствие своего богатства и высокого общественного положения своих членов, постепенно распространили свое влияние далеко за пределы первоначальной сферы деятельности.

Первым и самым древним обществом такого рода был Иоаннитский орден. При самом возникновении он примкнул к одной скромной религиозной общине, существовавшей в Святом граде уже довольно давно. Панталеон Мауро, богатый гражданин из Амальфи, основал здесь монастырь Maria delia Latina, который должен был служить приютом для купцов, приезжавших в Иерусалим с его родины. Но когда в 1099 г. паломничество сильно разрослось, его скромных средств более уже не хватало.

Вследствие этого девять молодых аристократов, пришедших в Святую землю с первыми крестоносцами, решили посвятить себя попечению и заботе о беспомощных странниках и заболевших пилигримах. С этой целью близ прежнего приюта было основано под покровительством Иоанна Крестителя братство милосердия. Гостеприимство его вскоре нашло себе достойную оценку, тем более что деятельность братства не ограничивалась одним Иерусалимом. Доброхотные деяния стекались в него в изобилии и доставляли ему огромные средства для широкого осуществления человеколюбивой цели братства.

Вследствие тех опасностей, которым подвергались пилигримы во время путешествия по Святой земле, иоанниты вскоре расширили свою деятельность и стали конвоировать паломников во время опасного пути от берега к святому городу.

С этого времени начинается новый период в истории иоаннитов. Мирная монашеская община превратилась, по образцу ранее учрежденного Ордена тамплиеров, в духовный рыцарский орден.

Заслуга преобразования ордена принадлежит храброму провансальскому рыцарю Раймунду дю Пюи. В качестве первого главы ордена, он дал ему устав, который оказал решительное влияние на все дальнейшее развитие ордена.

Согласно этому уставу, члены были разделены на три класса. К первому принадлежали рыцари, обязанные с оружием в руках защищать пилигримов и заботиться о них. Им были подчинены иоаннитанские священники или капелланы. Они состояли при церквах и капеллах ордена, призревали бедных и, в качестве священнослужителей, сопровождали рыцарей во время походов. Третий и самый многочисленный, но подчиненный класс составляли служащие братья. Они служили оруженосцами при рыцарях и ухаживали за пилигримами и больными.

Позже в пределах ордена возник еще класс так называемых донатов или конфратов; они вели благочестивый образ жизни, но оставались мирянами, хотя и приносили орденскую клятву. Они принадлежали к одному разряду со служащими братьями, заведовали убежищами ордена и, в отличие от настоящих братьев, носили крест без верхней перекладины.

Когда число желающих вступить в орден чрезмерно увеличивалось, членов пришлось разделить по национальности и по языку. Возникли национальные округи: Провансальский, Овернский, Французский, Итальянский, Арагонский, Английский, Немецкий. Позже (в 1464 г.) прибавился еще Кастильский округ.

Национальные округи были разделены на великие приораты, приораты и баллеи; приораты разделялись на комменды, а последние — на комменды правосудия, милости, рыцарства и духовенства.

Подобно тому как некогда Маккавеи сражались с врагами Господа Бога, так все орденские братья обязаны были сражаться с магометанами. Далее, они должны были оставаться всегда защитниками добродетели и справедливости, помогать вдовам и сиротам, с нежной заботливостью ухаживать за больными, принятыми на попечение ордена, вести благочестивый, трезвый, простой образ жизни. Они никогда не должны были снимать орденской одежды — черного плаща, на котором слева был прикреплен восьмиконечный крест из белого полотна. Восемь концов его означали восемь блаженств, к которым приобщаются братья, свято исполнившие свой долг. Желавший вступить в члены ордена не должен был иметь каких-либо телесных недостатков, и на жизни его не должно было лежать никакого пятна; он должен принадлежать к христианскому и дворянскому роду и уметь доказать свое дворянское происхождение в восьми поколениях.

Церемониал, которым сопровождался прием братьев в орден, вручение креста, выбор главы ордена, заседание главного капитула и посвящение в рыцари были весьма сложны. Так, например, новые члены должны были трижды поднять кверху меч, как бы угрожая неверующим; им надевали пояс, в знак целомудрия, а затем выдавали золотые шпоры не только как принадлежность рыцарского звания, но и как символ того, что они презирают суетные богатства мира и мечут золото к ногам своим и т. д.

Благодаря благочестивым дарам, приношениям и счастливым завоеваниям, орден очень рано приобрел обширные владения и привлек к себе многочисленных последователей. Так, госпиталь бедных братьев владел обширными доходными землям, орденскими зданиями, странноприимными убежищами и необходимыми хозяйственными постройками почти во всех более значительных местностях страны, располагал тысячами обязанных ленной службой дворян, горожан, занимавшихся промышленностью и торговлей, сирийских и франкских поселян, христиан и магометан.

Сочетание военных обязанностей и политической деятельности, имевшее серьезное значение, постепенно отвлекло орден от его первоначального назначения и погрузило в водоворот мирских интересов и дел. Это привлекло к постепенному отчуждению ордена от церкви. И уже в XIII в. часто раздавались жалобы на то, что деятельность иоаннитов в области призрения больных и бедных ничтожна в сравнении с их военным могуществом. Их обвинили даже в ереси. «Эти обвинения не были подтверждены ни в то время, ни позже, но они доказывают, что сияющий нимб, окружавший орден в глазах всего христианского мира, стал быстро блекнуть».

Ужасные потери, понесенные иоаннитами в 1289 г. во время защиты сирийского Триполиса, надломили их силы. И когда несколько лет спустя они принуждены были покинуть Святую землю, от ордена осталось едва ли не одно только воспоминание. Тем не менее это не умаляет его культурно — исторического значения ордена для более раннего времени. Среди присущего этому последнему самого грубого невежества, орден являлся благородным и добросовестным представителем той высшей культуры, гуманные, истинно христианские причины которой получили всеобщее признание лишь спустя несколько столетий. Так как внешние обстоятельства все более и более выдвигали на первый план светскую сторону двойственной задачи ордена, то иоанниты сделали первую попытку основать особое государство. Следуя их примеру, более молодой Тевтонский орден в Мериенбурге создал впоследствии подобное же государство на другой почве и в более грандиозном масштабе.

Один немец устроил в Иерусалиме прибежище для призрения больных и бедных немецких паломников. Благочестивые немцы поступали туда в качестве служащих братьев, а короли иерусалимские дарили дому призрения деньги и земли.

Завоевание Иерусалима в 1187 г. тяжело отозвалось также и на немецком убежище. Изгнанные из Иерусалима и лишенные своих владений, доходы с которых позволяли им выполнять свои благочестивые обязанности, уцелевшие члены братства спаслись в Аккуне. Там, несмотря на самые тяжелые условия, они возобновили свою деятельность среди немецких крестоносцев и заслужили их глубокую признательность. Особенное горячее участие проявил к ним герцог Фридрих Швабский. При содействии немецких князей, которые в 1197 г. прибыли в Сирию, братство, призревавшее больных, преобразовалось в духовный рыцарский орден.

Члены нового ордена давали три монашеских обета, им сообщались правила тамплиеров, и, как внешний знак самостоятельности их ордена, они получали особое одеяние: белый плащ с черным крестом.

Верховное руководство делами ордена принадлежало великому магистру. Каждый большой округ управлялся через ландмейстеров или ландкомтуров, а в каждом большом городе власть принадлежала комтуру. При великом магистре состоял совет из пяти верховных сановников, а кроме того, существовал генеральный капитул, собиравшийся раз в год и состоявший из этих же верховных сановников и из ландмейстеров. К пяти верховным сановникам принадлежали: великий комтур, хранивший казну ордена и в случае нужды занимавший место великого магистра; великий маршал, заведовавший вооружениями и военными силами; главный надзиратель, наблюдавший за орденским убежищем; кастелян, заботившийся о доставке одежды, и казначей, управлявший финансовыми делами.

Члены ордена делились на рыцарей и духовных. Наряду с ними мы находим здесь также служащих братьев. Для некоторых услуг при убежищах допускались женщины, в качестве сестер. Чтобы сделать вступление в члены ордена доступным для возможно большого числа людей, миряне также посвящались «в тайны ордена», не оставляя в то же время своих занятий. В знак своей принадлежности к ордену они носили полукрест.


ТАМПЛИЕРЫ


ВНЕШНЯЯ ИСТОРИЯ ОРДЕНА

В том же самом году (1118), когда Раймунд дю Пюи принял руководство Орденом иоаннитов, девять французских рыцарей дали иерусалимскому патриарху обет целомудрия, бедности и послушания; вместе с тем, ввиду многочисленных опасностей, угрожавших христианам в Палестине, они взяли на себя обязанность оказывать вооруженную защиту паломникам, охраняя их на пути от морского берега к святым местам от магометанских и христианских придорожных разбойников. Во главе этих отрекшихся от мира людей, которые соединяли общественное служение с суровой военной дисциплиной «во славу Пресвятой Матери Божьей» и сочетали монашеский образ жизни с рыцарскими правами, самоотверженную любовь к ближнему с воинской доблестью, стоял Гуго де Пайен, благородный образ рыцаря без страха и упрека.

Новое учреждение, вызванное на свете всем, что было наиболее глубокого в мировоззрении той эпохи и вполне отвечавшее насущным потребностям франков на Востоке, вскоре получило существенную поддержку и поощрение со стороны как духовной, так и светской власти. Король Иерусалимский, Балдуин II, вскоре отдал этим рыцарям — монахам часть своего дворца, примыкавшего к храму Соломона. С этих пор они стали называться «бедными братьями во Христе и поборниками Иерусалимского храма».

По настоянию Балдуина, «духовный отец» западных христиан, святой Бернар Клервосский, пользуясь своим влиянием (1091–1153), оказал им поддержку; это был суровый мистик и упорный защитник иерархического авторитета, который, вызывая в свое время всеобщее поклонение, оставил, однако, по себе столь печальное воспоминание жестким преследованием Абеляра и своего вдохновенного ученика Арнольда Брешианского, смелых борцов за свободу духа и права разума. Новый орден был утвержден папой Гонорием II, и благородный Гуго де Пайен признан великим магистром его; на соборе в Труа в 1128 г. для ордена выработали устав, в составлении которого аббат принимал большое участие.

Орден тамплиеров послужил образцом для целого ряда подобных сообществ. Он нашел усердных подражателей на Пиренейском полуострове; подобно тому как это было на Востоке, они здесь отдавали все свои силы на низвержение ислама. Так, в 1158 г. Раймонд, аббат монастыря Святой Марии в Фиельтро, основал орден Кала гравы. В 1157 г. галисийское духовенство собрало несколько воинственных рыцарей и составило из них орден Компостелла; важнейшей обязанностью его членов была охрана могилы Святого Иакова, находившейся в этом городе, и сопровождение направлявшихся туда пилигримов. В 1176 г. возник Орден Алькантары. Близким к Ордену тамплиеров является также Орден Святого Лазаря, основанный в Палестине итальянской аристократией, посвятившей себя уходу за прокаженными и, согласно статуту, избиравшей своего магистра из числа рыцарей, зараженных проказой. Члены его носили черную одежду с белой каймой и зеленым крестом. Немецкий орден и впоследствии слившийся с ним Орден меченосцев в Лифляндии возникли на той же почве, как и Орден тамплиеров. О других подобных орденах, не раз упоминаемых нами, как, например, об Ордене Святого Лаврентия, мы не имеем более подробных сведений. В зависимости от очень разнообразных условий ордена эти и развивались весьма различно. Но есть некоторые черты, которые свойственны всем им. Характерная для всех них опасная двойственность уже заключала в себе зародыш разложения. И, смотря по тому, какая сторона — военная или религиозная — преобладала в дальнейшем развитии ордена, ему угрожал, с течением времени, конфликт с государственными или церковными властями, который в конце концов приводил к гибели. Так было в Испании, в Пруссии, такова была судьба госпитальеров и, наконец, тамплиеров.

Вернемся в 1128 г. Правила, выработанные собором в Труа, легли в основание дальнейших 72 параграфов статута. Они повторяли положения, которые Гуго де Пайен и его семь товарищей положили в основу своей общины и присоединяли к ним отдельные параграфы из статута древних каноников Гроба Господня, а также из статута цистерцианских монахов, для которых реформатором явился святой Бернар. Новыми были лишь те пункты устава, которые касались военной деятельности ордена.

Кроме подробных указаний относительно богослужения, соблюдения постов, обхождения с больными и бедными, тамплиерам внушалось почтительное отношение к старикам и безусловное повиновение главам ордена. Мирских наслаждений и развлечений, которые были доступны светским рыцарям, тамплиер должен был избегать. Женатые могли состоять членами ордена, но не имели права носить отличительные знаки его: белый льняной плащ с восьмиконечным ярко красным крестом — многозначительный символ мученичества, и белый полотняный пояс — символ сердечной чистоты. Никаких украшений на платье и оружии не допускалось. Подобно монахам, члены ордена в мирное время должны были оставаться в своих кельях, делить простую общую трапезу и довольствоваться жестким ложем. Радостно и безбоязненно они должны идти на смерть за святую веру и всегда готовы отдать свою жизнь за своих братьев.

«Этому ордену, в котором жизнь и смерть членов его принадлежали Творцу, были отверсты и сердце и рука христиан всей Европы. В них видели борцов во славу Божью, которые, чуждые всякого честолюбия, возвращались с битвы в тишину своих храмов; молящихся монахов, которые, однако, никогда не пользовались немой тишиной и безмятежностью монастырской жизни, людей, которые искали опасность и жаждали самопожертвования».

В орден вступало много знатных людей, так как воинственное направление его вполне отвечало идеалу рыцарства, раскрашенному поэтической фантазией того времени в самые яркие краски. Светские князья и властители также осыпали новую общину своими милостями. Со всех сторон стекались к ордену богатые приношения в виде коней и оружия; ему отказывались по завещаниям десятая доля крупных имуществ и огромные имения, ему даровались весьма важные привилегии. В большинстве культурных стран Европы орден основал свои общины, подчиненные иерусалимскому храму. При дворах в Париже и Лондоне и испанских королевских дворцах тамплиеры занимали наиболее постоянные должности. Во второй половине XIII в. ежегодный доход ордена достигал 54 млн франков, а число его членов доходило до 30 ООО. По могуществу и богатству он мог соперничать со всеми государями христианского мира. Но, сделавшись государством в государстве, с собственным войском, собственным судом, собственной полицией, собственными финансами, он скоро стал возбуждать зависть и недоверие монархов.

Зато папы во все времена покровительствовали этим воинственным рыцарям. Они не находили слов для выражения своей благосклонности людям, которые от всего сердца готовы были умереть за веру, которые представлялись беспредельно преданным папскому престолу. В ущерб многим епископам и общей массе монашества они осыпали орден неслыханными привилегиями и всевозможными отличиями, создавая ему и в религиозном отношении совершенно исключительное положение, но вместе с тем вызывая к нему ожесточенную вражду всех обойденных и обиженных.

Знатное происхождение большинства членов ордена, безграничное могущество, богатство и привилегии возбудили в тамплиерах горделивое сознание своего неприступного величия и ненасытную алчность.

Если исключительное положение ордена уже и ранее возбуждало в иоаннитах чувство завистливой ревности, то во время второго крестового похода (1147–1149), когда тамплиеры оказались на высоте своей великой задачи, зависть эта превратилась в жгучую ненависть. С тех пор эти два ордена вели постоянную, порою кровавую борьбу, к большому ущербу для всей Палестины. Потрясенная и ослабленная вследствие необузданного своеволия феодальных властителей и вероломных интриг при византийском дворе, вследствие неумелого правления развратных женщин и недоступных государей, вследствие глубокой моральной испорченности латинских христиан, высокое благочестие которых давно уступило место постыдному своекорыстию и страшной развращенности, в то время как вера нередко отходила на задний план пред чисто мирскими соображениями, — вследствие всего этого несчастная страна не могла долее противостоять беспрерывному натиску фанатичных мусульман.

Отчаянная битва при Хаттине (1187 г., 9 июля) решила судьбу христианского царства в Святой земле.

Напоенное кровью поле битвы покрывалось растерзанными телами лучших рыцарей Ордена тамплиеров. Третьего октября того же года рыцарски благородный Саладин, далеко превосходивший своих христианских противников во всяческих человеческих добродетелях, совершил свой торжественный въезд в Иерусалим, который за девяносто лет до того был завоеван ценою крови отважных крестоносцев. Плоды нечеловеческих жертв были уничтожены одним ударом, христианская гордость и честь растоптаны злорадствующим врагом.

Прочные узы, связавшие через посредство рыцарских орденов Европу и Азию, были порваны. Созданные ими и уже глубоко укоренившиеся взаимоотношения в общественной, государственной и экономической жизни исчезли.

После потери Иерусалима Орден тамплиеров, подкрепленный новыми членами, прибывшими с Запада, перенес свою главную резиденцию в крепость Аккон. Эти отважные рыцари, вместе с госпитальерами, были единственной защитой немногих остававшихся еще в Палестине христиан и их владений на морском берегу. Хотя геройское мужество фанатических борцов за веру оставалось все тем же, каким был в прежние светлые дни, но соперничество орденов исключало возможность совместной деятельности. Вследствие всего этого дни их в Палестине были сочтены. И когда в 1291 г. блестящий Аккон — последний оплот христиан на Востоке, неисчерпаемый источник богатства для приморских итальянских государств — попал в руки сарацинов, тамплиеры покинули Сирию, на защиту которой в течение двух столетий были потрачены миллионы жизней храбрых борцов, и удалились на остров Кипр. Хотя они и продолжали еще некоторое время вести отсюда жестокую борьбу с неверующими, но все же деятельность их уже не имела истинной цели, которая бы соответствовала задачам ордена, цели, подобной той, которой позднее вдохновлялись немецкие рыцари на берегах Балтийского моря, рыцари иоаннитанского ордена: опираясь на свою значительную морскую силу и на союз с могущественным дворянством западных стран, они стремились образовать сильный оплот христианства против всепокоряющего ислама.

Ввиду этого у тамплиеров должна была возникнуть мысль о возвращении на свою западную родину; там, среди своих владений, они могли бы спокойно предаваться праздной жизни рыцарства. Папа Климент V неожиданно пошел навстречу их тайному желанию; он вызвал к себе магистра ордена Жака де Молэ, как будто бы для того, чтобы обсудить возможность нового крестового похода. Молэ немедленно (1306) собрался в путь в сопровождении всего своего совета и шестидесяти самых уважаемых рыцарей и отправился во Францию, где ордену принадлежали огромные владения, совершенно не подлежавшие королевской власти. Молэ взял с собой всю орденскую казну, состоящую из 150 ООО золотых и из тюков серебра, которые могли нести десять мулов. Сокровища эти были сложены в парижском храме. Рыцари поместились в близлежащей крепости ордена. Здесь, во Франции, где Орден тамплиеров был основан и получил дальнейшее развитие, он нашел и свою могилу.


УСТАВ ОРДЕНА И ЕГО ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ ТАЙНОЕ УЧЕНИЕ

Regula pauperum commilitonum Christi templique Salamoniaci, то есть правила, выработанные для Ордена тамплиеров на церковном соборе в Труа при деятельном участии святого Бернара, содержали почти одни только общие положения, а потому, согласно потребностям времени, вскоре понадобилось преобразование и расширение их. Эти добавления получили окончательную редакцию в середине XIII в. и составили вместе с Regula одно систематическое целое.

Знакомство с полным уставом требовалось только от высших членов; низшие члены были знакомы с ним лишь постольку, поскольку это требовалось их служебным положением. Они должны были иметь лишь сведения об общем духе и задачах ордена.

Из многочисленных постановлений ордена мы остановимся лишь на тех, которые представляют интерес для нашей задачи.

Община рыцарей имела строго иерархическое устройство. Во главе ордена стоял магистр, избираемый по большинству голосов особым комитетом из членов капитула и утверждаемый последним. Хотя во всех важнейших вопросах требовалось согласие капитула, решавшего дела большинством голосов, и магистр был обязан повиновением ему, он все же обладал широкими полномочиями, как, например, правом назначении высших должностных лиц. Его ближайшую свиту составляли каплан, искусный писец — клирик, два служащих брата, один арабский писец, рыцарь, исполнявший обязанность ординарца, кузнец, повар и, наконец, два конюха, на обязанности которых лежал уход за боевым конем. Далее при магистре в качестве адъютантов состояли два рыцаря из благороднейших родов, которые составляли его ближайший совет.

В случае отсутствия магистра его замещал сенешаль. Ему прислуживали два оруженосца, брат из низших членов ордена, каплан, писец и двое пеших слуг.

Маршал был военным министром и полководцем ордена, рыцари и служащие братья в военное время состояли у него под началом. Великий прецептор Иерусалимской области был казнохранителем ордена. В этой роли он размещал братии по различным орденским убежищам и надзирал за всеми поселениями, имениями и фермами. Под его начальством находились принадлежащие ордену суда, стоявшие на якоре у Аккона; он же распоряжался военной добычей. При нем находился портной, снабжавший братию платьем.

В обязанности комтура города Иерусалима входило выполнение первоначальной задачи ордена: вместе с десятью рыцарями, несшими черное с белым орденское знамя, он должен был сопровождать паломников к Иордану и снабжать их необходимыми припасами и лошадьми.

Подобные же высшие орденские должности были установлены затем и в провинциях, которые с XII в. вошли в состав ордена — в Триполи, Антиохии, Франции, Англии, Пуату, Арагонии, Португалии, Апулии и Венгрии. Каждая провинция управлялась особым комтуром, которому были подчинены комтуры отдельных общежитий ордена.

Высшая власть в ордене, законодательство, назначение высших должностных лиц, решение важнейших дел, касавшихся всей общины, принадлежала созываемому магистром генеральному капитулу. Он состоял из высших должностных лиц всех орденских областей и наиболее опытных рыцарей, приглашенных магистром; вследствие сопряженных с этим необычных расходов капитул созывался лишь в особо важных случаях. Дела ордена, касавшиеся только отдельной провинции, обсуждались в провинциальном капитуле под представительством ее прецептора.

Члены ордена делились на рыцарей, Капланов и служащих братьев, или servientes. Последние делились на оруженосцев, сопровождавших рыцарей в походах, и ремесленников. К четвертому классу относились посторонние члены ордена. Они состояли из дворян и людей простого звания, мужчин и женщин, которые по собственному желанию выполняли или все орденские предписания, или только часть их, но не жили в общежитиях ордена. К этим светским членам относились также донаты (donati), добровольно оказывающие ордену различные услуги, и облаты (oblati), уже с детства предназначенные родителями для вступления в орден и воспитанные по его правилам.

Каждому рыцарю полагалось иметь три лошади, одного оруженосца и один шатер. Все члены получали одинаковые пайки, одинаковое оружие и одежду. Капланы составляли духовенство ордена. «Для удобства выполнения церковных таинств и религиозных обрядов» папа Александр III разрешил тамплиерам принимать в орден также и клириков. Они были обязаны вести безупречный образ жизни, повиноваться магистру и жить в определенном месте. Братья исповедовались только им, и только они одни могли давать отпущение грехов. Клирики непосредственно подчинялись высшей власти папы и, если имели аристократическое происхождение, могли достигать высших должностей.

Из числа служащих братьев, которые в отличие от белого одеяния рыцарей носили черную или коричневую одежду и такой же плащ, назначались пять низших должностных лиц ордена: низший маршал, знаменосец, управляющий земельными владениями ордена, главный кузнец ордена и комтур порта Аккон. Низший маршал был помощником главного орденского маршала и должен был доставлять и держать в порядке оружие. Знаменосец в то же время считался начальником всех оруженосцев, которых он приводил к присяге и, по окончании срока их службы, увольнял.

Было точно определено, сколько полагалось каждому брату одежды, постельных принадлежностей и оружия, точно установили порядок дня в отношении молитв, посещения церкви, трапез и т. д., а также точной регламентации подвергли известные военные обычаи в походе, в лагере, на поле битвы, порядок дня и работу капитула. Братьям воспрещались всякие праздные разговоры. Без разрешения главы они также не имели права отлучаться из общежития и не могли обмениваться письмами, даже с родителями. Тамплиер должен был избегать всяких мирских развлечений. Вместо этого ему предписывалось усердно молиться и ежедневно со слезами и стенаниями приносить покаяние Богу. За престарелыми, слабыми и больными братьями был установлен чрезвычайно внимательный уход; попечитель о бедных получал ежедневно десятую часть хлеба для раздачи нуждающимся.

Существовало специальное уложение о наказаниях, определявшее кары за нарушения правил ордена. Преступления карались изгнанием из ордена, а незначительные проступки имели следствием лишь временное лишение орденской одежды. К преступлениям относились воровство, убийство, бунт, побег, кощунство, трусость, сообщение постановлений капитула брату, не принимающему участия в заседаниях капитула, мужеложество и содомия. К проступкам — неповиновение, клевета на брата, оскорбление действием брата или другого христианина, общение с продажными женщинами, отказ брату в пище и питье и т. д. Кто раз лишился плаща, уже никогда не мог занимать почетной должности или давать показания против кого-нибудь из братии. До тех пор, пока ему не возвращали плаща, он должен был работать с рабами, есть на земле и не смел прикасаться к оружию.

Желавший вступить в Орден тамплиеров должен был обладать здоровьем, происходить от законного брака и из рыцарского рода; но должен был также не состоять в браке, не быть связанным присягой с другим духовным орденом, не быть отлученным от церкви и не добиваться вступления в орден путем подарков или обещаний. Перед торжественным посвящением кандидата, отбывшего уже год предварительного искуса, два брата отводили в особую комнату при церкви ордена и здесь говорили ему о серьезности его намерения и об обременительности тех обязанностей, которые он собирался на себя взять. Если же он все=таки оставался тверд в своем желании, то, с разрешения собравшегося капитула, его вводили в зал, приводили к присяге на Евангелии и с торжественной церемонией облачали в плащ.

Покидать орден без разрешения строго воспрещалось. Если выбывший из ордена брат снова хотел вернуться, то он должен был встать у входа в дом ордена и, преклоняя колени пред каждым входящим и выходящим братом, молить о пощаде. Затем попечитель о бедных предлагал ему подкрепиться пищей и питьем и сообщал капитулу, что брат — отступник молит о милосердном приеме. Если капитул давал согласие на это, то проситель с обнаженной верхней частью тела и с веревкой вокруг шеи являлся пред собранием капитула, на коленях и со слезами молил о приеме, заявляя о своей готовности понести какое угодно наказание. Если он затем совершал в течение назначенного срока покаяние, то капитул возвращал ему орденскую одежду.

Если юный тамплиер выказывал порядочные способности, самостоятельность и усердие, то он посвящался в мрачные мистерии ордена, о которых ходили в то время самые невероятные слухи, да и теперь еще существуют самые дикие представления у многих легковерных людей.

Мистерии происходили обыкновенно в уединенно стоящих зданиях, по возможности в подземных помещениях, под спасительным покровом ночной темноты. Для сохранения тайны принимались самые тщательные предосторожности. Непосвященные обитатели орденских общежитий отсылались в самые отдаленные помещения во дворе или же оставались под строжайшим надзором в дальних покоях. Двери и ворота замыкались крепко — накрепко. На самой верхушке дома, в котором происходило посвящение, стоял сторож, внимательно озирающий окрестности и сообщающий о приближении каждого непосвященного.

Прежде чем кандидата представляли капитулу для посвящения, он должен был дать страшную клятву в том, что обязуется свято хранить все тайны, которые ему откроют. Вместе с тем ему сообщалось, что в случае клятвопреступления ему неминуемо угрожает мучительная смерть или же пожизненное заключение в подземельях орденских домов. По принесении кандидатом предписанной присяги его вводили в сопровождении двух братьев к капитулу. Здесь ему прежде всего показывали распятие и разъясняли, что не следует верить в распятого, потому что тот лжепророк, лишенный всякой власти. Но отрицанием Христа и отречением от господствовавшего церковного учения дело не ограничивалось. По пятницам, в особенности в Страстную пятницу, здесь совершалось и худшее.

Затем кандидата приводили к рецептору. Последний вынимал из футляра странную фигуру, называвшуюся Бафомет; это была металлическая фигура, украшенная золотом и серебром и напоминавшая не то череп мертвеца, не то лицо старца с большой бородой. Указывая на эту фигуру, рецептор говорил кандидату: «Верь в нее, ей доверься, и благо тебе будет!» Во время этой речи кандидат должен с непокрытой головой склониться до земли, выражая этим почтение к идолу.

Затем следовал акт опоясывания «поясом Иоанна». Кандидата обвязывали белым шерстяным шнуром, который через прикосновение к идолу делался талисманом, оказывая благотворное влияние с помощью волшебной силы. Также этот шнур служил тайным отличительным знаком, с помощью которого кандидат получал доступ к мистериям ордена.

Далее, почти постоянно соблюдавшимся обычаем был один обряд, заключавшийся в том, что новичок должен был, пренебрегая своим человеческим достоинством, поцеловать рецептора и присутствовавших при посвящении братьев в такие части тела, назвать которые не позволяет приличие. Наконец, новым членам духовно — рыцарской общины, на которую торжественной присягой возлагался обет целомудрия, явственно давалось понять, что они могут предаваться между собой самым ужасным и гнусным порокам. «Вероятно, — как полагает неутомимый обличитель ордена, Прутц, — считали, что сохранение тайны общества не будет достаточно обеспечено, раз будет существовать риск, что младшие члены, общаясь с женщинами, выдадут все им».

Этот ритуал соблюдался при всех тайных посвящениях, но новичкам при этом редко объяснялось его значение. Разъяснение давалось позже, когда новый брат уже допускался к участию в таинственных посвящениях, или, иначе говоря, достигал высших разрядов.

Правила 1128 г., которые прежде были единственным руководством для ордена, и их позднейшие дополнения стали для тамплиеров лишь внешней формальностью. Истинная же сущность ордена выражалась в особом тайном уставе.

Последователи тайного учения тамплиеров были, по Прутцу, несомненные дуалисты. Они поклонялись высшему богу, в котором они видели творца духа и добра, а также низшему богу, создателю материи и злого начала.

Все это сообщалось на тайных собраниях тамплиеру, достойному посвящения в последний и высший разряд мистерий. Особенно подчеркивалось, что культ посвященных относился не к высшему богу, а к низшему, от которого происходят материя и злое начало.

Изображением этого низшего бога и является идол, которого показывали члену во время приема в орден. Он обладает силой приносить здоровье, наделять рыцарей земными благами и даровать ордену все сокровища мира. К нему нужно обращаться со всеми нуждами души и тела.

Тайное собрание заканчивалось исповедью и причастием. Исповедь была у них актом братского доверия, с одной стороны, и братского совета — с другой. Поэтому посвященные исповедовались друг другу, а отпущение грехов получали от главы ордена, а не от капланов, у которых была отнята привилегия исповедывать членов высшего разряда, чтобы по возможности избежать разоблачения еретических тайн.

Несомненно то, что орден, благодаря своей политике, в значительной степени определявшейся стремлением к светской власти, уже очень рано впал в неразрешимое противоречие со своими первоначальными задачами, что братство часто жертвовало интересами христианства ради эгоистических целей, что многие рыцари предавались развратной жизни и противоестественным порокам, что некоторые комтуры игнорировали религиозную борьбу.

Но в чем, собственно, заключалась «ересь», не указывается нигде, вероятно, потому, что вне ордена это не было точно известно. Этим объясняется также то, что курия долго не решалась выступить против могущественной, влиятельной и весьма заслуженной, благодаря своим блестящим делам и успехам, общины. Чтобы поддержать общее неопределенное обвинение, потребовался тот хорошо продуманный и остроумный процесс, который впоследствии повел против ордена такой могущественный властелин, хитрый и беспощадный деспот, как Филипп Красивый Французский, не знавший пощады по отношению к членам ордена.

Но как до этого крупного процесса не существовало определенных указаний относительно еретических обычаев ордена, так и самый процесс не дает несомненных доказательств в подтверждение тяжелого обвинения, взведенного на орден. Не говоря уже о том, что в этих ужасных преступлениях тамплиеров обвиняли главным образом изменившие орденской клятве отступники и всякого рода негодяи, показания самых рыцарей давались под давлением самых ужасных физических и моральных пыток; только эти показания и знакомят нас с этой ересью и со всеми ее демоническими дополнениями — тем дьявольским шабашем ведьм, существование которого было тогда формально и неопровержимо принято за доказанное высшей церковной и государственной властью. Вряд ли найдется здравомыслящий человек, у которого хватило бы смелости назвать такие свидетельства достоверными и непреложными.


ГИБЕЛЬ ОРДЕНА

Когда Орден тамплиеров перенес свою резиденцию во Францию, он стал казаться опасным для усиливающейся королевской власти, которая, стремясь к государственному единству и образованию национальной монархии, старалась уничтожать все особые права и привилегии.

Бесчисленные дары притекали в орден со всех концов страны. Он располагал здесь огромными земельными владениями и неистощимыми источниками доходов. Прибыльные торговые предприятия, оживленное банкирское и вексельное дело беспрерывно увеличивали огромные наличные средства, которые хранились в главном банке — в парижском храме. Землевладельцы — дворяне и крестьяне отдавали ему свое имущество, отказывались от своей свободы и за небольшое ежегодное вознаграждение поступали в военную зависимость к всемогущему ордену, чтобы под защитой его укрыться от грубых насилий и вымогательств королевских чиновников. Тамплиеры, опиравшиеся на зачисленных приверженцев, являлись камнем преткновения во всех планах Филиппа Красивого (1285–1314). Неудивительно поэтому, что этот король, все решения которого были глубоко продуманы, который подобно Людовику XIV, был настолько проникнут верой в свое безусловное право и сознанием своей абсолютной непогрешимости, что видел в исполнении своей воли высшую государственную мудрость, глубоко ненавидел орден; надо еще прибавить, что колоссальные богатства последнего разжигали алчность короля.

Целый ряд событий и различных обстоятельств все сильнее возбуждал и усиливал его ненависть короля.

А когда тамплиеры решительно отказались исполнять желание Филиппа (он требовал согласования деятельности членов ордена с королевскими интересами), он стал думать об уничтожении ордена.

Для нанесения ордену решительного удара король нуждался в содействии папы Климента V. Честолюбивый, хитрый и умный политик, но по характеру ничтожный и слабовольный человек, этот первосвященник, обязанный королю своим возвышением, быть может, считал своим долгом оказывать поддержку, но он не решался сделаться активным участником отчаянной борьбы. Тогда Филипп решил действовать тайком и самому сделаться судьей над членами церкви.

Весьма благоприятным для его планов оказалось то обстоятельство, что два бывших тамплиера, которых за различные проступки с позором изгнали из ордена, решили сообщить о целом ряде самых ужасных преступлений и пороков, господствовавших в ордене и облеченных глубочайшей тайной. На основании этих показаний против тамплиеров немедленно возбудили обвинение в отрицании Христа, поклонении Бафомету и т. п. И вот 13 октября 1307 г. все тамплиеры во Франции, а также великий магистр Жак де Молэ, которого, как известно, под предлогом переговоров о новом крестовом походе вызвали с Востока, были внезапно арестованы, а их имущество конфисковано, вопреки всем торжественно подтвержденным привилегиям ордена. Королевские ордонансы, говорившие о еретичестве и преступлениях тамплиеров, оправдывали в глазах изумленного народа грубое насилие и успокаивали раздававшиеся в стране негодующие голоса. Стоит преступлению выступить с достаточным бесстыдством и добиться своей цели, и толпа, неспособная самостоятельно мыслить, будет всегда и везде сломлена, а образованные классы будут молчать из трусости. В Париже немедленно был учрежден инквизиционный суд над несчастными, с королевским духовником, фанатичным доминиканцем Гийомом де Ногаре во главе. Пытки со всеми их ужасами, угрозы и заманчивые обещания отверзали уста даже самых упорных подсудимых и приводили к таким обстоятельным признаниям, что на орден действительно было возведено тяжелое обвинение, и следствие принимало все более обширные размеры.

Как именно велся тогда допрос, видно уже из того факта, что в одном только парижском общежитии тамплиеров 36 несчастных обвиняемых погибли в короткое время вследствие варварского обращения с ними.

Тамплиеры вовсе не были склонны сделаться мучениками за веру и убеждения. В истории очень редки люди, идущие на смерть за великую идею. Для этого нужна исключительная моральная сила и нравственное мужество — качества, лишь очень редко соединяющиеся в одном человеке. Хотя дух тамплиеров и не парил на той высоте, где царят высокие чувства и великие помыслы, но все же мы не можем отказать их трагической судьбе в человеческом участии.

Папа, колеблющийся, медлительный, нерешительный, не зная, как отнестись к самоуправству Филиппа, пытался умерить священный пыл судей, затянуть следствие и предоставить папской курии последнее решающее слово об участи подсудимых и об их имуществе. Но всегда находчивый король имел достаточно средств, чтобы склонить к уступчивости. Во множестве разбрасывались подложные прошения от народа к королю об уничтожении ереси тамплиеров. Общественное мнение решительно восстало против папы. Филипп напомнил ему также об обещании, данном Климентом V при вступлении на папский престол, а именно по смерти предать бесчестию имя Бонифация VIII, гордого, страстного церковного владыки, властолюбие и алчность которого некогда привели к восстанию князей и народов, — и безжалостно требовал исполнения позорного обязательства. Нерешительность и колебания папы он назвал изменой католичеству, ревностным защитником которого величаво объявлял себя этот лицемерный монарх.

Беспомощный, не зная, на что решиться, чувствуя себя глубоко униженным и опозоренным, Климент вынужден был наконец прекратить свое безуспешное сопротивление. Чтобы спасти память своего предшественника от неизбежного позора и не ослабить еще более уже и без того сильно пошатнувшейся веры в авторитет церкви, он сделался соучастником неслыханного судебного преступления.

Ужасное зрелище: «Светская власть, бывшая некогда в подчинении, становится вдруг соучастницей церковной инквизиции, приставляет к горлу своей ослабевшей повелительницы — духовной иерархии, служившей прежде ее интересам, меч и принуждает ее признать законной несправедливость, которую она совершает над ней вместе с нею». 12 августа 1308 г. была издана булла Fadens misericordiam, повелевшая всем духовным и светским князьям возбудить судебное преследование против всех тамплиеров. Тот, кто вздумал бы не выполнить этого требования, должен был подвергнуться изгнанию и церковным карам. Руководством при открытии инквизиционного судилища служил приложенный к делу перечень из 127 вопросов, составленных на основании якобы неоспоримых заключений парижского следствия.

Главный процесс велся комиссией, назначенной самим Климентом из числа наиболее уважаемых французских прелатов в Париже. 540 тамплиеров ожидали приговора. Много месяцев тянулось следствие, прежде чем судьи — сравнительно мягкие, честные и для той мрачной эпохи довольно просвещенные люди, которые при несколько более обширных полномочиях несомненно спасли бы орден, — вынесли единогласный приговор; дело в том, что большинство осужденных смело заявили, что их прежние показания и признания были вынуждены пытками, угрозами и обещаниями, и, энергично протестуя против взводимых на них обвинений, красноречиво выражали свое негодование по поводу ужасной клеветы. В это время комиссары были поражены вестью, что 12 мая (1310) 54 тамплиера, которых провинциальный собор в Сеисе предал проклятию как рецидивистов, сожжены на костре.

Таким образом, приговор был приведен в исполнение до окончания судебного дела, что являлось вопиющим вмешательством в ход судебного процесса, явным попранием правосудия; то же самое повторилось в Реймсе, Руане, Каркассоне. Между тем здесь не было ни состава преступления, ни одного достоверного свидетельства; существовали лишь вынужденные инквизицией показания, то есть весьма сомнительные улики для обвинения.

Ввиду этого папская комиссия приостановила свою деятельность. Лишь к концу года поспешили возобновить допрос свидетелей и закончить следствие. Все судебное производство было предоставлено папе, который для окончательного решения дела созвал Вселенский собор в Вене. На Церковном соборе, заседания которого были открыты в октябре 1311 г. и продолжались всю зиму, после целого ряда примирительных попыток, искусно отклоненных Филиппом, было принято решение уничтожить Орден тамплиеров. Булла Vox in excelso audita est от 2 мая 1312 г. в уклончивых выражениях оповестила христианский мир об этом постановлении.

В Париже драма эта имела трагическое окончание. Магистр Жак де Молэ, беспомощный старец, разбитый душевно и физически, который почти семь лет промучился в суровом заточении, вместе с четырьмя другими высшими должностными лицами был осужден на пожизненное заключение. Перед главным парижским собором Божьей Матери (Notre-Dame de Paris), в присутствии толпы собравшегося народа, им был объявлен приговор. Тогда магистр и великий прецептор Жоффруа де Шарме, глубоко возмущенные, поднялись со своих мест и, опровергая взводимое на орден обвинение, выявили гнусную игру, жертвами которой оказались. Опасаясь, что с него окончательно сорвут маску, король тотчас же приговорил этих несчастных как рецидивистов (relapsi) к смертной казни. Приговор был приведен в исполнение на следующий день (11 марта 1314 г.). Последние представители блестящего ордена были сожжены на медленном огне на том месте, где они так мужественно выступили в защиту своего братства. Перед смертью, готовясь к будущей вечной жизни, Молэ, как рассказывают, крикнул, что он заслуживает смерти, ибо он из любви к жизни и во избежание ужасных пыток, а главным образом, обольщенный льстивыми речами короля и папы, возвел на орден обвинение в пороках и низменных преступлениях. Народ причислил к сонму мучеников обоих старцев, так мужественно завершивших свой тяжелый жизненный путь и героически искупивших прегрешения, совершенные ими в минуты слабости. Перед лицом смерти обвиненные обратились с молитвой к многострадальной Матери Божьей, и народ сохранил их пепел, как святыню. Рассказывали, будто Молэ уже на костре призывал своих палачей на суд Божий. И когда оба главных судьи вскоре после того тяжело заболели и окончили свою полную треволнений жизнь в ужасных мучениях, толпа истолковала их смерть как божественную кару, предполагая в своем суеверии, что высшая сила, воздающая за добро и зло, снизошла до наказания неправедных судей, осудивших тамплиеров.

Папа умер 20 апреля 1314 г., всеми покинутый и забытый, напрасно пытаясь заглушить в себе неумолчный голос совести. Пожар уничтожил ночью ту церковь, в которой был помещен труп несчастного папы. Сгорела также и нижняя часть тела покойника. Останки его перенесли в мавзолей, воздвигнутый его родственниками, которым он оставил несметные богатства. Но и здесь последним останкам первосвященника не суждено было найти полного успокоения. Яростные толпы кальвинистов разрушили в 1577 г. мавзолей, останки тела бросили в огонь, а пепел развеяли по ветру.

Филипп умер 29 ноября 1314 г., едва достигнув 46 лет, от какой-то загадочной болезни. Какую ненависть и озлобление возбудило его отягощенное проклятием царствование, явствует из того факта, что его сыну и преемнику Людовику X приходилось иногда прибегать к силе, заставляя духовенство империи совершать панихиды по усопшему. Сыновья рано последовали за отцом в могилу. Плохие времена настали для Франции, и некоторые видели в несчастной войне с Англией кару за преступления, совершенные Филиппом, и искупление общей вины всего французского народа, пассивно участвовавшего в этих преступлениях.

Судьба ордена в различных странах была различна. Большей частью удовлетворялись судебными преследованиями, предварительным заключением и захватом имущества. Многих тамплиеров оправдали, как например в Англии, Португалии, где высокообразованный король Диниз, быстро и правильно поняв мотивы, руководившие Фитлиппом, взял тамплиеров под свою защиту; в Равенне, Майнце и других местностях многие тамплиеры спасались от суда бегством; словно бесприютные бродяги, они странствовали в светской одежде по всем странам Европы и иногда даже вступали в Орден иоаннитов; другие бедствовали, едва зарабатывая на пропитание тяжелым, непривычным трудом; многие погибли в тюрьмах. Только в Неаполе французская королевская династия насытила свою дикую ненависть кровью несчастных рыцарей.

Всего сорокалетний промежуток отделяет кончину Людовика IX, положившего свою жизнь за христианскую веру, от смерти его правнука, запятнавшего себя кровыо ее защитников. Но какой огромный переворот произошел за это в мировоззрении человечества!

Катастрофа на острове реки Сены во Франции определила завершение всемирно — исторического движения, которое было некогда вызвано к жизни на клермонской равнине. Владения ордена и большой дом тамплиеров в Париже сделались достоянием короны. Никто не предполагал тогда, что он послужит со временем последним печальным обиталищем для несчастного потомка Филиппа Людовика XVI и его семьи, зимою 1792–1793 гг. Здесь, может быть, уместно будет заметить, что во всемирной истории господствует та великая богиня со строгим взглядом, которая обуздывает гордость смертных и усмиряет их губительное высокомерие — вечная мстительница и судья — Немезида.

«Относительно склепа Тамплиеров существует легенда, что ежегодно в ночь Воскресенья там появляется вооруженная фигура, с красным крестом на белом плаще, и спрашивает, нет ли желающих освободить Гроб Господень; никого, никого нет, — отвечают ей своды склепа, ибо храм разрушен».

Так погибли тамплиеры и их противники. Великий процесс — «это самая ужасная и позорная несправедливость, занесенная на страницы истории средневековой церкви. Относительно главных пунктов обвинения тамплиеры были также чисты и невинны, как сам святой отец». Что касается их нравственной вины, то они «понесли за нее совершенно ни с чем несообразное наказание». В упрек же этому пережившему свою славу ордену можно поставить, в сущности, только «отсутствие твердой основы и недостаток политического такта, неспособность понять действительные и новые потребности и силы времени и неумение приспосабливаться к ним».


ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ. ТАЙНЫЕ СУДИЛИЩА


ГЕРМАНИЯ

В тот день, когда великий Гогенштауфен, Фридрих III, сраженный горем, умер в Фиорентино в Италии (1250 г., 13 декабря), Германия перестала быть мировой державой. Для династии Гогенштауфенов оказались роковыми уверенность в том, что она должна сохранять за собой господство в Италии и искание в этой стране корней своего могущества и средств, необходимых для того, чтобы поддержать ослабевшую королевскую власть в раздираемом внутренними междоусобиями отечестве.

Преемник Фридриха, юный король Конрад IV (1250–1254), который был точно приколдован к тем же идеям, также отправился в прекрасную Италию. Но жаркий лихорадочный климат южной части этого полуострова, сгубивший во цвете лет жизнь не одного германца, предуготовил 26–летнему королю преждевременную смерть.

Тяжкое наследие Гогенштауфенов перешло к его нежному отпрыску, двухлетнему Конрадину. Он также последовал традициям своего рода и в 1267 г. отправился в далекие края, «подобно юному орлу, у которого только что отросли крылья для смелого полета».

Но уже в 1268 г., 28 октября, увидев прекрасную страну, завоеванную и возвеличенную его предками, юноша, едва достигший семнадцатилетнего возраста, бесславно пал от руки убийцы, прервав свой короткий, но блестящий жизненный путь, «который скорее напоминает какой-то роман, чем действительность». Это был последний отпрыск блестящей королевской династии, которая могуществом и всякими земными сокровищами, талантами, благородством души и возвышенностью чувств затмевала все царствующие дома Средневековья и, несмотря на свои недостатки, представляет собою одно из самых прекрасных и привлекательных исторических явлений.

В то время как род Штауфенов так трагически погиб на далеком юге, родина их, великая, славная немецкая империя страдала под гнетом тяжелых бедствий и приближалась к распадению. В Германии наступили те ужасные времена, 1256–1273 гг., которые кровавыми чертами запечатлелись в памяти народа как великое междуцарствие. Враждебная и вероломная политика римской курии, алчное своекорыстие склонных к междоусобиям германских князей разделили страну на мелкие территориальные владения, епископства и городские общины и предоставили немецкую корону иностранным государствам, которые могли и желали осыпать сокровищами лишенную всякой совести избирательную коллегию.

Из своих укрепленных замков вассалы выходили на разбои, захватывали товары, отправляемые из юных торговых городов, обижали беззащитных и слабых и, скрываясь за неприступными стенами своих родовых гнезд, смеялись над бессильными законами и немощными судами.

Сильнее и больше всего страдало при этом крестьянское население. Во времена распрей между владетельными рыцарями крестьянские дома и усадьбы нередко предавались пламени, посевы растаптывались, уничтожались последние остатки жатвы, еще уцелевшей от потравы охотниками и дичыо. Личные повинности в виде барщины, налогов, десятин и всевозможных поборов достигали огромных размеров. Лишенный покровительства законов, несвободный человек подвергался самым тяжелым и позорящим наказаниям. Озверевший человек давал волю своим самым диким инстинктам. Чувство справедливости было заглушено или совсем вымерло; исчезла идея общего блага, пропало чувство национального достоинства.

В это ужасное время перестали действовать также древние правовые нормы. Сначала свободные жители мелких частей страны — сотен — собирались в определенные сроки, большей частью через каждые восемь или четырнадцать дней, для разбора судебных тяжб. Этот древний обычай съезжаться на суд, при постоянных отлучках в далекие и продолжительные походы всех способных носить оружие жителей, также как и графов, заменивших прежних наемных герцогов, не мог более существовать. Поэтому Карл Великий ограничил число судебных дней и постановил, чтобы в менее серьезных вопросах права на суде присутствовали не все свободные обитатели округа, а только некоторые определенные лица, скабины или шефены, которые и составляли приговор. Эти шефены, а также низший судебный персонал, избирались королевскими уполномоченными, при содействии графа и народа, из среды свободных жителей местности и вскоре образовали особое сословие.

Вследствие наделения различными правами духовных и светских властителей принадлежавшее графу право суда с течением времени отчасти ускользнуло из его рук. К концу XII в. образовались особые суды для свободных, под представительством «фрайграфов» (графов для свободных), и другие, под председательством «гауграфов» (областных графов). Заседатели в суде фрайграфов назывались «фрайшефенами», суд был назван «свободным судом», отдельный судебный округ — «фрайграфством». Фрайграфства постепенно исчезали; нередко они сливались с гауграфствами. Но нигде они не сохранили настолько своего первоначального значения, как в замкнутой Вестфалии.

Княжеская власть усиливалась здесь медленнее, чем где-либо, свободные землевладельцы дольше сохраняли свои права, старые вольности, свободное общинное устройство, непосредственную связь с императором и государством; здесь сохранилось, хотя и в несколько измененном виде, «драгоценное наследие прежних времен — королевская власть, то есть одному только королю принадлежащее право раздавать графам владения»; «здесь по — прежнему, согласно наследственным

традициям, свободные собирались на суд в местах народных собраний».

Когда впоследствии княжеская территориальная власть стала все больше и больше ограничивать вольности общин, духовные и светские вельможи, во владениях которых находились фрайграфства, сумели забрать и их в свои руки, заставляя короля давать им, вельможам, титул начальников суда (Stuhlherren)и вместе с этим ставя в ленную зависимость эти свободные графства. Все это, однако, не оказало существенного влияния на вестфальские суды. Председатели суда предлагали королю кандидатов в фрайграфы, которых король и утверждал. Назначение происходило в присутствии двух фрайшефенов; фрайграфы приносили королю присягу, «с надлежащей таинственностью», в знак инвеституры получали меч и веревку.

Новый необычайный подъем и новую жизненную силу приобрели суды «красной земли» в XIII в., когда, с упадком высших властей в государстве и церкви, в низших слоях народа повсюду зародилась новая жизнь.


КРАСНАЯ ЗЕМЛЯ

Вестфалия средних веков представляла собой совсем не то, что Вестфалия нашего времени. Она занимала пространство между Рейном и Мозером, с юга была ограничена гессенскими горными хребтами, а на север простиралась до Фрисландии.

В древнейшие времена Вестфалию населяло многочисленное племя груктеров. Позже она сделалась главной областью западной племенной группы саксов или вестфальцев. Едва лишь затронутые великим переселением народов, эти последние сохранили в первоначальном виде духовные черты чисто германского характера, как и страна по настоящее время удержала первоначальное население. Несмотря на большое число многолюдных городов, в которых процветает высокоразвитая промышленность, крестьяне и теперь составляют главный контингент населения ее. Как дворянин в своем родовом замке, так и вестфальский крестьянин, отличающийся крепким, здоровым телосложением, ведет хозяйство на земле своих отцов. Как известно, отважные, упорные саксы после более чем тридцатилетней войны были побеждены Карлом Великим, а их владения присоединены к империи франков. При этом власть герцога была отменена, и вместо нее ввели франкское разделение на графства. Незащищенность страны при слабых преемниках Карла, ввиду разбойничьих набегов норманнов и славян, побудила саксов снова отдаться под испытанное покровительство герцогов; в это достоинство был возведен сначала Оттон Светлейший (880–912). После изгнания Генриха Льва (1180) саксонское герцогство снова было упразднено, а герцогская власть в Вестфалии вручена кельнскому архиепископу. Под кротким управлением архиепископского посоха страна сохраняла свое особое устройство, свои законы и ландтаг, собиравшийся в Арисберге. Согласно заключению имперского сейма 1803 г., Вестфалия отошла к Гессен — Дармштадту, а по венскому конгрессу (1815) — к Пруссии.


ТАЙНОЕ СУДИЛИЩЕ


ПРОИСХОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ

Среди многих удивительных и странных вещей, о которых рассказывает история средних веков, знаменитые тайные судилища (фемы) занимают, пожалуй, первое место. Слово «Veme» самостоятельно появляется впервые в 1251 г., сначала же лишь употребляется в виде производного «vimenot», то есть участники суда, судебные шефены. Его первоначальный смысл — это «товарищество» или «община». Лишь позже, а именно в XVI в. оно стало обозначать судебное товарищество, а также «суд», «наказание».

Легенда богато разукрасила это таинственное учреждение, поэзия постаралась придать ему прелесть романтического ужаса и в фантастическом виде представить его на сцене; бесчисленные романы и популярная литература создали ужасающие вариации на эту благородную тему. С приятным замиранием сердца мы читаем в таких романах сцены, изображающие, как замаскированные люди собираются глубокой ночью в мрачных пещерах, в темных лесах, оврагах или в подземельях, молча усаживаются вокруг покрытого черной материей стола; «скудное освещение создает полный ужаса полумрак», и судьи постановляют свои неумолимые приговоры. «Подсудимый, захваченный врасплох, приводится в тайный суд с завязанными глазами, по потаенным тропинкам. Обвинитель излагает суть преступления, подтверждая свои показания клятвой, которая уже не допускает никакого оправдания со стороны обвиняемого. Тут же произносится и приговор, — он всегда присуждает к смерти. Мы слышим три скорбных возгласа замаскированных шефенов; фрайграф ломает посох; палач приводит в исполнение кровавый приговор. Молча и бесшумно, как и пришли, исчезают в ночной темноте судьи тайного судилища. Несчастный подсудимый ни в коем случае не может ускользнуть от суда. Вопреки всем его усилиям избежать приговора, он будет произнесен и приведен в исполнение». «На него нападают ночью, во время сна, и удушают веревкой, или же шефены подстерегают его во время одинокой прогулки и вешают на первом попавшемся дереве. Кинжал, воткнутый в ствол дерева рядом с трупом, обозначает, что под ним свершился всюду настигающий приговор судилища». Никто не избегает мстительный десницы тайного судилища; его тайные посланцы странствуют по отдаленным краям. «Послы священного тайного суда обходят весь мир, как в мирные, так и в тревожные дни», и огромно было число преступников, понесших чрез него вполне заслуженное наказание.

Благодаря историческим исследованиям, тот фантастический ореол, которым было окружено это явление, несколько потускнел. Жуткий полумрак рассеялся, и относительно происхождения, развития и значения этого почтенного правового института уже почти не существует сомнений.

И все же «тайные суды всегда останутся замечательным явлением в истории Германии, и особенно Вестфалии, правда, не таким блестящим, каким рисуются оно в преувеличенной оценке, но и не лишенным блеска».

Легенда любит связывать все исторические явления с именами определенных исторических личностей, никогда не исчезающими из памяти народа. Так, основателем тайных судилищ считали императора Карла Великого и рассказывали, что папа Лев III, которого легенда совершенно произвольно называет его братом, учредил тайное судилище, когда он, первый из пап, вступил на немецкую почву и освятил в Саксонии несколько церквей.

Во всяком случае, этот своеобразный суд покоится на очень древней исторической основе. С одной стороны, его корни нужно искать в древнегерманском праве, праве самосуда свободного человека при встрече с вором или разбойником, пойманным на месте преступления; а с другой, его можно свести к учреждениям и предписаниям великого императора. Но полное развитие тайных судилищ завершилось лишь в XII в., вследствие разложения всех общественных отношений.

Во главе тайных судов стоял фрайграф; ему были подчинены семь фрайшефенов. Кандидат на должность фрайшефена должен был быть «законным, непорочным и свободным» (echt, recht und frei); за него должны были поручиться два шефена. В день приема они приводили его в заседание суда. Тут он клал два пальца правой руки на меч и веревку — страшные символы должности фрайграфа, которые лежали перед ним, — и приносил установленную для шефенов присягу.

Вместе с тем он давал клятву, не поддаваясь личным симпатиям и подкупу, — ни из страха смерти, ни из страха страданий, ни за серебро, золото и драгоценные каменья, ни из-за отца, матери, сестры, родственников, ни из-за каких бы то ни было сотворенных Богом вещей, — не изменять тайному суду, но, узнав достоверно о чем-либо, подсудимом тайному судилищу, сообщать об этом, чтобы поддержать и укрепить священный суд и закон.

Остальные обязанности, которые новый член судилища должен был взять на себя, состояли в том, что он должен был изготовлять повестки о вызове в суд, поддерживать обвинение и содействовать в случае нужды казни осужденного.

Затем фрайграф говорил кандидату о его правах и сообщал тайные лозунги, тайные знаки и пароль. В эпоху наибольшего расцвета тайных судилищ было чрезвычайно много фрайшефенов; но число их все же не доходило до 10 ООО, как часто указывается.

С 1311 г. институт шефенов распространился по всей Вестфалии, и вскоре к нему присоединились все лица, игравшие какую-либо роль в обществе: высшее и низшее дворянство и все городские должностные лица.

Постепенно институт шефенов разлился по всем немецким землям. Необходимость защиты против опалы тайного суда повела к учреждению совета осведомленных лиц. Ни один князь, ни один город не мог уже обойтись без такого совета. Знатоки права должны были ознакомиться со странными приемами таинственного института. Повсюду ощущались потребность в знающих людях, которые могли бы являться в тайное судилище в качестве защитников. Даже многие государи, духовные и высшие должностные лица Тевтонского ордена в отдаленной Пруссии не считали позорным принимать участие в тайном судилище. Они присягали ему в качестве фрайшефенов.

Из светских государей членами тайного судилища состояли следующие: император Зигмунд, курфюрсты Фридрих I и II Бранденбургские, курфюрсты Фридрих I и II, герцог Вильгельм III Саксонский, герцоги Генрих Богатый и Вильгельм III Баварский, ландграф Людвиг II Гессенский, герцог Вильгельм I Брауншвейский, пфальцграф Людвиг III, Иоганн и Отгон и другие.

Несмотря на все предосторожности, шефенами ставились нередко люди бесчестные, имевшие дурную репутацию. Многие из тех, кто могли сделать установленный довольно большой взнос, добились приема в шефены не только из нужды в этом, но очень часто из-за моды, господствовавшей в то время. Кроме того, быть шефеном льстило самолюбию и давало удовлетворение любопытству. Таинственность всегда имеет неотразимую прелесть для слабого человеческого сердца.

Низшую степень в иерархии тайного судилища занимали глашатаи. Они должны были выполнять поручения фрайграфов и в особенности заботиться о поддержании порядка и соблюдении установленных формальностей. Посвященные тайны суда, они также обязывались к безусловному молчанию по отношению к непосвященным.


ТАЙНЫ СУДА

Всякого рода таинственность, как сознательно, так и бессознательно созданная людьми, красной нитью проходит через всю мировую историю:

Тайны переходят по наследству.
Как закон и право,
Подобно неизлечимой болезни,
Передаются от поколения к поколению
И медленно переходят из одной страны в другую.

В середине XIV в. институт фрайшефенов, который пополнялся только приемом новых членов, понял, что ужас, внушаемый таинственностью, возвысит значение суда, и, исходя из этой справедливой мысли, начал замыкаться от окружающего мира и создавать для себя особенные таинственные приемы и обычаи, тщательно хранившиеся в тайне.

Первое упоминание о настоящей тайне при производстве суда и в институте шефенов относится к 1340 г. А присяга, приносимая шефенами, еще более подчеркивала таинственный дух этих судов. В одной древней книге законов тайного суда говорится по этому поводу: «Если окажется, что какой-либо фрайшефен откроет тайну и выдаст лозунг тайного суда или что-либо сообщит о нем, то фрайграфы и фрайшефены без суда должны схватить его и, связав ему спереди руки и завязав глаза, положить его на живот, и из затылка вытянуть ему язык, и три раза обмотать веревку вокруг его шеи, и повесить его на семь фунтов выше, чем какого-либо осужденного, бесславного, вредного вора».

Важнейшими тайнами был «лозунг», знак отличия («тайный привет шефенов») и «пароль». Лозунг, составлявший часть присяги шефенов, состоял из несложных слов: «Палка, камень, трава, зелень» (Stock, Stein, Gras, Grein). Тайный привет шефенов сопровождался установленным жестом руки. Пришедший шефен клал свою правую руку на левое плечо товарища и говорил ему:

Eck grutju lewe man
Wat fange yi hi an.
(Приветствую тебя, друг,
В твоих начинаниях.)

Тот, к кому он обращался, отвечал таким же жестом и говорил:

Allet Glucke kehre in,
Wo die Freienscheppen sin.
(Счастье да сопутствует тебе везде,
Где есть фрайшефены.)

Наконец пароль, «который Carolus Magnus дал тайному суду», состоял из загадочной фразы: «Reinir dor Feweri!» (Очищенный огнем!), истинное значение которой еще и по настоящее время окружено непроницаемым мраком. Открытие этих тайн наказывалось смертной казнью, но это, по — видимому, случалось редко.

Вскоре мрачная таинственность была распространена на весь судебный процесс. Предостерегать осужденного строго воспрещалось, хотя бы он был близким родственником. Письменные документы и повестки о вызове в суд, исходившие от суда или касавшиеся нерешенных еще дел, снабжались надписью, предупреждавшей, что «никто не имеет права ни вскрывать это письмо, ни прочесть, ни прослушать чтение его, кроме истинного, законного фрайшефена». Редко случалось, чтобы это устрашающее предупреждение не выполнялось. Книги законов тайных судов также большей частью имели на главном листе эту грозную надпись. Слова в клятве шефенов, составлявшие тайный лозунг, часто не выписывались целиком, а обозначались лишь заглавными (S. S.G. G.) или какими-либо другими, произвольно выбранными, буквами.


ОТКРЫТОЕ И ТАЙНОЕ СУДОПРОИЗВОДСТВО

Такой же серьезной торжественностью, как и церемония, сопровождавшая прием шефена, сопровождалось и само судопроизводство.

Тайные суды, согласно древнегерманскому обычаю, происходили в местах народных собраний, под открытым небом, обыкновенно по понедельникам, вторникам и четвергам и, начинаясь «с утра до восхода солнца», продолжались до послеобеденного времени. Суд собирался обыкновенно на королевской улице, иногда у мостов, иногда на холмах или в предместьях городов, на рынке или у церкви, нередко под сенью высоких дубов или развесистых лип. В центре огороженного пространства находилась скамья для судей и судейский стол, покрытый белым полотном. На нем лежали блестящий меч и веревка, сплетенная из волокон ивы (wide).

Заседания суда бывали открытые и тайные. В первых разбирались дела, касавшиеся имущественных отношений и собственности, долгов и убытков, дорог и границ; присутствовать на этих заседаниях обязаны были все «имевшие собственный двор во фрайграфстве, служивший им постоянным местом жительства». Тайный суд разбирал дела лишь некоторые подсудные ему дела.

Список дел, составленный в Дортмунде в 1430 г., перечисляет следующие дела, как подлежащие тайному суду: грабеж и всякое насилие, направленное против церквей и духовных лиц, воровство у роженицы или умирающего, обкрадывание трупа, поджог и убийство, измена, выдача тайн суда непосвященному, изнасилование, чеканка фальшивой монеты, грабеж на большой дороге, клятвопреступничество и ложная присяга, отказ явиться на вызов в суд. Позднее, когда ужасные преследования ведьм все более и более распространятся в Германии, к делам, подсудным тайному судилищу, будут также отнесены процессы ведьм и еретиков.

Шефены являлись на суд невооруженными, без шляпы, перчаток и плаща.

По старому обычаю, заседание суда открывал фрайграф установленным открытым диалогом с глашатаем: «Я спрашиваю тебя, глашатай, настало ли мне время творить суд именем римского императора?» — «Если вы получили судебную власть из собственных рук императора, то вы с полным правом можете это делать!» После этого суд приступал к разбору дела.

Истец подходил к решетке, в сопровождении двух фрайшефенов, и вместе с ним преклонял колена; в это же время докладчик читал жалобу. Если суд решал, что дело это подсудно ему, истец вместе с обоими фрайшефенами приносил клятву в истинности своего обвинения.

Обыкновенно фрайграф письменно предупреждал обвиняемого, что он должен до истечения 6 недель и 3 дней примириться с истцом, так как в противном случае суд принужден будет вступиться за того. Если примирение не удавалось, то спорное дело докладывалось еще раз и делалось постановление о вызове обвиняемого на суд.

Повестки о явке в суд представляли собою закрытые письма, смелый и вызывающий тон которых вызывает в нас удивление. Они заключали в себе уже знакомое нам предупреждение и лично вручались обвиняемому или его ближайшим родственникам двумя шефенами. Но это было далеко не безопасным делом; и чем более падал престиж тайных судов, тем труднее становилось вручение повестки. Никакие предписания и законы о неприкосновенности судебных служителей не помогали. Поэтому приходилось вызывать обвиняемых в суд еще другим способом. Шефены, разносившие повестки, выполняли свою миссию, пользуясь ночной темнотой. Они прикрепляли письма к воротам замка или города, в котором жил обвиняемый, и поручали сторожу доставить повестку по назначению. В доказательство выполненного поручения они отрубали от запора у ворот три щепки и предъявляли их суду. Повестки часто оставались также в церквах. Наконец, наиболее осторожные шефены бросали их прямо среди большой дороги или просовывали в ограду сада.

Обвиняемый не подвергался аресту, и его не приводили в суд силою. Если он являлся на суд согласно вызову и суд постановлял, что вызов был сделан правильно, то фрайграф, обращаясь поочередно на все четыре стороны света, трижды повторял приглашение, чтобы «он явился защищать свою жизнь и честь пред высшим судом».

Подсудимый изъявлял согласие на продолжение процесса или же давал обещание, что даст истцу удовлетворение в обычном законном порядке. Если он предлагал за себя достаточный залог или же несколько шефенов выражали согласие взять его на поруки, то его предложение принималось. Если же процесс продолжался, то вслед за обвинением следовала защита подсудимого, которая главным образом состояла из присяги, после чего постановлялся приговор, на основании строгого древнего обычного права. Если приговор не был обжалован и к королю не поступала апелляция на него, то приговор немедленно вступал в законную силу.

Приговор зависел от присутствия или отсутствия на суде обвинителя и обвиняемого. Если первого не было, то обвиняемый оправдывался. Если отсутствовал обвиняемый, то право признавалось за обвинителем, если только шестеро фрайшефенов под присягой подтверждали справедливость его жалобы.

Тайный суд происходил всегда в том случае, если дело шло о крупном преступлении или же обвиняемый не являлся на суд. В этом случае его ожидали «до трех часов пополудни», после чего фрайграф приказывал под угрозой повешения (Wide) удалиться всем, за исключением шефенов, объявлял открытое заседание суда оконченным и в знак этого вставал со своего места. После этого со всеми формальностями открывалось тайное присутствие. Коль скоро вина подсудимого подтверждалась присягой, то приговор сейчас же постановлялся в окончательной форме.

Все обвиненные в крупном преступлении присуждались к смерти через повешение. Среди безмолвной тишины фрайграф объявлял решение суда в следующей торжественной формуле: «Я лишаю подсудимого мира, права вольностей, установленных императором Карлом, из высшего разряда извергаю его в самый низший, отнимаю у него все вольности, мир и права и предаю его королевской опале, лишаю его достоинства, чести, прав и осуждаю его, и отдаю его шею веревке, труп его на съедение птицам небесным, и предаю его душу во власть Царя Небесного, если только Он захочет принять ее, и отнимаю у него жизнь и имущество, и да будет жена его вдовой, а дети его сиротами». Затем, в знак того, что осужденный изгоняется из человеческого общества, фрайграф перебрасывал лежавшую около него веревку за решетку, шефены начинали «плеваться, как если бы осужденного сейчас же вешали». Раз постановленный приговор уже не отменялся.

Таким образом, осужденный объявлялся вне закона. Все шефены обязывались при первой возможности схватить осужденного и повесить его «на первом попавшемся дереве». При выполнении приговора должны были присутствовать три шефена. Процесс в тайном суде еще более упрощался, если преступник был пойман с поличным, если преступление совершалось на глазах у других, если он сознавался в совершенном преступлении. В таких случаях преступника осуждали и казнили без промедления.


КОНЕЦ ТАЙНЫХ СУДИЛИЩ

Как доказано документально, число смертных приговоров, постановленных тайным судом, было довольно велико и над многими осужденными приговор действительно был приведен в исполнение. Благодаря строгому соблюдению законов, вестфальские фрайшефены пользовались большим почетом. Внушаемый ими страх заставлял изображать их деятельность в самом ужасном свете.

Период процветания тайных судов относится к 1420–1460 гг. Их пригласительные повестки доходили до Голландии и Лотарингии, до Силезии и австрийских владений, до швейцарских гор и отдаленной Пруссии. Вряд ли оставался хоть один большой город, куда бы ни проник тайный суд. Его вызовов страшились больше, чем приказов императора. Фантазия преувеличивала его могущество и внушала к нему непомерный ужас. Судьи называли себя «Верховным уголовным судом священной империи» и, не задумываясь, вызывали в суд высокопоставленных лиц, графов, феодальных сеньоров и князей — право, не раз подтвержденное императором Сигизмундом. Таким образом, не только Генрих Баварский, но и его противник, герцог Людвиг Ингольщтадский были приговорены судом к казни и к отобранию имущества.

Тайное судилище господствовало в XV в., в качестве высшего суда в Германии, у одних вызывая почтительную робость, у других — жестокую ненависть и у всех — страх.

Но одновременно с увеличением влияния тайного суда началось и постепенное его разложение.

Вскоре возникли серьезные неурядицы. Так как фрайграфы не стояли на твердой почве права и не знали твердо установленных законов, с которыми они могли бы согласовать свои решения, то они не останавливались пред тем, чтобы объявить свою волю высшим законом. Их дикие и возмутительные притязания вскоре перешли всякие границы. Император Сигизмунд вынужден был безропотно выслушать их грозное напоминание, что он не должен уклоняться от своих обязанностей шефена, а император Фридрих III был приглашен явиться вместе со своим канцлером и членами верховного имперского суда на суд в Вунненберг под угрозой, в случае неявки, решительного судебного приговора — невероятная наглость, оставшаяся тем не менее безнаказанной.

Число преступлений, по которым тайный суд принимал жалобы, постепенно так разрослось, что в конце концов в суд этот можно было обращаться по какому угодно делу; формы же судопроизводства и судебных приговоров сделались настолько разнообразными, что тайные суды стали походить на обыкновенные. Таким образом, они сами изменили тому правому принципу, на котором было основано их значение, чем вызвали энергичный отпор. Вследствие этого как государственная, гак и церковная власть стала стремиться к ограничению их деятельности. Но ни отлучение от церкви, ни государственная опала не могли смирить необузданной надменности фрайграфов.

Наиболее опасным для тайных судов явилось пустившее среди них корни безграничное корыстолюбие, эта отвратительная черта той эпохи. Ведение процесса было связано с большими издержками. Каждое судебное решение — а их при правильном ведении дела требовалось несколько, — каждый вызов в суд были сопряжены с большими расходами. Если процессу желали придать особую торжественность присутствием большого числа судей, то на приглашение их требовалось издержать также значительную сумму. Хуже всего было то, что судьи начали торговать судебными решениями. Их примеру последовали фрайграфы. Какой бы дурной репутацией ни пользовался человек, он мог добиться чести сделаться фрайшефеном, если только мог внести требуемую сумму; затем уже он изыскивал в новой должности обильные источники доходов. Под прикрытием тайных судов всякого рода мошенники и обманщики обделывали свои темные делишки, а зависть, месть и тому подобные опасные страсти находили себе удовлетворение. За деньги можно было купить и право, и суд. И жалобы на бесчестность и подкупность тайных судов множились с каждым днем. Вопрос этот не сходил с очереди на заседаниях рейхстага.

Ввиду этих колоссальных злоупотреблений общественное мнение все решительнее и решительнее начало восставать против ужасного бича тайных судов, который из Вестфалии распространился по всей Германии. Князья и города принимали решительные меры для энергичного отпора и вешали послов тайного суда везде, где только их встречали. Реформа государственного строя Германии в конце XV в., установление имперского мира, упорядочение судопроизводства, укрепление княжеской власти в стране — все это настолько подорвало авторитет ненавистного института, что уже невозможно было удержать его от окончательного падения, хотя выродившееся шефенство с отчаянным упорством и настойчивостью пыталось поддержать одряхлевшее здание. И в конце XVI в. «один немецкий летописец мог говорить о тайных судах как об отошедших уже в прошлое учреждениях».

Правда, формально тайные суды не были отменены, но время их уже миновало. Немногочисленные тайные судилища, еще сохранившиеся в Вестфалии, с течением времени совершенно изменили свой характер и в XVII-XVIII вв. превратились в «мирные крестьянские, полицейские и следственные суды»; наконец, и последние жалкие остатки их были уничтожены в 1811 г. французским законодательством. Последний фрайграф умер в 1835 г. Еще в 40–50–х гг. XIX в. существовали фрайшефены, давшие присягу шефенов, знавшие тайный лозунг и его значение и сходившиеся на тайные собрания в местах древних народных собраний. Верные своей присяге, они унесли с собой в могилу тайну лозунга, которую не хотели выдать.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ОБЩЕСТВА КАМЕНЩИКОВ


ГОРОДА И ЦЕХА

Когда христианство широко распространилось, когда огромная империя Карла Великого распалась по национальностям на отдельные страны, патриархальное единение народов отошло в вечность, уступив место разнообразным личным отношениям. Государство уподоблялось воздушному строению, основанием которого служили массы низших вассалов, дальнейшие же ступени сужались к вершине — искусное сооружение, повторяющееся во всех тех крупных проявлениях исторической жизни, которые составляют красу средних веков.

В средние века всюду связывается стремление соединяться по профессиям в свободные сообщества и корпорации. «Повсюду, как в борьбе, так и в труде, как в поэзии, так и в наслаждениях отдельный человек имеет мало значения, главную роль играют свободные товарищества, которые представляют собою замкнутое целое и у всех земных властей ищут покровительства и защиты от других». Поэтому мы повсюду встречаем товарищества, в которых каждый ищет для себя защиты, власти, покоя и грубых удовольствий — таковы монахи и рыцари, купцы (Ганза), ремесленники и художники.

Мы говорим здесь главным образом о городских корпорациях ремесленников и художников, которые составляли так называемые общества каменщиков, имевшие целью сооружение тех грандиозных зданий, идея которых зародилась в католическом романтизме, средства же доставлялись господствовавшим в городах духом общественности и благочестием граждан». Развитие строительных товариществ находилось в связи с развитием городов.

Путешествия пилигримов и крестовые походы, богатые всевозможными испытаниями и приключениями в чужих краях, знакомствами с другими странами и обычаями, с государственными учреждениями и формами общественности оказали весьма значительное влияние на социальный строй и отношения, на порядок жизни и воззрения средневекового человечества. Западный мир, освободившийся от прежней безнадежной ограниченности мысли, познакомился с новым кругом идей, о существовании которых он раньше не подозревал.

На духовенство и дворянство крестовые походы оказывали, правда, двойственное влияние. Их конечная неудача подорвала уважение, которым прежде пользовалась церковь, — ибо они были предприняты главным образом для возвеличения ее, — и породила стремление к религиозной самостоятельности, которая постепенно отняла почву у грозного могущественного папства. Ряды воинственных рыцарей и владельцев замков значительно поредели, а дорогостоящие путешествия в Святую Землю поглотили значительную часть рыцарских богатств, чем была значительно поколеблена их власть.

Но зато для горожан и крестьян крестовые походы имели самые благодетельные последствия. Преграды, отделяющие свободных от несвободных, пали. Многие личнообязанные и крепостные, к которым принадлежали также и ремесленники, достигли лучшего правового положения и получили свободу, так как господа их, увлеченные крестовыми походами, покидая родину, освобождали их от тяжкого ига лежавших на них повинностей. Кроме того, всякий несвободный человек, принимавший участие в крестовом походе — в чем никому нельзя было воспрепятствовать — и счастливо вернувшийся на родину, становился свободным, верным добровольно избранному военному делу и получал возможность переселиться в негостеприимные области, расположенные по Эльбе и Одеру, и мужественно насаждать там немецкую культуру или же искать заработка за крепкими стенами городов и таким образом принять участие в их нарождающейся промышленной жизни, приобрести благосостояние и почести.

Первоначальное ядро городов всюду составляли монашеские обители, королевские и княжеские замки, а королевские слуги, вассалы князей и духовных, несвободные землевладельцы и ремесленники составляли их основное население. Это население постепенно добивалось от короля, от владетельных князей уступки некоторых принадлежавших им прав, из которых собственный суд, сборы податей, чеканка монеты и доходное право торговли являлись новыми источниками средств существования и, таким образом, повышали материальное благосостояние городских обитателей. Но особенно быстро разрослись города в эпоху крестовых походов и после них.

Благодаря удобному географическому положению берегов Италии и южной Франции, где сталкивались странствующие люди всяких стран, говорившие на разных языках, и вследствие оживленных сношений с Востоком, здесь создался рынок, куда стекались богатства со всей земли. Сказочно быстрый рост приморских республик, Пизы, Генуи, Венеции, Марселя и т. д., отразился также и на прирейнских и придунайских городах и на торговых центрах Фландрии и Брабанта. Блестящая геройская борьба, которую города Ломбардии вели против Штауфенов с целью отстоять свою свободу, должна была оказать тем более глубокое влияние на стремившиеся к собственному возвышению южногерманские города, что последние уже давно завели оживленные торговые сношения с итальянскими коммунами. Мужественный, воинственный дух и высокое стремление к свободе пробудились в немецких городских общинах, и даже несчастный крепостной стал считать своей почетной обязанностью защиту городских стен от угрожающего им врага.

Значение европейской торговли увеличивалось с каждым годом, и вместе с тем возрастало благосостояние занимавшихся ею людей. Некогда бесприютный торговец теперь покупал дома и имения. Обедневшие дворяне, которые до сих пор смотрели на купечество с дворянским высокомерием, теперь были вынуждены просить у него же помощи и поддержки. «Во второй половине XIII в. в городах повсюду началась борьба между реальной силой богатства и аристократическими предрассудками, а идея гражданской свободы победоносно выступала против древнегерманского представления о свободе дворянина и поставила горожанина на одну ступень с дворянством и клиром». И чем более усиливались коммуны, чем больше влияния оказывали они на общественную жизнь, тем сильнее становился приток населения из деревень в красовавшиеся своими башнями города. Исконная склонность немцев к переселениям пробудилась вновь с непреодолимой силой. Владельцы замков и поместий, рыцари и ремесленники, холопы, поденщики, в особенности же крепостные, устремлялись сюда, чтобы воспользоваться правами и преимуществами горожан. Все учились ценить по достоинству трудовую жизнь. Народилось «новое поколение людей, бедных иллюзиями и талантами, но неутомимо — деятельных, настойчивых, обладающих несокрушимой энергией и огромной силой воли». Промышленность и торговля достигли небывалого расцвета. Промышленная техника сделала огромные успехи, разделение труда получило широкое распространение, резче выделились отдельные классы, сложившиеся на почве различных профессий, а ремесленники добились обеспеченного положения, свободы и благосостояния.

Рука об руку с этим изумительным подъемом культуры возрастало стремление к объединению в виде корпораций, свободных союзов — стремление, которое распространилось на все роды предприятий.

Все свободные обитатели города, владевшие в его стенах недвижимым имуществом и происходившие от законного брака, вступали в товарищество (гильдию), чтобы сообща блюсти общие экономические, социальные и политические интересы.

Вместо «гильдия» (Gilda) в некоторых источниках встречаются также названия: «питейная комната» (Trinkstube), «Кумовство» (Gevaterschaft), «Любовное братство» (Minnerbruderschaft), «Артель» (Sodalitat) и т. п. Уже очень рано гильдии разделились на светские и духовные.

Члены относились друг к другу по — братски и были обязаны помогать один другому, почитать церковь и повиноваться установленным законам. Гильдии отдавали себя под покровительство какого-нибудь святого, день которого считался началом отчетного года и чествовался торжественным пиршеством. Во главе гильдии стоял альдерман. Он избирал себе двух помощников, из числа членов гильдии, которые помогали ему во всех делах. Эти три должностных лица созывали собрания и руководили ими; братья должны были подчиняться постановлениям собраний.

Желавший вступить в члены гильдии должен был найти брата, который бы поручился за его честность и порядочность. Если братство соглашалось принять кандидата, то он торжественной клятвой обязывался сохранять верность союзу и хранить в строжайшей тайне сообщенные ему тайные знаки. Когда он затем вносил вступительный вклад и имя его заносилось в список членов гильдии, ему сообщалось условленное приветствие и лозунг, причем разъяснялось их значение. В ту эпоху, когда искусство письма было еще привилегией немногих избранных кругов, следовательно, еще не могло или почти не могло быть и речи о письменных документах, считалось почти совершенно необходимым при помощи таких таинственных знаков предохранять себя от вторжения в братство непосвященных.

Из некоторых постановлений мы узнаем, что в собраниях гильдий братья появлялись в установленной одежде и с особыми знаками отличия, но каковы были эти знаки, нам неизвестно. Только относительно знаменитого братства циркуля (Zirkeler-Bruderschaft) в Любеке, Данциге, Кенигсберге известно, что его члены носили короткий плащ (Hoike), а на груди, в качестве украшения, золотой раскрытый циркуль в разомкнутом с нижней стороны кольце.

На собрания гильдии, которые происходили не менее четырех раз в год, обыкновенно в начале каждой четверти года, члены должны были являться без оружия. На них обсуждались дела, касавшиеся преуспевания товарищества и соблюдения членами законов братства, а также разрешались спорные вопросы. Открьг тие и закрытие собрания сопровождалось торжественными церемониями.

С течением времени различие в благосостоянии городских обитателей увеличивалось. Влиятельные купеческие семейства с аристократической частью городского населения составляли замкнутый круг, от их благосостояния и от их дел зависела судьба громадной массы горожан. Городские гильдии превратились в торговые гильдии, которые стремились лишь к тому, чтобы использовать свои широкие привилегии в своих торговых интересах. Наибольшего значения среди них, как известно, достигла Ганза.

Если до сих пор все свободные горожане были членами городской гильдии, то теперь гордые своим богатством патриции стали отказываться вступать в товарищество с менее состоятельными ремесленниками. Это произошло в конце XIII в. Но отвергнутые «представители ремесленного труда были в эту пору проникнуты сознанием, что они играют значительную роль в техническом прогрессе эпохи, что их искусству город обязан своим благосостоянием, что это искусство возвышает его над деревней. Они первые, не обладая никакой земельной собственностью, сумели извлечь выгоду из права торговли и, таким образом, выйти из положения простых поденщиков; лишь благодаря их участию стал возможен живой обмен товаров в рыночные и праздничные дни. Булочники и мясники, трактирщики и виноторговцы едва ли уступали купцам в барышах. Все, что служило для украшения жизни, все, что нужно было дворянину и воину, — оружие и предметы роскоши, домашняя утварь и одежда, — все это доставлялось ремесленниками; чрез них стала доступной светским людям тайна духовенства относительно постройки церквей и других зданий, отливки колоколов и резьбы по дереву, разрисовки стекла и стен. В сословии ремесленников той эпохи зародились юные силы нового мира, свободного труда современной индустрии».

Поэтому было вполне естественно, что при всеобщем стремлении объединяются ради самых различных целей, ремесленники также постепенно стали соединяться в дружные сообщества, цехи и артели для защиты своих интересов; при этом они не принимали в свои общества членов старых гильдий и нередко весьма бурно выражали протесты; могущественные патриции не удовлетворяли вновь возникавших потребностей и своим отказом побуждали к насилию.

Впоследствии этого в члены цеха принимались лишь те, чьи профессиональные интересы совпадали с его интересами. Поэтому к прежним условиям приема — законного рождения и безупречного имени — присоединилось еще требование определенных технических познаний. Каждый вновь вступающий должен был основательно знать какое-нибудь ремесло и достичь в нем известной степени совершенства. Требование это, постепенно расширяясь, привело к установлению особого испытания для получения звания мастера и разделению членов цеха на мастеров, подмастерьев и учеников.

Уставы цехов напоминали уставы старых гильдий, но были приспособлены к требованиям ремесла.

Цеха преследовали прежде всего социальные и экономические интересы; но кроме того, они имели в виду также общественные религиозные и благотворительные цели. Они периодически собирали своих членов для религиозных бесед, строго наблюдали за нравственностью братьев, деятельно поддерживали бедных и больных, заботились о вдовах и сиротах. Умершим членам они не только устраивали почетные похороны, но заботились также о вечном успокоении их душ, устраивали по ним панихиды. Собрания происходили в домах, принадлежащих цехам.

Одним из самых замечательных ремесленных союзов того времени было общество каменщиков.


НЕМЕЦКИЕ ОБЩЕСТВА КАМЕНЩИКОВ


ПРОИСХОЖДЕНИЕ И РАСЦВЕТ

Мощный рост городов и городского сословия в XIII в. оказал влияние также и на духовную жизнь и открыл для нее неожиданные горизонты.

В начале средних веков монастыри были рассадниками наук и добрых нравов, земледелия и всяких ремесел, в монастырях же процветали искусства. Строительное дело также находилось главным образом в руках монахов. Особенно усердно занимались строительством бенедиктинцы и цистерианцы. Настоятели их монастырей сами были большей частью выдающимися архитекторами, составляли планы и руководили постройкой новых церквей и монастырей. Богатство и обилие разнообразных учреждений ордена благоприятствовали самым грандиозным предприятиям; постепенно создались традиционные приемы архитектуры и завязались в этом смысле сношения между монастырями.

Богатые бенедиктинские монастыри в Сен — Галлене, Гиршау (Hirschau), Герсфельде, Карне, Страсбурге, Рейхенау, Трире, Гельдесесгейме, Бремене долгое время славились выдающимися архитекторами, скульпторами, живописцами, позолотчиками.

«В эпоху наиболее сильного религиозного воодушевления, когда, начинания с конца XI и до середины

XII в., повсюду воздвигались церкви и монастыри, физических сил духовенства уже не хватало. Пришлось прибегнуть к помощи мирян и привлечь к постройкам всевозможных ремесленников, плотников, каменщиков, штукатуров. Как мы узнаем из многочисленных монастырских документов, эти ремесленники из мирян повсюду, где предпринимались большие постройки, требовавшие многолетней работы, объединялись по образцу братств, учрежденных монастырями в различных странах, в товарищеские корпорации, отсюда-то и произошли, очевидно, общества каменщиков.

По Гейделофу и др., строительная корпорация — весьма древний институт, существовавший, быть может, еще в эпоху фараонов. «Если обратить внимание на огромные постройки той эпохи, — говорит Гейделоф, — и сообразить, сколько требовалось для этого математических и технических познаний, как много ума нужно было для разумного распределения огромных физических сил, то покажется несомненным, что всем этим руководили люди талантливые, что лучшие работники обучались своему искусству в учреждении, подобном нашим строительным учебным заведениям, что руководителями и учителями здесь были жрецы, которые передавали свои знания другим.

Греки и римляне, в эпоху расцвета их искусства, поняли и оценили значение таких строительных корпораций для развития искусства. Занимавшиеся постройкой рабочие были объединены в colligeum fabrorum. Во главе их стояли queslores, procuratores, viagistriquinquennales, которые руководили собраниями, творили суд и во внешних сношениях являлись представителями цехов. Нетрудно доказать с достаточной убедительностью, что между этой colligeum fabrorum и духовными корпорациями существовала внутренняя связь, как это нередко утверждали.

Настоящим основателем общества каменщиков нужно считать аббата Вильгельма Святого Гиршауского (1069–1091). Это был необыкновенный человек, богато одаренный, знавший несколько языков, хорошо знакомый с музыкой и поэзией, искусный живописец и архитектор.

Он уже и раньше стоял во главе строительной корпорации в Сент — Эммеране в Регенсбурге, а затем основал такую же в Гиршау, чему благоприятствовало расширение монастыря. Участвовавших в постройке рабочих он обязывал обучаться всяким искусствам и, в качестве светских братьев, присоединил к монастырю. Для урегулирования их совместной жизни он издал статут, главным правилом которого было братское согласие, ибо взаимопомощь и дружное единение сил — необходимое условие удачной работы. Слава о нем как и об архитекторе распространилась очень широко. Он получал многочисленные заказы на постройки, вследствие чего был вынужден принять в монастырский союз еще многих светских братьев; здесь они обучались различным ремеслам и соединялись в замкнутые корпорации, которые под управлением опытных мастеров отправлялись затем всюду, где требовались постройки.

Эти строительные товарищества, руководимые бенедиктинцами, процветали до тех пор, пока архиепископы и аббаты не начали изменять простому образу жизни и не потеряли охоту к строительству. Когда это совершилось, архитектура окончательно перешла в руки мирян. Архитекторы, обучавшиеся в монастырских школах, отказались от общения с духовенством и начали самостоятельно выполнять постройки. К этому же времени начало пробуждаться самосознание городов, и горожане, как некогда архиепископы короли и могущественные князья, «проникнувшись благородным честолюбием, стремились украсить свои города великолепными храмами, которые должны были свидетельствовать об их могуществе и величии, а также об их набожности и благосостоянии». Архитектура также сбросила с себя старые стеснительные оковы чуждых форм, и национальный дух «впервые выразил на собственном языке свои глубочайшие идеи».

Строительное искусство расцвело с полной свободой и красотой в готической и германской архитектуре, оставляя по грандиозности далеко за собой все предшествовавшие творения.

Стечение многочисленных артелей мастеров и подмастерий при огромных строительных предприятиях того времени само по себе уже требовало для удачи всей работы строгого порядка. К тому же готический архитектурный стиль, с его чрезмерной массой орнаментальных украшений, требовал от архитекторов и рабочих очень значительной подготовки. Они должны были не только владеть в огромной степени навыком в своем мастерстве, но — и это прежде всего — обладать также вполне выработанным техническим чутьем, художественным пониманием, архитектурными знаниями и опытом. Но эти знания могли быть приобретены только путем наследственной передачи их в рамках определенной школы. И вот когда светским строителям было предоставлено, кроме самого возведения постройки, еще и сочинение и художественная разработка идеи здания, то архитекторы, каменотесы, каменщики, художники, резчики форм, кузнецы, плотники и другие работники по дереву — все они увидели свою выгоду в том, чтобы их архитектурное учение не сделалось общим достоянием. Поэтому они соединились в замкнутую корпорацию, в строительный цех, который, организованный наподобие других мирских корпораций, церковных и монастырских учреждений, управлялся своими собственными законами и уставами; в нем изучались математические отношения и правила готического стиля, передававшиеся в виде профессиональной тайны. Уже в конце XII в. в южной Франции встречается строительное товарищество, которое называло себя «учениками — строителями Господа Бога», а в начале

XIII в. строительные цехи упоминаются уже в Англии.

В Германии, где почва для них была уже подготовлена корпоративным духом гильдий и цехов, строительные товарищества, особенно братства влиятельной и сведущей в искусстве корпорации каменотесов, возникли в XIII в., а полный их расцвет относится к тому времени, когда готика вымерла, когда «звание, преобладание рассудочного начала односторонне подействовало на архитектуру и отодвинуло на задний план художественную непосредственность».

Самый старинный цех каменотесов, разумеется, Страсбургский. Он находился под руководством Эрвина фон Штейнбаха, гениального создателя Мюнстера, и получил в 1273 г. от Рудольфа Габсбургского ряд привилегий, среди которых самой ценной была данная ему по отношению к своим членам судебная власть. Недалеко от места, где строился Мюнстер, был выстроен деревянный барак, в котором каменотесы сохраняли свои инструменты, может быть, также обедали и спали. Это здание называли избой (H?tte) строительных рабочих. Здесь они собирались на заседания. Из числа строительных мастеров, руководивших при постройке Мюнстера, ежегодно один избирался председателем.

В качестве такового он сидел под балдахином и держал в руке обнаженный меч, в знак данного ему права судить. Этим правом пользовались по добрым старым традициям, по «обычаю ремесленников и по праву каменотесов», как это добросовестно велось и предками. Новопоступившие рабочие должны были клясться на Евангелии именем Святого Иоанна Крестителя, что они будут подчиняться этому обычному праву.

Из Страсбурга члены братства отправлялись во все места, где намечались выдающиеся церковные постройки. Там они тотчас создавали новое братство. Так возникли братства каменщиков в Кельне, Магдебурге, Бремене, Любеке, Вене, Цюрихе и т. п. Число их к концу XIII в. доходило будто бы уже до двадцати двух.

Отдельные братства, кажется, состояли друг с другом в некоторого рода братском союзе и этим обеспечивали за собой взаимно известную нравственную и судебную власть над членами. Однако едва ли вероятно, чтобы страсбургское братство, как «центр вполне определенной школы», завоевало себе в эго время решительное первенство над всеми немецкими братствами.

В XV в. старые формы и обычаи, которые издавна исполнялись в честь и на пользу строительного ремесла начали распадаться, благодаря увеличивавшемуся одичанию нравов; старая дисциплина исчезла, в жизнь братств каменщиков ворвался беспорядок, потряс их и стал серьезно грозить их существованию. Вследствие этого по предложению Иова Дотцингера, который в 1452 г. был мастером при постройке Страсбургского Мюнстера, на Спейерском и Страсбургском съездах было осуществлено более тесное сближение немецких каменотесов, после чего мастера 19–ти южно- и среднегерманских братств каменщиков собрались 25 апреля 1459 г. в Регенсбурге на конгресс, на котором был обсужден, записан и принят с торжественной клятвой «Устав» немецкого строительного братства. Главными братствами были признаны страсбургское, венское, кельнское и цюрихское, их судебная власть была определена, а братства, находившиеся в их пределах, были обязаны им послушанием. Постепенно целый ряд других братств присоединился к Регенсбургской конвенции. Соглашение было, по — видимому, утверждено только императором Фридрихом III. Однако его утвердительной грамоты не сохранилось, дошла же до нас грамота его преемника Максимилиана, который дал ее 3 октября 1498 г. в Страсбурге. Максимилиан сам был членом этого братства и обнаружил в своем сочинении isskunig прекрасные познания по архитектуре.

Нижнесаксонские братства каменщиков, Магдербургское Гальберштадское, Гильдесгеймское, Любекское и др. не были представлены на конгрессе в Регенсбурге. Им позже была послана копия с новых правил, с предложением присоединиться к союзу. Они, однако, отказались от этого и создали самостоятельно 24 августа и 29 сентября 1462 г. в Торгау особый устав, который в существе своем совпадал со старым, но никогда не получал правового значения.

В братствах каменщиков культивировались художественная мысль и изобразительный дух механики. Тут составлялись планы тех сооружений, которые везде в наших старинных городах смело стремятся ввысь, и мимо которых никогда нельзя будет пройти, не отдавши, при виде такого величия, дани уважения и благодарности нашим предкам, с их способностью любовно отдаваться возвышенной идее, с их духом единения и неслабой энергией.

Наличность очень ценных и широких архитектурных познаний, которые постепенно накапливались в братстве, навела собратьев на мысль скрыть свое сокровище от глаз непосвященных и тем «обеспечить себе пользование своим ремеслом как бы на началах монополии». Поэтому на всех новопоступающих налагалась обязанность хранить правила искусства и его приемы в строгой тайне.

И именно эта профессиональная тайна сообщила широко распространенной корпорации особое влияние и силу, позволившие ей господствовать единовластно на художественном поприще, тем более что значительные привилегии обеспечивали за ней довольно большую независимость от господствовавших в государстве и церкви властей. Поэтому нет ничего странного в том, что немецкие каменщики были проникнуты смелым духом вполне основательной самонадеянности, который долго обеспечивал им известную духовную самостоятельность.

Скверное то было время — последние десятилетия XIII в. и первые десятилетия XVI в. Папство и церковь вели ожесточенную борьбу с набожными приверженцами широко распространенного просвещения, катарами, вальденсами и другими еретиками, которые тогда проходили по всей Западной Европе, собирали везде сочленов и совращали не только дворян и горожан, но и многих представителей клира, монахов, настоятелей и епископов. Многие немецкие каменщики тоже стали на сторону реформаторских стремлений этих еретиков и усвоили самые лучшие человеческие добродетели: терпенье, любовь к ближним, верность, молчаливость и правдивость.

Уже тот простой факт, что каменщики сохранили употребление и знание Библии, которую церковь отняла у мирян, сделал их естественными союзниками просвещенных мистиков. Ведь и последние пользовались Библией и той же почерпнутой из нее таинственной символикой, которую каменщики применяли к своим церковным постройкам; да и богатый формулами церемониал и весь устав «Общин Христа» соответствовал в большинстве своем тому, который господствовал в корпорации каменщиков. Возможно также, что организация и обряды каменщиков возникли лишь под влиянием общин вальденсов. Подробнее об этом см. Keller, цит. произ., взгляды которого по этому вопросу заслуживают в общем внимания. Интересные выводы из его исследований, несомненно, тут и там нуждаются в поправках, но в самых основных пунктах их едва ли можно будет поколебать. Это и не удавалось до сих пор, несмотря на многократные попытки новейших исследователей. И хотя даже Boos (Gesch. d. Freimaurer) выдвигает несколько моментов, довольно значительных для его противоположного мнения, тем не менее и ему не удается дать математически убедительное доказательство против «красивой» исторической конструкции Келлера.


ПРАВИЛА И ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ТАЙНА БРАТСТВА КАМЕНЩИКОВ

Барак каменщиков был по возможности квадратной формы, в большинстве случаев сооружался из камней и находился всегда вблизи постройки. Он служил не только местом для собраний, но содержал также регистратуру и склады инструментов. Он сам и площадь вокруг были вне компетенции низших должностных лиц города, и суд творил один только мастер, на основании дарованных императором привилегий и утвержденных им статутов, а также по традиционному обычаю ремесленников.

Вход в барак вел через деревянные ворота, охрана которых лежала на самом младшем из подмастерьев;

прежде всего шло помещение для работы, по боковым стенам которого были прилажены скамьи для подмастерьев. Тут же висела твердая доска. Три удара, произведенных по ней «мастером, и два — его заместителями служили для подмастерьев знаком, что они должны явиться в собрание; одним же ударом подавался знак для начала, а также для окончания работы. Несоблюдение этих условных знаков каралось каждый раз денежной пеней. Штрафные деньги, а также членские взносы, равнявшиеся одному пфеннигу в неделю, поступали в кассу, из которой они расходовались на потребности союза и на поддержку странствующих подмастерьев. Касса, как и книга с законами братства, находилась под надзором мастера и не могла быть удаляема из владений братства. На Иванов день или в день заседания областного суда происходило чтение статутов. Когда одно из братств распадалось, его статуты и касса передавались в главное братство.

Обыкновенно во главе каждого братства каменщиков стоял архитектор, взявшийся по контракту с хозяином постройки руководить ею. Он был обязан заботиться о пользе хозяина, надзирать над постройкой, а также отстаивать честь ремесла. Он председательствовал на собраниях братства и разбирал все споры сочленов.

Для помощи при исполнении обязанности ему назначались два члена братства, так называемый «сказатель» (Parlierer) и казначей. Председатель занимал место в восточной части барака, как священник в церкви. Двое других сидели на западной стороне, лицом к востоку. Эти три должностных лица были представителями братства и его деятельности. Остальные сочлены были вполне равноправны друг с другом. Они были обязаны во всем подчиняться правилам братства, особенно же отличаться проявлением христианского духа и строго хранить ремесленные тайны. Кроме того, на каждом подмастерье лежала обязанность безвозмездно обучать своему искусству неопытных сочленов.

Кто возмущался против устава, объявлялся лишенным чести, и имя его прибивалось к позорному столбу. Ни одно братство не смело дать отвергнутому работу, ни один подмастерье не смел его поддержать.

Каждый месяц происходило собрание братства, которое начиналось и кончалось установленным диалогом мастера и его помощников и в котором обсуждались все общие дела, подвергались суду нарушители правил и, наконец, происходила пирушка. Кроме ежемесячных собраний, каждое главное братство ежегодно собирало своих членов на съезде, носившем название «Die hohe Morgensprache» (возвышенная утренняя речь). Главными праздниками каменщиков были Иванов день и день так называемых четырех венчанных, покровителей их союза.

Большинство правил требовали от кандидата для поступления в братства, чтобы он изучал свое ремесло в течение пяти лет, чтобы он был по всем правилам выпущен изучения, успел отбыть свои годы странствий; далее, чтобы он происходил от законного брака, имел незапятнанное имя, был бодр телом и духом.

Молодой подмастерье — каменщик получал по окончании учения знак, который он должен был отныне выбивать на каждой изготовленной им работе и который служил ему почетным знаком. При его приеме знак заносился в братскую книгу под его именем и служил не только как способ легитимации закончившего свое учение работника, но и как «знак для контроля степени доброты и количества изготовленного, а также для определения того, что каждый заработал». Значение знака, раскрытие его смысла составляло тайну посвященных.

После того как один из членов братства, который должен был поручиться за достоинства кандидата, предлагал принять его в братство, подмастерье в назначенный для его посвящения день отправлялся в барак. Председатель открывал заседание, по старому обычаю, в рабочей зале, провозглашал мир, запрещал шум и ссоры и, обобщив, что предстоит принять кандидата, посылал одного из членов братства за ним, чтоб подготовить его к торжественному акту. Тот предлагал подмастерью принять внешний облик просящего о помощи. Сняв с себя оружие и все металлическое, ищущий посвящения с завязанными глазами, с оголенной грудью и с необутой левой ногой подходил к дверям зала, которые открывались перед ним по троекратному стуку. Тут «парлирер» встречал его и подводил к мастеру, который приказывал ему опуститься на колени и прочитывал молитву. После этого кандидата обводили три раза вокруг цехового зала и возвращали к дверям, где он ставил свои ноги под прямым углом, чтобы затем тремя шагами предстать перед мастером. Между ними на столе лежало открытое Евангелие или братская книга, вместе с циркулем и угломером, на которые кандидат клал свою правую руку, прижимая в то же время левую руку к груди и клянясь быть верным, исполнять братские обязанности и хранить тайну относительно всего, что он здесь успел узнать или еще узнает. Затем уже с него снимали повязку, надевали новый передник и сообщали лозунг. В заключение его обучали приветствию, рукопожатию, призывному клику, вообще вводили в тайны каменщицкого дела, после чего мастер обращался к собравшимся с вопросом, не имеет ли кто предложить еще что-нибудь для решения, и затем закрывал заседание традиционными тремя ударами.

За приемом следовала пирушка. Она всегда открывалась молитвой, во время чтения которой собратья стояли с непокрытой головой. В данном случае главный мастер произносил с братским бокалом в руке приветственный тост в честь принятого, в ответ на что этот последний пил за процветание братства. При этом из «братского бокала» пили в трижды три приема; его брали платком или чистым полотенцем, но никогда просто рукой, затем подымали крышку и далее подносили ко рту; отпивали три глотка, опускали бокал и убирали руку. В заключение мастер призывал на все общество благословение Святого Иоанна, после чего пиршество кончалось молитвой и тремя ударами.

Когда странствующий каменщик — подмастерье хотел посетить впервые братский барак в каком-либо поселении, он три раза стучал у входной двери и спрашивал: «Работают ли здесь немецкие каменщики?» Тогда работа приостанавливалась, и члены братства откладывали молоток, наугольник, циркуль и ватерпас, которые они держали в руках как знаки своего ремесла. «Парлирер» выходил, спрашивал у чужого лозунг, проверял рукопожатие и испытывал его знания ремесленных тайн. Если тот выдерживал испытание, то на стук самого младшего из собратьев дверь открывалась. Чужак в три шага поступал к мастеру или «парлиреру», который заменял мастера во время его отсутствия, расставлял ноги под прямым углом, подавал мастеру руку и в это время, как все подмастерья поднимались, произносил «Да приветствует вас Бог, да научит вас Бог, да вознаградит вас Бог, обермейстер!» Тогда главный мастер или «парлирер» приветствовал его словами: «Мастер такой-то возвращает вам свой поклон». Вслед за этим чужой подмастерье отступал на три шага и приветствовал теми же словами каждого подмастерья отдельно и просил его о содействии или о работе. Если он не мог получить работы, то он прощался с мастером, который снабжал его поклонами ко всем богобоязненным каменщикам на воде и на суше, и получал отпуск, то есть уходил прочь через открытую дверь братского барака.

Как известно, мистический дух наивного средневековья любил облекать реальную жизнь в картинность, полную особого смысла, идеализировать каждое земное действие, давать духовному конкретные образы и предлагать зрителю истину не в непосредственном ее виде, а окутанною в глубокомысленную символику.

Этот символический язык пользовался также и в братствах каменщиков, благодаря его целесообразности, большим уважением, а именно у них были символизированы принципы искусства. Понимание этих символов во всей их глубине составляло для каждого члена братства дело чести. Они считались нормой и путеводной нитью при занятии ремеслом, и тем, кто их понимал, они облегчили работу, так как он при их содействии самым коротким путем проникал в цель и способ ведения работы. Эти символы состояли из герметических элементов: треугольника, четырех-, пяти-, шести-, восьмиугольника, круга, отчасти же были заимствованы из инструментов, к которым приходится прибегать при черчении и при постройках: из циркуля, аршина, угломера, правила, клевца и т. п.

Геометрические фигуры служили для того, чтобы освежить в памяти математические законы образования форм («Из трех основ, круга — циркуля, треугольника — триангулатуры и квадрата — квадратуры, проистекают самые типичные готические построения»). Фигуры сводились с числом так, чтобы облегчить членам братства путь учения, например теорема Пифагора сводилась к практическому применению чисел 3, 4 и 5. Основные фигуры были также наделены некоторого рода каббалистическим значением. Так, например, четырехугольник на языке символов означал постоянство, неизменность христианского вероучения.

Символизация инструментов не только составляла характерную черту эпохи, так как все цехи символизировали орудия ремесла, но она также указывала на более высокое духовное понимание братством каменщиков своей профессии и своего союза. Так, аршин должен был напоминать сочленам о краткости человеческой жизни и о том, что они должны распределить свое время. Так, правило было верной эмблемой братского равенства, циркуль — символом замкнутого и сплоченного союза, клевец — знаком труда, наконец, угломер — аллегорическим изображением добродетельной и праведной жизни.


РАСПАД БРАТСТВА КАМЕНЩИКОВ

С наступлением эпохи гуманизма и реформации, которая заспавшемуся зданию иерархического гнета и схоластического давления на мысль противопоставила более возвышенное мировоззрение и более идеальные культурные запросы, которые провозгласила целью и плодом более благородного и чистого просвещения людей — принцип свободы исследования и неуклонное стремление к познанию и истине — с наступлением этой эпохи, возродившееся и сделавшееся очень разносторонним изучение классической древности распространило свою реформаторскую деятельность и на искусство, вырвало у отдельных корпораций боязливо оберегавшееся ими знание и вынесло его на жизненное торжище. «Начиная с XV в. стало чувствоваться внутреннее нарастающее течение, стремившееся к повороту от романтики к реализму природы». Так, в архитектуре, на место готического стиля с его стрельчатыми арками, стали греческая колоннада и римский купол (стиль ренессанс).

С этим переворотом начался распад немецкого братства каменщиков, «так как новое искусство не давало себя заковать в цели цехово — ремесленного строя. Художественная индивидуальность жаждала свободы и окончательно разорвала с традициями». Рука об руку с этим явлением шло уменьшение числа построек, так как страсть строить отжила свой век, и бесчисленное число каменщиков оставалось без работы. В добавок ко всему этому началась тридцатилетняя война, в течение которой архитектура совершенно пала. А когда еще в 1681 г. Страсбург, главный оплот немецких строительных братств, попал в разбойничьи руки Людовика XIV, то пришлось, между прочим, освободить союз немецких каменщиков из-под судебной власти чужого правительства. Поэтому решением от 16 марта 1707 г. немецким каменщикам было предложено порвать всякие связи с главным братством в Страсбурге. После этого делались, правда, единичные попытки создать немецкое национальное братство каменщиков, однако его время уже прошло. Объединение не состоялось; напротив даже, между отдельными братствами начались недоразумения и несогласия. Следствием этого было то, что 16 августа 1731 г. королевский эдикт упразднил окончательно институт братств каменщиков.

Тем не менее тайно сообщества продолжали существовать, и несколько десятилетий тому назад они еще существовали в Германии во многих местностях. Саксонские каменщики еще в начале 60–х годов признали за Страсбургским братством главенствующее значение.

Последним «знающим» был, говорят, соборный архитектор Шмидт в Вене. Впрочем, в статье «Dombaumeister Schmidts Huttengeheimnis» («Братская тайна соборного архитектора Шмидта») в № 1 «Allgemeine Kunst-Chronik» за 1892 г. «советник строительного комитета Мотес в Цвикау уверяет, что Шмидт не последний, знающий тайну, что он сам тоже принадлежит к числу знающих и что в Германии существует еще несколько братств каменщиков, о которых ему, однако, не разрешено сообщить подробности».


ФРАНЦУЗСКИЕ РЕМЕСЛЕННЫЕ СОЮЗЫ

Как в Германии, так и во Франции, может быть, в начале XVI в., представители ремесел соединились в замкнутые союзы. Но тут уже рано обнаружилось резкое, даже враждебное разделение между цехами мастеров и союзами подмастерьев. Тогда как первые не имели единой организации, которая была бы раскинута по всей стране, и потому не приобрели значительного политического влияния, — братства подмастерьев (compagnons), напротив, представляли собой могущественные союзы с тайным уставом и мистическими обычаями.

До сих пор не удалось установить точное происхождение французских ремесленных союзов. Может быть, они произошли из общества мостовщиков, которое, согласно актам, существовало уже в 1189 г. Братья мостовщики (fraters pontifeces), которых раньше можно было встретить под этим именем лишь в южной Франции, считали постройку и сохранение мостов, дорог, госпиталей и прочего для убежища и приема паломников, идущих в святые места, а также путешественников — религиозным делом. Это благочестивое общество было, по преданию, основано бедным пастухом, который позже стал Святым Бенедиктом, в 1178 г., после того как он в Авиньоне во время солнечного затмения объявил епископу и собравшемуся народу, что он избран и послан небесами, чтобы выстроить мост через Рону. Члены этого общества, носившие на груди, в виде орденского знака, клевец, делились на три ступени рыцарей, монахов и рабочих, управлялись избранными гроссмейстерами и имели любопытный устав. Долгое время братство мостовщиков пользовалось высоким почетом, но разбогатев, оно выродилось и было уничтожено папой Пием II. Многие из его сочленов присоединились будто бы к Ордену иоаннитов.

Хотя французские союзы подмастерьев неоднократно подвергались подозрениям в ереси и тяжким преследованиям, хотя государственная власть строго следила за ними и не раз упраздняла их, все же им удалось сохраниться вплоть до новейшего времени. Вопрос о том, может ли известный тайный союз карбонариев (угольщиков), который возник в начале XIX в. в прежнем королевстве Неаполя и позже приобрел много приверженцев во Франции, где Париж сделался центром charbonnerie, — может ли этот союз быть сведен на братства этих Compagnons, как это предполагает Боос, или же он произошел из подобных учреждений Испании и Германии, как утверждают другие писатели, не представляется окончательно разрешимым ни в ту, ни в другую сторону

Среди рассматриваемых ранних союзов особенно интересны две главные группы:

1) так называемые Compagnons de Liberte, или Enfants de Salomon,

2) Compagnons du devoir, который разделяются опять на две большие партии Enfants de Maitre Jacques u Enfants de Maitre Soubise.

Связи между союзами не существует, напротив того, отдельные группы стоят во враждебных отношениях и, по традиции настоящих галлов, борются друг с другом с яростным озлоблением. Да и вообще, мы напрасно стали бы в них искать тот гуманный и благородный образ мысли и действий, который кладет такой симпатичный отпечаток на немецкие ремесленные союзы средних веков.

Враждебные отношения различных партий находят себе подобие исторического обоснования в распространенных среди них оригинальных сказаниях и преданиях. Так, Подмастерья Долга рассказывают следующее: При постройке храма царя Соломона, мудрый строитель Хирам основал среди своих рабочих, ради сохранения дисциплины и порядка, тайные общества мастеров к подмастерьев. Однажды несколько подмастерьев попытались выведать у Хирама тайный лозунг союза мастеров; когда же он отказался сообщить его, они его гнусно умертвили. После того убийцы основали собственный союз подмастерьев — Союз свободы. Среди Подмастерьев Долга были, между прочим, и два француза, каменотес Иаков, который усовершенствовался в своем искусстве в Египте и Греции, и плотник Субиз. По завершении храма они вернулись на родину и затем основали по образцу союзов Хирама такие же общества среди строительных рабочих Франции, первый — в Марселе, второй — в Бордо. С течением времени эти строительные союзы расширились и захватили все другие ремесла, их же сочлены сделались взаимными врагами, так как и каменщики, и плотники претендовали на более древнее происхождение. Дело в том, что каждый из этих ремесленных союзов, опираясь будто бы на подлинные документы, которые существуют, однако, только в воображении немногих избранных верующих, относит основание своей собственной корпорации к 558 г. до Р. X., а основание другой корпорации — к 550 г. после Р. X.

Подмастерья Союза Свободы (Compagnons de Liberte) рассказывают то же самое предание, с той лишь разницей, что обвинение в происхождении от убийц Хирама они бросают обратно в своих противников, Подмастерьев Долга, а себя называют настоящими потомками доблестных и верных сотников, которых не кто иной, как сам царь Соломон объединил в сообщество и обязал обойти весь свет и распространить повсюду свое благословенное ремесло.

Члены Союза Свободы считают в числе своих приверженцев подмастерьев каменотесного, плотничьего, столярного и слесарного ремесла, тогда как в Партии Долга числятся представители ранних 28 ремесел, а именно среди Детей Мастера Иакова — столяры, слесари, каменотесы и 22 народившихся мастерства считаются возникшими позже: среди Детей Мастера Субиза — плотники, говельщики и штукатуры.

Сапожники и пекари исключены из союзов compagnon’oe. Приверженцы Иакова, принадлежавшие к строительным ремеслам, взирают на этих младших своих товарищей даже презрением; строители считают себя призванными представителями тех ремесел, которые одни только требуют искусства и ловкости; не напрасно же они производят слово «compagnon» от «compass» (циркуля), освященного символа архитектуры.

Относительно таинственного способа приема в союз подмастерьев и своеобразных обычаев, царивших в нем, не сохранилось достоверных сведений. Установлено, по — видимому, лишь то, что прием совершался с рядом разнообразных церемоний, которые были заимствованы из торжественного богослужения католической церкви и имеют много точек соприкосновения с ритуалом братств каменщиков.

Несмотря на непрестанные раздоры между отдельными союзами, некоторые из них, говорят, развивали и неуклонно исполняли принципы верности, молчаливости, братства и самоотверженности.


АНГЛИЙСКИЕ СТРОИТЕЛЬНЫЕ КОРПОРАЦИИ

Ни в одной стране принцип ассоциации не был издавна так сильно развит, как в Англии, ибо весьма часто для притесненных низших слоев единственным средством сохранить свое существование, подвергшееся постоянной нужде, и связанным с нею всевозможным опасностям, была деятельная оборона от беспощадных злоупотреблений имущих и привилегированных классов. Поэтому мы находим в Англии многочисленные корпорации, которые создавались торговым и ремесленным сословием и члены которых называли друг друга братьями. Союзы первых назывались гильдиями, союзы вторых — crafts, mysteries или compagnies.

Эти корпорации, со своим мистическим учением об общем братстве, оказали огромное и благодетельное влияние на распространение и развитие в народе нравственных принципов, так как ремесленные союзы постоянно наблюдали за нравственным поведением своих сочленов.

Хотя каждое мелкое общественное движение в Англии испытывало на себе грубое давление полицейской власти, тем не менее в XIV в., после того как «черная смерть» произвела в низших слоях населения ужасные опустошения и вызвала более серьезное отношение к жизни, корпорации настолько интенсивно развивались на светской и церковной почве, что возбудили внимание правительства. Поэтому 1 ноября 1388 г. оно предписало всем союзам, гильдиям и религиозным братствам представить свои уставы и привилегии, а также доказательства своего имущественного положения. Более 500 корпораций повиновались приказанию и представили отчеты на латинском языке, которые по настоящее время хранятся в Лондоне в Record-Office (государственный архив).

Как в Германии, так и в английских цехах создался ряд своеобразных обычаев, которые передавались от одного к другому только изустно. Однако имелись и письменные уставы. Таковых 51, из коих самый древний помечен XIV столетием. Во всех однообразно обозначается цель союза: именно братское равенство сочленов цеха, заботы об их техническом развитии и наблюдение за моральным поведением сочленов.

С уставами всегда связывалась история цеха, обыкновенно довольно невинного содержания, но часто также полная фантастичности и даже нелепостей. Между прочим, в ней выводились и ставились в связь с архитектурой такие мифологические и библейские фигуры, как Гермес, Нимврод, Авраам, Давид, Соломон, наконец, знаменитые математики древности.

Наряду со строительными цехами, со времени появления готического архитектурного стиля и в эпоху его расцвета, мы встречаем также строительные ложи.

Слово «ложа» обозначает:

1) шалаш, в котором приготовляются камни для постройки,

2) общество строителей, которое регулярно собирается в определенном месте для общения друг с другом.

В Англии не создавалось, как в Германии, особого цеха каменщиков. В строительных ложах были представители не только ремесленников — строителей всевозможных видов, но и членов иных, даже аристократических общественных слоев. Обозначение free-masons, которое присвоили себе члены лож и которое в актах впервые встречается в 1350 г., означает исключительно принадлежность этих лиц к привилегированному цеху. Так и другие ремесленники, например плотники, получали почетный эпитет free.

Окончательно еще не решен вопрос, служили ли английским строительным ложам в качестве образца немецкие братства каменщиков, с которыми у них много общих обычаев и учреждений, и, вообще, были ли то немецкие строители, которые, как это утверждает Findel и др., основали в Англии эти ложи. Вооз оспаривает влияние членов немецких братств на английские строительные братства, причем он, однако, не обосновывает своего мнения, отклоняющегося от общепринятого до тех пор взгляда. Особенно же им оставлен без внимания тот серьезный факт, что не только доказана деятельность многих немецких ремесленников в Англии и Шотландии и в английских уставах встречаются перечни мастеров с несомненно немецкими фамилиями, но что также самые древние английские уставы в большинстве параграфов существенным образом совпадают с самыми старшими немецкими правилами для каменщиков. Кроме развития в своих членах общительности и гуманного долга оказывать в случае беды взаимную поддержку, они служили также практической цели и должны были сообщать своим членам технические познания.

С падением готики строительные ложи потеряли свое значение. Лишь в Шотландии они, по — видимому, имели большую жизнеспособность.

В качестве места для собраний в дурную погоду служил какой-нибудь просторный и защищенный навес. Перед открытием ложи выставлялась стража, чтобы предупредить вторжение непосвященных и любопытных. Когда постороннего человека, занимающегося подслушиванием, излавливали на месте преступления, то его держали до тех пор под водостоком крыши, «пока вода не вытекала из его обуви». В хорошую погоду собрание ложи происходило под открытым небом, «лучше всего на пригорке, где бы никто не мог подслушивать».

При приеме кандидата должны были присутствовать, по крайней мере, пять или шесть членов братства, которых кандидат должен был вместе с их женами оделить перчатками. После того как исполняющий должностные обязанности мастер ложи прочитывал устав, надзиратель представлял кандидата мастеру и присутствующим собратьям, к которым кандидат должен обращаться поочередно с формулой:

«Я бы очень хотел стать подмастерьем каменщика, как Ваши Степенства могут это ясно видеть».

После этого новичок должен был принести установленную клятву. Он клялся именем любви, что будет верой и правдой исполнять возложенные не него законами ложи обязанности, в особенности же, что не выдаст ни мужчине, ни женщине, ни ребенку, ни кому и чему бы то ни было, кроме действительного и настоящего собрата, ни лозунгов, ни знаков, ни других тайн ложи, под угрозой, «что ему будет перерезано горло, да и на том свете он получит двойную долю адских мучений и проклятий».

Вслед за этим ему сообщались и истолковывались таинственные знаки, при помощи которых он мог доказать свою принадлежность к братству, а также одновременно давалась возможность бесповоротно запечатлеть их в своей памяти.

Когда присутствующие убеждались, что это ему удалось, самый младший член шептал наиболее старому загадочное слово «Maughbin». Этот передавал его дальше, пока оно не доходило до мастера, который сообщал его новоприбывшему, на что тот должен был отвечать:

«Я был принят в каменщики,
Боас и Иакин я видел;
Я клятвой посвящен в доблестнейшие подмастерья,
И я знаю плитный камень, острый камень и квадрат;
Я знаю очень хорошо роль мастера,
Как честный Maughbin вам это скажет».

На это мастер отвечал:

«Если вы хотите быть мастерским каменщиком,
То соблюдайте хорошо тройное правило (Regel de tri).
И если вам чего недостает в ремесле каменщика —
то твоя марка и Maughbin делают тебя свободным».

Из многочисленных известных знаков приведем здесь лишь самые примечательные, прежде всего знаки приветствия. При последнем нужно было совершить правой рукой движение слева направо через грудь, затем правой рукой смять шляпу и помахать ею справа налево и потом снова надеть ее на голову. Саму шляпу надо было при этом взять так, чтобы указательный и средний пальцы легли поверх, большой палец и остальные — снизу ее края.

Далее мы слышим о целом ряде других знаков, не особенно бросавшихся в глаза, по которым узнавали друг друга члены различных корпораций. Так, между прочим, они схватывали правой рукой носовой платок и перекидывали его через левое плечо так, что он свешивался на спину. Во время общей попойки бокал проносили под подбородком в направлении слева направо. Когда странствующий собрат приходил в местность, где работали ремесленники, которых он мог считать принадлежащими к родственной корпорации, то для легитимации в качестве товарища по цеху ему стоило только сложить некоторые из их инструментов в виде угломера. Или же он ударял каким-либо инструментом или палкой по предметам, находившимся в работе, и говорил: «Это слабо или пусто!» Если при этом присутствовал член братства, то тот отвечал: «Это крепко!»

Члены лож были равноправны по отношению друг к другу. Мастером назывался тот сочлен, который по свободному выбору был призван председательствовать в ложе». Однако мастера и подмастерья имели свое особое рукопожатие. Подмастерья брали друг друга за правую руку и приложенными один к другому большими пальцами пожимали третью фалангу указательного пальца. Пожатие мастеров состояло в том, что они схватывали друг друга за правую руку и слегка надавливали четырьмя тесно сжатыми пальцами на третью фалангу указательного пальца. Кроме того, званию мастера был присвоен особый лозунг: «Maharyn», который произносили пополам: в то время как спрашивающий шептал вопрошаемому слоги «Mafia», тот отвечал ему слогом «Ryn».

Ни в этом, ни вообще в какой-либо части ритуала нельзя обнаружить следов высшей символики, глубоких мыслей, которые бы находили в ней эмблематическое изображение. Напротив, все обряды сплошь соответствовали низкому образовательному уровню и узкому кругозору английского ремесленного сословия того времени.

Если собрат хотел посетить чужую ложу, то он должен был постучать троекратно у входной двери, в короткие промежутки, два раза тихо и один раз сильно и подвергнуться затем подробному испытанию, порядок которого был предписан во всех деталях. На вопрос: «Вы каменщик?» — посетитель должен был ответить: «Да, я один из них». На дальнейший вопрос: «Как мне узнать?» — должен был последовать ответ: «По знакам и следам от моего приема в церковь, а оттуда в ад».

За этим следовал экзамен насчет способа его приема. Если он и на это давал точный ответ, то один из надзирателей говорил ему: «Божее благословение этой встрече, и тем почтенным мастерам, и тем почтенным подмастерьям, которые сохраняют ключи ложи, из которой Вы пришли; привет также Вам, почтенный собрат, в этом почтенном обществе».

Тогда посетитель произносил приветствие: «Почтеннейший мастер и почтенные подмастерья той ложи, откуда я явился, шлют Вам свои многочисленные поклоны».

Но испытание этим еще не было окончено; оно простиралось еще на правильные ответы по целому ряду вопросов, почерпнутых из быта ложи. Чужой собрат должен был в особенности указать на внешние признаки правильной и совершенной ложи, а также сообщить, где он был возведен в каменщики, где состоялось первое собрание ложи, сколько правил существует в архитектуре, какое место каменщики занимают при работе, сколько драгоценностей и свечей у ложи, существует ли у посетителя ложи ключ, каков он и где сохраняется, где находится ключ работающей ложи и т. д.

И лишь когда посетителю удавалось ответить на все вопросы удовлетворительно, тогда только он допускался к участию в работе ложи.


КАЛАНДСКИЕ БРАТСТВА

Мы уже упоминали, что каждый светский цех заключал в себе также религиозный; все сообщества находились под покровительством какого-либо святого, все они имели собрания с религиозной целью и поддерживали с церквами и монастырями дружеские отношения.

Священство нередко тормозило развитие цехового строя или даже стремилось к его совершенному уничтожению. Однако во всех церковных запретах этого рода исключались те цехи, которые были созданы в честь святых, для пользы бедных и церкви. Таким образом и произошло, что уже в первые времена развития братств один особый союз отделился от сообществ, служивших исключительно светским целям, и образовал религиозное или благочестивое братство, которое, однако, имело некоторые точки соприкосновения со светскими.

В XIV-XV вв. число духовных братств уже так возросло, что едва можно было найти церковь, к которой бы не принадлежало одно или несколько из них. В Кельне тогда насчитывали 80 таких духовных корпораций. В Гамбурге — более 100, в Любеке — 70.

Некоторые из этих корпораций сохранялись в течение столетий, но большинство из них, после короткого промежутка, бесследно исчезало. От большинства сохранились только имена и незначительные заметки. Только относительно самого небольшого количества их до нас дошли подробные сведения, изложенные в уставах и цеховых книгах, в которых, кроме имен умерших и живых сочленов, содержатся еще подробные отчеты о внутренних делах обществ.

К религиозным братствам приходится свести, кроме легендарного «круглого стола короля Артура», старинные и придворные ордена, как-то: «Любящее Братство Ордена Подвязки», «орден Слона» и другие. Они «первоначально были не простыми учреждениями для награждения знаками царского благоволения и заслуг перед обществом», но братствами, члены которых клятвенно принимали на себя серьезные нравственные обязательства. Собрания (капитулы) этих орденов держались в тайне. В них председательствовал гроссмейстер, должность которого государи оставляли обыкновенно за собой.

Особенно интересен Лебединый орден («Общество наших любезных дам — Лебедь»), который был основан курфюрстом Фридрихом II Бранденбургским в 1440 г., имел свой центральный пункт в Ансбахе и в

Мариинском монастыре на одной горе близ Брандербурга и справедливо обозначается как «братство и круглый стол» государя. Согласно уставу ордена, его члены были призваны содействовать исцелению многочисленных пороков того времени и смягчению дурных нравов. Посвященный Деве Марии, он должен был также служить для поддержки сочленов в случае обнищания и для защиты их от оскорблений чести. Членам был гарантирован конвой во всех их поездках к капитулу ордена. Символом ордена служил лебедь, который, как известно, играет значительную роль в греческой и германской мифологии и пользуется славой предсказателя, особенно же предвещателя смерти. Его белое оперение было эмблемой чистоты сердца, его образ должен напоминать о тщете всего земного. Для этой цели и в качестве средства для внешнего распознания братья ордена носили Juwele (лебедя), под изображением Марии, окруженного венцом из лучей, причем этот знак висел на цепи, звенья которой представляли сердце, заключенное в клещи. Само изображение лебедя было обвито белым Dwele (полотном), которое указывало на чистоту рук, а с Dwele на цепочках свешивались колокольчики, которые символизировали бдительность и готовность к свершению добрых дел. Главами ордена были гроссмейстер и шафферы (экономы).

Орден распался во время реформации. Но высокую идею, нашедшую себе выражение в нем, вновь оживил романтический король Фридрих Вильгельм IV Прусский, возобновив 24 декабря 1843 г. орден в виде «общества, в которое вступают добровольно, чтобы деятельно посвятить себя одной его целей», а именно смягчению физического и нравственного страдания, «из которого (общества), однако, можно выйти без бесчестия, если не чувствуешь больше призвания отдаваться этой деятельности. Мужчины и женщины, без различия сословия и исповедания, могут быть в него приняты, если они готовы подчиниться обязанностям, налагаемым на них этим обществом». Однако возобновленный орден не имел практического значения.

Согласно отчетам, сохранившимся до нашего времени, главную цель всех духовных союзов составляло внешнее содействие богослужителям, забота о благотворительных делах и их свершение. Многие из союзов употребляли свои пожертвования определенным образом, например обязывались поддерживать на каком-либо алтаре горение свечей в большем или меньшем количестве (члены Крестового братства в Гейлигенгафене, члены Мариинского братства в Фленсбурге).

Так называемые Братства Четок (Братство розенкрейцеров) возлагали на своих приверженцев, мужчин и женщин, обязанность ежедневно совершать молитвы по трем четкам. С каждого члена этого союза при поступлении взимался взнос в размере одного шиллинга.

К духовным союзам принадлежало, между прочим, и Братство Св. Вольфганга.

Основанное в 1476 г. двумя набожными берлинскими бюргерами, это общество пользовалось самым широким покровительством у курфюрста Иоганна Брандербургского, который даже вступил в 1482 г. вместе со своей супругой в число его членов. Первой и святейшей обязанностью членов братства была молитва о спасении душ умерших, а затем также устройство достойных похорон. Дальнейшими требованиями были мирная жизнь среди братьев, а также чисто христианское поведение. В виде взноса собратья платили каждые четверть года пфеннигу. Кто не является в установленные собрания или оскорблял собрата, должен был уплатить пеню. Кто не платил своих взносов, исключался из братства без права нового вступления в него. Члены союза совершали паломничества в Рим, к Св. Яго di Compostella и к «нашей любезной госпоже» в Аахене. Пилигримы получали для этой цели от главы общества легитимацию, которая обеспечивала им любезный прием во всех духовных учреждениях. Наряду с простыми горожанами и ремесленниками, в Братстве Вольфганга мирно уживались и воинственные рыцари, и аристократы. Даже иностранные князья и княгини, насколько известно, принадлежали к числу его членов. С введением реформации и это братство исчезло.

Братства создавались, чтобы заказывать известные богослужения, чтобы сохранять и поддерживать какую-нибудь церковную постройку или ее часть, чтобы помогать духовным лицам и монастырям, в особенности бедным ученикам, поощрять паломничества и т. д. Из них особенно стали известными так называемые Братства Несчастия (Elendgilden), главной целью которых было телесное подкрепление изгнанных, безродных путников (Elende), которые, при эгоистической чисто средневековой замкнутости отдельных общин, редко встречали в своем изгнании что-либо иное, кроме горькой нужды; Братства Несчастия должны были давать христианское погребение этим путникам. Однако ни одно из братств не привлекло к себе такое внимание современников, как замечательное общество Каландов.

Уже в VIII в. существовал обычай, по которому духовенство известного округа собиралось каждое первое число каждого месяца (называемое в римском календаре — calendae) для совещания по поводу отправления своих должностей.

Братства каланд следовали этому старинному правилу и получили от него свое название. Если даже в позднейшие времена их собрания происходили не каждый месяц, то все же они постольку оставались верными старой традиции, что возлагали на сочленов обязанность совершать каждое первое число месяца обедню и другие молитвы за упокой умерших.

Каландские братства распространились из монастыря Оттберг в Вестфалии по всей Нижней Германии, Дании, Нидерландам и часто пользовались покровительством пап и королей. В XV в. мы встречаем их общества почти в каждом северогерманском городе, в значительных городах их бывало даже несколько. В таком случае здесь различали больший и меньший каланд. К первому принадлежало духовенство высшего ранга, ко второму — низшее духовенство.

Во главе каждого каландского братства стоял свободно избранный пробст, с несколькими помощниками (диаконами). В их присутствии представитель братства принимал от новичков, которые непременно должны были носить незапятнанное имя, клятву верности и торжественно обязывал их подчиняться правилам и предписаниям союза. При приеме каждый собрат должен был уплатить небольшой взнос и устроить братьям и сестрам пирушку. Кроме того, он был обязан правильно совершать денежные взносы и вести честный и набожный образ жизни. Собранные деньги употреблялись на дела филантропии по отношению к нуждающимся сочленам, а также к светским лицам, на учреждение алтарей, на устройство месс по усопшим.

Первоначально эти братства состояли лишь из представителей духовенства. Впоследствии дело изменилось, тем более что достижение благотворительных целей в широких размерах было возможно лишь при содействии состоятельных светских лиц. Поэтому, особенно в больших каландах, мы часто встречаем именитых и богатых бюргеров с их женами. Однако им присваивались далеко не все права, принадлежавшие духовным членам каланд. Так, между прочим, при торжественных обедах, которые заканчивали собой заседание, они должны были помещаться за столом братьев, тогда как стол господ был исключительно предназначен для духовенства.

Прием светских лиц привел постепенно к тому, что каландские союзы приобрели устройство и организацию, которые мало чем отличались от организации светских сообществ.

Большинство каландских братств владело обширными имениями и собственными домами, в которых и происходили их собрания. Эти дома могли потягаться с самыми лучшими и аристократическими зданиями города и были обыкновенно снабжены правом пивоварения и привилегией продажи вина и пива. Братья обыкновенно ежедневно ходили сюда «по пиво и по вино», но и другие горожане могли посещать их в качестве гостей. О том, что иногда происходило в каландских зданиях, современники сообщают мало утешительного, хотя кое-что, вероятно, и преувеличено. «Там они сидят, пьянствуют, играют в кости и кутят целый день, спорят и кричат, опьяненные вином, богохульствуют и поносят всех святых и затем из объятий продажных женщин идут в церковь Божию». Поэтому и название «каландствовать» (kalandern) было употребительно для обозначения неумеренного образа жизни.

Как изменение политических условий, религиозных и нравственных понятий, взглядов, обычаев и наклонностей привело к падению светских сообществ, так оно определило собой и судьбу религиозных братств. Реформация явилась для них серьезным испытанием. Положение духовенства коренным образом изменилось. Большинство религиозных братств распалось или по собственному почину, или вследствие энергичного вторжения начинавшей крепнуть государственной власти. Та же судьба постигла и каландские братства. Их богатые имения были секуляризованы и употреблены в пользу бедных и на школьное дело.

1901 г.


ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА В ЭПОХУ РЕФОРМАЦИИ


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. КРЕСТЬЯНСКИЕ ЗАГОВОРЫ

Если в XIV в. цехи сломили в ожесточенном бою господство знатных родов и уничтожили привилегии городской аристократии, опиравшиеся на недвижимую собственность, то в XV в. и сельское население восстало против своих господ, крупных землевладельцев.

Среди многочисленных причин, которые воспламенили накоплявшиеся годами горючие вещества и привели к тому всепожирающему пожару, который кровавыми буквами занесен на страницы немецкой истории под названием «крестьянских войн», — среди этих причин должно быть уделено не последнее место приниженному общественному положению, нужде и обнищанию крестьянского населения.

Находясь в унизительном положении крепостного или же придавленный невероятной по размерам барщиной, обремененной все труднее и труднее осиливаемыми натуральными и денежными повинностями всех сортов, испытывающий самые грубые насилия во время многочисленных вздорных стычек между одичавшими господами, глубоко презираемый немецкий крестьянин был для всев слоек общества своего рода вьючным скотом.

Превращение свободных землевладельцев в крепостных совершилось в XIV в. во всех верхне- и среднегерманских странах, нередко с согласия самих крестьян, но чаще всего с нарушением старинных прав, подтвержденных документами. Мелкий свободный собственник нередко даже выигрывал от того, что отдавался в крепостную зависимость какой-нибудь духовной владетельной особе, ибо он освобождался этим от некоторых повинностей, которые прежде сильно угнетали его. К этому присоединялось еще то соображение, что зависимость от могущественного господина могла дать большую безопасность, чем свобода, а иногда была даже единственным возможным способом пробиться сквозь все препятствия, которые ставила тогдашняя жизнь. Для крупного землевладельца уже не представляло никакого труда превратить эту зависимость в крепостничество, тем более что для крестьян путь к жалобам был закрыт, так как их собственное народное право давно вышло из употребления, а на его место стал нивелирующий и застывший формализм римского права, «которое оставляло простолюдина совершенно беззащитным перед всевозможными змеиными изворотами правовой казуистики. В этом вообще заключалось одно из самых больных мест того времени».

Лишенные всякого человеческого достоинства и всяких человеческих прав, «бедные люди» влачили жалкое существование в нищете, нужде и горе. Ни один луч радостной жизни, чистого веселья, человеческой культуры не попадал в их нищенские избы. На улучшение их положения при растущем бессилии государственной власти, при жестоком задоре и жестоком себялюбии крупных земельных собственников, лишенных какого бы то ни было рыцарского духа, нечего было и надеяться.

Однако уже в течение многих лет угрюмый дух недовольства и ненависти против рыцарей и священников, против привилегированных и богатых^ пронизывал неимущие слои народонаселения. Даже в имперских городах между мелкими мещанами, притесняемыми обедневшими ремесленниками и приказчиками — с одной стороны, и гордыми своим происхождением и богатством патрициями — с другой, существовала глубокая пропасть. Труженики, недовольные общественным строем, были естественными сторонниками угнетенного сельского населения. Мысль о завоевании человеческих прав путем тайных заговоров — эта опасная мысль уже зародилась в головах многих и встретила в не совсем отупевших, еще способных чувствовать сердцах тем более живой отклик, чем крепче и неподвижнее стояли силы, противившиеся справедливому порыву крестьян к свободе.

Отдельные попытки этого рода проходят через все средневековье. Хотя они и подавлялись самым жестоким образом, однако все же поддерживали и укрепляли дух возмущения. К старому недовольству постоянным варварским гнетом присоединилось еще чувство неудовлетворенной мести и дикого отчаяния. Брожение в глубине душ росло, а взрывы необузданных страстей все учащались.

Уже в 1423 и 1449 гг. мы слышим о неоднократном сопротивлении швабского крестьянства своим беспутным господам. В 1462 г. возникло опасное возмущение зальцбургских крестьян, вызванное неслыханным налоговым гнетом. Архиепископу удалось подавить это страшное аграрное движение лишь при помощи Баварии. В 1478 г. поднялись крестьяне Карпатии и устроили, как будто против турков, а на самом деле против императора и аристократии вооруженный заговор, к которому они предлагали присоединиться дворянству, духовенству и городам. Заговор этот был раскрыт и подавлен, но его революционные идеи неудержимо росли и развивались.

Последнее десятилетие XV в. ознаменовалось восстанием крестьян и городских мещан во Фрисландии и Голландии, так называемым возмущением «Kasebruder» (сыро — хлебников), у которых на знамени были хлеб и сыр, а также подданных епископа Кемптского, сурового человека, который своим беспощадным произволом превосходил всех предшественников.

Наряду с экономическим недовольством стало давать себя знать глубокое озлобление крестьян против распустившегося и разбогатевшего духовенства, вызванное исходившими из Чехии учениями таборитов и поддерживаемое бесстрашными военными братствами, которые — будучи плодом стратегического гения демонического Жижки — пустили корни почти во всех войнах второй половины XV в. Именно они делали простой народ восприимчивым к тем религиозным направлениям, которые приобретали социально — политический характер в своем отрицании мирской собственности и в подчеркивании всеобщего равенства перед Богом. И лишь немного времени спустя с поразительной откровенностью выступил в свет теократический социализм.

Это замечательное явление обнаружилось в связи с необъяснимой горячкой паломничества, которая в 1475 г., около годовщины великого отпущения грехов, охватила средневековое человечество и погнала несчетные массы народа в Рим и в Вильснак к святой чудотворной крови. Все ждали со страстным нетерпением появления пророка и реформатора, который стал бы на сторону притесненных и угнетенных.

Его, казалось, нашли в лице Ганса Бема. Настоящий сын народа, ограниченная, но полная мистических идей голова, — он весной 1476 г., побуждаемый видениями Девы Марии, сжег в Никласгаузене, в приветливом Таубергрунде свои музыкальные инструменты и начал, охваченный горячкой, проповедовать.

Его пылкие речи вращались вокруг покаяния и поклонения Святой Марии, требовали оппозиции против выродившейся церкви, рисовали фантастическую грезу о наступающем золотом веке. При этом молодой мечтатель, за которым, может быть, стоял какой-нибудь странствующий бегард, вальденс или «Божий друг», оставлял далеко за собой программу императора Сигизмунда, которая тогда впервые появилась в печати. «Император, — говорил он, — злодей, папа — негодяй, а отлучение от церкви не имеет никакой силы; имения духовенства и помещиков следует конфисковать и поделить между членами общины, священники же должны быть убиты. Недалек тот день, когда князья и крупные землевладельцы должны будут трудиться ради дневного заработка».

«Братское равенство, освобождение от всех тягот и от всякого давления казалис! простому человеку настоящим Евангелием, а его провозвестник — Божиим человеком, который жалеет народ». Поэтому новыми и заманчивыми мотивами зазвучали песни паломников, стекавшихся из Баварии, Саксонии, Тюрингена,

Швабии, Эльзаса, Рейнского округа и Веттерау и приветствовавших друг друга лозунгом «брат» и «сестра»:

Мы хотим жаловаться Господу Богу,

Кирие елейсои (Господи помилуй),

Чтобы не пришлось нам убивать священников, Кирие елейсон!»

Паломничество длилось в течение четверти года и возбудило невероятную сенсацию; слова его перешли за пределы Германии. Тогда безумному фанатику показалось, что почва для социальной революции подготовлена. Он приказал своим приверженцам явиться к нему 13 июля 1476 г., однако без жен и детей.

Ввиду угрожающей опасности епископ Вюрцбургский приказал арестовать воинственного проповедника и отвезти его в Вюрцбург, где он — согласно варварским законам того времени — за еретичество, колдовство и возмущение был предан смертной казни через сожжение. Напрасно около сорока тысяч пилигримов устремилось вслед за увезенным святым. Несчастные мечтатели были без труда рассеяны всадниками епископа, а вслед затем самым ужасным образом подвергнуты телесным наказаниям и смертной казни.

Неуспевшая принять определенную форму греза о коммунистическом царстве Божием на земле, казалось, была уничтожена с одного удара. Однако она продолжала жить в сердцах бесчисленного множества людей и вскоре снова вынырнула на свет в том широко распространившемся движении, которое избрало своим символом крестьянский лапоть.


КРЕСТЬЯНСКИЙ ЛАПОТЬ (BUNDSCHUH)

В то самое время, когда крестьяне Кемптского монастыря поднялись против своих господ, одна эльзасская революционная партия задумывала общее восстание городского и сельского пролетариата.

Приглядываясь к союзам князей и крупных помещиков, рыцарей, крестьяне поняли, что «следует соединиться в толпы, составить собственный союзный договор и иметь свое собственное знамя, по которому можно было бы узнать, какого звания эти люди и чего они желают добиться своим объединением». Поэтому они и избрали своим знаменем лапоть, обувь бедного крестьянства. (Крестьянская обувь, завязной лапоть, Bundschuh, привязывался к ноге длинными переплетенными ремнями, тогда как высшие классы носили так называемый Brisschu, который стягивался при помощи шнурков — eingebreiselt.)

Во главе заговора находился бургомистр Шлетштадта, Ганс Ульман, прекрасный, но фанатичный человек, не умевший справляться со своими страстями, некоторыми своими чертами он напоминает несчастного аграрного реформатора, Тиберия Гракха. Вскоре союз насчитывал уже членов из Шлетштадта, Дамбаха, Зульца, Андлау, Кестенгольца и других местностей.

Заговорщики окружили себя глубокой тайной. Как говорится в сообщениях современников, они узнавали друг друга по тайным знакам и обычаям. В чем они, однако, заключались, мы не знаем. Все новые члены, вступавшие в союз, должны были приносить клятву; прием сопровождался любопытными обрядами и угрозами ужаснейших наказаний возможным предателям. «Глубокой ночью по непроторенным путям члены союза пробирались к горному пункту, дикому «Унгерсбергу, расположенному в наводящем страх пустынном месте, и здесь обсуждали союзный устав».

В последнем было предусмотрено прощение всех долгов и уничтожение всех податей, за исключением очень низкого налога; далее предполагались — отмена духовных и императорских судов, в которых заседали ученые юристы, захват церковных имуществ, ограбление и истребление злосчастных евреев. «Также следовало упразднить тайную исповедь, главную опору духовенства в его господстве над людьми». Это были уже не требования старых прав и преимуществ, на их место стали уже общие положения религиозного, политического и социального характера — ясный призрак того, что в аграрном движении участвовали и более глубокие умственные силы. Чтобы приобрести прочную операционную базу, предполагалось захватить врасплох укрепленный Шлетштадт, а оттуда уже организовать крестьянство и обратиться за содействием к швейцарским единомышленникам. Моментом действия, когда должно было развернуться знамя с лаптем, как символ мятежа и свободы, была назначена страстная неделя 1493 г… В начале ее должен был произойти захват Шлетштадта. Однако в последний момент заговор был выдан и открыт.

Все заговорщики, которых удалось схватить, подверглись жестокой казни, изгнанию и изувечению рук и пальцев. Однако самые ужасные мучения и кары, которыми доброе старое время любило упиваться, не в силах были вытравить из сердец раз запавшее в них недовольство. Когда Ульман вступил на плаху, он, как рассказывают, воскликнул: «Рано или поздно, но лапоть возродится» — пророческое слово, которому было суждено сбыться. Казалось, что революционное движение окончательно подавлено, и на протяжении нескольких лет спокойствие ничем не нарушалось. Однако настроение в южной Германии было далеко не веселое. В воздухе чувствовалась нависшая гроза, в нем было что-то давившее души и державшее их в тревожном напряжении. И действительно, уже с начала нового столетия стало возрастать число страшных предвестников предстоящей громадной революции; взрыв ее заговорщики назначили на 1502 г.

За последние годы перед этим в возбужденных, недовольных массах вполне установилась традиция, которая выставила своим главным лозунгом «Божию справедливость» или «Божественное право». Иначе говоря, в народе обнаружилась тенденция к безусловному отрицанию исторического права, потребность применять ко всем существующим отношениям свободно избранный идеальный масштаб.

Этим лозунгом, заимствованным, вероятно, из знакомой нам «реформации», воспользовался один крупный крестьянский союз, который и запечатлел его на своем синем с белым знаменем; кроме того, на нем красовались, с одной стороны — рядом с изображением распятого Христа — лапоть, с другой — коленопреклоненный крестьянин с поднятыми кверху руками.

Центральным пунктом заговора, лучи которого расходились по всем соседним рейнским, майнским и некарским округам, — была шпейерская деревня Унтергрумбах в Брухрайне близ Брухзаля. В близлежащем лесу в темную ночь происходили тайные собрания, на которых обсуждались положения союза и совершался прием новых членов.

Этот прием происходил при соблюдении религиозных обрядов: поступающий должен был, стоя на коленях, произнести пять раз подряд «Отче наш» и «Ave Maria»; он обязан был делать это ежедневно и после того, как становился полноправным членом союза. По всей вероятности, по этому признаку, который не мог броситься в глаза непосвященному и не мог навлечь подозрений на члена союза, заговорщики узнавали друг друга. Каждый посвященный должен был поклясться: по мере своих сил оказывать всяческое содействие союзу и старательно оберегать как самый союз, так и поставленные им задачи и цели от вмешательства непосвященному; свято хранить лозунг союза, в котором слышатся отклики злобной песни процессии паломников времен Никласгаузена. Лозунг состоял из вопроса: «Скажите, что это за жизнь теперь?» — и ответа: «Мы не желаем знать попов и дворян», причем отвечающий должен был подать спрашивающему правую руку.

Весной 1502 г. к союзу принадлежало уже 7000 посвященных мужчин и 4000 женщин. Исполненная решимости и отчаяния толпа решила немедленно взять врасплох город Брухзаль, после чего она намеревалась пройти со знаменем революции по всей Германии, беспощадно уничтожая противников, особенно же богатых прелатов. Однако незадолго до решительного момента один из заговорщиков на исповеди доверил тайну священнику, который немедленно донес об этом епископской власти. Заговорщики не успели опомниться, как их тайные замыслы были раскрыты, а мрачный союз распался уже во второй раз. И только многочисленные уголовные процессы, которые произвели среди заговорщиков ужасающие опустошения, напоминали о недавнем прошлом.

Главарь восстания, Иост Фриц, один из самых опытных демагогов того жестокого времени, ускользнул от епископских палачей и с неутомимой энергией принялся снова за дело, потерпевшее неудачу.

После долголетних странствий по Швейцарии, Эльзасу и Шварцвальду, которыми Фриц воспользовался, чтобы возобновить старые связи и завязать новые, он поселился в 1512 г. в деревне Леен в Брейсгау и тотчас по обычаю демагогов принялся агитировать среди «бедных людей»; успех его был чрезвычайно велик. Дело в том, что этот бывший ландскнехт обладал в высокой степени всеми теми качествами, которые требуются от вожака народного движения: непоколебимой храбростью, несокрушимой энергией, отличным знанием людей, широкой совестью и тем демоническим даром притворства и искусства убеждать, которому так легко подчиняется бессознательная толпа. И каждый простой человек, слыша его пламенные речи об испорченности света, о Божьей справедливости и о крестьянском лапте, рассчитывал, «начиная с этого момента, сделаться блаженным и богатым». Чего можно ожидать от таких союзников, выяснилось уже очень скоро.

Опытный заговорщик знал свое дело. В этой обстановке он и стал развивать свою программу: рыболовство, охота в лесах и лугах должны быть общедоступны, церковные имущества подлежат конфискации, все долги, проценты на которые достигли суммы капитала, должны быть прощены, а ростовщические проценты должны влечь за собой наказании по божескому праву. Всякому, кто присоединится к союзу, будет обеспечена жизнь и невредимость; кто ему воспротивится, будет убит.

К предложению Фрица устроить новый «лапоть» тотчас же присоединилось множество крестьян. Колеблющихся удалось подбодрить и втянуть в заговор местному священнику, который давно уже стоял на стороне Поста, причем доказывал им бесспорное божественное право «лаптя» на основании Библии. В союзе с ним и с третьим главой, которого звали Штоффель из Фрейбурга и который разъезжал, агитируя, на белой лошади по всему Шварцвальду и долине Рейна, Пост Фриц вербовал многочисленных приверженцев и объединял их в замкнутые окружные союзы.

Связи между отдельными округами поддерживала многочисленная корпорация странствующего люда, которая составляла, под начальством собственных предводителей, род признанного цеха: тут были профессиональные нищие, бездомные торговцы, которые ходили из одного двора в другой и пользовались народными симпатиями как передатчики всевозможных новостей, ловкие фокусники и музыканты, игравшие по деревням, и им подобные неугомонные и бесправные бродяги, составлявшие в ту пору настоящий бич страны. Предводителем этих опасных шаек были обещаны высокие денежные суммы, если им удастся при помощи своих испытанных агентов раздуть к назначенному времени огонь в различных пунктах в Брейсгау, Эльзасе и в маркграфстве Бадене.

Весь Баден до епископства Шпейерского был минирован. В верхнем Эльзасе и Вюртемберге у союза было много горячих сторонников.

В тайных ночных сборищах, преимущественно в тавернах, Пост и Штоффель проводили смотр своих членов. Также и на храмовых праздниках и ярмарках происходили собрания отдельных округов.

В виде знака для опознания все заговорщики носили латинское «Н», вырезанное из черного сукна и нашитое на красном фоне спереди груди на белье. Кто собирался поступить в союз, но не был еще посвящен в его тайны, носил на правом рукаве своей одежды три крестообразных надреза.

В качестве союзного лозунга был принят, с некоторыми изменениями, вопрос: «Привет тебе, парень, каков твой нрав?» — и ответ: «Бедному человеку нетуже на свете житья». Наряду с этим, должно быть, для непосвященных еще новичков, был в ходу пароль «St. Jord» (Св. Георгий). Перед самым восстанием всем его участникам предполагалось сообщить новый тайный лозунг, который до тех пор оставлял исключительное достояние предводителей.

Пост Фриц и его единомышленники — среди них бывалый и речистый булочник Иероним — расширили во время неоднократных сходов на Гартматте прежнюю программу, включив в нее некоторые добавления. Отныне никто не должен был признаваться господином, кроме Бога, папы и императора. Церковные суды подлежали ограничению, а императорские — полному упразднению. После того как Пост Фриц, по примеру отца Иоанна из Леена, изъявил готовность доказать истинность всех положений союза на основании Святого Писания, все собравшиеся произнесли союзную клятву и дали обет «считать тайну священной, стоять друг за друга и друг друга не покидать».

На том же собрании было решено раздобыть союзное знамя с особо значительными символами, которым приписывалось магическое действие на массы. С большим трудом Фрицу удалось достать в Гейльбронне живописца, который исполнил это опасное дело. На синем фоне знамени красовалось изображение Распятого, справа от него — Божия Матерь, слева — Иоанн Креститель. Кроме того, тут были нарисованы папа и император и под крестом — коленопреклоненный крестьянин с лаптем, вдоль всего знамени была начертана надпись: «Господи, окажи свое божеское правосудие!»

Хорошо подготовив почву, собрание предводителей в Леене постановило поднять движение поздней осенью 1513 г. На храмовом празднике в Бингене 9 октября предводители его сошлись вместе с главарями нищих для обсуждения последних мероприятий; был назначен и день, в который по всей долине Рейна должно было развернуться знамя революции.

Но прежде чем дело дошло до этого, городской совет Фрейбурга узнал о грозящей опасности. Масса заговорщиков попала в карающие руки правосудия, была подвергнута ужасным мучениям и казнена в Рабенштейне. Иосту Фрицу удалось вместе с несколькими предводителями убежать в Швейцарию, и еще в продолжение нескольких лет его часто видели в деревнях Шварцвальда — агитирующим и раздувающим брожение.


БЕДНЫЙ КОНРАД

Весна 1515 г. принесла с собою взрыв страстей в Вюртемберге. Здесь господствовал герцог Ульрих, тот безумный тиран, о чьих охотах, пиршествах и развлечениях до нас дошли баснословные, хотя большей частью и хорошо засвидетельствованные известия. Его подданные страдали от неслыханного податного бремени, которое принимало совершенно невыносимые размеры вследствие колоссальных налогов на потребление. Неудивительно, что революционные идеи «лаптя» нашли в среде голодающего, жестоко насилуемого народа самую благоприятную почву.

Уже в 1503 г. крестьяне живописной долины Ремы соединились в братство, которое они, как и их несчастные единомышленники по ту сторону Шварцвальда, хотели назвать «лаптем». Но так как это прозвище пользовалось повсюду у властвующих лиц скверной репутацией, то сообщество было названо «бедным Конрадом», что должно было означать бедного человека.

«Бедный Конрад» представлял собой «скромное общество, в котором, под видом веселых прибауток и шуток, сохранялись и скрывались от непосвященных глаз тенденции прежних крестьянских союзов».

Как известно, стоит образоваться лишь войску, а предводители всегда найдутся. Так, во главе «бедного Конрада» стоял атаман «Гейспетер», который носил белый полотняный мужицкий кафтан, серую войлочную шляпу и составлял списки всех членов союза. В союз принимались лишь рабочие, нищие, бродяги и всякий сброд, тогда как все, кто еще мог что-либо потерять, исключались из него. Поступающий принимался в союз посредством торжественного рукопожатия со стороны атамана и брал на себя обязательство никому не выдавать тайного лозунга и положений союза. После этого он наделялся пахотной землей или виноградниками из имуществ, которыми союз владел на луне, в пустыне и на «голодной горе». Какое значение имело это странное, очевидно, символическое действие, неизвестно.

Одно ясно, что оно заключало в себе больше, чем только горькую сатиру на существующее грустное положение вещей.

Как союз «лаптя», так и Ремстальское братство имело свое собственное знамя: синее поле с распятым Христом, перед которым коленопреклонен крестьянин, и с надписью «Бедный Конрад!».

Когда весной 1514 г. в Вюртемберге был объявлен так называемый капитальный налог (Kapitalsteuer), атаман союза собрал всех членов в открытом поле, очертил лопатой огромный круг, стал посередине его и крикнул:

Я — бедный Конрад, я им зовусь я им останусь.
Кто не хочет платить злой пфеннинг,
Тот да станет ко мне этот круг.

Кроме заговорщиков, более двух тысяч крестьян и горожан последовали приглашению. Это был первый шаг, который заговорщики рискнули совершить публично.

Другой опыт для определения того, насколько «бедный Конрад» сможет рассчитывать на сельское население, был совершен Гейспетером следующим образом: огромнейшая масса народа в торжественной процессии совершила испытание установленного герцогом фальшивого веса. Если этот уменьшенный вес поплывет, то прав будет герцог, говорил Гейспетер; если он пойдет ко дну, то прав крестьянин. При необузданных приветственных криках толпы дикий по своей нелепости опыт дал благоприятный результат. И вскоре вооруженные толпы направились к городу Шорндорфу, заняли его и сделали центром восстания.

В доме ножовщика Каспара Брегенцера устроили канцелярию, в которой сосредоточивалось управление «бедным Конрадом». Отсюда писарь союза, Ульрих Энтемайер, выпускал воззвания ко всем городам и деревням, в которых предполагалась наличие недовольных. Решительные и ловкие эмиссары объезжали всю страну до самых отдаленных уголков и поднимали простой народ. В Маркгренингене даже городской пастор проповедовал в духе «бедного Конрада». Подданные, проученные притеснениями, повсюду охотно следовали заманчивым обещаниям и с радостным сердцем клялись служить верою и правдою тайному союзу. Недаром же последний обещал освобождение от скверных новшеств, от податей и барщины, неограниченное пользование рыбными ловлями, охотой и лесом.

Арест одного из вождей как по волшебству поднял многие тысячи вооруженных крестьян, которые двинулись на города и, действительно, завладели Кальвом и Бакнангом.

Движение повстанцев достигло своего апогея. Теперь было достаточно только целесообразного и единого плана, чтобы вся южная Германия собралась вокруг знамени революции. Но слишком скоро выяснилось, что «бедный Конрад» располагал большим числом ловких рук и жилистых кулаков, но ни одной действительно талантливой головой.

После того как правительство сделало крестьянству на Тюбингенском ландаге, к которому представители от крестьян не были даже вовсе допущены, несколько жалких уступок в вопросе о потравах во время охоты, участники мятежа были соблазнены всевозможными прекрасными обещаниями вероломного герцога и разошлись по домам, а затем ужаснейшие казни в Шорндорфе и Штутгарте и полное обезоружение всего крестьянского населения сделали всякое дальнейшее сопротивление невозможным.

Еще легче, чем в Виртемберге, удалось подавить только возникавшего «бедного Конрада» в Бадене. Восемьсот жителей Бюлерталя соединились в тайный союз под предводительством Гугельбастиана. Однако, прежде чем заговорщики успели приступить к действиям, все движение было подавлено маркграфом Филиппом Баденским.

Тем не менее брожение в южной Германии продолжалось. Мы слышим везде о тайных собраниях и союзах, которые собирались вступить в союз со швейцарцами. В 1522 г. крестьяне собрались в Гегау вокруг белого знамени, на котором были изображены золотой лапоть и солнце и сделана надпись «Кто хочет быть свободен, пусть последует свету этого солнца».

Всеобщее нежелание господствующих классов уступить какое-нибудь из своих законных или противозаконных притязаний вело к тому, что идеи «лаптя» и «бедного Конрада» не могли погибнуть. И даже самые жестокие наказания не могли помочь, пока жила вера в неисправимость господ и в будущее революционного движения.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. СТАРОЕВАНГЕЛИЧЕСКИЕ ОБЩИНЫ И ПЕРЕКРЕЩЕНЦЫ

Чем сильнее римская церковь стремилась подавить индивидуальную свободу исповедания и мышления посредством иерархических предписаний, пригнуть всю религиозную жизнь под железное ярмо пышно обставленного сословия клира, чем более она превращала богослужение в непонятную обрядность, а религию — в беспредельную веру в чудеса и в безмерное поклонение мощам и иконам, тем живее в народе сказывалась жажда настоящего поучения и духовного просвещения, тем смелее дух человека боролся с гнетом иерархии и старался сбросить с себя ее цепи.

Протестующие партии выступили в виде тайных общин, противопоставили блеску и светскому великолепию господствующей церкви, бесстыдному своекорыстию и нравственному одичанию ее служителей апостольскую бедность и простоту образа жизни, потребовали вместо нормального богослужения и жертвоприношения наставлений из священных книг, которые были совершенно недоступны мирянам, и употребления родного языка при исполнении церковной службы; отвергли таинства и на место чувственно воспринимаемого крещения водой поставили духовное освящение посредством рукоположения; исторического Христа заменили идеальным сыном Божиим, плодом своего воображения, и истолковали всю историческую жизнь Иисуса как ряд аллегорий. Лежащая в первобытном христианстве идея коммунизма неоднократно стремилась к осуществлению и в этих сектах.

Восточная секта павликиан, которая уже в VII в. противопоставила застывшей греческой церкви нечто вроде реформаторского направления, составила из дуалистического принципа манихеев и других старинных фантазий причудливую религиозную систему.

Родственны с ними были богомилы (друзья Бога) среди славянских народностей нижнего Дуная. По их тайному учению, сотворение мира было делом Сатанаила. Этот носитель злого начала влек мир и человечество на край гибели, но Бог прислал своего второго сына Христа, который сломил могущество враждебного ему брата. Однако лишь те верующие получили искупление, которые при помощи особого посвящения приняты в круг святых.

Над прозелитом, который должен был с успехом вынести довольно продолжительное и суровое время искуса, посвящение производилось посредством призывания Св. Духа и рукоположения и считалось у богомилов самым священным символическим действием. Напротив того, Св. Таинства, поклонение святым, почитание мощей, вообще все церковное служение они презирали и называли делом демонов. Однако, чтобы избежать нареканий, их сторонники имели разрешение внешним образом принимать во всем этом участие. Благодаря этому, тайной секте, действительно, удалось просуществовать долго без стеснения, пока и на нее судьба не обрушилась в виде кровавых преследований. Тем не менее маленькие общины богомилов и павликиан сохранялись в долинах Гема в виде тайных сообществ в течение всех средних веков.

Гораздо более глубокое влияние оказали на западную культурную и религиозную жизнь вальденсы и катары (чистые).

Происхождение широко распространенной в северной Италии и южной Франции секты катаров покрыто неизвестностью. Однако как имя, так и основные черты их учения указывают на восточный, главным образом на манихейский, круг представлений.

Подобно богомилам, катары отвергали всякое внешнее проявление религиозной жизни в определенных формах и заменяли чувственно воспринимаемое крещение духовным освящением через рукоположение, которое они называли consolamentuvi (утешение) и которое совершалось после трехдневного покаяния и поста.

Consolamentum обязывало к самому строгому воздержанию от наслаждений, даже к отказу от животной пищи и от супружеского общения. Поэтому духовному крещению подвергался лишь избранный класс «совершенных». Большинство катаров оставалось в низшем звании «верующих» и лишь при приближении смерти получало необходимое лекарство «утешения». Кроме верующих, в секте существовали еще «аудиторы» или «катехумены».

Из ограниченного числа «совершенных», истинных носителей и исполнителей катарских учений и обычаев избирались начальствующие лица; с течением времени потребность в порядке и дисциплине выработала среди них соответствующую иерархию — епископов, викариев, диаконов. Католическую иерархию они отрицали, однако, самым решительным образом. В их молитвенных домах, лишенных всяких украшений, совершалось нечто вроде трапезы, причем «совершенные» ломали и благословляли хлеб Катары, считали лишь Новый Завет священной книгой. Принимая запреты горной проповеди в буквальном смысле, они проклинали войну, смертную казнь и клятву. Чудеса и всю историческую жизнь Иисуса они истолковывали аллегорически.

В противоположность им еврейско — христианская секта пассаджеров, распространившаяся в последние десятилетия XII в. в северной Италии, соединяла с христианскими учениями буквальное соблюдение законов Моисея, за исключением жертвоприношений. Во всем остальном они чрезвычайно сходились с другими еретическими сектами того времени в полемике против католической церкви.

Во время долголетней борьбы Гогенштауфенов с папством, вследствие которой преследования еретиков в значительной части прекратились, эта мистическая секта, члены которой узнавали друг друга по тайным знакам, широко распространилась. Таинственность, присущая им и их учению, святая жизнь «совершенных», добродетельный образ жизни и нравственная серьезность, отличавшие всех катаров, наконец, мужественная стойкость некоторых мучеников из их среды беспрестанно увеличивали число их членов.

Сходным по стремлениям и целям с катарами, но свободным от их мистических и аскетических увлечений было веровавшее в Библию общество вальдеисов.

Своим происхождением и именем они обязаны одному богатому лионскому купцу, Пьеру Вальдо, который — глубокая и искренняя натура — пришел, благодаря одному потрясающему событию, к убеждению в ничтожестве всего земного и, раздав свои обширные богатства бедным, выступил в 1170 г. в округе Роны в роли проповедника покаяния и наставника вероучения.

Его речи притягивали многочисленных слушателей и завоевали ему много сердец. Напрасно архиепископ Лионский запрещал ему и его приверженцам проповедовать. Босые и облаченные в шерстяные покаянные одежды, они по двое бродили по стране, имея — подобно Спасителю и его апостолам — все общее.

Но тут в 1184 г. папа Люций III произнес над ними церковное отлучение. Но, не тревожась угрозами и опасностями, вальденсы посвящали себя добровольно принятому на себя делу наставления и проповеди, основывали общины в южной Франции и в северной Германии, в горных долинах Коттских Альп, распространяли свои взгляды от Меца по всей Лотарингии и до Рейна, переходили через Пиренеи в Испанию.

В тайных собраниях они читали и толковали Библию, противопоставляя таинственным средствам спасения, которые предлагала церковь, веру и внутреннее христианское покаяние.

В начале XIII в. катары и вальденсы приобрели в южной Франции решительное преобладание над церковью. Видя это, церковь призвала всю Францию к крестовому походу против еретических соперников. После двадцатилетней ожесточенной борьбы победившая церковная иерархия прошла в кровавом триумфальном шествии по развалинам народного счастья и благополучия. По окончании войны инквизиция, это ужасное судилище, позорящее всякое правовое чувство и все начала человечности, завершила насильственное обращение несчастной страны.

Альбигойскаие войны (1215–1235) поразили общины вальденсов в самое сердце. Однако многие из их сочленов избегли общей погибели и спасли свою веру и свои церковные формы для позднейших времен. «Как лучи света среди тьмы они жили, нередко скрытые среди католического мира, узнавали друг друга по тайным знакам, распространяя вместе с Библией евангельские добродетели, и готовые с энергией истинных христиан принять, на основании Святого Писания, участие во всяком культурном начинании».

Родственное вальденсам направление, однако, самостоятельного происхождения, представляли собой ломбадские бедняки (Humiliati) — секта, образовавшаяся из рабочих ассоциаций и питавшаяся духовным наследством Арнольда из Бреша (Brescia), умершего в 1155 г. Как и Арнольд, они ставили действие Св. Тайн в зависимость от достойности совершавших таинство священников и видели в Св. Писании единственный источник и норму всякого религиозного познания. Вся власть в этой секте принадлежала общине, от имени и по поручению которой она осуществлялась священниками (Ministri). Последние оставались холостыми, жили в добровольной нищете, изучали без устали Библию, руководили молитвами и заботились о духовной жизни своей общины или же странствовали, проповедуя повсюду, под видом ремесленников, коробейников и т. п., собирали верующих в укромных местах для проповеди и толкования Св. Писания, раздавали молитвенные книги и совершали исповедь.

Насколько распространилось возмущение извращенной церковью, доказывают в XIV-XV вв. те бесчисленные религиозные братства, которые в самых разнообразных формах, то в мечтательно — страстных молитвах и покаянии, то в мистическом углублении и душевном потрясении, проникали в разрушающуюся крепость церковного владычества, тогда как массы, исполненные предчувствия и ожидания, приветствовали эти ростки неясного религиозного воодушевления и послушно отдавались соблазну прекрасной мистерии.

Сюда принадлежат братья и сестры свободного духа с их последователями, вильгельмитами и иохитами, которые признавали общность имуществ истинно христианским учреждением, далее — Ortieber’bi в Эльзасе, которые стремились к духовному обновлению мира, объединяясь в свободном послушании, без клятв и внешнего принуждения. Хотя в их учениях и содержалось очень много мечтательного и нездорового, тем не менее их приверженцы насчитывались тысячами.

Из спиритуалов или фратичеллов, произошедших из францисканского ордена, многие умирали с радостью на кострах только за то, что они не хотели ничем владеть на земле. Преодолевая опасности, эти смелые апостолы нищеты и непорочной жизни основали втайне множество поселений, пока, наконец, примиренные некоторыми уступками, они не смогли самостоятельно и с собственным главой продолжать свое существование под названием братства миноритов строгого обычая.

Бегины и бегарды были союзами женщин и мужчин для ухода за больными и погребения умерших. Они жили в собственных бегинских подворьях и составляли посредствующую переходную ступень от естественной монашеской и монастырской жизни к свободной жизни мирян.

Стоит упомянуть также общества турлупинов (шутников) и пастореллов, Танцоров и Прыгунов. В этих союзах мужчины и женщины, взявшись за руки, кружились, подобно дервишам, до тех пор, пока не падали в изнеможении на землю. Во время танца им казалось, что они видят небо разверстым и находятся в общении с небожителями.

В основе всех этих явлений болезненного религиозного экстаза лежало стремление осуществить насильственными средствами христианскую идею отречения от мира, найти независимо от церкви новый путь к спасению.

Этот страстный порыв к царству Божьему лежал в основе и союзов самобичевателей (флагеллантов), которые при своем возникновении нашли тем более подготовленную почву, что как раз в это время целые области были захвачены чумой («черной смертью») или поражены засухами, а церковь во всем этом горе не могла дать смятенным душам почти никакого утешения. Флагелланты обходили в XIV в. приевропейские местности, Испанию, Францию, Англию, бичуя при ужасающих покаянных песнопениях свое тело до крови и взывая к Христу. Они управлялись избранными ими главами, которые обыкновенно не принадлежали к духовенству и давали освобождение от грехов, судя по степени кровавого покаяния.

Флагелланство охватило европейское человечество как опустошительная эпидемия, от которой погибли безвозвратно миллионы людей. Когда же общественное мнение решительно восстало против необузданного фанатизма союзов самобичевателей и вооружилось против безграничной дикости их религиозных обрядов и когда, наконец, папа запретил их странствия, эта страшная психическая эпидемия постепенно исчезла. Лимбургская хроника говорит: «Когда прекратилось умирание от чумы, процессия флагеллантов, паломничества в Риме, избиение евреев, тогда мир снова начал жить и вернулся к радостному настроению».

Рука об руку с этими сектами шли мистики. Если предшествовавшие мистические течения стояли к церкви в отрицательном отношении, то теперь — в XIV в. — началось созидание чисто положительной, действительно углубляющей церковь мистики.

Во главе их собраний стоял вдумчивый мейстер Экхарт из Страсбурга. Преданный идеалистической философии неоплатонизма, может быть, не чуждый также занесенной крестовыми походами восточной мудрости, он «со своим страстным чувством близости Божества и своим священным пламенем любви стоял на такой головокружительной высоте, на которой для него исчезало уже различие между Богом и человеком, между Христом и духом, между добром и злом».

Мысли Экхарта были развиты и разнесены по всему' свету его восторженными учениками.

Лихорадочное влечение этой эпохи к мистике обнаруживается, между прочим, и в сильно разросшемся обществе Божьих друзей, которое избрало своей резиденцией Базель, где великий Николай господствовал, как видимый папа невидимой церкви. Члены этого общества были соединены в скромный тайный союз, цель которого состояла, главным образом, в том, чтобы вернуть римскую церковь к ее чистейшей форме.

Общество распадалось на несколько ступеней. Наибольшая доля власти принадлежала «мейстеру». Его изречения, видения и приказания встречали безусловное повиновение и неограниченное доверие. Союз Божьих друзей распространился по многим странам, в Германии, Италии и Венгрии у него были особенно преданные сторонники.

В своих философских умозрениях Божьи друзья отчасти попали на опасную почву пантеизма. Из наук и искусств они с любовью занимались поэзией мистически — аллегорического характера, как это показывает «Книга семи степеней», в которой символически изображено стремление души к обручению с Богом. Церковь мечом и огнем боролась с еретическим направлением, «но кровь и пепел тел, которые погибли за свои лучшие убеждения, не смогли подавить движение, а только придали ему большую силу и устойчивость».

С Божьими друзьями находились в связи два человека, в которых следует видеть главных представителей мистики XIV в., Иоганн 'Гаулер из Страсбурга, вдумчивый и трогательный проповедник, и одушевленный Божественным пламенем Генрих Сузо в Констанце. Их ученики образовали «братство вечной мудрости» и пользовались большим почетом.

Также и Иоанн Рейсбрук немало содействовал одухотворению религиозного элемента посредством своих вдохновенных писаний и своей жизни, проникнутой божественной любовью. Под его духовным влиянием Герхард Гроте основал Союз братьев совместной жизни.

Эти братья жили без всякого монашеского обета в своих собственных братских домах и стремились при помощи молитвенных собраний, в которых все могли принимать участие, путем обучения народа и юношества, посредством списывания Библии, а после изобретения книгопечатания и посредством ее печатания, приучать себя и своих близких к христианской религиозной жизни. Они основали многочисленные интернаты для сестер и развили, особенно в Нидерландах и северной Германии, широкую и благотворную деятельность.

Представители всех этих стремлений, которые вызвали в Чехии крайнюю сумятицу во взглядах и делах и содействовали здесь появлению гуситства, — все эти Божьи друзья, бегарды и вальденсы, фратичеллы и лолларды и другие разноименные, своеобразные союзы и удивительные секты составляли, особенно в Германии, необозримую цепь общин, которые, хотя и не обладали прочной внутренней связью и были далеки от мысли целесообразной борьбы и какой-нибудь планомерной агитации, все же неискоренимым образом запечатлели выраженные ими убеждения в широких массах народа и так со своей стороны возделывали почву, на которой впоследствии могли успешно взойти посевы реформации.

В тесной связи с еретическими партиями реформы, в особенности с вальденсами, богемскими братьями и мистиками, стояла радикальная секта перекрещенцев.

Дитя эпохи церковной революции, эпохи глубокого возбуждения умов, эта секта возродила древний аскетический идеал в том виде, как он лежал в основе средневекового мировоззрения, совершенно неожиданно дала ему новую жизнь и выдвинула на первый план причудливое сочетание остроумных умозрений с крайним эмпиризмом, древнехристианское презрение к жизни и самый дикий фанатизм, монашеское отречение от всего земного и фантастические планы господства над всем миром.

Зачатки религиозного радикализма в Германии мы встречаем в промышленном Цвиккау, где звучали еще отголоски гуситских движений в Альтштедте и Мюльгаузене, где фанатические демагоги, Мюнцер и Пфейфер, мечтая о роли Моисея и Гедеона, велели носить перед собой красный крест и обнаженный меч, и в марте 1525 г., после неоднократных уличных столкновений, свергли старый городской совет и организовали коммунистическое царство Божие на земле.

Натура, одержимая пожирающими страстями, с огненным взглядом, не свободный от чувственных побуждений, полный демонического красноречия Томас Мюнцер был создан для роли проповедника революции. В Галле и Альтштедте он организовал тайные союзы «для осуществления Царства Божия на началах свободы, равенства и чистосердечия», причем члены этих союзов выделялись своей одеждой и длинными бородами.

Вскоре Нюрнберг, Аугсбург, Страсбург и Цюрих сделались центрами секты, в которой уже ясно намечались различные элементы развитого анабаптизма: наряду с боязливой покорностью Библии — экстатическое возбуждение, чрезмерный эмпиризм и твердая вера в божественное вдохновение, уделяемое каждому человеку; рядом с древнехристианской набожностью — необузданный фанатизм; рядом с монашеским отречением и удалением от мира — фантастические мечты о завоевании мира, дикие грезы о будущем, полном кровопролития и победного ликования.

С начала 1525 г. это радикальное движение усвоило себе и общий внешний признак в виде вторичного крещения, которое впервые стало применяться в швейцарских общинах.

После великой крестьянской войны (1525–1526) перекрещенцы были вынуждены прибегнуть к тайне. Переодетые так, чтобы не бросаться в глаза, они бродили по немецкой земле, проникали в дома, воздействовали на их жителей, устраивали тайные собрания и умели внушать их участникам восторженную приверженность своим идеям. Они обращались преимущественно к низшим слоям населения, к ремесленникам и крестьянам, которых так любили все друзья народа в эти годы всеобщего возбуждения.

Особенно ясны были их учения для сословия ремесленников, которые, сидя в своих душных мастерских, по — своему обдумывали ход вещей на свете, — настолько ясны, что, подобно какой-то эпидемии, сектанты все быстрее и быстрее охватывали одну страну за другой и всюду находили горячих поклонников. Нет почти ни одной христианской страны, где бы нельзя было найти следов влияния этих фанатичных мечтателей. Религиозный экстаз перекрещенцев грозил переворотом всего существующего государственного и церковного порядка, и вскоре сектанты натолкнулись на сопротивление и на ожесточенную ненависть защитников законного порядка вещей.

В 1526 г. в Швейцарии, южной и средней Германии началась охота на революционных сектантов, которых травили, подобно диким зверям. Но вскоре она потерпела позорное поражение, разбившись о героизм своих жертв. Возмущение бесчеловечными жестокостями преследователей только увеличивало фанатизм и стойкость Божьих детей. Мученичество, как всегда, оказывало заразительное действие.

Странствующие ремесленники разносили таинственные учения, собирали верующих в тайные собрания, предвещали близкое пришествие Господа для Страшного суда и пророчили, что Божьи дети должны не только выйти победителями из всеобщего переворота, но даже сами будут исполнителями суда Господня.

Мрачные апокалиптические картины и идеи показывали могущественное воздействие на возбужденную фантазии простого народа, и приверженцы революции жадно слушали смелые прорицания. Энтузиасты анабаптизма зашевелились в Швабии, Франции и Тюрингии, в богатых промышленных городах Рейна и образовывали общины. Вскоре вся Германия до самой Голландии была покрыта сетью тайных раскольничьих сект, которые находились друг с другом в правильном общении через посредство странствующих проповедников и посланий и пропагандировали свои идеи так успешно, что экстаз секты в короткое время дошел в Нидерландах и Вестфалии до невиданных дотоле размеров, от него зажегся в Мюнстере огонь, «перед пламенем которого содрогнулся весь свет».

Однако, некоторое время спустя, мстительная рука Немезиды настигла созданное здесь деспотическое Божье государство, в котором коммунизм проявлялся в самых ужасных формах, в котором духовное высокомерие и чувственный ритуал, мистически религиозный фанатизм и варварская жестокость превращали людей в каких-то диких зверей! Мюнстерская катастрофа (1555) задержала развитие секты перекрещенцев. Ее всемирно — историческая роль была уже сыграна. Погруженные в глубокую нищету, ее взвинченные и фантастично настроенные приверженцы рассеялись по всем странам. Они постепенно отбросили принципы, опасные для нравственности и для государства, и заключенные в их учении чисто христианские идеи взяли верх над ними.

Опираясь на эти идеи, набожный и трудолюбивый Менно Симонс, пастор в восточной Фризии, собрал на нижнем течении Рейна и на берегах Северного моря разбросанные остатки перекрещенцев в маленькие общины, которые, удалившись от мира, вели в христианском общении тихую и работящую жизнь. И Менно положил в духе древних апостолов «основание к организации тех братских союзов, которые сохранились по настоящий день, не зная ни священников, ни Св. Таинств, но со строго нравственной дисциплиной, в Германии и Нидерландах под названием меннонитов и в Англии и Америке — в виде баптистов».


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ИЕЗУИТЫ


ВНЕШНЯЯ ИСТОРИЯ

Когда средние века неудержимо шли к могиле, потеряв безвозвратно свои прежние жизненные силы, в европейском обществе установилось общее сознание, что необходимо коренное преобразование порядка вещей. Но в то время как романские племена с дикой поспешностью, с необузданной жаждой подвигов бросились на неизведанные пути приключений и завоеваний, доступ к которым был найден благодаря удивительным географическим открытиям Колумба и Васка да Гамы, один только немецкий народ со всей своей горячностью обратился к духовной работе и чрезвычайно усердно начал работу своего духовного возрождения.

Как мы уже видели, во всех слоях населения немецких стран уже давно шевелилась мысль о необходимости обширной реформы, соответствующей требованиям времени. Не только городское и крестьянское сословия, но и многочисленные разумные и здравомыслящие представители высшей и низшей знати, как, например, достойный уважения и образованный архиепископ Бертольд Майнцский (1442–1504) и богато одаренный красноречием и литературным талантом государственный деятель Грегор Геймбург (ум. 1472) боролись и отстаивали свои идеи возрождения немецкого народа.

Когда, наконец, наступило желанное время и августинский монах из Виттенберга бесстрашно и самоотверженно, с непоколебимым убеждением и прямолинейной энергией необычайно сильной души произнес долгожданное, избавительное слово, то сотни тысяч немецких сердец наполнились восторженным чувством свободы и ненавистью против тирании духовной иерархии. Реформаторское движение принялось за свою работу', возник новый духовный мир, который, впрочем, скоро уже утратил свою жизненность и застыл в оцепенении. Вечная смена судеб продолжалась.

Каждый шаг по пути культуры человечество должно покупать ценой целого мира и слез. Таков его неизбежный рок. Чистой и совершенной жизни на земле, по — видимому, нет места. Эго особенно ярко обнаруживает, между прочим, история контрреформации.

Потрясенная в своих основах римская церковь не глядела, сложа руки, на грозившую ей из Виттенберга опасность, напротив того, при виде ее принялась за энергичную работу по своему преобразованию, «правда, в прежнем иерархически — папском духе, но с соблюдением и применением всех их средств и условий, которые представляло для нее новое положение вещей». Для этой цели она принялась не только за широкую реформу устарелого монашества и монастырского быта, которая должна была показать современникам необходимость и полезность этих учреждений, но она также создала целый ряд новых орденов, преимущественная цель которых — оказывать противодействие протестантизму.

Действительное же обновление католицизма мы видим в Обществе Иисуса.

Недаром же оно вступало в жизнь, «чтобы осуществить средневековую идею церкви и христианского господства с большей основательностью, чем прежде, и при помощи прогрессирующего знания».

Это общество вышло из Испании, исконной родины фанатизма, где оно было основано в 1540 г. Игнатием Лойолой, который и был избран его первым пожизненным генералом.

Игнатий Лойола, происходивший из древнего аристократического рода, прожил свою юность при правоверном дворе Фердинанда Католического. Будучи храбрым рыцарем и пользуясь безупречной репутацией, однако лишенный сколько-нибудь глубокого образования, Лойола потерял при осаде крепости Папилоны (1521) правую ногу. На одре болезни, за неимением национальных рыцарских романов, чтением которых отважный испанец так часто одурял свою пылкую душу, он читал полные выдумок жития святых, и в скором времени перед его воображением предстал новый идеал; он захотел, «подобно св. Франциску, завоевать себе небесное блаженство путем нищеты и земных скорбей». Перед его охваченной энтузиазмом душой стоял манящий идеал духовного рыцарства, которое своим бесстрашным героизмом, своими славными и блестящими подвигами не должно было ни в чем уступать светскому рыцарству. Едва излечившись, Лойола совершил паломничество в знаменитый монастырь Монсерат (Monserat), посвятил здесь свои доспехи чудотворному образу Марии, объявил себя рыцарем Святой Девы и удалился затем в доминиканский монастырь в соседнем Манреса, чтобы совершенно отдаться самоотречению и созерцанию. После ужасного самобичевания, которое привело его к краю могилы, в омраченной душе этого странного человека, вследствие чудесных явлений и блаженного просветления, снова воцарился мир. Тогда он решил вести деятельную жизнь и согласно этому подверг себя менее изнуряющему воздержанию.

Прежний гидальго бедняком отправился в святые места. Вернувшись на родину, он с невероятными усилиями и при самых изнурительных лишениях и упражнениях посвятил себя в Алькале и Саламанке изучению грамматики, философии и теологии. Его прозорливый ум достаточно скоро убедился в том, что ему не обойтись без систематического образования, если только он хочет оказать на чужие души глубокое воздействие.

Избежав лишь с трудом кровавой длани инквизиции, которая заподозрила в странном фантазере члена мистической секты Аломбрадос, Лойола поспешил из Саламанки в Париж, где и занимался, живя в самом бедственном положении, риторикой и философией. Здесь ему удалось воодушевить в пользу своего идеала будущего, а именно основания ордена для распространения среди еретиков и язычников истинной веры, своих товарищей по занятиям, савойца Пьера Лефевра (1506–1546) и испанца Франсиско Ксанье (1506–1552), честолюбивых, но мечтательных и горячо отдавшихся делу молодых людей. После того как Лойола привязал к себе своей самоотверженной службой еще других товарищей, остроумного Сальмерона и одаренного страстным красноречием Лайнеза, маленькая группа дала в подземной часовне Мариинской церкви в Монматре обет принять духовный крестовый поход против неверующих на Святую землю. В том случае если бы непреодолимые трудности сделали этот план неосуществимым, они собрались предложить папе свои услуги и оставить себя совершенно в его распоряжении. Так совершилось в тайне основание иезуитского ордена.

После короткого пребывания на родине Лойола, согласно предварительному уговору, встретился с своими друзьями, к которым в Венеции присоединилось еще три новых товарища. Вспыхнувшая между последней и турками война помешала предположительной поездке на Восток, благодаря чему дело приняло предвиденный уже ранее оборот. И тогда уже молодой орден начал с напряженным вниманием следить за массовыми отпадениями от веры на Западе, вызванными реформацией.

Когда и после войны не представилось случая приступить к поездке в Палестину, друзья направились в Рим. По дороге старому офицеру пришла в голову высокомерная мысль дать союзу на военный лад название «отряда Иисуса» (compania de Jesus, societas Jesu), дерзость, которой остальные ордена никогда не могли простить нелюбимому товарищу.

В Риме этому серьезному союзу удалось заявить себя высокополезной деятельностью: он кормил бедных на собранные милостыней деньги, ухаживал с огромным самоотвержением за бедными больными, обратил многих евреев в христианство. Все это производило глубокое впечатление на все слои населения. Наконец 27 сентября 1540 г. состоялось церковное утверждение общества буллой Regimini militantis.

Соответственно с характером нового ордена, жизнь его основателя по — прежнему была посвящена уходу за больными, обучению детей и духовному наставлению паствы. С железной энергией, закаленной пламенным фанатизмом, он беспрестанно предавался духовным упражнениям и убивал в себе все чувственные порывы. Притом он был «взвешивающим, организующим и стратегическим умом», человеком, который достаточно часто представлял самые блестящие доказательства гибкости и ума, поразительного знания света. Это вполне доказывается следующим его предписанием: «Хороший ловец душ должен многое пропускать, как бы не понимая. Но раз ему удалось сделаться господином воли, тогда он сможет вести своего воспитанника по пути добродетели, куда он только пожелает». Неутомимый, одаренный творческим разносторонним умом генерал — это одно из замечательных явлений новой истории — умер 31 июля 1556 г.

К трем обычным орденским обетам — целомудрия, бедности и послушания — общество Иисуса прибавило еще четвертый: посвятить свою жизнь служению Христу и папам как его земным представителям. Они обязывались в делах душевного спасения и распространения веры везде и всегда, без малейших промедлений и отговорок, тотчас же повиноваться всем предписаниям ныне правящего папы и его преемников.

В эпоху, когда весь мир, казалось, отказывался от Рима, орден, быстро перешедший от фантастических замыслов к трезвой практической деятельности, приносил к стопам папы свою безусловную покорность. «Это перст Божий!» — воскликнул Павел III, читая устав ордена. И вскоре после этого, 27 сентября 1540 г., хитрый, искушенный во всех тонкостях дипломатии глава церкви, это дитя сего мира, постоянно, несмотря на свои семьдесят лет, веселый и любезный, папа Павел III не только утвердил орден, но и даровал его членам самые широкие полномочия, права и индульгенции всех видов. Его преемники превратили орден в особое, самостоятельное учреждение в церкви, желая уверенно опираться на его абсолютистское управление; впрочем, вследствие этого сам папа достаточно часто оказывался только игрушкой в руках орденского генерала.

«С каждым годом, с каждым месяцем, с каждым днем общество приобретало все более твердую почву под ногами, и число своей высоких и щедрых покровителей, которых Игнатий намеревался обмануть преданностью, росло изо дня в день». Когда основатель общества в 1556 г. умер в Риме, то деятельность и распространенность ордена были так велики, что ои охватывал уже 14 провинций, в числе коих две приходились на Германию.

В истории последующих 150 лет мы почти на каждом шагу встречаем иезуитов и их кротову работу, повсюду сопровождавшуюся тем же успехом. Не уступая светским военачальникам, они считали дозволенным всякое оружие, всякую западню, всякий обман, даже всякое насилие, если только речь шла о том, чтобы отвоевать снова в пользу католической церкви отдельные души или целые территории.

Если многочисленные враждующие элементы в иезуитском ордене подвергали его внутренний строй опасным кризисам, то все же его внешнее благополучие росло с каждым днем. Когда он в 1640 г. с невероятной пышностью праздновал свой столетний юбилей, то у него было уже 39 провинций с 25 593 членами, и он с уверенностью в победе заглядывал уже в то будущее, когда ему удастся превратить всю землю в домен Святого Престола.

Тот поворот, который осуществил данный орден во второй половине шестнадцатого столетия, трудно себе представить в его действительных размерах. Это было ужасное время, грозное своими интригами, насилием и результатами.

В Италии иезуиты нашли доступ во все аристократические круги и накопили огромные богатства.

В Португалии духовные отцы королевской фамилии избирались из иезуитов. Осыпанные почестями и богатствами они тем не менее деятельно работали в пользу соединения Португалии с Испанией при Филиппе II, который нашел в ордене самого верного союзника для своего плана всемирной самодержавной монархии.

Из Бельгии иезуиты проникли в объединенные Нидерланды, где число католиков тотчас снова возросло.

Во Франции их миссионеры под охраной и защитой Гизов исколесили всю страну. В борьбе лиги они были душой восстания против Генриха III; они всеми средствами интриговали против Генриха IV, пока он не приблизил их к себе и не взял себе в духовники иезуита — обычай, который с тех пор упрочился в доме Бурбонов. В этом положении иезуитство содействовало уничтожению гугенотов, а также и той развращенности французского народа, которая затем достигла своего апогея в ужаснейшей из всех революций.

Они работали в Англии и Швеции над восстановлением римской церкви, причем в Швеции лишили престола внука Густава Вазы. Их постоянные заговоры и происки против королевы Елизаветы вызвали гибель множества католиков, в том числе и Марии Стюарт.

В Польше, в протестантской Лифляндии, в Дерпте и Риге — везде возникали иезуитские коллегии, которые энергично вели дело контрреформации. Бесполезные войны против России, на которые иезуиты подстрекали Польшу, с целью ввести в России католичество, привели страну, где просвещение в культура, торговля и промышленность находились а цветущем положении, в состояние упадка, из которого она никогда уже не могла выйти. Гибель Польши начинается с владычества иезуитов.

Неутомимые пионеры католицизма проникли и в Украину, в Подолию и Волынию и основали также коллегию в Константинополе, где они работали на пользу французской политики.

Но едва ли можно назвать страну, которая попала бы более позорным образом в руки иезуитов, нежели Германия. Здесь они под умелым руководством патера Канизиуса, одного из самых хитрых и ловких характеров, которые вырабатывал орден, начали свои завоевательные экскурсии, избрав базой, главным образом, Ингольштадт, научный оплот католицизма. А вскоре за этим последовало открытие иезуитских коллегий в Мюнхене, Вене, Праге, Ольмюце, Брюнне и других местностях, и расцвели иезуитские школы в Трире, Майнце, Вормсе, Шпейере, Фульде, Вюрцбурге, Мюнстере, Падерборне и т. д. Их университеты представляли серьезный противовес Виттенбергу и Женеве, а школы отличались такой уверенностью методов и давали такие блестящие успехи, что даже протестанты стали доверять им своих сыновей. Овладевая таким образом подрастающими поколениями, они неудержимо внедряли через своих воспитанников в их семьи католический дух.

Везде, где появлялись иезуиты, для веротерпимости наступал конец. В Вестфалии и на Рейне приверженцы нового учения были почти совершенно побеждены. В течение двух лет иезуиты свели к нулю реформацию в маркграфстве Баден. Епископ Вюрцбургский и архиепископ Дидрих Зальцбургский, воспитанник иезуитов, предоставили своим протестантским подданным выбор между обращением или изгнанием; эмигранты теряли треть своего состояния.

Это, однако, была только прелюдия к крупной и проведенной с крайней строгостью контрреформацией, которая разыгралась сначала в Баварии, Австрии и Штирии, а затем, поскольку это было возможно, и в Богемии и Венгрии, при содействии их великих почитателей, германских императоров из дома Габсбургов.

Политическая история этих стран показывает, как иезуитам удалось поднять тридцатилетнюю войну и захватить Германию в свои руки. Безграничная, непоправимая в течение нескольких веков бедность, полнейшее обнищание, политическое бессилие, нравственное одичание, духовное увечье нации, в которой надолго были загублены все великие мысли и прогрессивные течения, — вот каковы были результаты господства иезуитов.

Первоначальная мысль Лойолы указала основанному им ордену очень благодарную задачу в виде миссионерства среди язычников. Действительно, благодаря ловкости и изумительному самопожертвованию, иезуитам удалось достичь здесь неожиданных по размерам успехов, хотя огромнейшие массовые обращения в Индии, Японии и Китае, в которых состояли эти успехи, были по своей природе лишены какой бы то ни было прочной основы и потому-то безвозвратно исчезали при первой реакции народного сознания.

Самых прочных результатов иезуиты достигли в Америке. Шаг за шагом они проникали в чащу дремучих лесов и умели завоевывать доверие туземцев, подвергшихся со стороны разбойнических испанцев и португальцев жестокому насилию. Во время этих походов они впервые вступили на территорию Парагвая, где основали социалистически — коммунистический общинный быт. Иезуитская система одержала здесь самую блестящую свою победу; но тут обнаружились также с ужасающей ясностью ее истинные цели.

Индейцам прививались привычки к земледелию, скотоводству и религиозным упражнениям, то есть механическому обрядовому богослужению, в остальном же их во всех отношениях опекали, подобно малым детям, надзирали за ними и лишали их возможности жить своим умом. Краснокожие дети природы учились латинскому и испанскому чтению и письму, но понимать язык они не смели. Ни у кого из них не было своего имущества, а все получали пищу и одежду из коллегии. Вся страна была превращена в обширную землю, которая обрабатывалась под звуки скрипки или флейты. Избытки продуктов орден пускал в оживленный торговый оборот, прибыль с которого должна была опять-таки идти на нужды общины.

Этому коммунистическому государству иезуитов, которое в течение продолжительного времени составляло для всего света тайну, был в 1758 г. положен бесславный, но вполне заслуженный конец особой испанско — португальской экспедицией.

И в остальных американских колониях, особенно в Бразилии, иезуиты были многочисленны и могущественны. Их миссионерская деятельность была везде проникнута фанатичным жаром обращения, однако везде они свое грубое понимание религии, лишенной истинной веры и всякой мысли, любви и надежды, соединяли с нечистым и корыстным духом спекуляции и наживы.

В первые десятилетия XVII в. иезуитский орден представлялся гигантским сооружением, наводящим ужас своим видом. Его могущество и влияние достигли таких размеров, до каких не доходило еще ни одно общество в мире.

Но на свете так устроено, что деревья до неба не растут. Собственная необузданность иезуитов отдала их орден в руки карающей Немезиды. Судья и мстительница, своей неподкупной рукой взвешивающий людские желания и поступки, заслуги и прегрешения, она всегда в должную минуту' является для отправления своих священных обязанностей.

Первый удар ненавистному ордену нанесла Португалия. В 1759 г., по побуждению министра Помбаля, государственного ума беспримерной величины, равного разве Юлию Цезарю или Бисмарку, иезуитский орден в Португалии был закрыт, и члены его посажены на корабль и отвезены в Церковную Область.

Энергичный почин Помбаля подействовал и на Францию. В 1761 г. высшее судебное место страны, парламент, объявил, что статуты ордена непримиримы с законами государства и правителями наций. В полном согласии с парламентом за закрытие и изгнание опасного общества высказывалось и общественное мнение, и при этом настолько настойчиво и решительно, что в 1764 г. его поддержал и король.

Вскоре после этого возгорелась «культурная революция» и в Испании. В 1766 г. иезуиты подняли в Мадриде опасное восстание. Судебное расследование доказало самым убедительным образом их участие в заговоре, и в 1767 г. последовало изгнание с Иберийского полуострова.

Та же участь постигла их в Сицилии, Неаполе и герцогстве Парма. Дух времени, отвращение правительств и господствующих классов к иезуитам, более сильные, нежели авторитеты церкви, возбуждали все более и более громадные обвинения против ордена.

Перед лицом такой бури всеобщей ненависти папа Климент XIV, просвещенный, мягкий и совестливый старец, решил произвести расследование об учении и деятельности иезуитов. На основании выводов этого расследования он возвестил в своей грамоте Dominus ас redemptor noster от 21 июля 1773 г. об окончательном закрытии ордена, насчитывавшего тогда до 30 ООО членов. Но этим самым несчастный первосвященник подписал себе смертный приговор: не прошло и года, как смерть унесла его в могилу, как говорят, от яда, поднесенного ему иезуитами. Уничтожение ордена иезуитов составляет, несомненно, самое значительное завоевание свободолюбивого гения философского века Просвещения.

Ряд попыток снова вызвать к жизни иезуитов не увенчался успехом, и только папа Пий VII буллой Solicitudo omnium ecclesiarum. объявил 7 августа 1814 г. о восстановлении ордена. И иезуиты встретили радушный прием, так как в них надеялись обрести прекрасных союзников против духа революции.

Опасные принципы, распространяемые иезуитами, с одной стороны, а с другой — их активная, решительная борьба против новой Германской империи послужили побудительной причиной к изгнанию их из немецких областей. Оно последовало по имперскому закону от 4 июля 1872 г. С той поры как со стороны католиков, так и со стороны известных протестантских кругов не было недостатка в попытках добиться их возвращения, чтобы воспользоваться этими фанатиками в больбе против социализма. Но для всякого, кто смотрит на вещи открытыми глазами, должно быть совершенно очевидно, что великая опасность будущего кроется для Германии не в социал — демократии, а в ультрамонтанстве.

Известно, что, несмотря на толпы иезуитов, ни католическая Бельгия, ни Испания, ни Франция, ни Италия не спаслись, первые — от социал — демократических течений, последние — от революций всякого рода.


ОРГАНИЗАЦИЯ И УСТАВ ОБЩЕСТВА ИЕЗУИТОВ

В лице Общества Иисуса Реформация встретила противника, который, являясь порождением тонкого расчета и мечтательного энтузиазма, был ей более чем равен по силам.

Понять это можно, только ознакомившись с замечательным уставом Общества Иисуса. Он изложен в так называемых экзерцициях и конституциях. Первые составлены Игнатием на основании опыта, вынесенного им из Манресского монастыря; последние в своих основных идеях были намечены им же, а окончательно редактированы и введены в действие преемником его, политиком и мыслителем Лайнесом.

Идеал мечтателя, учредителя ордена, состоял в том, чтобы привести своих воинов к коренному внутреннему перерождению, уничтожить в них их природное миросозерцание и на его место вкоренить новые воззрения и настроения мистического аскетизма. С этой целью он начертал план для exercitia spiritualia. Эти последние состояли из молитв, созерцания, исповедей с постоянными покаяниями, умерщвлением плоти и общением с тремя ипостасями божества и всеми святыми. В конце концов они приводили человека в состояние непрерывного религиозного рабского страха и воодушевления и, путем постоянного возбуждения чувств и фантазии, вызывали в нем лихорадочные галлюцинации и патологический экстаз, в котором «душевное состояние, возбужденное самим же субъектом, превращалось для него в объект».

Упражнения, согласно правилам, продолжались тридцать дней. Первое из них начиналось в полночь, второе должно было происходить утром, сейчас же после пробуждения, третье совершалось до и после мессы, четвертое — к вечеру и пятое — перед вечерней трапезой. Во время этих упражнений окна и двери запирались, а стены комнаты завешивались черным. Прежде всего «ученик» должен был пройти viapurgativa, то есть путь к очищению. Подобно тому как последователь Будды стремился достигнуть познания Нирваны прежде всего посредством самоуглубления, так и здесь испытуемый, распростертый на полу, должен был путем напряжения всех своих умственных сил сосредоточиться на данной идее, указанной ему руководителем, который как верный проводник сопровождал его в этом трудном, но столь спасительном странствовании. Душа должна была отбросить все мирские помыслы и воспоминания. Для вящей целительности испытаний рекомендовались некоторые «дополнения»: испытуемый должен был подвергнуть себя посту и бичевать свою плоть железным поясом, усаженным огромными иглами, веревками и железными прутьями. На первом плане во время духовных испытаний стояла исповедь и очищение души от грехов. Все ужасы ада и чистилища призывались с тем, чтобы несчастный проникся сознанием своей мерзости, понять, чего он достоин, и преисполнился глубочайшего смертельного ужаса перед судом Господним. Во избавление от вечного проклятия он взывал к Спасителю, с которым дружески беседовал, явственно воспринимая его ответы. Этому самосозерцанию предшествовало изложение первоначальных основоположений иезуитства, выяснявших истинное назначение человека, а за ним следовало испытание, производившееся по три раза ежедневно, — тут испытуемый отмечал по пунктам в специальных графах те грехи, которые он совершил в эти промежутки времени, а к концу первой недели производилась главная исповедь на основании такого реестра прегрешений, словом, делом и помышлением с их различными подразделениями.

Вместе с этим испытуемый, ушедший уже от земного мира, покидал путь к очищению и на следующие две недели вступал на via illuminativa (путь к просветлению) — задача, посвященная совершенно созерцанию Спасителя, его жизни, дел и страданий. Экзерциции четвертой недели относились к Воскресению и Вознесению Христову, после чего испытуемый, в экстазе блаженства, как удостоенный божественной благодати, возвращался к самосозерцанию. Испытания сопровождались молитвами, имевшими характер размышлений, которых форма, род, содержание и порядок определялись с мелочной педантичностью. Нечего и говорить, что эти экзерциции с их демоническими фантасмагориями и мистериями, направленными к спасению души, производили глубочайшее нравственное потрясение в натурах с развитою фантазией. Мрачная тенденция ордена овладеть духом человека обнаруживается здесь перед наблюдателем во всем блеске ее отталкивающего, отвратительного, страшного характера.

Главнейшая выгода, которую приобретало общество, воспитанное в таком духе, заключалась в дисциплине, основанной на слепом повиновении и сковывавшей и волю, и разум, и всю личность человека стальными оковами.

Такая дисциплина и на самом деле казалась старому солдату Игнатию Лойоле великой тайной всякого могущества, душой всякой добродетели. При всяком удобном случае он подчеркивал эту мысль и, лежа уже на смертном одре, все еще проводил ее в своих заветах. «Пусть всякий твердо помнит, — говорил он, — что те, которые живут в послушании, должны предоставить Промыслу Божию руководство и управление ими через посредство начальствующих над ними лиц так, как если бы они были трупами (perinde ас si cadaver essent)».

Общество, строй которого проникнут таким духом, должно носить на себе печать военного режима. И действительно, в этом заключается самая суть воинствующего иезуитства. Его члены безусловно и слепо повинуются генералу, резиденция которого находится в Риме; его непререкаемая воля — вот то единственное, что господствует над всей братией во всех частях света.

Общество пополнялось новыми членами из разряда испытуемых. Молодые люди, заявляющие о своем желании вступить в орден, подвергаются тщательному испытанию в отношении своих духовных и физических качеств; лица слабого телосложения или неповоротливого ума, а также еретики и женатые безусловно не допускаются. В самом лучшем случае период сурового испытания в новициате (доме для испытуемых) длится два года, и в это время изучаются сокровеннейшие мысли, склонности и влечения новичка.

Порядок для испытуемого с 4 часов утра и до 9 вечера регламентирован тончайшим образом: это бесконечная цепь мрачных религиозных упражнений, черной домашней работы, работы на кухне или в госпитале, фантастического чтения и жестоких душевных истязаний, вполне пригодных для того, чтобы загубить все здоровое, что было в человеке, и довершить в нем то духовное ослепление, которое привело его в дом испытуемых.

Всякие сношения с внешним миром запрещены новичку, все воспоминания о своем прошлом он должен изгладить из своей памяти, все связи, которые соединяли его с миром, он должен порвать. Отныне предметом его любви и привязанности должны быть не родители и не родные, не приятели и не друзья, не отечество и не нация, а только орден. Орден — его отечество, начальство — его родители, его Провидение. Нечего и говорить, что испытуемый должен быть исполнен решимости отдать ордену и свое имущество. Кошелек у римской церкви искони был бездонный.

Если новичок в период испытания оказался годным, то по окончании его он произносит три обычных монашеских обета и вступает в класс схоластиков. Здесь главной его задачей является дальнейшее образование. В течение пяти лет он усерднейшим образом трудится в одной из коллегий над риторикой, литературой, философией, физикой и математикой — занятия, которые, после предшествовавшего им подавления всех самостоятельных душевных движений, вряд ли могут внушить к себе сколько-нибудь серьезный интерес.

Для окончательного завершения этой педантичной дрессировки схоластик прикомандировывается к какому-нибудь учебному заведению, в котором он еще раз, уже в качестве учителя, проходит все то, чему выучился. После этого еще в течение 4–6 лет он штудирует схоластическую теологию в одном из университетов ордена, и этим завершаются его школьные годы.

О научных занятиях, как мы их понимаем, о методическом мышлении и критическом исследовании не может быть и речи. То, что иезуиты называют наукой, есть не более как педантичная формалистика, преследующая исключительно практические цели. Иллюстрацией того, какие понятия о метафизических вещах внушают иезуитам, лучше всего может служить их удивительно грубое понимание загробной жизни, которую они изображают в самых ярких красках, а также культ Девы Марии и святых, близкий к самому низменному идолопоклонству. Тем не менее нельзя отрицать, что среди иезуитов были и дельные образованные педагоги. Но все их заслуги состояли лишь в ревностном распространении классического языка. Учебные заведения иезуитов называются коллегиями. Воспитанники делятся на три разряда: на схоластиков, которые воспитываются как будущие члены ордена, на пансионеров и просто экстернов. Обучение большей частью бесплатное и делается по возможности приятным и легким для учащихся путем разумного сокращения требований. Это чисто механический процесс, нечто вроде военной дрессировки, рассчитанный на то, чтобы сделать из учеников, согласно установленным правилам, субъектов, пригодных для ордена. Первую роль в иезуитской педагогике играет тот общий принцип, что в податливых и восприимчивых юных душах легко сеять злые чувства высокомерия, лицемерия, зависти, тщеславия, презрения к людям и злорадства. Бесконечные похвалы и порицания, дорогие награды и возбуждающие честолюбие конкурсные состязания, вместе с торжественно обставленными экзаменами и раздачами наград; все это должно подстрекать учащихся к соревнованию, возбудить в них дух соперничества, но в то же время вселять ту отвратительную страсть к почестям, власти и борьбе, которая искони отличала иезуитов.

Вся дисциплина основывается на беспрерывном полицейском надзоре за воспитанниками днем и ночью, в каждую минуту, на каждом шагу. Учащиеся сами должны следить и наблюдать друг за другом и неукоснительно докладывать по начальству о проступках товарищей — безнравственная, но бесподобная система подглядывания и подслушивания, в густые сети которой иезуиты излавливают все, что им нужно знать, окончательно уничтожая таким образом всякое свободное проявление воли, чувства, мысли и суждения подчиненных. Само собою разумеется, что тот, кто пользуется такими печальными средствами для достижения своих целей, является врагом высших задач человечества и в культурной истории народов может действовать только в качестве демонической силы.

Пройдя через все испытания и закончив курс учения, схоластик, в возрасте приблизительно 33 лет, получает священнический сан и может занять место коадъютора или професса (professus). Духовные коадъюторы должны быть в равной мере приспособлены к преподавательской деятельности, к роли проповедника и исповедника, а светские, напротив того, должны обладать достаточными познаниями во всех тех вещах, которые не соответствуют духовному званию.

Высшую ступень в иезуитской иерархии занимают профессы четырех обетов, которые они приносят генералу. Они живут в домах профессов. Из их числа выходят сановники ордена; они выбирают генерала, они посвящены в глубочайшие тайны ордена. Помимо общих обетов, они принимают на себя четвертый — беспрекословного повиновения папе.

Впрочем, не все приносят четвертый обет. Большинство ограничивается тремя и составляет страшный институт тайных иезуитов, которые живут, главным образом, в тех странах, законы которых изгоняют из их пределов членов иезуитского ордена, живут в качестве преподавателей, врачей, прислуги, купцов и т. д., а часто и под личиной протестантских священников среди народа. Благодаря своей светской, ловкой и любезной манере обхождения, благодаря своему умению интересно и увлекательно вести беседу, они втираются в семейные дома, в деловой мир, в политику и дипломатию и разными темными средствами ловко плетут свои интриги, бесчисленные примеры которых известны современной истории.

Вся совокупность власти, управления и юрисдикции над организованным таким образом обществом сосредоточивается в руках генерала, избирающегося пожизненно. В тех обширнейших пределах, которые отмежеваны ему уставом, он располагал почти неограниченной властью. Он решает вопросы о принятии в орден, о выходе из него и об изгнании из ордена. Он назначает членов ордена в провинции, ректоров коллегий и прочих должностных лиц.

Его советниками служат генеральный секретарь и адмонитор (наблюдатель) — власть, контролирующая генерала, но не имевшая почти никогда возможности проявить в действительности свою силу и влияние. Так же мало значения имело и другое ограничение власти генерала посредством генеральной конгрегации, которая составлялась из профессов и собиралась для избрания или низложения главы ордена. Генералы всегда умели обезвредить этот ненавистный им институт.

Представителем и заместителем генерала в провинции является провинциал, которому в строго последовательном иерархическом порядке подчиняются супериоры, начальники отдельных орденских домов, советники и наблюдатели, префекты, прокуроры и цензоры.

Ректор коллегии должен относительно каждого воспитанника вести особый лист, в котором отмечаются его имя возраст, его научные и прочие занятия, умственные способности и т. д. Эти листы ежегодно препровождаются через провинциала к генералу. По ним, а также по ежемесячным донесениям супериоров, руководителей испытуемых, начальников новициатов и резиденций (миссионерская станция) и пр., генерал точнейшим образом узнает о личных свойствах членов ордена, о жизни в домах профессов, в коллегиях, провинциях и миссиях. По всем вопросам сомнительного характера сведения сообщаются при помощи шифра, установленного генералом.

Кроме этого предусмотрительного распределения труда, важны также постановления о таких вещах, которые в обычной жизни имеют характер внешний и случайный, но в ордене иезуитов обличают стремление распоряжаться членами как неотъемлемой собственностью ордена. Так, например, орденский наряд отличается от обычного монашеского одеяния и состоит из длинной рясы с пелериной и черной четырехугольной шапочки или низкой широкополой шляпы. Иезуит в таком одеянии должен держать голову прямо, слегка наклонив ее вперед. Он не должен сжимать губ, на прогулке не смеет громко говорить или смеяться.

Глаза его должны быть устремлены в землю, и во время беседы он должен смотреть только на нижнюю часть лица собеседника. Запрещаются разговоры политического характера, а также такие, которые, по своему характеру, не преследуют какой-либо определенной реальной цели.

Последовательная дрессировка в послушании всех видов — внешнего и внутреннего характера — неотступный надзор, распределение дня, совершенно не оставлявшее место личному усмотрению, — все это приводило к тому, что иезуит сбрасывал с себя свою природную индивидуальность и приобретал характерную физиономию, свойственную членам ордена.

Те же различия, которые за всем тем все-таки остаются в духовных дарованиях и в склонностях членов, получают сильное развитие, и таким образом создается та разносторонняя деятельность, которая составляет главную силу ордена. Одним членам разрешается благочестивая монастырская жизнь, которая служит к возвеличению заслуг ордена перед небом и престижа его святости на земле, другие посвящают свои безмятежные досуги научным занятиям и вырабатывают целые тома полемики и трактатов. Третьи берут на себя воспитание юношества. Наиболее талантливые и ловкие развивают свою влиятельную деятельность при дворах и во дворцах. Пылкие ораторы действуют в качестве исповедников, самоотверженные ревнители веры уходят в далекие страны миссионерами. Так, члены ордена были и теперь являются всем тем, чего требуют от них их начальники, — проповедниками и преподавателями юношества, писателями и учеными, воспитателями принцев, исповедниками и министрами сильных мира сего.


ОСНОВОПОЛОЖЕНИЯ И МОРАЛЬ ОРДЕНА

Расчлененный с таким мудрым расчетом и искусством организм, какой являет из себя устройство иезуитского ордена, создан не для задач внутренней жизни в созерцательной тиши отдаленных от мира келий: арену для своей деятельности он ищет, скорее, среди жизненной борьбы. И действительно, именно эта область предопределяется для ордена самой задачей, поставленной перед ним: реставрация и распространение католицизма, господства Римской церкви над современными государствами, старающимися сбросить с себя железные оковы папской власти, борьба и подавление протестантизма и свободы духа, проникшей в широкие народные массы. Но уже в самых размерах задачи таилось с самого начала зерно того гибельного разложения, которое в скором времени постигло общество. Ибо безнравственная система не может поддерживаться долго благородными и нравственными силами. «Где-нибудь и когда-нибудь наивное воодушевление должно будет заступить место сознательной лжи и грязи сокровенных побуждений».

В интересах своих задач, которые с неутомимой настойчивостью преследовало Общество Иисуса, оно создало ту мораль, тот удобный способ освобождаться от угрызений совести, которые вошли в пословицу у всех народов на земле.

В качестве главного основоположения своей морали иезуиты выдвигали то утверждение, что грех оказывается налицо только там, где полная сознательность и предосудительность поступка находятся в полном согласии с волей; таким образом, то, что делается второпях и в аффекте или предпринимается не с грешными умыслами, не является и грехом, и не заслуживает поэтому наказания. Так они со всех сторон ограничивали понятие греха и превращали человеческую совесть в удобную арену лицемерной софистики, которая убивала все нравственные стремления, заменяя высокие нравственные идеалы низменным расчетом обыденной жизни.

Эта преступная система основана на так называемом пробабилизме — продукте учения Фомы Аквинского, оспаривающем все требования нравственной жизни и все то, что для человека имеет значение прочной и непоколебимой истины, заменяющем рядом вероятностей, среди которых и производит свой выбор лукаво мудрствующий, изворотливый рассудок. Под вероятным или приблизительно — достоверным (jbro?a?zY?J подразумевается суждение, в пользу которого говорят основания, имеющие некоторый вес, а в особенности — авторитеты. А этих последних лучше всего искать в иезуитских кругах. Кто в своих поступках следует мнению авторитета, хотя бы только одного — единственного, тот не берет ответственности на свою совесть, даже и в том случае, если он лично убежден как раз в противном и считает за более верное совсем другое мнение.

В таком возмутительном самообмане лежит начало длинной цепи тех гнусных интриг и преступных злодеяний, которым орден обязан своими успехами.

Другим основоположением иезуитской морали и казуистики является учение об истинных намерениях. Согласно этому учению, можно совершать дурные дела и все-таки оставаться благочестивым и справедливым человеком; преступление может стать добрым делом, если только оно совершено с добрыми намерениями. Так, объясняют без стеснения иезуиты, если кому — нибудь нанесено оскорбление чести и у него нет других средств смыть этот позор, кроме смерти оскорбителя, то убийство является дозволенным, так как предполагается, что тут в основе лежит не намерение убить, а только восстановить свою честь.

Дальнейший догмат этой морали гласит, что нравственный характер поступков всецело обусловливается их целью, так что ради благих целей могут совершаться только добрые деяния, ради злых — только злые. Здесь-то именно и объявляется дозволенным и даже рекомендуется reservatio mentalis. Всякий, кого обстоятельства принудят давать показания или ответ, обещание или клятву может, руководствуясь, однако, только какой-нибудь благой или дозволенной целью, произвольно ограничить про себя эту клятву, обещание и т. д., давая их в более узком смысле, чем может показаться по словесным выражениям; наконец, данное им согласие иезуит может молчаливо поставить в зависимость от некоторых условий, остающихся неизвестными тому, кому это согласие дано.

С этим связано учение об амфиболии, которое оправдывает употребление двусмысленных выражений, направленное к обману ближнего и к соблюдению собственной выгоды. Вообще можно безбоязненно грешить, раз дело идет о том, чтобы уберечь себя от серьезного ущерба. В этом отношении именно самые видные моралисты ордена выставили прямо-таки ужасающие положения.

В то время как протестантизм добровольно и охотно отказался от такого неоценимого средства для достижения могущества церкви, какое представляет из себя тайная исповедь, иезуитство, наоборот, озаботилось снова ввести в употребление этот обычай, но, по возможности, обставить его удобствами, главным образом для знатных и сильных мира сего. Тут незаменимые услуги оказывала казуистика, доведенная до высшей бесцеремонности и набрасывавшая покров любви на все разнузданные страсти и наслаждения, которым предавались тогда высшие классы. И здесь орден чрезвычайно ловко считался с изменившимися обстоятельствами времени и жизни. А так как сверх того всем духовникам вменялось в обязанность безусловное соблюдение сообщенной им на исповеди тайны, то иезуитам легко было привлечь и образованных и необразованных людей в свои исповедальни, где так «скоро и дешево» обделывалось дело отпущения грехов.

С одной стороны, теологи ордена внушали всем подпадавшим под влияние протестантского учения, что спасение их в покаянии и благочестивых делах, и с этой целью подвергали чисто рационалистическому толкованию догматы о милости, заслуге, выслуге и предопределении, с другой стороны, в прочих вопросах они развивали самое фантастическое учение, которое рассматривало рационализм в суевериях как основные свойства человеческой природы.

Самым плодотворным принципом суеверия являлся культ Девы Марии, облекавшийся в бесконечно грубую, пошлую и нравственно — отталкивающую форму. Этот культ у иезуитов преобладает над всем богослужением; они неистощимы в изобретении новых форм почитания Св. Девы, которой они приписывают всевозможные прелести.

Вместе с этим они усиленно поддерживают, развивают и распространяют почитание святых, их изображений и реликвии. В невероятном количестве они изображали и изображают самые вздорные легенды о чудесах, приготовляют талисманы и фетиши и этими средствами могущественно воздействуют на воображение темной массы. Горячо защищают они и учение об отпущении грехов, и такую же неутомимость проявляют в устройстве процессий, паломнических экспедиций и религиозных празднеств, которые обыкновенно сопровождаются в изобилии всякого рода видениями религиозного свойства и небесными откровениями.

Иезуиты неустанно повторяют и подчеркивают, что все то, что они делают, предпринимается ими исключительно к вящему прославлению Господа Бога (ad majorem Dei gloriam). Но все дело в том, что слава Божия, согласно иезуитскому воззрению, заключается в господстве Его над миром, а так как Бог, видимо, властвует только в Церкви, а Церковь сосредотачивается в папстве, то на деле выходит, что слава Божья есть слава папы, который в качестве наместника Божьего и управляет Церковью и миром.

Вот каким образом, опираясь на свое безнравственное учение, Общество Иисуса более двух столетий играло руководящую роль в истории человечества и оказывало на политическую жизнь такое огромное влияние, какое никогда не выпадало на долю какого бы то ни было из прочих человеческих учреждений.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. АКАДЕМИИ НАТУРФИЛОСОФОВ

Даже поверхностному исследователю бросается в глаза обнаружившийся на исходе XVI в. регресс во всех областях и формах жизни, упадок духовной энергии и деятельности, ослабление творческого духа, изобретательности и жизнерадостности, истощение всякого рода сил, одним словом, реакция, порожденная Реформацией и продержавшаяся с неослабной силой почти целое столетие

Закостенелая протестантская ортодоксия своими косными, бездушными диспутами о вере смущала прямодушную религиозность народа, старалась изгнать из церкви и школы мягкий дух Меланхтона и сооружала из догматических формул своего рода теорему для души, «которой оттуда, за мрачной паутиной теологической метафизики, уже не видать звезд небесных».

За распрями ревнителей веры было почти позабыто нравственное содержание христианства. Ультрамонтанские ревнители сеяли семя раздора и раздували пламя нетерпимости. И если где-нибудь поднимала голову свободная мысль и делались попытки свободного исследования, к которому прививал вкус германизм, если где-нибудь человечество, давно вышедшее из детства, делало попытки сбросить с себя гнетущие путы иерархической дисциплины, то все это подавлялось и убивалось жестокостями и насилием. Трагическая судьба, выпавшая на долю такому человеку, как Джордано Бруно, этому вдохновенному пантеисту, глубочайшему и дерзновеннейшему мыслителю Италии (ум. 1600), мученическая жизнь людей, подобных Кеплеру и Галилею, обнаружили с ужасающей очевидностью те цели, которым посвятили себя иезуитство и ультрамонтанство.

Старое обветшалое здание государства, расшатанное изнутри борьбой религиозных несогласий, было бессильно дать кров и защиту своим чадам, над которыми грозой нависла чужеземная вооруженная сила, уже бурно ломившаяся в двери, оно было бессильно восстановить мир между партиями, раздираемыми междоусобицей. Ощущение непрочности всех существующих устоев, мрачное предчувствие грядущих страшных событий возбуждали кругом глухое брожение умов.

И все-таки, если вглядеться попристальнее, невзирая на весь упадок, эту эпоху пронизывает бодрое, здоровое стремление к возрождению, все-таки во многих областях замечается возбужденная работа мысли и все сильнее пробуждается желание наново и новыми путями овладеть научным материалом, который дает окружающий мир и наука, словом и пером освободить научное наследие предков от оков отживших традиций. Все это только робкие попытки, первые нерешительные шаги, на которые вначале только и хватает отваги, и диковинные опыты и промахи еще смущают там и сям умы. Но так или иначе жизнь снова забродила и устремилась ввысь.

История знает одно постоянно повторяющееся явление, а именно, в критические эпохи умы искателей истины направляют работу своей мысли и чувства на религию, а чуткие сердца пытаются согреть себя и оживить мечтой, жить в Боге и дать жить духу Божьему в себе. А по глубокому замечанию Неандера, «в духе своеобразного уклада немецкого народа всегда было то, что свою силу религиозный элемент почерпал из внутренней жизни души и что люди от разлада во внешней жизни уходили в бесплодное самоуглубление, в поисках Бога в глубине своего «я».

Якоб Беме (Jakob Bohme) (1574–1624) в мучительных поисках истины пробовал установить таинственную связь между сущностью и миром вещей. В его писаниях господствует полный глубокого настроения полумрак, подобный полумраку в наших старых готических храмах, в которые дневной свет проникает лишь через искусно разрисованные окна. В его мистических идеях, проникнутых мечтательной, глубокомысленной теософией, напоминающих чистотой своего молитвенного настроения мягкого Фому Кемпийского (ум. 1471), мы встречаемся со стремлениями натурфилософов. Им-то, при всех их недостатках и погрешностях, мы и обязаны тем великим переворотом, который отделяет Новое время от мировоззрения средних веков. Вместе с идеалом воспитания в человечестве чистого стремления к научной истине они пробудили в нашем народе национальное сознание. «Ибо, по словам Гердера, какой зрелой ни оказалась в смысле политического воспитания та эпоха; как ни туманны были ее космополитические мечтания, но во всех ее вождях тем не менее жило благородное честолюбие, и они хотели показать миру, что немецкое имя в самом себе носит свою силу, крепость и величие».

На это умственное течение неизмеримой важности налагает свою позорную печать ожесточенное сопротивление церковной ортодоксии и развитие вызванной ею полемической литературы XVII-XVIII вв. Только в самое последнее время историческое исследование прошло по затерявшимся тропам этого движения, с трудом и рвением добыло из-под неисчислимых наносных пластов дошедших до нас сведений золотое зерно и по этому зерну установило неопровержимо, что «большинство великих реформаторов, которые прославили свое имя на поле педагогики, точных наук и изучения родного языка в XVII в., связывают глубокие умственные взаимоотношения и даже своего рода крепкая внешняя организация».

Общим достоянием всех этих ученых и в то же время связующим между ними звеном является прежде всего глубокое отвращение от схоластических тенденций в педагогике и науке, господствовавших тогда во всех высших школах, а потом и сознание необходимости вывести философию из того подопечного и рабского состояния, в которое она была поставлена под влиянием господствующего церковного учения.

«Собственные познания», «наблюдения» и «собственные способности» — вот основные требования научного мировоззрения, вот чем должна руководиться любовь к природе. Сторонники нового умственного течения с целью подчеркнуть и внешним образом, что они — коренные враги средневекового мировоззрения, присвоили себе имя платоников или неоплатоников, а своей науке — пансофии. или натурфилософии. И на самом деле именно у Платона и Плотина можно найти основные черты их учения.

Этому движению предшествовал в XV-XVI вв. целый ряд подготовительных событий. К ним относятся прежде всего возрождение интереса к классическому миру и неожиданное распространение античной литературы, обусловленное изобретением книгопечатания. «В творениях историков, поэтов и философов древнего мира эпоха увидела образы, которые потом долго еще питали тоску человечества по чисто человеческому, и вот люди Возрождения стали стремиться к целому и полному развитию своей индивидуальности». Проникшись универсальным духом древности, ученые эти сразу вступили в открытую борьбу с варварством тогдашней научной формы. В обращении появились новые идеи: живое стремление к национальной самостоятельности, энергичные попытки государства и бюргерства освободиться из-под господства церкви и церковных властей, все смелее выступавшее сознание прав личности и решимость вырваться из-под гнетущего ярма церковного авторитета. Все эти элементы объединились, как в своем центре, в Реформации.

Эта эмансипация умов от иерархической опеки получила существенное облегчение и толчок со стороны естественно — исторических занятий и исследований, возродившихся вместе с изучением классического мира. Кроме того, открытие Америки и установление водного пути в Индию не только раздвинуло границы земли, не только открыло новые пути для предприимчивости и торгового духа, но еще создало фундамент для науки, с высоты которого она постепенно раскрыла пред изумленным взором человека безграничность мироздания, наперекор изображениям «в священных регистах Santa

Casa». Еще больший переворот повлекли за собой открытия Коперника (ум. 1543), Кеплера (ум. 1631) и Галилея (ум. 1642).

Схоластика отвернулась от природы и экспериментального исследования и в своем слепом усердии к вере ушла в мир сверхчувственного. До сих пор церковная догма была для робкой мысли единственно истинной, теперь знания оказались надежнее всего. Природа снова вошла в почет. «Журчание ручья и шелест леса вновь заговорили с человеком на понятном ему языке, снежные горные вершины стали таинственными живыми существами и повели беседы между собой и с человеком. Так долго подавляемое чувство природы ожило вновь с первобытной силой». И вновь созерцательный ум обратился непосредственно к природе со всем ее великолепием и благородством, ее бесконечностью и жизнерадостностью; к познанию природы направилась и философия под воздействием умов, подобным Парацельсу, Бэкону (1562–1626), Кампанелле (1568–1639), Картезию (1596–1650), Ванини (1586–1619) и Лейбницу (1646–1716).

Научное познание природы не только разрушило целый ряд традиционных заблуждений и предрассудков, оно вывело человека из его дремоты, из полутемного храма средневековой романтики на свет и свежий воздух, оно обратило его духовные интересы к внешнему миру, к действительности, оно дало пищу и остроту взгляда пробудившемуся духу критики. «Теперь только впервые стало ясно, что уму человека действительно доступно цельное, неопровержимое и вполне удовлетворяющее знание, которое обещает в будущем разъяснить все, что пока темно».

Но помимо особенного предпочтения к природе и к отношениям человека к ней у платоников и натурфилософов замечаются черты глубокой религиозности. «Те самые люди, которые высказывали полнейшее равнодушие церковному учению, сознавали себя, однако, истинными христианами и чувствовали свою связь с Богом».

В мире их мысли центральное место занимала идея о Царстве Божием, возвещенном Христом, или идея о создании «храма» как они обозначали эту идею. Над развитием этой идеи они работали с особенным рвением.

В этом именно смысле платоники ставили мудрость выше знания и науки, а чувство гуманности, дух прощения, сострадание любви, добродетели, имеющие своим источником мудрость, — выше веры, предписанной их церковью с ее окостеневшим в бездушном формализме учением. Таким образом, свою жизненную задачу они видели в том, чтобы обратить на пользу воспитания человека всю совокупность человеческого знания, «всемудрость», чтобы вести род человеческий культом всеобщего просвещения к высшей ступени развития, к той безмятежности духа, которая возвышается над всеми заботами будничной жизни.

Со стороны натурфилософов, таким образом, было вполне последовательно, что они признавали достойной труда только такую науку, которая казалась полезной для практических потребностей жизни. И само собой понятно, почему именно из их среды вышли борцы, ведшие в течение целых десятилетий упорную борьбу пером, словом и делом за сохранение и развитие народного языка и национальной литературы — борьбу, полную той отваги и пламенного воодушевления, с которыми некогда выступили передовые бойцы гуманизма на поле брани против схоластиков и обскурантов.

Замечательное и светлое явление, что эти ученые, найдя свое призвание в своей высокой задаче, обнаружили глубокое понимание того значения, которое должна была иметь прочная союзная организация и братское сотрудничество всех соратников. Все предания истории и, в не меньшей степени, вся сумма их личного опыта воочию убедили их в том истине жизни, что одними своими силами ничего не добиться в своем отечестве, что новые, великие идеи только тогда могут пробить себе дорогу сквозь косность, властвующую над тупой массой, и побороть сопротивление прочих сил, когда они воспринимаются организованными группами, которые сознательно идут к одной цели. Мы не должны смущаться тем, что они имели обыкновение облекать покровом тайны свои стремления и организацию и часто прятали их под диковинными эмблемами и наименованиями. Эти приемы вытекали, главным образом, из настоятельного требования самосохранения.


АЛХИМИЯ И АЛХИМИКИ

Никогда не одна обманчивая мечта, если не говорить о волшебстве и явлениях духов, не властвовала над человечеством так долго и упорно, как, соединенная с мистическими идеями, вера в возможность искусственным путем добыть золото и серебро. Можно сказать прямо — не поддается счету число людей, которые занимались алхимией, то есть с неостывающим усердием стремились достичь познания того, каким образом разрешить эту естественно — историческую проблему.

Древним векам было знакомо только стремление к превращению металлов и повышению их ценности. Но с IV в. по Р. X. герметика направляет свои усилия к созданию такого препарата, который мог бы обладать не только способностью превращать неблагородные металлы в благородные, но и возвращать молодость телу человека, очищать его духовно и обеспечивать ему все радости как земного существования, так и будущей вечной жизни. Это бесценное средство называлось то «камнем мудрых», то «эликсиром», то «тинктурой», то «магистерием».

Слово «герметика» происходит от имени Гермеса, мистического родоначальника искусства облагораживать металлы. Он был для алхимиков источником всякой мудрости, синонимом высшей мысли и знания, мало того, они почитали его как воплотившийся Логос. В эпоху династии Птолемеев, когда боги эллинского Пантеона переселились в Египет и отчасти смешались с тамошними божествами, греки стали искать свойств их Гермеса в одном из египетских богов — Тоте (Горе). На этой почве выросло представление о тождестве этих двух богов, и в них стали видеть одно и то же лицо. Тот был вещим писцом богов, покровителем всех искусств и наук. Его делом было изобретение письма, музыки, счета времени и т. д. Он считался автором 42 священных папирусов древней египетской библии. В 240 г. до Р. X. эти папирусы были переведены на греческий язык и получили название «герметических писаний», таким образом они оказались произведением эллинского бога. Гермес, прославленный прежде как дважды «великий», стал теперь «трижды величайшим» (Trismegistos). Впоследствии ему начали приписывать бесчисленное количество книг об искусстве создавать искусственным способом золото и серебро, так что неоплатоник Ямвлих — (ум. около 333) прославленный как «божественный чудотворец», рассказывает уже о 20 ООО книг Гермеса. Согласно алхимическому воззрению, в них были скрыты действительные или мнимые знания египетского жреца. Они давали объяснения по всем отраслям естествознания и повседневного опыта.

Известно, что египтяне с древнейших времен занимались практической химией. Факт составления ими целебных врачебных препаратов и противогнилостных веществ для бальзамирования трупов и до совершенства доведенное искусство выделки металлов дают основание заключить об очень значительных сведениях египтян в области химии.

Из Египта тысячелетние зародыши химических познаний распространились по всем странам мирового государства Рима, но, увы, лишь для того, чтобы вскоре увять в ретортах алхимии.

Слово «хеми» («хами», «хоми») впервые встречается у Плутарха (De Isid et Osiri cap 33), который обозначает им Черное Царство на берегу Нила. Этим же словом обозначали и символ темного и тайного. Так, первоначально «хеми» означало египетскую или таинственную науку, позже таинственное или «черное» искусство. В 345 г. у Фирмика Матерна употребляется термин «scientia chimiae», а в 970 г. лексикограф Свида в своем Словаре объясняет слово «хеми» как «искусственное приготовление золота и серебра». Арабы называли эту науку с прибавкой частицы «ал» — «кимиа» или по начальной букве именовали ее таинственно — наукой «К». Вследствие этого она стала общеизвестна иод названием алхимии.

Получив в свои руки завещанные стариной рецепты для сплавки металлов, немудрено было прийти к подделке металлов и искусственной выделке золота, к тому же путаница, царившая в римской монетной системе, представляла большой соблазн к этому. В 296 г. эдиктом императора Диоклетиана было повелено сжечь пресловутые книги, приписываемые легендарному Гермесу. По — видимому, подделка золота достигла к этому времени небывалых размеров. Множество сочинений алхимического содержания стало жертвой запретительного эдикта императора, но вскоре появились новые, а в последующие столетия они становились все многочисленнее, причем сохраняли все особенности этого рода литературы, то есть разные таинственные намеки, загадочные и невыполнимые предписания.

Вера в алхимию, развитая и сохраненная арабами, этими талантливыми преемниками духовной жизни греческого мира, достигла, благодаря им, Испании, а отсюда прошла каким-то триумфальным шествием по всем христианским странам Европы. В XIII в. все авторитеты в области естествознания высказались в пользу алхимии, оказали в этом смысле огромное влияние на ее развитие и сохранили веру в нее и на последующие времена. В начале XIV в. изготовление золота приняло такие размеры, что папа Иоанн XXII выступил в 1317 г. против приверженцев этого искусства с буллой, грозившей им тяжелыми карами. Однако это не оказало никакого действия. Алхимическая дурь уже неискоренимо засела в человеческих головах.

В 1423 г. английский король Генрих VI в целом ряде указов, обращенных ко всем представителям духовенства и ученого мира, убедительно призывал к отысканию камня мудрых. Германские императоры Рудольф II (1576–1612), Фердинанд III (1637–1705), Леопольд I (1658–1705) охотно выслушивали от странствующих алхимиков указания по вопросу о превращении неблагородных металлов в благородные, осыпали их всякого рода милостями, но требовали более точных сведений о камне мудрых, чем могли дать вопрошаемые, которых за это и подвергали жестоким казням. Немецкие князья следовали высокому примеру императоров. У курфюрста Бранденбургского Иоакима II работало множество алхимиков. У сына его и преемника Иоанна Георга состоял на службе знаменитый химик Леонгард Турнейссер (род. 1530 г. в Базеле). Сначала он был золотых дел мастером и фельдшером, потом стал солдатом, работал в различных горных и плавильных мастерских Германии, был механиком в Нюрнберге, золотых дел мастером в Страсбурге и Констанце. В 1560 г., по поручению эрцгерцога Фердинанда, он объехал Шотландию и Оркнейские острова, Испанию Португалию и Восток, Венгрию и Чехию и собрал сведения по медицине и архитектуре. По возвращении он поселился во Франкфурте — на — Одере и там стал издавать книги по медицине. Тут он познакомился с курфюрстом Иоанном Георгом и сделался его лейб — медиком (1571). Его слава быстро распространилась по всем странам. Не раз утверждали, но никогда не было доказано, что он морочил своего патрона своими алхимическими бреднями. Великий курфюрст Фридрих Вильгельм тоже верил в герметическое искусство и если и не держал собственных алхимиков, однако вечно вел с бродячими мастерами этого дела переговоры о приобретении рецептов для добывания золота. Он обратил свое внимание на саксонского алхимика Иоанна Кункеля, человека почтенного, который и поступил к нему на службу в роли «тайного камердинера». Правда, он не занимался выделкой золота, но зато с большим успехом трудился над фабрикацией стекла. Он добывал опаловое, рубиновое и другие сорта стекла и выделывал из него драгоценные сосуды. После смерти его важного покровителя он поступил на службу к шведскому королю Карлу XI, который возвел его в 1691 г. в дворянское достоинство. Умер он в 1703 г. Можно было бы привести еще бесконечное множество примеров, как князья и государи, духовные и светские, в то бедное деньгами время, бесплодно приносили целые богатства в жертву обманчивой мечте.

В XV в. мы встречаем весьма сведущего химика и настоящего исследователя в области химических наук, но в то же время суеверного мечтателя Василия Валентина. О личности его нет никаких сведений. Он известен только как автор многочисленных алхимических сочинений. Вероятно, под этим громким именем скрывался монах из монастыря Св. Петра в Эрфурте. В эту эпоху именно монастыри были, главным образом, центром химических изысканий.

Под влиянием гениального Парацельса, который задачу алхимии видел уже не в одной только искусственной выделке благородных металлов, но и в составлении целебных химических препаратов, — герметическое искусство получило толчок к развитию новой стороны.

Полное его имя было Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст из Гогенгейма (1493–1541). Это был человек, богато одаренный, бескорыстный, простой и набожный, он учился во французских и немецких университетах, объехал значительную часть Европы, Египет и Восток. По возвращении Парацельс стал преподавателем в Базельском университете. Его блестящее дарование и необыкновенные успехи в качестве врача приобрели ему множество учеников и последователей. Но его свободный образ жизни, а главное, черная зависть конкурентов, врачей старой школы, привели его вскоре к непримиримой вражде с городским советом. В 1524 г. снова началась для него бродячая жизнь, и он переходил, не зная покоя, с места на место. Он умер нищим в Зальцбурге, около 1541 г. В многочисленных трудах Парацельса отражается бурная жизнь и беспокойная личность этого человека. Рядом с превосходными научными наблюдениями тут имеются самые рискованные суждения из области алхимии и астрологии. Притом же его сочинения часто написаны туманным запутанным и причудливым языком. Впрочем, трудно определить, насколько это нужно отнести на счет невежественности и злонамеренности переписчиков, тем более что большая часть его сочинений была записана под диктовку и расходилась только в рукописном виде.

В первые десятилетия XVII в. вера в возможность искусственного добывания золота и серебра победила все сомнения. И даже врач Иоанн Батист ван Гельмонт (ум. 1694), которому принадлежит почетное место в истории медицины, совершенно серьезно высказывал свое убеждение в том, что Парацельс действительно обладал камнем мудрецов (lapidus chysopoei verus compos).

Несмотря на то что жизнь большинства алхимиков представляла собой длинную цепь горьких разочарований, несмотря на то что почти всем ее адептам вместо ожидаемых богатств выпадала на долю лишь нужда и нищета, как единственная награда за их труды, однако такой печальный опыт не в силах был уменьшить число приверженцев этого искусства или же совсем удержать этих умственно ослепленных людей от дальнейших безумных начинаний. Напротив того! Так как единичными усилиями не удалось достигнуть вожделенной цели, то приверженцы алхимии пришли к старой, многократно испытанной в важных событиях жизни, идеи немецкого мещанства, соединиться в корпорацию, чтобы общими силами добиться обладания камнем мудрости. И вот в XVII в. повсюду стали возникать алхимические общества, которые обменивались между собой своими опытами и советами, трудились, не зная отдыха, над практическими опытами и пробами, но вместе с тем опьяняли себя и теософическими парами теоретической мистики.

Кое — какие, правда скудные, сведения имеются о так называемых Союзах Алхимиков в Ростоке и Нюрнберге. Однако, по всем признакам, такие же общества существовали, помимо Вены и Праги, еще в Браунштейге, Гельмштадте, Люненбурге, Гамбурге, Бремене, Эрфурте Данциге, Мантуе, Венеции, Амстердаме и Гааге. В 1676 г. Иоанн Вульферт, друг Лейбница, впоследствии член Берлинской академии, объехал Германию и посетил все эти общества. Кроме того, Orvill Occulta Philosophia сообщает о них немало сведений, по — видимому вполне достоверных.

Основателем Ростокского общества был Иоахим Юнгий (1587–1657). Он был в одно и то же время и выдающимся естествоиспытателем, и математиком, и врачом, так что не без оснований получил имя немецкого Бэкона, и состоял в дружеских отношениях с Лейбницем, Амосом Коменским и другими выдающимися современниками. Он учился в Падуе, был принят в тамошнюю Академию, а потом несколько лет, начиная с 1619 г., жил в Ростоке. Здесь тогда проживало несколько единомышленников и друзей Андреэ, как Стефан Штейн и Анжело Сала, изгнанный из Италии за свои вероучения, а впоследствии состоящий членом Общества Пальмы, и где сам Юнгий, как это явствует из его переписки, завязал дружеские отношения с художниками и писателями. Общество в глубокой тайне держало список своих членов и свои обряды, а задачей своей ставило «изыскание истины из разума и опыта» или же «освобождение всех искусств и наук от софистики».

Официально общество определяло свою задачу как поощрение науки о воспитании. Членам общества, среди которых было особенно много представителей Ганзейских городов, не возбранялось и вне всякого круга распространять сведения о его трудах, если только они не относились к числу внесенных в «список подлежащих умолчанию». В 1664 г. в Нюрнберге возникло общество, окружившее себя глубокой тайной, которое среди людей, далеко от него стоявших, слыло под именем общества Алхимиков и Розенкрейцеров. В число его членов входили ученые, духовные, художники и простые ремесленники. Среди них встречаются имена Даниеля Вульфа и Юстуса Якоба Лейбница, приходившегося дядей философу Лейбницу. Первый был священником в церкви Св. Зебальда в Нюрнберге, второй — Св. Якова там же. Далее упоминаются Иоанн Георг Фалькаммер, член Ордена Цветов и Падуанской академии, и другие патриции города Нюрнберга, купцы, резчики печатей и т. п. Местом собраний общества служил монетный двор города, откуда и получило свое начало их насмешливое прозвище Алхимики. В 1667 г. Готфрид Вильгельм Лейбниц, которому тогда был 21 год, вступил в члены общества и вскоре стал его секретарем. В этой роли на его обязанности лежало делать выдержки из натурфилософских писателей, составлять списки предпринимаемых обществом работ и вести переписку. Эти работы еще и впоследствии послужили для него толчком к размышлениям о значении алхимических загадок. Между Нюрнбергским обществом и кружками Верхней Италии, Германии, Англии и Нидерландов существовал оживленный обмен мыслями.

Историко — каббалистический элемент был искони неразрывным спутником и вернейшим другом герметического искусства. Так, например, в связи с камнем мудрости ставилось «триединство». Христианское вероучение, в особенности догмат о воскресении мертвых в день Страшного Суда, как об этом упоминает и Лютер, объяснялись химическими процессами, смерть и воскресение сравнивалось с плавлением и облагораживанием металлов.

Положительно, складывается такое впечатление, что эти алхимические союзы, которые на самом деле представляли собой настоящие академии математиков и естествоведов, пользовались всей своей апокалиптической высокопарной болтовней, всеми своими таинственными образами в речи для того, чтобы замаскировать свои религиозные и научные убеждения и натурфилософские сведения, находившиеся в прямом противоречии с господствующим учением церкви.

Так или иначе эти академии окутаны еще густым мраком. И до сих пор исследователям весьма мало удалось рассеять его. Но теперь уже, по крайней мере, выяснено, что в их среде, главным образом, господствовало философское направление и что в составе академии легко подметить деление на три класса или степени.

В первом состояли философские алхимики, для которых химия являлась лишь формой философского содержания. За ними следовали алхимики, посвящавшие себя теоретическим и практическим занятиям. Первые создавали свои теории о структуре и свойствах металлов и о возможности их превращения и облагораживания, мало заботясь при этом о том, «доказуемы ли их гипотезы экспериментальным путем». Вторые доверчиво принимали в той или иной степени учения теоретиков за неопровержимую истину и в жестоком самообмане трудились над практическим их осуществлением в своих горшках и ретортах, а свою мудрость, добытую путем опыта и разочарований, запечатлели на бумаге на пользу и поучению прочим.

За практическими алхимиками по пятам следовала шарлатанская порода алхимических авантюристов, широко пустившая ростки во все стороны. Это были попросту ловкие фокусники, которые демонстрировали искусство превращения металлов в золото. При помощи двойного дна в горшке, посредством полой палочки для мешания, они незаметно подбрасывали в расплавленную свинцовую массу золото и потом демонстрировали его как продукт превращения. При этих изумительных экспериментах особенно практиковался порошок, который образовывался, когда золото растворяли в сернистом натре. «При плавке этого порошка на огне или растворении в воде ничего не стоило посредством серебра извлечь из раствора золото, таким образом якобы добиться превращения серебра в золото». Одним из самых прославленных алхимиков был крестьянский сын дон Доминико Мануэль Каэтано, известный еще под именем Конте-де — Руджеро. По профессии золотых дел мастер, он проделывал великолепные алхимические кунстштюки на службе у курфюрста Макса II Эмануила Баварского, императора Леопольда I, курфюрста Иоганна Вильгельма Пфальцского и короля прусского Фридриха I. В Берлине, наконец, этот шарлатан нашел свой жребий — он окончил свою жизнь на позолоченной виселице в августе 1709 г.

Философия учителей алхимической мудрости обнаруживает такую глубину познаний, такую широту кругозора, такую неожиданную полноту религиозного чувства, что невольно останавливаешься перед нею в изумлении. Эта философия между прочим не придает «особенного веса искупительной смерти Христа и учению о том, что после этого все люди достигнут вечной жизни только силой веры в эту искупительную смерть; она учит, что тот же божественный дух, который был в теле Христа, заложен и во всяком человеке, как зерно вечной жизни, так что учение церкви о воскресении духа должно быть понимаемо не в материальном, а духовном смысле, то есть в смысле духовного возрождения». Согласно воззрениям алхимических философов, «и без познания Христа и Евангелия блаженство доступно всем (даже евреям и туркам), которые живут по правде и в любви чистой духовной жизнью, если они сумеют из закономерности природы вывести законы для собственной своей внутренней жизни, если они, благоговея перед красотой и мудростью мироздания, преисполнятся сами в своей душе мудростью и добродетельностью, ибо человек и мир управляются одними и теми же законами развития и разрушения».

Можно суверенностью предсказать, что дальнейшее углубление в сочинения философских алхимиков приведет к еще более поразительным открытиям в области их учения, а в особенности по вопросу о «создании мира и процессе превращения природы, так же, как и о духовном совершенствовании и возвышении личности человека и его приближении к Богу». Изучение этих книг затрудняется множеством загадочных алхимических рисунков и изображений, которыми символизируются их спекулятивные идеи, и туманным изложением, которое было понятно только посвященным. Все авторы оправдывают подобное изложение его неизбежностью. Они ссылаются при этом на пример Христа, который тоже возвестил свое учение в форме уподоблений и аллегорий. Лишь немногие избранные понимали этот язык, народу же он был недоступен.

Адептам не разрешалось открыто говорить о тайных учениях, даже если они сами проникли и постигли их смысл, ибо считалось несомненным, что разглашение тайны о приготовлении философского камня влечет за собою мгновенную смерть. Самыми страшными пытками невозможно было вынудить признание у убежденных алхимиков.

Страсть к таинственности, в конце концов, зашла так далеко, что даже общеизвестные химические процессы трактовались на непонятном языке. Так, например, печь, в которой производились опыты накаливания для производства философского камня, называлась философским яйцом, и удивительное алхимическое наставление: «Ты должен трижды прогнать красного медведя через серого волка» — только всего и обозначало, что указание об очищении золота с помощью сурьмы.

Много веков алхимия обольщала род человеческий. Но чем решительнее отдалялась наука химии от своей материи, тем больше возрастало число тех, которые именно в середине XVIII в. выступали против старой премудрости. Печальная истина, что алхимические занятия большей частью приводили к обнищанию, к порокам и преступлению, двинула против алхимии целую армию филантропов. И вот просвещение горячо взялось за высмеивание веры в герметическое искусство, которую она низводила на одну доску с суеверными представлениями о привидениях.

При таких обстоятельствах число последователей этого учения стало уменьшаться, и редко уже было слышно о человеке, который бы серьезно предавался алхимическим занятиям. Тем большее изумление вызвало воззвание одного алхимического общества, опубликованное в октябре 1796 г. в издававшемся в Готе «Имперском Указателе» (Rrichs-Anzeiger). Опираясь на «весь материал истинных герметических знаний», воззвание выставляло на всеобщее обсуждение «9 основных положений высшей химии», доказывавших возможность облагораживания металлов. С ответами и запросами предлагалось обращаться к таинственному обществу через посредство того же Rrichs-Anzeiger’а.

Сенсационное воззвание сейчас же привлекло внимание всех тайных и явных учеников алхимии, и письма стали поступать без числа. Рядом с евангелическими и католическими священниками, рядом с офицерами, лейб — медиками, тайными финанс — советниками и канцлерами маленьких немецких государств, здесь выступили профессора, учителя, органисты, купцы, приказчики, аптекарские помощники и простые ремесленники — сплошь да рядом только с тем, чтобы поиздеваться над обществом, но в огромном числе случаев и для того, чтобы познакомиться с ними. Quid поп mortalia pectora cogis auri, sacra fames!\\ вот наивные и никого не удовлетворяющие ответы алхимиков стали заполнять столбцы газет.

Один из них заключал в себе комичное положение: «Вы, химики, если вы не уподобитесь детям, вы не обретете философского камня».

Эта забава продолжалась а течение нескольких месяцев, но в ноябре 1797 г. статья «Человек на луне», а также обличение аптекаря Виглеба, помещенное в Rrichs-Anzeiger 'е, по адресу «Боящегося света Общества, которое голосом сирены накликает на немецкую публику чумную заразу золотостряпни», — сильно подорвали престиж общества. Основатели его пытались вдохнуть новую жизнь в гибнувшее предприятие путем издания «Герметического журнала для успокоения сомневающихся и ищущих» (первый и последний номер его вышел в 1797 г.), путем раздачи звания почетного члена и т. п. мероприятиями. Но их усилия были напрасны. И как только для них закрылись страницы «Rrichs-Anzeiger’a», публичной деятельности союза пришел конец. С этого момента замечается только довольно вялая переписка между людьми, узнавшими друг друга через посредство общества. Последнее письмо из Эльбинга получено 18 апреля 1819 г. и сообщает о прекращении деятельности общества.

Учредителями и долгое время единственными членами знаменитого Союза были Карл Арнольд Кортум в Бахуме, известный автор поэмы «DieJobsiade», плодовитый алхимический писатель, обольщавший себя надеждой, что он нашел materia prima (первичную материю) в каменном угле, и честолюбивый теолог Бэренс из Шверта в Марке.

И тот и другой были твердо уверены, что избранный ими путь опубликования во всеобщее сведение материалов и результатов алхимических работ должен привести к открытию философского камня. Они пренебрегали теми выгодами, которые сулило им лично удивительное предприятие.

Этот факт доказывает, что еще в начале XIX в. жила вера в алхимию, хотя, правда, она не выходила из довольно узких пределов. Но и последние приверженцы ее не в силах были уже остановить окончательное падение этой суетной мудрости, из-под ног которой окончательно ускользнула почва, благодаря прогрессу химии и развитию естествознания. Вера в сомнительное искусство алхимиков испарялась все больше и больше вместе с верой в чудодейственную силу волшебных жезлов, оборотней, в заклинание и изгнание нечистого духа. Правда, окончательно эта вера не погасла и теперь, как это явствует из многочисленных примеров, приводимых Коппом. Но уже навеки миновало то время, когда какой-нибудь Лихтвер в своем рассказе о «необыкновенных людях, которые живут по ту сторону Гуронов, на 1100 миль за ними», мог совершенно серьезно поставить вопрос: «Там они, может быть, ищут философский камень?»


БРАТСТВО РОЗЕНКРЕЙЦЕРОВ

Основание алхимических обществ сильно укрепило веру в разрешимость алхимической задачи и, благодаря этому, в первой четверти XVII в. распространилась вера в существование некоего союза, члены которого, наряду с прочими тайнами, обладали тайной искусственного добывания благородных металлов и который открывал для всех ищущих соблазнительные перспективы приобщения к знанию.

Подтверждение того, что такое общество действительно существует, видели в нескольких анонимных сочинениях, появившихся в 1614–1616 гг. В них подробно трактовалось о неком обществе, которое поставило себе задачей реформу всего мира и облагораживание человеческого рода. Основателем его был немец, Христиан Розенкрейц, который родился в 1378 г. и в юные годы был отправлен с одним бывалым монахом в Святые Места. Три года он пробыл в Дамаске, Иерусалиме и у белых арабов в Дамкаре, а потом отправился в Египет и Фец, чтобы познакомиться с тамошними мудрецами. После этого прошло два долгих года и Отец Р. К. вернулся через Испанию в Германию. Здесь он заключил союз с тремя единомыслящими с ним братьями — монахами, для того чтобы осуществить задуманную им мировую реформу. Так возникло Братство Р. К., то есть розенкрейцеров. После того как в союз было принято еще четыре участника, все его члены рассеялись по земному шару и стали повсюду распространять свои идеи; но ежегодно они возвращались на родину, собирались в училище Розенкрейца и давали отчет о своей деятельности.

Маститый старец умер в возрасте 106 лет. Место, где он был похоронен, осталось неизвестным для братьев. Они действовали в духе учредителя еще 120 лет. Впоследствии могила Розенкрейца была случайно открыта в подвале союза. Здесь, вместе с массой мелких мистических предметов, найдены были рукописи с изложением тайн и откровений ордена, главным образом, о представшем светопреставлении.

Главнейшая задача союза, который просуществовал, должно быть, до начала XVII в., состояла в уменьшении земных бедствий путем приведения человечества к истинной философии, которую познал Адам после своего падения и которой следовали Моисей и Соломон. Вместе с тем союз обещал дать своим членам обладание высшим знанием и руководство к тому, как предохранить себя путем нравственно чистой жизни от болезней и недугов. То, что до сих пор было известно и сообщалось только в тесном кругу братства, теперь должно было стать доступным для всего света. Поэтому и предлагалось ознакомиться с задачами союза, которые были опубликованы. Всякий, кто выражал готовность честно действовать в его духе и сообщал свое имя, получал немедленно дальнейшие разъяснения. При этом для возбуждения людского любопытства немного приподнималась завеса над таинственным миром ордена. Так, между прочим, осуждалось «проклятое дыхание золота», но тут же подчеркивалось с похвалой, что это занятие было лишь parergon (побочным занятием) для братьев и что они «знали еще тысячи подобных штучек и даже еще получше, чем эта».

Хотя эти писания давали очень скудные сведения о задачах Братства розенкрейцеров и таинственных средствах к их осуществлению, но в то весьма падкое на такие вещи время они возбудили громадное любопытство. С большим остроумием, но всего чаще с необычайной громогласностыо пустого напыщенного словоизвержения трактовались всевозможные вопросы, например, о деятельности союза и надеждах, сопряженных с вступлением в него. О том же, существует ли союз в действительности, насколько точные сведения о нем распространяют эти сочинения и кто неизвестный автор последних — такие и подобные им естественные вопросы, как это ни изумительно, вовсе не ставились. Очевидно, в головах царил такой невероятный хаос, что о проверке легендарных сообщений никто и не думал. Поэтому голоса, которые подвергали сомнению самое существование союза и отваживались высказывать взгляд, что данный союз просто — напросто занимается распространением ложных учений по медицине и теологии, — эти голоса пропадали, и их, по — видимому, никто не слушал.

К числу тех, кто всю эту историю объявляли гнусным обманом, принадлежал и сам автор таинственных книг. Хотя и гораздо позже, но зато с большей убедительностью было выяснено, что автором этим является вюртембергский теолог Иоанн Валентин Андреэ.

Андреэ (1586–1654) был человек разносторонне образованный, много видевший на своем веку, проницательный, высоко стоявший над своей мелкобуржуазной средой и свободный от того самодовольства, которым было проникнуто ортодоксальное лютеранство того времени. Он выступал против догматических распрей своей эпохи, в целом ряде сочинений проповедовал деятельное христианство, основанное на братской любви и взаимопомощи, и создал план основания религиозного братства, которое должно было соединенными усилиями стремиться к осуществлению своего идеала.

В качестве внешнего отличительного знака членам братства присваивалась эмблема — роза с крестом внутри. Сопоставление всех данных, выясненных исследованиями об Андреэ и его отношении к древним розенкрейцерам, приводит к убеждению, что окончательно еще не может быть решен вопрос о том, действительно ли существовал этот союз.

Что касается общей тенденции сочинений, то в науке преобладает тот, солидно обоснованный, взгляд, что Андреэ имел в виду предать в них осмеянию страсть своей эпохи ко всему чудесному — тайны теософическоалхимической стряпни и легковерность современников. Как бы то ни было, но, во всяком случае, самое существование союза не подвергалось сомнению ни в первое время после появления этих сочинений, ни впоследствии. Нашлось множество охотников вступить в таинственное общество. Но ни один не получил ответа. И вот явились обманщики, которые, воспользовавшись таким положением вещей, стали выдавать себя за розенкрейцеров и поддерживали веру в существование их союза.

В большинстве случаев на первый план в этих двусмысленных проделках выступала алхимия. Она являлась одной из тех тайн и привилегий союза, которые приобретались новичками немедленно по их вступлении и завершались познанием философского камня.

И, в самом деле, эта радостная весть привлекла массу охотников, и мнимые представители общества немедленно признали их годными к принятию на низшие его степени.

Таким образом создалась возможность образовать во многих местах группы из лиц, веривших в свою принадлежность к легендарному обществу. Какой-нибудь субъект, выступающий в роли представителя «Союзного Управления, мог вступить в отношения с другим, игравшим такую же роль в другом месте. Легитимировалось такое звание, однако, только мнимыми членами союза, принадлежавшими еще к низшим степеням, но ни в каком случае не Высшим Управлением, ибо такого и не существовало. Каждый из таких фиктивных представителей местной группы розенкрейцеров мог поставить себя в такое отношение к другому подобному представителю, как будто бы он стоял ближе, чем тот, к Верховному Управлению союза, занимал в союзе высшее положение и потому был глубже посвящен в его тайны. Кто именно из братьев союза брал верх над другими, зависело отличной самоуверенности и смелости в обхождении, а также и от того, кто кого лучше сумел обморочить».

Члены низших ступеней были связаны обетом строжайшего молчания. Само собой разумеется, что, кроме своего старшего, они знали только тех, кто принадлежал к союзу в их местности. Что же касается их фиктивных эмблем (даже и те, которые носились открыто, были точно описаны), то эти сведения приходится принимать с опаской, если только не согласиться с тем предположением, что эти знаки введены в употребление на тайных собраниях Божьими Братьями или же тайными Академиями и Обществами Натурфилософов, а позорную кличку «розенкрейцеры» присвоила этим корпорациям невежественная масса.

Келлер Л. (Die Refirmation und die aUere Reformparteien) указывает на то замечательное обстоятельство, что «отдельные сочинения, появившиеся в XVII в. под именем Розенкрейца, представляют собой не что иное, как воспроизведение таких произведений, которые создавались в XVI в. в староевангелических общинах, известных под именем Крестителей. Поэтому можно было бы указать известную связь между так называемыми розенкрейцерами XVII в. и «потомками тех древних немецких братьев, которые образовались на почве немецких обществ каменщиков и, благодаря вступлению любителей ремесла, развились в некоторых случаях в Общество гуманистов».

В другом месте высказывается еще следующее (М. H. der Com. — Ges. 1899. S. 127 f. 1902 S.145 ff.): «Общество, которое само себе приписывало имя розенкрейцеров, никогда не существовало, а были только такие розенкрейцеры, которые (по словам некоего Роберта Фладда (Summum Вопит), называли себя не розенкрейцерами, а Божьими Друзьями и Братьями»…

«Впрочем, существовали общества, академии и школы натурфилософов, среди которых, помимо всех прочих символов, были в употреблении роза и крест. Андреэ мечтал преобразовать и объединить эти общества под новым именем и хотел испытать его применимость для своих заветных целей, для чего и отдал его на всеобщее обсуждение. После нескольких лет страстной литературной борьбы выяснилось, что это название не годится: противникам удалось придать ему характер секты со скверным направлением и окончательно его дискредитировать».


ОБЩЕСТВА И КОЛЛЕГИИ «ЧЕШСКИХ БРАТЬЕВ»

В настоящее время считается установленным наукой, что в Чехии уже издавна существовали общины вальденсов, которые стояли в некоторой связи с гуситской реформацией и революцией. Впрочем, чешские вальденсы еще не порывали окончательно с господствующей церковью, хотя и обладали прочной организацией и особыми формами культа. Полное отделение произошло только в конце XV в.

Вместе с этим старые общины подверглись коренному преобразованию. Под именем Чешских Братьев, или анабаптистов, также пикардов, как их в насмешку прозвали их противники, они сыграли выдающуюся роль в истории церкви.

В 1500 г. эти «тихие в стране», поставившие целью достижение «идеала христианской общины» в виде простейшего образа жизни, насчитывали до 200 ООО последователей. Руководимые «сеньорами и епископами», они владели множеством школ, которые пользовались особым уважением, имели в своем распоряжении собственные типографии и создали огромную литературу, свидетельствующую об удивительном подъеме духовного воодушевления.

Помимо этого, лучшим средством для распространения «света и правды во всем мире» для них служил целый ряд свободных союзов, которые «были связаны с Братским союзом только духовной связью некоторых общих воззрений». Такие организации назывались обществами. Их члены называли себя христианами и оставались прихожанами своих церквей.

Из страха перед жестокими законами о еретиках — идея веротерпимости была в то время понятием неизвестным — общества эти, подобно общинам первых христиан, должны были прибегать к тайне: большей частью они составляли замкнутые союзы в рамках корпораций, получивших государственное признание или просто терпимых, вроде, например, литературных обществ, правительственных лабораторий, типографских мастерских, ремесленных цехов и строительных корпораций. Таким путем они получали возможность под невинными формами беспрепятственно совершать запрещенные обряды своего культа и даже преследовать свои побочные цели.

Члены этих тайных обществ (Soziet?ten) разделялись на: socii (auditores), fratres и perfecti. Огромное большинство таких союзов состояло из членов первой степени, которые, без сомнения, оставались в полном неведении относительно того, что они принадлежали к «еретическому» обществу. При благоприятных обстоятельствах из socii образовывался кружок «братьев» или «академия». Принадлежность к академии связана была с более высокой степенью посвященности. Но все здание Храма в целом, для которого работало общество, доступно было взгляду только perfecti или избранных братьев.

В течение XVI в. многие из внецерковных религиозных обществ отвоевали себе право публичного выполнения своего культа, и тогда и «общества» или «литературные товарищества», до сих пор скрывавшиеся, выступили открыто на свет Божий. К ним сейчас же примкнули люди всех состояний, профессий и исповеданий из моравского и чешского населения, с целью совместных занятий пением, музыкой, поэзией и литературой, но вместе с тем и ради возвеличения славы Божией и насаждения добродетели и добрых нравов, являя современникам светлый и назидательный пример любви и согласия. Члены назывались poetae и musici. Временным главой таких Sozietas musica или Societas poetica являлся сеньор. Ему присваивался титул «достопочтенного». Некоторые общества владели собственными домами, в которых, в большинстве случаев, имелись библиотека и помещение для собраний. В случае нужды и болезни члены общества пользовались взаимной поддержкой.

Помимо искусств, в этих «обществах» (Soziet?ten) некоторые отделения занимались, подобно итальянским академиям, математикой и естественными науками, но главным образом разработкой национального языка и развитием народной литературы. Одним из коренных принципов «обществ» являлось положение, что все люди безо всякого принуждения в области веры должны приобщиться к познанию христианских истин, как они сами их понимают, и интересоваться всем достойным изучения! Эта мировая идея, идея терпимости, для того времени представляется явлением исключительным и обеспечивает этим «обществам» неувядаемую славу в культурной истории человечества.

Императорским манифестом (1609) Чешским Братьям были предоставлены чрезвычайные привилегии, после чего и «общества» достигли небывалого расцвета. Пользуясь всевозможными льготами и покровительством друзей и приверженцев, располагавших большими денежными средствами, они стали проявлять необычайно живую деятельность. Но расцвет этот длился недолго. Роковая битва у Белой Горы (1620) низвергла их в прах. Католическая реакция принудительным путем преобразовала «общества» в «церковные братства». Во главе их, на место сеньоров, встало римское духовенство. Но «преследование, которому подверглись Общины Братьев, только разносило во все стороны искры загашаемого огня, и свет, зажженный Братьями, разгорался сильнее, чем это было возможно в Чехии». Величайшая заслуга распространения принципов своего общества среди народов Западной Европы принадлежит Яну Амосу Коменскому (1595–1670), последнему епископу Чешских Братьев, общепризнанному основателю новейшей педагогики, но не получившему еще должного признания в качестве апостола всеобщего мира.

Достоверно известно, что и замкнутая корпорация мейстерзингеров в жизни именовала себя Обществом (Soziet?t), а в близких кругах — Братством, в качестве союза людей, связанных общностью религиозного миросозерцания и главной своей задачей поставивших не определенную профессиональную деятельность, а «служение высшим человеческим интересам. Они стояли на твердой почве самостоятельных религиозных убеждений». Соображения разумной предосторожности вызвали у них строгие предписания, запрещавшие изложение своего устава, основных принципов и обычаев. Безусловное сохранение тайны составляло одно из самых священных обязательств, которое принимал на себя каждый из «братьев». Кое — какие сведения о порядках и обычаях «школы» были сообщены лишь в середине XVII в. основателем Ордена цветов из Пегница (Pegniz), Филиппом Гарсдорфером (ум. 1658). По этим сведениям, у них существовали «степени и разряды» — «ученика», «певца» и «фрай», или «мейстерзингера». Сопровождавшееся принесением торжественной присяги принятие новичка в «цех» и возведение его в различные степени производилось в торжественной, обставленной церемониями форме, с ношением «эмблем» и «регалий» (Geh?nge und-Kleinode). Помимо этих трех степеней, у них существовала еще группа «отметчиков» (Merker). Их было двенадцать. Они являлись «хранителями тайны, учения и нравов». Это была тайная коллегия, деятельность которой хранилась в строжайшем секрете. В XVII в. вместе с падением гражданской свободы и упадком благосостояния городского населения, потеряли свое духовное значение и певческие школы. По мнению Келлера, «школы» мейстерзингеров имели некоторые точки соприкосновения (например, в их преданиях) с более древним обществом рыцарских миннезингеров, последние представители которого окончательно исчезли в строительных братствах.


НЕМЕЦКАЯ ПАЛЬМА (DER TEUTSCHE PALMBAUM)

В то самое время, когда чешские литературные общества стали исчезать с лица земли, в немецких государствах впервые появляются «поэты» и их «общества словесности», которые — не подлежит сомнению — находились во внутреннем и внешнем родстве с учением и организацией Чешских Братьев.

На первом месте среди немецких обществ словесности стоит «Академия (Soziet?t) Пальмы», как по своим учреждениям и остальным принципам, так и по числу и общественному положению своих членов.

И в Италии было множество религиозных обществ такого же или приблизительно такого же происхождения, как и немецкие, и чешские Союзы Братьев, которые официально выступили под видом литературных кружков. Но в противоположность первым, итальянские общества искали опоры не в ремесленных цехах и гильдиях городов, а в ученых и художественных сферах, и это обеспечивало им содействие и участие лучших кругов итальянского общества.

Их тоже нужно причислить к тайным обществам, поскольку они скрывали от посторонних всю свою символику, имена членов, свою организацию, цели и задачи, придавая им официально невинный и национальный характер.

Множество немецких ученых, приезжавших в Италию с научными целями, издавна находили доступ в эти академии. В их впечатлительных душах зарождалось желание ввести и на своей родине учреждения и принципы итальянских обществ, значение которых они сами уже познали, привить и своим единомышленникам — друзьям те же разносторонние стремления, возбудить в них то же брожение, каким они сами были обязаны академиям.

Так, в 1600 г. были принят в Akademia della crusea во Флоренции князь Людвиг Ангальт — Котенский (1579–1650) и, согласно тамошнему уставу, стал носить корпоративное прозвище «Ассехо» («Пламенный»), значок и девиз. Натура счастливая и поэтическая, не особенно талантливый, но хорошо образованный, Людвиг вместе с герцогом Веймарским Иоганном — Эрнестом и другими друзьями, проникшись сознанием чрезвычайного значения подобных обществ, основал в 1617 г. Немецкую академию по образцу Флорентийской. Сделано это было безо всякого шума, чтобы, как говорилось впоследствии, не возбудить зависти в других братствах. Тайна соблюдалась настолько строго, что только тридцать лет спустя появились первые неясные слухи об уставе, символике и членах нового общества.

Чтобы отклонить всякие подозрения со стороны светской и духовной власти, не было принято даже непопулярное в то время название «Академия». Общество (Sodalitat, Soziet?t) предпочитало именовать себя «Плодоносным», так как каждый из его членов «старался повсюду о выращивании плодов». Символом своим общество избрало «Индийскую пальму» (кокосовую), которая (единственный пример в растительном мире) «дает все, что нужно человеку», а девизом своим — изречение: «Все на пользу». В источниках того времени союз называется «Немецким Обществом» (Soziet?t). Когда же впоследствии многим стало известно, что символом общества является пальма, оно получило название Орден Пальмы.

Под этим названием представляли себе общество, которое главной своей задачей поставило очищение и развитие немецкого языка. Между тем из его восьми Sodal’oB или «коллег», князей и дворян, которые известны в качестве его учредителей, нет ни одного, который подвизался бы в качестве писателя или имел какое-либо отношение к немецкому языковедению и литературе. Точно так же и в последующие годы, при приеме новых членов, мало сообразовались с тем, насколько они себя зарекомендовали большим или меньшим рвением к «языку немецких богатырей» (Teutsche Heldensprache), а решали прежде всего вопрос, насколько согласуются с их задачами их мысли и стремления. При этом допускались только те кандидаты, за достоинство которых ручался кто-нибудь из действительных членов.

Забота о поддержке и развитии высшего национального достояния — языка и литературы — выступила в стремлениях общества на первый план лишь с того момента, когда, вследствие тридцатилетней войны, политические условия стали приобретать все более и более мрачный характер. Куда бы ни обращались взоры, всюду в политической жизни замечалось бессилие, разрозненность и чужеземное господство. Кроме того, в воздухе висела гроза католико — иезуитской реставрации. Под влиянием несчастно сложившихся политических обстоятельств такие же явления назревали и в общественной, и в духовной жизни. Даже язык, кишевший массою заносных элементов из всяких краев Европы, был бессилен выражать в величавой простоте благородное и возвышенное: стиль огрубел. Поколение упадка, поскольку оно уцелело от страшной войны, влачило свою жалкую жизнь в грязи и нищете «и ни в чем не обнаруживало старого величия немецкого характера, ни в чем уже не проявляло свободолюбивого, бодрого, геройского духа предков. Все наследие былой душевной стойкости, единственное, что украшает и облагораживает существование, — исчезло и было забыто. Народ, который некогда воспевал месть Хримхильды и рос душой при героических звуках лютеровских песен, украшал теперь свой обнищавший язык чужой мишурой». Достаточно заглянуть в любую переписку того времени, чтобы стало страшно от того, до чего дошел тогда наш народ.

При таких обстоятельствах деятельная забота о новых культурных началах, проявившаяся — по почину Гюбнера и Мартина Опица — в очищении родного языка и возрождении национальной поэзии, не только давала желанную внешнюю безопасность, но являлась и неоценимым средством объединения, тем более что она преследовала практическую и достижимую цель.

Для поддержания патриотического чувства и национального сознания князья, дворяне и ученые объединялись, чтобы решить задачу развития пробудившегося немецкого национализма. Быть может, для многих из членов это было только делом моды и внешней формы, но тип идеального общения все же удалось создать, и, что всего важнее, участие в его создании приняли и высшие классы, которые могли оказать влияние в том же направлении и на прочие классы.

Когда в 1673 г. общество оказалось близко к распаду, списки его членов были уже известны. Изумленной публике казалось невероятным, что это общество в числе 789 своих членов не только заключало ученых и других представителей городских сословий, но привлекло к своим задачам прежде всего целый ряд могущественных немецких государей и знатных особ.

Среди них были: ландграф Мориц Гессенский, пфальцграф Рейнский Людвиг, шведский король Карл-Густав, герцог Брауншвейгский Август, князь Ангальтский Христиан и другие. Бранденбургский двор проявлял к академии самый деятельный интерес. В 1627 г. в число его членов вступил маркграф Христиан. В 1637 г. его примеру последовали курфюрст Георг — Вильгельм и маркграф Зигмунд, а в 1644 г. к «Пальме» присоединился и великий курфюрст. Замечательно, что к ней принадлежали даже иностранцы, например, шведский канцлер Оксенширна и, как правильно отмечает Келлер, «они вряд ли были приняты в воздаяние их заслуг по обработке немецкого языка». Тут было и множество австрийских и чешских изгнанников, и т. п. Общество горячо заботилось о том, чтобы несколько смягчить тяжесть их участи. В числе многих ученых, принадлежащих к Академии, следует упомянуть Георга — Филиппа Гарсдерфера и его учителя Маттиаса Бернеггера, Каспара Дорнау и других. Тут были ученики, друзья и почитатели Гуго Греция, Галилея и Кампанеллы. Бернеггер, кроме того, состоял в оживленных сношениях с Самуэлем Гартлибом, ревностным членом «Английского Общества» в Лондоне. С 1646 г. среди «Братьев Пальмы» встречается имя и И. В. Андреэ.

Для человека, знакомого с вопросом, не может показаться удивительным, что в этом союзе господствовало реформационное направление. Но то обстоятельство, что в нем принимали участие и католики, и лютеране, и последователи других религиозных направлений, не пользовавшихся государственным признанием, было явлением необычайным в эпоху воцарения самых низменных страстей. Проникнутые глубокой, серьезной религиозностью, свободные от всякой вероисповедной нетерпимости, члены ордена на деле доказывали, что истинное христианство неразрывно связано с истинной человечностью.

Насколько известно, на первом плане в обязанностях общества стояло «поощрение похвальных добродетелей» и постановка религиозных и нравственных вопросов, а на втором уже — развитие национального языка. Далее, из появившегося в 1647 г. сочинения «Немецкая Пальма» (Teutsche Palmbaum) видно, что в недрах союза творились «тайные дела». В них посвящались только те из членов, которые «имели доступ в зал Ордена в Кетнском замке».

Отдельные обряды академии походили на обычаи гильдий и цехов. Так, там господствовало странное обыкновение, что при вступлении новых членов, они, для проверки прочности их решения, подвергались «испытанию водой или дымом» и «четырем главным испытаниям», причем каждый из вновь принятых получал более или менее остроумное прозвище, эмблему и девиз. Это происходило «веселым вечером за добрым стаканом вина», и дело сводилось, главным образом, к тому, что новичок должен был сделать известное число больших глотков из общей кружки.

Князь Людвиг назывался «Кормителем», курфюрст Георг — Вильгельм — «Утешителем», его сын, великий курфюрст — «Безупречным», ландграф Гессенский Вильгельм — «Щекотливым», Эбергард Мантейфель — «Кислым», Георг Неймарк— «Цветущим», пфальцграф Христиан — «Колючим», Каспар фон Тойтлебен — «Мучнистым» и т. п. Эти прозвища, конечно, соответствовали эмблемам, которые заимствовались из растительного мира.

Двенадцать товарищей (Sodalen) составляли первенствующий класс академии. Глава его именовался «главным хранителем кассы». Следующую ступень занимала «Академия истинных любителей» (Academie des vrais aimants). В ней числилось 24 человека. Отличительным знаком товарищей была «золотая медаль на скромной зеленой шелковой ленте с изображением на одной стороне дерева и девиза общества, а на другой — собственного портрета члена».

В «Пальме» (на с. 65) имеется объяснение ленты. Оно гласит:

Многославный Союз Добродетели!
Если ты не находишь равенства
Между высшими и низшими сословиями,
То скажи, чем же ты их объединяешь?
Дух добродетели истинного немца —
Вот величайшее и всех уравнивающее состояние.

Существенным моментом во внутренней организации — не только этого общества, но и всех тогдашних академий, являлась сложная система знаков и символов, мало понятная ныне. В дошедших от этих коллегий книгах имеется множество гравюр с символическими изображениями.

В символике немецких обществ большую роль играло, между прочим, солнце, три горящих светильника, «столпы мира и единства», лавровый венок, алтарь, две соединенные руки, три сердца, циркуль, наугольник, глобус, рыцарский шлем, горный ландшафт с рекой и строениями и т. п.

Помимо Кетена, организации немецких обществ существовали еще в Веймаре и Бриге. Есть сведения, что подобное общество существовало в Дании.

БРАТСТВО ТРЕХ РОЗ

В XVII в. Гамбург сделался центром научного и литературного движения, развивавшегося под плодотворным влиянием соседней Голландии, в которой науки и искусства достигли небывалого расцвета.

В этом древнем ганзейском городе, многие годы вплоть до своего безвременного конца, благотворно действовал Пауль Флеминг, талантливый врач и симпатичный, вдохновенный поэт, истинно «мудрый в своей непритязательной простоте».

Под влиянием саксонского певца развилась свежая и сильная поэзия, которая пошла навстречу всеобщей потребности своего времени в более стойком отношении к жизни и взамен сухого гербария поэтической стряпни Опица, лишенной фантазии, рассудочной и гонявшейся только за формой, давала людям благоухающие цветы живой поэзии.

В этот кружок бодрого брожения вступил и Филипп фон Цезен (1619–1689). Талантливый, всесторонне образованный, отлично знающий жизнь, этот патриот проявил широкую литературную деятельность. Правда, прочного писательского успеха он иметь не мог. Несчастное смешение в его поэтических произведениях художественности и учености не могло надолго приковать к ним читателя.

1 мая 1643 г. он основал в Гамбурге общество, устроенное по образцу Академии Пальмы. Своей эмблемой «Истинно немецкое общество» избрало ветку с тремя белыми розами, но в своих обрядах подражало гильдиям и цехам еще больше, чем Кетенская академия. Отсюда напрашивается вывод, что члены цехов составляли в нем особенно значительный элемент.

Члены общества назывались братьями, а во главе его стоял главный цеховой мастер, или главный хранитель кассы. За ним шли девять цеховых мастеров, или хранителей кассы, из которых каждый руководил группой из девяти цеховых подмастерий. Они обязаны были докладывать главному цеховому мастеру о развитии своей группы, по крайней мере, три раза в году.

Все братья делились на четыре степени: цех Розы состоял из 9x9 членов, цех Лилии из 7x7, цехи Гвоздики и цех Руты из 12x12 членов. Они были записаны в цеховые книги под корпоративными прозвищами. На собрания они должны были являться с установленными для цехов отличительными знаками: розовой шелковой лентой, на верхнем конце которой были вышиты голубым шелком название цеха и прозвище члена, а на нижнем конце был прикреплен жетон для ношения на груди, так называемый Brustpfennig.

Устав вменял братьям в обязанность вербовать в союз только «самых добродетельных и самых дельных» людей.

В уставе имелись определенные постановления по вопросу о том, как давать чувствительный отпор тем безграничным издевательствам, которым долгое время подвергались члены союза. Так, например, статут Общества трех роз гласил: «Если какой-нибудь наглец позволит себе дерзко издеваться хотя бы над самым незначительным из членов посредством пасквиля или другим каким-либо непристойным образом, то не только цеховой мастер, но и каждый из членов цеха обязан немедленно оказать помощь опозоренному и оскорбленному сочлену и соответственным образом заткнуть хулителю его негодную глотку, чтобы впредь подобное двуногое животное не смело посягать на честь наших товарищей по союзу Розы и Лилии».

Развитие немецкого языка было и для этого союза лишь прикрытием, за которым заботливо скрывались другие, более широкие задачи. Сюда относилось, например, издание «полезнейших» книг «по всяким отраслям наук и искусств» Кто не мог лично участвовать в осуществлении этой задачи, тот должен был, по крайней мере, поддерживать это широко задуманное предприятие деньгами или другими средствами. Выбор и самое издание книг подлежали обсуждению и одобрению главного цехового мастера.

Далее, участникам союза вменялось в обязанность поддерживать между собой «братское содружество» и избегать всего, что могло бы разорвать эту братскую связь. Судя по тем принципам, которые проповедовал доблестный Цезен, его общество также вело борьбу за свободу веры и совести и содействовало устранению разъединяющих людей национальных, церковных и сословных противоречий. В Академии трех роз преобладал нижненемецкий элемент. Но само собою разумеется, что, соответственно универсальному характеру союза, общество охотно открывало свои двери и иностранцам и принимало в свои члены чехов, венгров, голландцев и французов.


ОРДЕН ЦВЕТОВ

В 1633 г. в Страсбурге было учреждено Чистосердечное общество елки, организованное опять-таки по образцу итальянских академий и ставившее своей задачей «поощрение наук». Его творцом был венский студент Исаия Руммлер фон Левенгальтам, ученик Бернеггера, друг Цезенаи Гаредерфера. В нем участвовали, главным образом, студенты. С внешней стороны Общество елки старалось придать себе вид поэтической школы, причем оно стремилось поддержать традиционные формы поэзии и отвергало метрические требования искусственной поэзии силезкого певца (М. Опица).

В 1644 г. в Нюрнберге возникло товарищество, уцелевшее в виде литературного общества до наших дней. Основателем его был Филипп Гаредерфер, ученый, много ездивший по свету и принадлежавший к нескольким академиям. Старый устав ордена, составленный по образцу устава Академии Tetronati в Сиене, утерян. Поэтому сведения о первоначальном характере этого общества скудны. Но, согласно отдельным указаниям его основателя, за главный принцип ордена можно принять завет — не допускать в общество «врагов добродетели и языка немецких богатырей», «усердно молиться, прилежно учиться, сохранять веселый нрав и никого не оскорблять». Кроме того, есть основания предполагать, что Орден Цветов сначала предполагалось сделать чем-то вроде питомника для Академии Пальмы.

Учреждению содействовали теолог Иоганн Клай (ум. 1636) и Зигмунд Бетулиус фон Биркен, сын чешского священника, историк и языковед (ум. 1681). В 1658 г. Биркен, некоторое время служивший воспитателем при Вольфенбютгельском дворе, был принят в Орден Пальмы, а в 1679 г. стал членом одной из падуанских академий.

Скрывая свои религиозно — нравственные задачи, Орден Цветов тоже выступил в качестве соперника против последователей Опица и создал пастушескую поэзию Тегница под хитросплетенным названием: «Поэтическая воронка, переливающая в шесть часов немецкое стихо- и рифмотворство». Это удивительное произведение сохранилось в народной памяти под названием «нюрнбергской воронки».

Гаредерфер издал в противовес Опицу свою собственную поэтику и в сотрудничестве с бойкими перьями своих товарищей создал целый ряд высокопарных поэтических произведений. Пасторали и виноградарские песни нюрнбергские триумвиры считали высшим и самым первоначальным родом поэзии, и от ужасов Тридцатилетней войны они бежали в фантастический мир грез и крайнего идеализма, «где лишь любовь наносит жестокие раны, где жизнь проходит среди роз, вблизи прелестных ручьев, среди роскошного убранства садов, под звуки флейты Пана и свирелей, где жизнь омрачает лишь отвергнутая любовь или печаль по ягненку» — идиллия в витиеватом стиле, напоминающая своею задушевностью Клода Лоррена.

Члены ордена носили на зеленой шелковой ленте свою эмблему, в виде серебряной пластинки, величиной в галер, и украшали себя пастушескими именами из популярного тогда пастушеского романа «Аркадия». На эмблеме изображен был цветок — кавалерская звезда (Granadilla); и над ними были слова: «Общество Цветов», а под ним: «Все — во славу неба». На др)гой стороне была изображена семитоновая флейта с надписью: «Все сливается в один звук».

При выборе членов соблюдалась всевозможная осторожность. Это видно, между прочим, из того, что в период 1644–1658 гг. было принято всего 13 человек. Нас не должен поражать тот факт, что значительный элемент в Ордене Цветов составляли люди, бежавшие от религиозного преследования. После пражской катастрофы вольный имперский город на Пегнице долгое время служил местом сбора для чешских и австрийских изгнанников.


ОРДЕН ЛЕБЕДЯ НА ЭЛЬБЕ

Ни одному поэту, после Опица, пылкие современники не воздавали такой восторженной хвалы, как «Аполлону Севера» Иоганну Ристу (1607–1667) из Оттенцена. Человек разносторонних познаний, не чуждый чрезмерной вычурности, благочестивый проповедник на кафедре, известный под именем «Гиганта» в Плодоносном обществе, под именем «Дафниса из Кимврии» в Ордене Цветов, — он был священником в Веделе близ Альтоны. Этот плодотворный поэт достиг громкого успеха даже в католических кругах, чем он был обязан, главным образом, своим духовным песням. За немногими исключениями, все это религиозное рифмоплетство, тривиальное по стилю, лишенное подъема и задушевности, вращается среди обычных христианских образов и представлений. Если сравнивать эту бессильную, поверхностную стряпню с торжественной величавостью и вдохновением лютеровских песен, с непосредственной свежестью и нежной задушевностью, которые захватывают нас в религиозных стихотворениях какого-нибудь Флеминга, Симона Даха, Георга Неймарка, Пауля Герхарда, то положительно становится непонятным славословие, которое выпало на долю их автора. Но дело в том, что всякое время имеет таких писателей, каких оно требует и стоит. А духовный уровень той эпохи оказался очень невысок. И все-таки это было счастьем для немецкого народа, что пред грубым поколением, прошедшим чрез ужасные бедствия тридцатилетней войны, опускавшимся уже под гнетом нужды и материальных забот, раздались благочестивые речи некоего Риста, и оно затихло и с глубоким участием внимало голосу, который заговорил к нему с высоты немецкого Парнаса в такой прозаической, удобопонятной форме. Рист сделался пфальцграфом, венчанным поэтом и был возведен императором Фердинандом III в дворянское сословие.

В 1660 г. на нижней Эльбе появляется общество Ордена Лебедя, основателем которого называют Иоганна Риста. Это был Братский союз, главною задачей которого считались невинные занятия музыкою и поэзией. Напротив того, выдвигавшаяся в других академиях задача очищения языка, по — видимому, не входила в число его целей. Кое — какие, не лишенные интереса, сведения об уставе и истинных стремлениях этого малоизвестного общества, можно почерпнуть в Deutscher Zimber-Swan, защитительной записке, появившейся в Любеке в 1667 г. и принадлежавшей перу Кондорина (Яна ф. Гевеля).

Согласно этой записке, «мудрый цех славного Zimber-Swan, в угождение Богу и на благо человечества», был посвящен служению «семи искусствам, семи наукам и семи основным добродетелям» и был организован наподобие Плодоносного общества.

К Ордену Лебедя принадлежали: «Охранитель имперских врат» («Reichsthurhuten») Г. В. ф. Ветерн, живописец и гравер Матиас Мериан, который пользовался по всей Германии почетной известностью как издатель книг и произведений искусства, эльбингский бургомистр Даниель Баргольц, придворный музыкант короля датского Христиана V — Габриэль Фойгтлэндер и т. д. Далее в числе братьев были чешские эмигранты, как, например, Ян Бржетислав Мислик, фрейгер ф. Гиршгоф и другие.

В Уставе Ордена Лебедя тоже имелись предписания насчет оскорблений. «В случае если какой-нибудь завистник или вообще смешливый, спесивый и чванливый сумасброд осмелится посягнуть на это славное общество с каким-нибудь пасквилем, оскорблением или другим каким-либо непристойным образом, то не только потерпевший, но и все до последнего члены этого доблестного Ордена безусловно обязаны без проволочек прийти на помощь задетому и оскорбленному сотоварищу и собрату и всеми силами защищать его доброе имя языком, пером и руками».

Орденским знаком на собраниях была голубая шелковая лента, украшенная висевшим на ней «золотым лебедем». Лента объявляла: «добрые дела, единство, твердость». То, что лента была «шелковая, указывало на честность, бессмертие и воскресение… Наш голубой цвет служит символом глубокой преданности Богу, вере, справедливости, славе, верности». Лебедь символизирует «верность, любовь, поэзию, мудрость, науку».


АНГЛИЙСКИЕ ОБЩЕСТВА

Известно, что, кроме Италии и Германии, академии натурфилософов существовали еще в Голландии, Испании, Франции и Англии. Но сведения о большинстве этих не немецких учреждений весьма недостаточны.

Несколько более обильные сведения дошли об «английских обществах» в Лондоне. После 1620 г. здесь собралось множество гонимых реформаторов, чешских братьев, розенкрейцеров и т. п., и единомышленники собирались здесь в своих «невидимых» философских обществах и коллегиях.

Главнейшим союзом являлась Academia Londinensis. К ее ученикам принадлежал и Самуэль Хартлиб (ум. 1662) из Эльбинга, друг Коменского. К сожалению, о его детстве и школьных годах ничего не известно. В 1628 г. он отправился в Лондон, где у его матери, англичанки, было много близких родных, занимавших высокое общественное положение. Его переселение совпало с той порой, когда военные успехи Валленштейна, казалось, завершили падение немецкого протестантства. Само собой напрашивается предположение, что висевшая над головой гроза заставила мягкосердечного, воодушевленного идеалом высшей человечности юношу покинуть родину. Если бы здесь играли роль какие-нибудь соображения делового, например, характера, как это предполагал кое-кто, то следы их, несомненно, можно было бы найти в обширной переписке Хартлиба, которая распространялась на всю Европу и даже на Вест-Индию и Американские колонии. А между тем она наполнена исключительно вопросами политики, религии и науки, рассуждениями о школах и университетах, полезных открытиях и социальных улучшениях.

Хартлиб не был творческим гением. Но это был человек глубокого религиозного чувства, гуманистического образа мыслей и сангвинического, деятельного темперамента. Поэтому он оказывал повсюду большое влияние и сумел побудить своих многочисленных друзей к общеполезной деятельности. Что вдохновляло его в течение всей его жизни и вместе с тем утешало в самые тяжелые минуты? Его воодушевляла высокая идея о великой социальной и научной реформе, которая, думал он, должна явиться «краеугольным камнем счастья мира».

Свой план он развил в целом ряде сочинений. Для осуществления его он искал единомыслящих друзей. Для сотрудничества в таком грандиозном предприятии не было человека более подходящего, чем Амос Коменский. Хартлиб разделял его идеи об объединении всех протестантов и завоевании свободы совести; он знал, что его друг с 1626 г. состоит в самых тесных отношениях с духовными вождями академии. Опубликовав некоторые сочинения Коменского, Хартлиб склонил на его сторону общественное мнение. И уже в 1641 г. парламент призвал прославленного педагога к содействию в намеченной реформе дела воспитания в Англии.

Коменский без колебаний отозвался на этот призыв. Еще в том же году он написал в Лондоне свой «Путь к свету» (Via lucis), появившийся в печати только 26 лет спустя. Здесь он предлагал для распространения «света» между народами объединить в одной общей организации под руководством Англии все те академии, коллегии и общества, которые были разбросаны по всем странам.

Задача этой «Коллегии света», члены которой должны были называться «служителями света», состояла в том, чтобы построить пансофическое учение на Богом данных источниках познания, неотступно трудиться над усовершенствованием этого учения, работать над языками отдельных народов и над одним мировым языком, взять на себя заботу об учреждении школ во всех странах и, как только «всеобщая реформация» начнет осуществляться в христианском мире, распространить свет и между евреями, магометанами и язычниками.

Но за разнообразными заботами и тревогами, наполнившими эти годы его жизни, Коменский не имел возможности приступить к осуществлению своего плана, который, впрочем, он сообщил лишь своим близким друзьям, но зато неутомимый Хартлиб с воодушевлением предался этой задаче. В короткое время он привлек к предприятию несколько единомышленников из членов академии. Начавшаяся эпоха реставрации ускорила выполнение его намерения — создать пансофическую коллегию и открыто приступить к началу задуманной деятельности. Аcademia Londinensisбыла преобразована (1662) в Королевское общество, которое предназначалось для занятий определенными науками.

Помимо философских коллегий, существовали еще тайные союзы, как это видно из не всегда ясной переписки Хартлиба с гениальным естествоиспытателем Робертом Бойлем. Они возникли около 1618 г. и назывались Macaria, Nova Atlantis, Antilia и Utopia. Возможно, что под всеми этими названиями фигурировало одно и то же общество.

Эти общества пробивали дорогу гениальным идеям Томаса Мора (ум. 1535), Хартлиба и Бэкона. Они занимались изучением натурфилософов, механикой и сельским хозяйством, ибо, согласно их основным принципам, ценны только те познания, которые находят в жизни свое практическое применение. Но главная их цель — «реформация всего света».

Коллегии эти состояли в оживленнейших отношениях с немецкими обществами и, между прочим, сообщали друг другу свои статуты. У них были в ходу также алхимические термины и знаки, обычно употреблявшиеся в кругах натурфилософов. Но заря новой общественной жизни, появления которой ждали все эти союзы, была еще очень далеко. В 1660 г. английские общества принуждены были сознаться, что все их усилия напрасны, что еще не назрело время для таких грандиозных задач. Вероятно, тогда-то они и распались. По крайней мере, Хартлиб писал от 26 июня 1661 г.: «Рассеялся дым от Антильского Общества, но огонь еще не совсем погас. В свое время он, вероятно, вновь запылает, хотя, быть может, уже не в Европе».

В этих словах звучит затаенная и неутолимая тоска состарившегося больного человека о неосуществившемся идеале его жизни. Нельзя без волнения внимать его словам. Эти мечты об общественном строе, когда люди будут по — человечески жить, эти фантазии, которые так часто наполняли его блаженной радостью, когда он отдыхал в уединении своей тихой комнатки, — все это он хранил в течение своей долгой жизни вопреки всем, даже самым горьким разочарованиям; он унес их с собой в могилу.

Европейский мир изнемог наконец от религиозной борьбы. В миросозерцании человечества произошла глубочайшая перемена. В умы человеческие начал проникать уже более светлый взгляд на жизнь, который притупил остроту религиозного фанатизма. Народившиеся новые формы жизни стали бесцеремонно оттеснять в сторону старые учреждения: такова судьба всех исторических явлений. Наука отодвинула на задний план космополитические стремления свободных обществ и академий, направленные на усовершенствование рода человеческого: развитие науки и стало задачей вновь возникших ученых союзов. Тогда и старые названия и формы, в особенности «общества» (Soziet?t) и «академии», потеряли свое старое значение — главным образом с тех пор, как ими завладели новые союзы и высшие школы, — а при новых условиях уже не было места для сложной, глубокомысленной символики, которая до того служила единомышленникам-друзьям в качестве отличительных знаков и средств взаимного понимания.

Впрочем, из исторической жизни народа не исчезают бесследно те явления духовной жизни, которые однажды оказали воздействие на свою эпоху, господствовали над убеждениями, как живой показатель образа мыслей и чувств людей, вызывали или оказывали свое влияние на людские поступки. Когда-нибудь и где-нибудь, быть может, в другой, новой форме, но так или иначе они должны возродиться. Это и случилось, например, с «Обществом для развития немецкого языка». Мы застаем его к концу XVII в. в Лейпциге и Кенигсберге; но есть оно и в Галле, Иене, Геттингене, Гамбурге и Бремене. Основанное лейпцигскими студентами (1697), оно напоминает по своему уставу и задачам, по некоторым формам и названиям старые общества. Да и само это новое общество открыто заявляет желание быть их преемником, и члены его называют себя «поэтами».

Их пример вызывает возникновение таких же обществ и в других местах. Предметом своих стремлений они ставили занятие немецкой литературой и языком, но в то же время и «добродетель и дружбу». Их президент, называвшийся «Старшим», был наделен титулом «Достопочтенного». Однако историческое воздействие старых братств не ограничивается этим. Подобно тому, как Королевское общество в Лондоне (с 1662) образовалось из Academia Londonensis, так и в возникновении Берлинского общества наук старые коллегии, несомненно, сыграли известную роль. Его первые члены — Лейбниц, Яблонский, Крозигк, Гофман, Штурм, Вюльфер, Дона и другие — все это были или участники свободных обществ, или же люди, соприкасавшиеся с умственным брожением, возбужденным Коменским и поддержанным академиями.

Старое, хорошо знакомое деление членов по степеням здесь встречается в новых формах: в виде деления их на действительных членов и членов — корреспондентов, постоянных и временных членов. В этих современных учреждениях возродился и тот гуманный принцип старых «социэтетов», по которому ни национальность, ни сословие, ни вероисповедание не составляют препятствия к принятию в число членов.

Не исчезла также и идея Коменского о том, чтобы во главе нового типа свободных академий поставить авторитет товаршцей — англичан. В начале XVIII в. Англия отважилась предпринять такую реформу, тогда стало ясно, что должны обозначать пророческие слова Хартлиба.

Развитие наук и сохранеие языка — дело новых академий. Был проложен путь к разрешению той задачи, которая носилась перед старыми обществами: к достижению гуманных и нравственных целей, прекращению религиозных и социальных раздоров, воспитанию человечества в духе Царствия Божия, которого так страстно ждет церковь.

Еще в 1647 г. великий курфюрст утвердил и в возвышенных, высокопарных выражениях обнародовал грандиозный — хотя, правда, и неосуществимый, — план, сочиненный мечтателем — шведом Бенедиктом Скиттом: «План Бранденбургского Универсального Университета для народов, наук и искусств». «Он должен был явиться свободным царством умов, приютом для всех преследуемых ученых Европы, убежищем для всех гонимых исповеданий, сосредоточием чистых и прикладных наук — союзом умов и дворцом благороднейшей владычицы мира — мудрости! Он будет наслаждаться вечным миром, ибо договорами будет защищена его неприкосновенность, и музы не будут в нем умолкать даже и среди лязга оружия. В нем будут изучаться все свободные искусства без всяких ограничений; у него будет свое самоуправление, подчиненное только одному курфюрсту; он будет обладать всеми научными пособиями. То, о чем мечтали некогда ученики Платона, то, что носилось пред умственным взором поэтов Ренессанса, — город Платона (Platonopolis) будет воздвигнут в Бранденбурге, как создание евангелического протестантства»… «Что-нибудь да значит для истории Прусского государства и науки, если монарх, подобный великому курфюрсту, провозглашал такие принципы. Обещая науке полную свободу, безусловную защиту и все нужные средства, он выразил свою непоколебимую веру в спасительную силу истины».

1901 г.


КНИГА ВТОРАЯ

Так как конечная цель нашего союза — пожизненная дружба, то каждый адепт должен в течение всей своей жизни выполнять обязанности в качестве члена Ордена и не вступать ни в какой другой союз.

Каждый должен так проходить курс учения, чтобы сделаться со временем полезным членом государства и не быть в тягость остальным братьям и Ордену.

Никого не нужно уговаривать вступать в союз, нужно лишь сказать, что существует союз.

Можно лишь ознакомить с главными задачами Ордена: дружбой, развитием ума и сердца.

Но никто не может быть принят без согласия всех.


Из свода законов Ученой ложи Ордена амицистов


ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА И ОРДЕНА XVIII ВЕКА


ГЛАВА ПЕРВАЯ. МАСОНЫ[1]


АНГЛИЙСКОЕ ВОЛЬНОДУМСТВО

Подобно тому как в эпоху Возрождения сильное литературное движение наводнило все культурные страны Европы гуманитарными идеями, которые должны были возродить человечество, так спустя два столетия возникла новая мировая литература, развивавшаяся почти одновременно и в Англии, и во Франции и коснувшаяся своими отраженными лучами также и Германии. И на этот раз снова свободный дух исследования и пытливый ум вступили в борьбу с господствующим мировоззрением и системой воспитания, с традиционными представлениями, догматами и правилами нравственности. Непоколебимо уверенное в истинности и глубине своих выводов и теорий, новое, молодое поколение, подобно ревностным прогрессистам и необузданным новаторам наших дней, стремилось на место застарелых заблуждений и злоупотреблений, как в церкви, так и в государстве, нарушавших неотъемлемые права человека, создать новое мировоззрение, основанное на философии, справедливости и гуманности, — мировоззрение, таившее в себе зачатки революционных переворотов.

После продолжительной и тяжелой религиознополитической борьбы английский народ создал наконец правовое государство, гармонический порядок которого держался равновесием общественных сил. Все благородные умы чувствовали душевное утомление от недавних ужасных междоусобиц; наступило время, когда в обществе, как и у каждого отдельного человека, должны были сложиться новые верования и новый, более гармоничный строй жизни — жизни, о которой одним поколением раньше грезил среди треволнений своей бурной жизни мечтательно — набожный Херберт фон Шербург (ум. 1642).

Учение Ньютона (1643–1729) о притяжении тел создало идею мира как вечной, неизменной закономерности, которая сама на себе зиждется. Это представление об устройстве вселенной было перенесено на природу человеческого духа, якобы вполне самостоятельно существующего, свободного от всех случайных влияний.

В своем важнейшем сочинении «Опыты о человеческом разуме» Локк (1632–1704) доказывает, что источником всего человеческого знания является способность нашего ума познавать свою собственную деятельность; но вместе с тем всякое познание основывается на опыте и индукции; познание же сверхчувственного есть результат деятельности нашего духа; ошибки и ложные толкования часто приходят лишь вследствие знания языка и значения отдельных слов.

В нескольких сочинениях, посвященных религиозным вопросам, Локк оспаривает доктрины епископальной церкви. Он пытается доказать, что в религии откровения нет ничего, что бы противоречило разуму. Другие произведения, вышедшие из-под неутомимого пера этого многостороннего философа, направлены против абсолютистских учений о государстве. Он дает ясное и всестороннее обоснование всенародного суверенитета и доказывает, что государство возникло из взаимного договора между правителем и подданными — договора, имеющего целью благо и безопасность каждого отдельного лица и охраняемого определенными, обязательными для обеих сторон законами. Учение это является первой попыткой создать теорию правового конституционного государства с разделением властей.

Как своими государственно — правовыми доктринами, которые вскоре проникли во Францию и в Германию, так и своим учением о воспитании Локк первый указал путь, по которому позднее выступили Руссо и немецкие педагоги. В то время как прежняя схоластическая система обучения стремилась к накоплению бесполезных познаний о бесплодной учености путем усиленного изучения языков и чисто внешнего упражнения памяти, Локк, согласно стремлениям натурфилософов, предлагал практическое обучение и развитие умственных способностей при помощи точного наблюдения и ознакомления с природой и с человеком.

Локк убедительно доказывал необходимость разделения церкви и государства и провозглашал идею веротерпимости, что создало почву для дальнейшего прогресса мысли и для реформ, которые должны были пробудить в обществе интерес к нравственным вопросам и стремление к добродетели, к обогащению внутренней жизни человека.

Люди, подобные Болингброку, Шэфгсбери, Коллинзу, Толенду и другим, подвигли интеллектуальные и моральные силы современного им общества на борьбу с тем, что сложилось историческим путем, и положили основание моральной философии, провозгласившей независимость нравственности от догматов веры; выставляя блаженство целью жизни, они основывали свое учение не на вере в Священное Писание, а на возможности осуществления идей добра, истины и красоты.

Эти философы так же, как и их последователи, известны в истории науки под именем «деистов» или свободомыслящих, так как они оспаривали христианское представление о триедином Божестве и признавали Богом (Deus) лишь высшее духовное существо.

Самым даровитым проповедником нового свободного учения был Шэфтсбери (1670–1713). Полный восторженной веры идеалиста в благородство человеческой натуры и обладая в то же время критическим умом Бэйля, он исследовал сущность и задачи морали и религии и стремился дать в своих сочинениях цивилизованному миру основные правила мышления, веры и деятельности. Он провозглашал в духе Платона добродетель, красоту и Sophrosyne сущностью истинной человечности, высшими, дарующими счастье благами. В то время как, по учению церкви, земля представляется юдолыо печали, а блаженство и награда за добродетель даруются лишь в небесах, этот жизнерадостный философ — оптимист, бессознательно подчиняясь фаталистическим склонностям своей души, стремился доказать существование вечной гармонии и красоты вселенной. Познание и созерцание ее должно привести человека к удивительному представлению о божестве и вместе с тем к блаженству.

Если боевым лозунгом Толенда (ум. 1722) было: «Не нужно догматического христианства», а Шубба (ум. 1744): «Нет исторического христианства», то лозунг Болингброка (1672–1751) гласил: «Вообще не нужно христианства». Талантливый и остроумный человек, он не признавал никаких религиозных и нравственных принципов, не верил в существование бескорыстной добродетели, но в то же время глубоко проникал в жизнь отдельных людей и целых народов острым и беспристрастным взором человека, много перевидавшего на своем веку. Этот философ — аристократ считал всю церковную религию, опиравшуюся на предполагаемое откровение, со всеми ее таинственными символами и мистериями, измышлением умствующих теологов. Вымышленную религию разработала, по мнению Болингброка, ради иерархических и политических целей жаждущая власти каста жрецов. Бессмертие представлялось ему весьма сомнительным благом; он считал: человек должен стремиться приобрести то, «что может доставить наибольшее количество приятных ощущений и наслаждений здесь, на земле».

Ту роль, которую Болингброк занял в области практической философии, в области поэзии играл его друг и единомышленник Александр Поп (1688–1744). Этот «князь рифмы», плывший на всех парусах по фарватеру современной ему учености и просвещения, сделался любимым, прославленным поэтом своего народа благодаря красоте формы, подкупающей ясности изложения и правильности языка. Правда, муза его никогда не достигала тех высот, где парят освободительные идеи, чувства, поднимающие душу над землей, творческая фантазия. Его увлекательная комическая эпопея «Похищение локона» представляет собой воздушное сооружение весьма изящной постройки и весьма богатое красками — «остроумная пародия на возвышенное». С веселой улыбкой он бичует здесь суетность общественной жизни и часто смешную или нелепую злобу дня. Переводом Гомера он хотел сделать возвышенную красоту и спокойную величавость ионийского певца более доступной для английского народа. Но его гладкий, рифмованный стих, которым некогда так восхищались, далеко уступает немецкому переводу Гомера Фосса. Переводу Попа прежде всего недостает греческого колорита, свежести, простоты и детской непосредственности — словом, всего того, что придает греческому эпосу неувядаемую прелесть. Старик Гомер в передаче Попа является каким-то знатным, щегольски разодетым англичанином. В своих «Опытах о человеке» Поп с самоуверенностью философа развивает в изящных стихах свои воззрения — диестические доктрины касательно мира и человечества. Близорукий и поверхностный наблюдатель видит на земле лишь горе и страдание; а между тем наш мир есть создание высокой мудрости, полное внутренних совершенств, и таит в себе все данные для человеческого блаженства. Дать счастье может одна лишь добродетель. Но полнота и добродетели, и счастья достигается в согласовании с общественным порядком мироздания. Вся мудрость исчерпывается изречением: «Познай самого себя!»

Глубокая любовь к природе побудила шотландского поэта Томсона дать поэтическое описание четырех времен года. Как ни мало книга эта отвечает требованиям истинного художественного произведения, но все же ее вполне справедливо хвалят за ее элегически-идиллические стихи, дышащие искренностью и отличающиеся образностью и музыкальностью; в описании явлений природы ясно слышится отзвук настроений человеческой души. Как известно, нежные мотивы этой поэмы произвели глубокое впечатление на Галлера и Клопштока, а Гайдн взял у нее текст и тему для своего большого музыкального произведения.

Большое влияние на настроение умов того времени, особенно в Германии, оказали произведения Уота (ум. 1765) и Макферсона (ум. 1796). «В них звучит тот же грустный, полный тоски основной тон и сказывается то же идиллическое стремление к уединенному величию сельской природы и к невинному человеку лучших первобытных времен, как и у Томсона, и в манерных пасторальных поэмах Попа, наконец, во вдохновенных мечтаниях Руссо о жизни доисторической эпохи».

Сатирические сочинения Свифта, в которых этот нервный памфлетист изливал свое негодование по поводу недостатков церкви, государства и общества, изображая действительность в карикатурном виде, также имели реформаторскую тенденцию. Как в «Сказке бочки», так и в «Путешествиях Гулливера», где очаровательно переплетаются чуть брезжащий свет современной действительности и сказочного мира грез, Свифт бичует христианские вероисповедания и религиозную догматику, пороки и извращения, нелепые взгляды и партийные увлечения эпохи, обливая их едким шелком своей иронии и сатиры.

Драматическая муза, руководимая Драйденом (1616–1700) и его способными, но совершенно беспринципными последователями, напыщенностью и высокопарностью своего слога и фривольностью содержания представляла верное отражение жизни безнравственного высшего общества эпохи реставрации Стюартов, но постепенно получила более серьезное направление и формы, а затем сценой завладела чувствительная мещанская драма, с нравоучительными тенденциями.

К той же цели стремились Сгиль (1671–1729) и Адиссон (1672–1719). Стоя в центре политической жизни своего времени, они обсуждали в своих, пользовавшихся широкой популярностью, нравоучительных журналах все вопросы и события текущей жизни, привлекая к себе читателей увлекательным изложением и художественным языком; не касаясь глубочайших проблем человеческого мышления и деятельности, они в легкой и забавной форме обсуждали человеческие проступки и ошибки, весело и снисходительно карая людей за их пороки и глупость.

Практическое применение современных философских идей касательно развития человека и общества в связи с развитием терпимости и любви к ближнему, добродетели и гуманности дал талантливый Даниель Дефо (1661–1731) в своем удивительно интересном романе «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо». Этот излюбленный герой немецкого юношества отражает в себе все человечество, а его остров — целый мир в миниатюре.

Все эти произведения пробудили интерес к реальному человечеству, к богатой формами и многообразной действительности, как она раскрывается перед нами в крупных и мелких событиях домашней и семейной жизни, в жизни города и деревни, в различных проявлениях общественной жизни и гражданских отношений, так же как и в интимных душевных отношениях между людьми; таким образом, они являются предшественниками нравоучительного и юмористического романа.

Ричардсон (1689–1761) дал ряд глубоко прочувствованных идеальных жизненных картин и человеческих образов. Филдинг (1707–1754) воспроизвел человеческую жизнь с правдивостью и знанием человеческого сердца, претендующими на полноту и совершенство. Родствен ему Оливер Голдсмит (1728–1774). В своем «Векфильдском священнике» он создал «сентиментальную идиллию», очарованию которой мы охотно поддаемся. Картинки нравов и описания Смоллета (1721–1771), нередко блестящие искорками веселого юмора, также захватывают своим реализмом. В своих ночных картинках он безжалостно вводит читателя в вертепы порока и преступления, тогда как Стерн (1713–1768) глядит на мир ласковым взглядом, полным любви к человечеству. Каждому явлению жизни, каждому настроению человеческой души он отдает должное. В описаниях этого знатока человеческого сердца, который сам прошел через очистительный огонь жестоких душевных страданий, столько добродушной иронии, мягкого юмора и глубокой любви к человеку, что чтение его произведений облагораживает и возвышает душу.

Изумительные успехи англичан как в устройстве своей государственной и правовой жизни, так и в области мысли и поэзии пробудили духовную жизнь во Франции и оказали на нее чрезвычайно благотворное влияние. Страсть к путешествиям и оживленный обмен мыслями между наиболее влиятельными представителями общества сблизили эти два враждебных народа и создали некоторую общность в формах общежития, во взглядах и настроениях.

Литературные сокровища соседней страны, благодаря свойственному французской нации вкусу и высокоразвитому чувству прекрасного, превратились в царстве «Короля солнца» в художественные произведения высокого достоинства. Пред спокойным и ясным умственным взором Монтескье (1698–1755) всплывал конституционный строй островного государства, когда он в своем «Духе законов» создавал идеальную теорию современного государственного права. Здесь не будем подробно говорить о том, сколь многими материалами, аргументами и идеями были обязаны английским философам и естествоиспытателям Вольтер (1694–1778), энциклопедисты и даже Руссо (1712–1778) — эти истинные сыны и в то же время вожаки и глашатаи своего богатого идеями, жаждавшего обновления и высокомерного века, которых так много прославляли и так много поносили и оскорбляли. В конце XVIII в. в этом отношении произошла значительная перемена: литературное образование и мировоззрение Англии в свою очередь подпало влиянию культурной соседней страны, расположенной по другую сторону Па-де — Кале.

Но в то время как во Франции пропасть между государством и церковью, с одной стороны, и творениями свободной и смелой мысли — с другой, делалась все шире, в то время как сомнения и неверие вели нацию к глубокому нравственному упадку, а революционные зародыши быстро развивались здесь, в Англии, отчасти вследствие исторических и политических событий, отчасти вследствие большей устойчивости исторически сложившихся учреждений и унаследованных взглядов, критическая и скептическая философия не выходила за пределы известных политических слоев. В конце концов смелая мысль оказалась скованной в своем полете, область применения новых идей к миру действительности значительно ограниченной, а наивная игра в библейское откровение была успешно ограждена и спасена от натиска и неустрашимого разума.

Но вначале влияние английского свободомыслия казалось неизмеримым. Широкое распространение английских сочинений, которое не могли сколько-нибудь значительно сократить ни противодействие духовенства, ни судебные преследования, уже само по себе неопровержимо свидетельствовало о глубоком стремлении французского народа к освобождению от гнетущего ига церковной традиции, о стремлении к такому состоянию мысли и веры, при котором свободное человечество, всеобщая терпимость и деятельная любовь к ближнему могли бы получить свои неотъемлемые права. Биологическое учение, гласящее, что, вследствие грехопадения человека в раю, земля и люди осуждены на вечную гибель, уже не могло более удовлетворять мыслящие, просвещенные умы. Поэтому они искали в философии средства спасения и исцеления от мнимой греховности человеческой природы, идеалы добра, истины и красоты.

Ввиду таких условий и при наличии такого рода идей, занимавших и волновавших умы, вряд ли покажется удивительным, что в Англии возникло в это время общество, стремившееся воплотить эти идеи в чувственно — символическую религию, в которой должны были исчезнуть все сословные и религиозные различия. Это общество, непосредственно примыкавшее к традициям прежде существовавших обществ и союзов, апеллировало к разуму и воображению человека и стремилось воспитать в нем полную гармонию ума и чувства, пробуждая в человеке всю свойственную ему душевную красоту и благородство; унаследовав традиции средневековых строительных обществ, оно ставило себе целью построить храм истинной человечности. «Не дерево, не камень, не железо и цемент или другие предметы, но жизнь и душа человеческие должны были отныне сделаться строительным материалом для царственного искусства».

Истинный друг человечества с чувством глубочайшего удовлетворения будет всегда взирать на благородные и высокие задачи союза свободных каменщиков.

Если же мы примем во внимание, как глубоко проникал этот союз в важнейшие жизненные отношения, сколько чистой, истинной гуманности пробудили и еще пробуждают в людях свободные каменщики и их младшие братья, друиды и Od. Fellows, то история этого удивительного исторического явления не может не вызвать к себе некоторого интереса.


ФРАНКМАСОНСТВО В АНГЛИИ

Выше уже было упомянуто, что во многих английских ложах принимали участие не только строительные рабочие, но и представители других классов общества и что эти «любители ремесла» называли себя freemasons, то есть свободными членами корпорации каменщиков.

Относительно устройства английских лож сведения дает так называемая Halliwell-Gedicht, написанная, вероятно, в начале XV в. неизвестным духовным лицом. Эта «древнейшая страничка франкмасонской литературы» включает в себя «книгу обязанностей» и зародыш позднее разработанного цехового предания. К этому приложены «статьи» правил, которые мастера должны были соблюдать при постройке, затем «пункты» с предписаниями для всех членов и указания относительно устройства собраний. Так называемый «допрос франкмасонов» является «древнейшим исследованием относительно происхождения, сущности и целей франкмасонства». Затем следуют еще и теперь употребляющееся Lehrlings-Lection и так называемый Йоркского документ, долгое время пользовавшийся довольно широкой известностью. Согласно весьма основательным исследованиям, в особенности Финделя, нельзя сомневаться в достоверности как Йоркского документа, так и «допроса Ф. М.».

Доказано, что в XVII — начале XVIII в., наряду с ложами каменотесов, существовали также и такие, члены которых посвящали себя общественным обязанностям братского служения в духе христианского учения или же, подобно большинству академий и других обществ, отдавались более высоким задачам. Организация этих союзов была такая же, как у каменщиков. И они так же, как и свободные каменщики, позаимствовали свои символы и обычаи из строительного искусства, а члены их сохранили некоторые древние предания и традиции.

В 1717 г. четыре таких родственных по настроению ложи соединились воедино и образовали Великую ложу, которая поставила своею целью содействовать распространению более нравственной жизни. Это событие является началом гуманистического или символического франкмасонства. Относительно основания нового союза не сохранилось более никаких сведений. Забыты даже имена людей, принимавших в нем участие. Сомнительно также, чтобы в то время уже существовали названия «великая ложа» и «великий мастер», как это утверждает Андерсен, автор знаменитой «Книги уставов».

Джемс Андерсен, как полагают, родом из Абердина, был проповедником шотландской пресвитерианской церкви в Лондоне. Согласно сведениям, имеющимся об этом человеке, обладавшем необузданной фантазией, он сделался франкмасоном только в 1721 г. 24 июня 1723 г. он упоминается как младший великий надзиратель Великой ложи. Затем он надолго исчезает с нашего горизонта. Лишь подготовка второго издания — первое появилось в 1723 г. — его «Книги уставов» вывела Андерсена из мрака неизвестности. В январе 1739 г. он имел счастье лично преподнести свою книгу принцу Уэльскому, которому она была посвящена, а несколько месяцев спустя умер.

Андерсен был первым франкмасонским писателем. Самое известное из его сочинений — это «Книга уставов». Хотя еще Лессинг (Emst и Falk V) называл эту книгу «пустой рапсодией» и «фиглярничанием», однако она долгое время пользовалась репутацией лучшего первоисточника для истории лондонской Великой ложи, а следовательно, и вообще для первоначальной истории современного франкмасонства. Новейшие исследования обнаружили полную несостоятельность этого произведения, показывающего неумение автора критически относиться к материалу. Тем не менее остается несомненным, что в историческом изложении «Книги уставов» наименования: академия, сообщества, коллегия, школы, музеи и ложи «употребляются как синонимы или родственные понятия». Несомненно также и то, что в течение всего XVIII в. во многих странах: во Франции, Италии, Австрии, Польше, Швеции, — термины «академия» и «сообщество» употреблялись среди франкмасонов в том же смысле, что и слово «ложа». И этот прием так глубоко укоренился, что Великая национальная ложа «Zu den drei Weltkugeln», рассадница последующих, была вынуждена в июле 1792 г. выступить с протестом против употребления названия «академии» в смысле «ложи», но добиться каких-либо существенных результатов она, однако, не смогла.

Насколько известно, новая Великая ложа большого успеха не имела. До 1722 г. даже собрания ее происходили, по — видимому, всего раз в году, а именно 24 июня. Поэтому Иванов день торжественно праздновался франкмасонами как день основания их братского союза.

Но уже в 1724 г., кроме Великой ложи, существовало еще 52; в 1739 г. число их достигло уже 109. Из них четыре находились вне Англии: в Мадриде, Гибралтаре, Бенгалии и Париже.

Первым великим мастером (1717–1718) был, кажется, Антон Сейер, первыми великими надзирателями — плотник Джеймс Лембаль и капитан Джозеф Эллиот. 24 июня 1718 г. их заменили Пейне, «ученый исследователь древности», плотник Кордуэль и каменщик Морис. Затем в 1719 г. великим мастером сделался д — р Дезагюлье, а великими надзирателями Сейер и Морис. Дезагюлье, родившийся в 1683 г. в Ла — Рошели, после отмены нантского эдикта (1685) приехал со своим отцом в Англию, воспитывался в Оксфорде, приобрел довольно большую известность в качестве математика и писателя и по предложению своего учителя Исаака Ньютона был принят в Королевское ученое общество в Лондоне. В 1714 г. мы видим также Дезагюлье членом тех свободных сообществ, которые с древнейших времен существовали в Англии наряду с Royal Society — как

Literary Societies, Societies of Music или Societies of Gentlemen. Этому даровитому человеку принадлежит большая заслуга: он вместе с Пейне, графом Альбрехтом Вольфгангом фон Шаумбург — Липпе, вступившим в союз в 1723 г., сумел привить новому обществу основные принципы прежних обществ и то внутреннее единство мировоззрения, без которого невозможно сколько-нибудь продолжительное существование какой бы то ни было организации. Дезагюлье неоднократно занимал высокие должности в ложах. В 1731 г. в Гааге он принял в члены ложи герцога Франца Лотарингского, впоследствии супруга императрицы Марии — Терезии; в 1737 г. — принца Уэльского. Этот выдающийся ученый умер в 1744 г. — увы, слишком рано для дела, за которое он так горячо стоял.

24 июня 1721 г. великим мастером впервые сделался дворянин, герцог Монтегю. В последующие годы в масоны вступает большое число представителей высших классов. Можно упомянуть герцога Ричмонда, лорда Пейсли, сэра Томаса Пренденгаста графа Inchquin, графа Dalkeith, шестерых сыновей короля Георга III Английского и других. Ввиду этого исчезли последние препятствия, которые ставило правительство распространению союза, исчезло недоверие и рассеялось предубеждение, с которым все классы общества всегда встречают новые непривычные явления жизни. Двери мира открылись союзу человечества, и он не замедлил воспользоваться этим, чтобы начать свое победное шествие.

Лишь в 1723 г. Великая ложа сформулировала в так называемых «старых обязанностях» основное положение франкмасонства. «Франкмасонство представляет собой центр объединения и создает тесное содружество между людьми, которые иначе никогда не были бы близки друг другу». Хотя и в измененной нередко формулировке, дух истинной, чистой любви к человечеству, украшающий собою «старые обязанности», всегда оставался руководящим принципом деятельности франкмасонов. Второй камень в фундамент франкмасонов был заложен Великою ложей 21 ноября 1724 г. — учреждением кассы для поддержки нуждающихся братьев и ближних; в эту кассу каждая ложа должна была вносить свои вклады, соответственно степени своего благосостояния и числу членов. Хотя деятельность кассы вследствие недостатка средств и была в первое время весьма незначительна — ее поступления лишь в

1770 г. достигли 1500 фунтов, — это все же поставило достойную цель практической деятельности братии.

Новый союз франкмасонов, подобно прежнему союзу, делал возможным общение между представителями всех классов общества. Здесь сталкивались для общей работы люди всех сословий, всех профессий и исповеданий — громадный прогресс как в деле личного совершенствования каждого отдельного человека, так и в деле воспитания всего человеческого рода. Единственным мерилом человеческого достоинства служили для франкмасонов чистота нравов, душевная доброта и любовь к истине. Они, правда, сохраняли еще символы строительных лож, их организацию и прием, но, по примеру прежних обществ, придавали им иной внутренний смысл.

Великой ложе охотно приписывают весьма далекие цели. Но ни история ее развития, ни сохранившиеся протоколы ее заседаний ничего не говорят об этом. Нельзя, однако, не заметить, что Великая ложа нередко делала весьма важные постановления. Так, уже очень рано она присвоила себе особое право, на основании которого ни одна ложа не могла быть учреждена без согласия Великой ложи.

И, в самом деле, вряд ли существовала когда-либо хотя бы одна признанная франкмасонская ложа, учреждение которой состоялось бы помимо Лондона. Но все же прошло довольно много времени, прежде чем Великая ложа решилась громко заявить о своем авторитетном положении. Ее первоначальная власть и снисходительная слабость по отношению к подчиненным ей организациям, ее безучастное отношение к собственным великим задачам, ставшее особенно заметным в эпоху 1741–1751 гг., привели к столкновениям и раздорам между членами распространившегося в то время уже по всем цивилизованным странам союза и вместе с тем к опасному регрессу в ходе его внешнего развития.

Уже в 1724 г. франкмасонские отступники образовали реакционное сообщество. Это был Орден гормоголов. Он составился из приверженцев Стюартов и римской церкви, которые в страстных памфлетах стали нападать на правительство и создали этим кое — какие неприятности также и для своих прежних друзей. Но те безучастно проходили мимо этих веяний эпохи и с непостижимой беззаботностью предоставляли событиям идти своим порядком.

«Старые обязанности» поручали выбор мастера лишь ограниченному кругу лиц, занимавших должности надзирателей. Чтобы возбудить в высших классах общества более активный интерес к стремлениям союза, решено было возводить в звание великого мастера лишь лиц из высших классов; их вступление облегчалось еще тем, что их не только посвящали в течение одного вечера, но и возводили сейчас же во все степени. Такие члены, не знакомые с франкмасонским ритуалом, не были, конечно, в состоянии выполнять обязанности, возлагаемые на них их званием. Они должны были постоянно прибегать к помощи депутатов из мастеров. Все это вызвало недовольство в среде членов братства. В предпочтении высших классов они увидели нарушение братского равенства. И они были совершенно правы. Но лучшее — враг хорошего. Можно сомневаться в том, что франкмасонство при других условиях достигло бы в столь короткое время такого пышного расцвета, который вызвал изумление как современников, так и потомства.

Недовольство братьев росло по мере того, как деятельность лож грозила совершенно заглохнуть среди бесконечных, нередко сводившихся к кутежам пиршеств, блестящих празднеств, торжественных процессий и тому подобных бессмысленных увеселений, устраивавшихся как будто специально для издевательства над высшими задачами союза.

Так, между прочим, один член из Базеля, посещавший английские ложи, жаловался на «пьянство» среди английских кружков. 27 декабря 1728 г. великий мастер лорд Кингстон устроил спектакль с «прологом и эпилогом в честь масонства». Участники явились без передников, но в белых перчатках.

К тому же было постановлено не принимать больше бедных. Неудивительно, что при таком направлении умов возгорелась страшная борьба из-за знаков отличия, присвоенных должностным лицам, из-за серьезного вопроса о том, должны ли масонские регалии, то есть наугольник, ватерпас и отвес отливаться из чистого золота или же они могут быть только позолоченными, отделывать ли передник синим или красным шелком. Лишь в 1752 г. Великая ложа энергично взялась за дело. Она издала внушительные наставления для должностных лиц, призывая их к строгому и добросовестному выполнению всех законов и правил, и неустанно следила за выполнением своих предписаний. Этот шаг был тем более необходим, что другой так же организованный союз угрожал затмить Великую ложу.

Основанная ирландскими масонами в Лондоне, Великая ложа старых масонов (Ancient Masons) с 1751 г. начинает необыкновенно быстро расти. В 1756 г. она насчитывала уже 54 филиальных ложи. Соперничающие власти враждовали между собою, но это не мешало членам обоих союзов быть в дружеских отношениях; были даже такие, которые принадлежали к обеим группам.

Душой новой Великой ложи и ее руководителем был ее великий секретарь, ирландец, Лоуренс Дермот, по профессии живописец и виноторговец, вследствие своей неутомимой деятельности, совершенного бескорыстия, обширных познаний в масонстве и довольно солидного образования он был утвержден в 1771 г. в качестве «великого мастера — депутата». В этой должности он оставался в течение многих лет к великому благу «Старых масонов». Современники и потомки осудили этого превосходного человека, заклеймив его именем лжеца и лицемера. Лишь спустя около ста лет после смерти — Дермот умер в 1791 г. — новейшие солидные исследования восстановили доброе имя несправедливо опороченного человека. Истина часто медлит в своем нечеловеческом шествии. Часто кажется даже, будто она преднамеренно прячет свою сияющую главу пред ложью и коварством. И все же мы можем быть твердо уверены, что правда всегда будет возвещена во всеуслышание, когда придет ее пора. Дермот — автор «Ahiman Rezon», то есть «Воля, или Совет Ахимана». Это книга уставов старых масонов.

После многократных попыток примирить разногласия двух Великих лож состоялось наконец 27 декабря 1813 г. их слияние под наименованием «Объединенной английской Великой ложи».

При воссоединении было постановлено, что истинное старое масонское общество должно состоять из трех и не более разрядов: учеников, подмастерьев и мастеров с «включением высшего ордена священного Royal Arch» (Королевский свод). Когда и где возник этот разряд, был ли он английского, шотландского или даже французского происхождения, мы не знаем. Известно только, что в 1751 г., когда возникла Великая ложа старых масонов, он был широко распространен в Америке и Англии.

Далее было установлено полное единообразие в учении и деятельности отдельных лож, а также в приеме и присяге учеников, подмастерьев, мастеров, в одежде и правилах для братии. «Дабы существовало единственное, истинное учение во всем масонском мире, со дня подписания предполагаемого объединения и до скончания веков».

Объединенная английская Великая ложа начала свою деятельность при 648 филиальных ложах. К концу 1899 г. число доходило уже до 2348. Сюда присоединились 836 Royal Arch-капитулов.

Громадное большинство этих союзов выполняло свои масонские обязанности, ограничиваясь лишь участием в блестящих, чисто внешних проявлениях — в торжественных собраниях и пиршествах и в благотворительности, о грандиозных размерах которой мы можем составить себе лишь приблизительное представление. В Англии эта «небесно прекрасная дщерь великой любви к человечеству» привлекла к себе всеобщее внимание настолько, что из-за нее была забыта главная задача «царственного искусства». Правда, она предписывает своим приверженцам облегчение человеческих страданий, осуществление любви ко всему человечеству. Но ведь это лишь средства для достижения главной цели. Высший идеал, к которому стремится «союз франкмасонов, — это гармоническое развитие человека на чисто человеческой основе и гармоничное устройство общества путем воспитательного воздействия на членов при помощи символов, поучения и примера, посредством общей работы и постепенного совершенствования своего общества, дабы оно являлось образом». Нет нужды доказывать, что ханжество англичан теперь, более чем когда-либо, далеко от осуществления этой прекрасной задачи.


ФРАНКМАСОНСТВО ВО ФРАНЦИИ

Англичане, жившие в Париже, основали там в 1725 г. первую ложу. Но только 3 апреля 1732 г. она получила от лондонской Великой ложи устав.

«Главная причина, сделавшая ложу популярной во Франции, — мода». Восторгались английским государственным строем, который Монтескье рисовал своим соотечественникам как пример, достойный подражания; восхищались английским народом, которому Вольтер пел хвалебные гимны, английской литературой, английскими лошадьми, английскими костюмами. «В конце концов французу недоставало лишь счастья быть франкмасоном — и вот он стал франкмасоном».

В 1736 г. мы находим в Париже Великую ложу, составившуюся из четырех строительных лож.

Когда это стало известным, то был издан королевский указ, воспрещавший всем подданным сношения с франкмасонами, подозреваемыми в преступных замыслах. Вскоре после того один виноторговец был наказан за то, что он допустил у себя собрание масонов. Но общего указа против таинственного общества, очевидно, издано не было, ввиду принадлежности к нему весьма знатных и влиятельных лиц. Пополняясь притоком все новых и новых членов, ложа беспрепятственно продолжала свою деятельность. Известная булла In eminenti specula, изданная папой Климентом XII 28 апреля 1738 г. и предававшая франкмасонов анафеме, также не оказала никакого действия, так как парламент отказался поддержать это отжившее средство устрашения. Тем ревностнее стремились известные кружки подорвать в обществе доверие к ненавистному союзу. Актеры изображали в карикатурном виде обычаи франкмасонского союза, танцовщицы исполняли франкмасонские танцы, ученики иезуитов ставили пантомиму, воспроизводившую церемонию приема новых членов. Наконец и легкомысленные, изменившие союзу франкмасоны также стали принимать участие во всех этих пародиях, бессовестно открывали любопытной толпе ритуалы и обычаи франкмасонства, описывая все это в широко распространившихся и нередко даже иллюстрированных сочинениях. Наряду с этим в самом союзе обнаружились новые течения, как, например, «масонство прозелитов», которые направили все масонство на новые, роковые для него пути.

Во Франции, классической родине масонских заблуждений, с 1730 г. возникают общества, присваивавшие масонские формы, но принимавшие в члены также и женщин (адопционное масонство). К ним принадлежат Монсорды, Pordre de la felicite, Pordre des Dames ecossaies de l’hospice du Mont-Tabor и т. д. Каждое общество имело свой особый ритуал и несколько (до десяти) разрядов. Самый почетный разряд назывался «разрядом благородной шотландской драмы». Великим мастером «шотландской Великой адопционной ложи» в 1775 г. была герцогиня Бурбонская, в 1780 г. — принцесса Ламбаль. В эти блестящие дамские ложи стремились все, кто только пользовался каким-либо именем в старой Франции — высшее дворянство, знаменитые художники, известные ученые. Любопытство и суетность со стороны женщин, галантность и жажда развлечений со стороны мужчин поддерживали и усиливали все эти аномалии. Даже революция не вполне уничтожила их. Ложа — родоначальница окончила свое существование лишь в начале XIX в. В последнее время она вновь возродилась к жизни, и не только во Франции, но и в Швейцарии, и в Испании пользуется большой и все возрастающей популярностью.

Единичные попытки некоторых серьезно настроенных масонов положить предел всем этим нелепостям и вырождению лож большей частью кончались неудачей, ибо наталкивались на полную неспособность членов союза к дисциплине. Энергичную, хотя и безуспешную деятельность в деле преобразования масонства проявил шотландец Рамзай.

Рамзай — шотландский дворянин (ум. 1743), отличавшийся обширными познаниями и глубокою религиозностью, ученик и друг благородного Фенеона. В течение долгого времени его подозревали в том, что, введя в франкмасонство высшие разряды, он злоупотреблял ими в политических целях и таким образом являлся пособником иезуитов и сторонников Стюартов. Превосходный человек этот действительно имел сношения со Стюартами, но он не принимал никакого участия в политических интригах ложи. Но менее всего содействовал он возникшей в это время торговле высшими степенями.

11 декабря 1743 г. принц Людовик Бурбонский, граф Клермонский, близкий родственник французского королевского дома, был избран великим мастером. Он должен был вернуть царственному искусству «утерянный блеск и доверие». Но принц жестоко обманул возлагавшиеся на него надежды, тем более что он только 4 года спустя получил разрешение короля на принятие этого звания. Великая ложа не переставала, однако, стремиться к установлению прочного порядка и с этой целью приняла в 1743 г. наименование Grande Loge Anglaise de France.

Неурядицы среди французского франкмасонства увеличивались с каждым днем. Прием новых членов и основание новых лож проводились с прямо-таки преступным легкомыслием. Учредительные патенты продавались большей частью за деньги. Должностные лица, совершенно незнакомые с существом и задачами масонства, были не в состоянии удовлетворительно выполнять свои сложные обязанности.

Несколько энергичных масонов, присвоив себе наименование «шотландских мастеров или мастеров акации», сделали в 1741 г. попытку удержать франкмасонство от такой деградации и вернуть его к первоначальным задачам. Их отличительным знаком была акация, символ чистоты. Добиваясь влиятельных должностей в ложах, они надеялись осуществить таким образом свои планы. Однако повсюду они встречали упорное противодействие, и в 1743 г. Великая ложа отвергла притязание шотландских мастеров на положение привилегированного разряда в союзе. Таким образом, предполагавшаяся реформа не состоялась. Но остатки шотландского масонства сохранились, и в 1755 г. были официально признаны Великой ложей, именовавшей себя теперь Grande Loge de France, в качестве «шотландского разряда»; на них был возложен верховный надзор за деятельностью лож.

Французская Великая ложа отличалась от английской также и принципиально, прием новых членов ставился во французских ложах в зависимость от их христианского, то есть римско — католического исповедания.

Возвышение свободного союза мастеров знаменует собой поворотный пункт в истории французского франкмасонства. Оно является исходным пунктом того гибельного направления, которое можно назвать мошенническим торгом дипломами.

Как известно, равенство всех членов было одним из требований союза. Ни положение, ни принадлежность к тому или иному сословию не играли в этом обществе никакой роли — в этом, как и во многих других пунктах, оно сближалось с другими родственными ему по духу обществами. Лишь характер брата, только сумма свойственных ему высших человеческих добродетелей гарантировали ему особое выдающееся положение среди сотоварищей.

Подобные принципы не соответствовали воззрениям, господствовавшим среди гордых своим дворянством французских братьев. Как в общественной жизни, так и в жизни ложи глубокая пропасть отделяла знатного барина от презираемого им простого мещанина.

При таких обстоятельствах заранее исключалась всякая возможность успешного развития во Франции франкмасонского идеала. Тем не менее не раз делались попытки найти средства и пути к устранению перегородок, разделяющих сословия. Так, например, наделяя лиц буржуазного происхождения титулом шевалье или особым масонским прозвищем, рассчитывали польстить этим их самолюбию и тщеславию и вместе с тем удовлетворить требованиям масонства относительно братства и равенства. Впрочем, участники вскоре убедились, насколько ошибочен был этот странный прием. Аристократы вышли из союза, основали свои особые дворянские ложи, установили особые дворянские разряды и, наконец, особые высшие степени в иерархии этих разрядов. И собрания свои они уже называли не ложами, а коллегиями, советами или капитулами. Пример дворянских лож в изобретении новых разрядов немедленно вызвал восторженное подражание и в противоположном лагере.

Таким образом, возник хаотический, страшно запутанный конгломерат систем и разрядов, наиболее ярко сказавшийся в «шотландской системе». Сюда относятся клермонтский капитул, вскоре слившийся во Франции с другими системами всяких степеней, в Германии же приведший к весьма печальным результатам; разряды: Chevalier d’Orient (Рыцарь Востока) и Chevalier d’Occident (Рыцарь Запада), разряд Empereurs d’Orient et d’Occident (Император Востока и Запада), Chevalier du temple (Рыцарь Храма) и т. д. Последний легенда связывает со старым Орденом храмовиков, который является якобы истинным и древнейшим предшественником франкмасонского союза. Члены его, принадлежавшие исключительно к высшим классам, назывались «храмовниками, так как они имели право входить в храм и там молиться; в этом святилище царит покой мира и равенства». Далее нужно упомянуть: Академию истинных масонов (А des vrais magons), основанную в 1778 г.; в ее шести аллегорических разрядах преподавалось герметическое искусство, Академию мудрых (A. des Sages), основанную в 1776 г. и якобы устроенную по образу Nova Atlantis Бэкона («Новая Атлантида», произведение Фрэнсиса Бэкона), «Избранные Coens» (Elus Coens, избранные священники) — теософская система, созданная в 1754 г. и основывающаяся на легендарной истории мира от сотворения его до рождения Спасителя. Членами этого общества могли быть также и женщины. Оно имело девять разрядов, а позднее даже и одиннадцать. В девятом разряде давалось клятвенное обещание оставаться верным римско — католической религии, а также и делом и советом помогать братиям. Стоит упомянуть также «Избранников истины» (Elus de la verile). Эта система существовала (с 1776 г.) лишь несколько десятилетий. Она отрицала все системы, основывавшиеся на магии, каббалистике, алхимии и т. п., и стремилась из восьми высших — было еще четыре низших — разрядов создать франкмасонскую знать. Двадцатый был разряд des Rosecroix (Розы Креста). В этом разряде, игравшем, вообще, выдающуюся роль в системе высоких степеней, прославлялось рыцарство и торжественно праздновались на католический манер смерть и воскресение Иисуса Христа.

Ужасающие размер!т, которые приняли мошеннические проделки с высшими степенями, заставили наконец Великую ложу, носившую с 1773 г. название Grand d’Orient de France (Великий Восток Франции), в 1777 г. высказаться против разрядов. Запрещение не произвело, однако, никакого действия. Зла уже нельзя было уничтожить. Во всяком случае, очень важно было то, что в 1785 г. Grand Chapitregeneral de Franceco своими высшими разрядами присоединился к Высокому Совету, — событие, с которым связано введение французской системы наставления (Rite jranqais). Ею руководствуется большинство французских лож. Она состоит из трех низших (символических) и четырех высших разрядов: ЕЛи Ecossais, Chevalier d’Orient и Chevalier de Rosecroix.

Бури революции совершенно заглушили всякую деятельность франкмасонов во Франции. Но уже в 1795 г. в покинутых ложах зарождается новая жизнь. Великий Восток был снова восстановлен, и немедленно снова возгорались прежние раздоры. Тем не менее число лож и капитулов возрастало с каждым годом. В 1814 г. первых насчитывалось 886, вторых — 337. Все старания примирить соперничающие и жестоко враждующие между собой стороны были безуспешны. Возникшее в 1848 г. много обещавшее реформаторское движение также вскоре прекратилось, так как реформаторы стремились осуществить таким путем республиканско — социалистические идеи. К несчастью, клерикальная пресса также принялась с яростью нападать на ложи. Грозила опасность полного запрещения франкмасонства. До этого дело, однако, не дошло, но правительство не могло долее спокойно смотреть на опасную деятельность лож, угрожавшую общественному спокойствию.

11 января 1862 г. Наполеон III назначил великим мастером не масона, маршала Маньона, — необыкновенное, но, как оказалось, в высшей степени разумное мероприятие. Во главе управления стал человек, глубоко заинтересованный в том, чтобы поднять французское франкмасонство, с несокрушимой энергией стремившийся к устранению укоренившегося зла. К сожалению, немного лет спустя смерть положила конец его полезной деятельности. В заслугу Маньону нужно поставить то, что он вернул Великому Востоку свободное избирательное право и соединил с Великой ложей Орден Мисраима, насчитывавший массу последователей.

Орден Мисраима (Misraim, Egyptien) был перенесен в начале XIX в. еврейским купцом Михаилом Бедаридом из Италии во Францию, и здесь был им и его братьями Марком и Иосифом преобразован и расширен. По преданию ордена, Мисраим, сын Хама, пришел в Египет, завладел страной и дал ей свое имя. Созданным Мисраимом тайным учением об Осирисе, Исиде, Тифоне и других воспользовались все философские школы, тайные союзы, большинство религий, а также и масонских обществ. Блестящая система Восточного ордена Мисраима состоит из четырех серий — символической, философской, мистической и герметически-каббалистической. Серии разделены на 17 классов и 90 разрядов. Члены 87–90 разрядов управляют тремя первыми сериями, доходящими до 77 разряда. Souverain Prince 78 разряда — в то же время шеф четвертой серии. 90–й разряд принадлежит неизвестному Souverian Grandmaitre absolupuissant supreme de l’ordre. Подобного же происхождения Rite de Memphis, или Восточный франкмасонский орден Мемфиса. Как сообщает предание, он основан Ором, который в 1146 г. был обращен в христианство Святым Марком. В 1150 г. рыцари принесли будто бы из Палестины в Эдинбург масонскую премудрость и основали там Великую ложу. Таково происхождение современного масонства. В 1815 г. сам Хонис (Honis) из Каира основал первую ложу ордена во Франции, Les disciples de М. в Монтобан. Но ложа эта только в 1838 г. приобретает некоторое значение. Согласно статутам, объявленным тогда, система нового ордена имела особый мистический ритуал в восточном духе. От членов требовалось сохранение доброго согласия с членами всех масонских корпораций. Возведение в высший сан должно было совершаться по заслугам, а не за деньги. Закрытый в 1843 г. полицией, орден снова возродился в Париже в 1848 г.; он состоял из 90 «разрядов знания», разделенных натри серии, по 30 разрядов каждая. Высший разряд (Sanctuare) должен был всецело посвятить себя эзотеризму. Когда в 1851 г. ему снова стала угрожать преждевременная гибель, орден перенес свою резиденцию в Лондон, откуда проник в Бельгию, Италию, Испанию, Румынию, Швейцарию, Америку и Австралию. Даже в Берлине появились его агенты. В 1860 г. число разрядов было сокращено до 30. «В этом отталкивающем неиспорченный вкус ритуале можно видеть лишь одну из попыток вернуть франкмасонов к теософии давно уже отвергнутых старых систем высших разрядов, совершив предварительно символическую прогулку через различные культурные эпохи».

Как уже изложенный период истории французского франкмасонства, так и дальнейшее его развитие до начала настоящей эпохи представляет мало утешительного.

Когда в 1869 г. Великий Восток горячо высказался за прием в члены представителей цветных рас, большинство американских Великих лож прекратило с ним сношения. Во время франко — прусской войны десять парижских лож обвинили в клятвопреступничестве короля Вильгельма и его сына, кронпринца. 15 марта 1871 г. в Лондоне должен был состояться масонский конгресс для разбора дела этих двух высокопоставленных членов ложи. Вследствие такого безрассудного образа действий, которому Великий Восток нисколько не воспротивился, немецкие Великие ложи прекратили с ним и с Верховным Советом всякие сношения, а совет управления швейцарской Великой ложи Альпина запретил своим ложам всякое участие в предполагаемом конгрессе.

С некоторого времени во французских ложах стал проявляться дух радикализма. Добившись в 1871 г. отмены должности великого мастера, радикальные члены союза сумели настоять на том, чтобы на общем собрании Великого Востока 10 сентября 1877 г. из статута был вычеркнут тезис о бытии Бога и бессмертии души. Последствием этого шага было то, что Великие ложи Англии, Шотландии, Ирландии и Канады, а также и некоторые ложи Соединенных Штатов немедленно прервали с ним всякие сношения.

Раздоры в Верховном Совете привели в 1879 г. к учреждению новой Великой ложи под названием Grande L. Symbolique Ecossaise (Великая символическая шотландская ложа), признававшей согласно шотландскому ритуалу только три символических разряда. Между тем с 1896 г. обе высшие степени снова слились воедино в виде Верховного Совета Великой французской ложи (Supreme Conseil Grande Loge de France).

Великого мастера (с 1871 г.) заменил совет ордена, состоявший из тридцати членов. Вся работа выполнялась шестью комиссиями; а во главе совета стояли: президент, два вице — президента, два секретаря и хранитель печати. Совет этот и выбранные посредством закрытого голосования депутаты от лож составляли генеральное собрание, которому принадлежал высший авторитет во всех вопросах законодательства и управления. В 1898 г. французскому Великому Востоку были подчинены 322 ложи, 44 капитулов и 17 советов.


ФРАНКМАСОНСТВО В ГЕРМАНИИ

Великий космополитический дух, одушевлявший франкмасонство, нашел восторженный отклик в сердцах немецкого народа, и спустя короткое время на немецкой почве возникли многочисленные франкмасонские ложи; франкмасонство достигло здесь пышного расцвета и приобрело такое огромное значение, какого оно не достигало ни во Франции, ни в Англии.

Главной причиной такого поразительного явления нужно признать — наряду с принадлежностью к союзу Фридриха Великого — положение немецкой просветительной философии «о необходимости изъятия науки из школы и непосредственного, деятельного воздействия образованных классов на нуждающиеся в просвещении массы».

Кроме того, были еще и другие, не менее здоровые идеи, которые создавали твердую почву для деятельности франкмасонов в Германии.

Ненасытное любопытство, с одной стороны, а с другой — неутомимое стремление к равенству привлекало к масонству во Франции массу дворянства и буржуазные классы. В Германии, как и во Франции, не существовало общественной жизни. Об общественной деятельности не было и речи, а полицейская опека заботилась о том, чтобы уничтожать в самом зародыше всякое сколько-нибудь значительное брожение в общественной жизни. Но аристократическое парижское общество имело, по крайней мере, салоны, где процветало искусство оживленной беседы. Здесь могло свободно высказываться общественное мнение, здесь же проявлялось во всем своем блеске бойкое французское остроумие. Ничего подобного не существовало в Германии, тем более что умственный кругозор задающих тон высших классов был здесь весьма ограничен. И вот масонские ложи оказались теми укромным уголками, где люди с более высокими умственными запросами, вдали от суеты будничной жизни, могли обсуждать со своими единомышленниками все животрепещущие вопросы эпохи — в особенности вопросы воспитания и образования — и беспрепятственно творить дела милосердия; где царили благородные товарищеские отношения, где можно было всегда найти интересных собеседников, где увенчивалась всякая добродетель. Насколько глубоко идея о необходимости и воспитательном значении тайных союзов внедрилась в сознание наиболее образованных и просвещенных умов, доказывает то выдающееся и исключительное место, которое отводит ей Гете в своем «Вильгельме Мейстере». В этом несравненном романе с глубочайшей жизненной мудростью и потрясающим реализмом изображаются борьба и смутные искания иной жизни, стремление к чистому и гармоничному человеческому существованию.

Франкмасонство было облечено глубочайшей таинственностью, и распространилась заманчивая молва — скоро накрепко застывшая во многих головах, — будто франкмасонство обладает чудесными «арканами» (тайнами). Несмотря на то что Германию наводняли просветительные идеи, все глубже и глубже проникавшие в жизнь народа, настроение умов все еще оставалось мистически — печальным. Насколько велики были заслуги популярной философии в области освобождения и поднятия среднего уровня образования той эпохи и насколько философия выиграла вследствие этого в ясности и формальном развитии, настолько же многого оставляла она желать в отношении содержания глубины и обоснованности.

Поверхностный эклектизм, мало чем отличающийся от простого дилетантизма, выдавал себя за настоящую мировую мудрость. Поэтому просвещение не раз впадало в материализм, как неверие превращалось в суеверие и религиозное безумие. «Именно наиболее просвещенные и здравомыслящие люди легко делались добычей мошенников». Образование и вообще вся научная и литературная деятельность оставались еще слишком поверхностными. Великие открытия в области естествознания не находили еще должного признания. Нечистые страсти затуманивали чувства, и необузданная фантазия стремилась к познанию высших тайн. Повсюду была распространена вера в существование таинственной мудрости, дающей тем, кто ею обладает, возможность входить в более близкое общение с Богом и проявлять известную власть над миром духов. Еще не погиб, как мы знаем, цех астрологов и алхимиков, и мысль найти жизненный эликсир или философский камень все еще имела неопреодолимое обаяние.

Франкмасонство проникло в Германию через Гамбург и Франкфурт — на — Майне. Еще в средние века между старым ганзейским городом и британскими островами установился особенно оживленный торговый обмен. А когда курфюрст Ганноверский вступил на английский престол (1714) под именем Георга I, Нижняя Германия оказалась совершенно открытой английскому влиянию.

Уже в начале тридцатых годов мы встречаем в Северной и Западной Германии многочисленных масонов; будучи принятыми в братство в Англии, они, со своей стороны, стремились перенести многообещавший союз и на свою родину.

В 1733 г. лондонская Великая ложа разрешила «одиннадцати немецким господам и добрым братиям» основать ложу в Гамбурге. Но прошло еще четыре года, прежде чем (6 декабря 1737 г.) удалось учредить первый немецкий центр франкмасонства. Немецкая ложа пользовалась для своих работ французским языком, не имела писаного ритуала, принимала желавших вступить в нее с открытыми глазами ив 1741 г. получила название «Авессалом».

Гамбургская ложа превратилась в Провинциальную ложу Гамбурга и Нижней Саксонии. Она получила из Лондона учредительную грамоту; кроме многочисленных лож, открывавшихся в различных местах, к ней присоединились 5 гамбургских лож, носящих в настоящее время название «Пяти соединенных лож».

Вследствие введения системы строгого послушания связь с Лондоном на долгое время прервалась; в 1787 г. она была восстановлена, но в 1811 г. Провинциальная ложа, наконец, объявила свою независимость, назвавшись Великой гамбургской ложей.

С 1757 г. в Гамбурге усиливается страсть к устройству новых орденов, ко всякой таинственности. В то время возникла ложа Esperance, основанная Ordre des chevalieres et des dames de l’esperance (Орденом рыцарей и дам надежды), — учрежденным во Франции тайным мужским и женским орденом, который был устроен по образу франкмасонских лож; этот орден нашел вскоре последователей и в Германии — именно в Иене, Геттингене, Гамбурге, Шлезвиге, Лейпциге, Ганновере и Штутгарте. Его название таинственно обозначалось буквами ZN, начертанными в виде пятиугольника. Его девизом было: «Sinceritate et virtute conjuncti». В 1758 г. в

Германии существовала ложа, принадлежавшая к Ордену цепи пилигримов (также Общество цепи). Это удивительное общество существовало не в одном только Гамбурге, его можно проследить также в Иене, Гельмштедте и Копенгагене, где оно действовало еще и в XIX в. Оно состояло главным образом из лиц высших классов. Знаком ордена, в особенности в письмах, служили буквы WBS. Они означали три главных обязанности ордена: послушание, постоянство и молчание. Эти же буквы служили регалией общества. Соединив в монограмму, их носили на белой ленте в петлице жилета. Члены именовали себя рыцарями цепи, их собрания назывались униями. Все члены вместе назывались фаворитами; членами могли быть как мужчины, так и женщины. «Повесить члена на цепь» означало принять в орден нового члена. Весь ритуал ордена символизировал путешествия и паломничества.

В 1759 г. в Ганновере была открыта филиальная ложа Concordia. В том же году здесь возникли отделения Ордена добродетели и чести и Ордена мудрости. Основателем первого называют герцога Луи Ньюкастльского, а годом основания признают 1743. Регалией ордена было сердце, в знак того, что братья должны были относиться друг к другу с братской любовью. Орден мудрости был будто бы основан Аддисоном, Стилем и Свифтом, а буквы Л55 указывают на имена членов. Сколько-нибудь выдающегося значения орден этот не приобрел. В июне 1762 г. один капитул Иерусалимского рыцарского ордена основался в Гамбурге, а в январе 1765 г. была окончательно установлена система «строгого послушания».

Между тем с 1770 г. возникает целый ряд лож, примкнувших к Великой национальной ложе в Берлине. В 1777 г. они основали подчиненную этой высшей власти Провинциальную ложу Нижней Саксонии, к которой теперь принадлежат шесть Иоанновых лож (Jochannislogen). Начиная с 1845 г. в Гамбург проникают и другие учения, так что в настоящее время там работает 16 лож и 6 различных союзов. Из Гамбурга франкмасонство проникло в 1744 г. в Брауншвейг, в 1746 г. — в Ганновер и другие местности.

Огромное значение для развития союза на немецкой почве имело то обстоятельство, что Фридрих Великий не счел для себя унизительным вступить в братство.

Однажды во время одной поездки на маневры в прирейнских странах, которую король прусский Фридрих — Вильгельм I совершал в 1738 г. в сопровождении своих старших сыновей, кронпринца Фридриха и принца Августа — Вильгельма, за столом разговор коснулся франкмасонов. Король считал их опасными для государства и потому отозвался о них весьма неодобрительно. Присутствовавший же в качестве гостя граф Альбрехт фон Шаумбург — Липпе стал горячо защищать оскорбленное общество и смело заявил о своей принадлежности к масонству. Этот разговор произвел на кронпринца сильное впечатление. Когда все встали из-за стола, он отвел графа в сторону и выразил ему настойчивое желание быть принятым при его содействии в общество, члены которого настолько правдолюбивые люди. Он добавил, что это может, не вызывая толков, состояться только в Брауншвейге, где король будет приблизительно в начале августа и где во время мессы соберется много посторонних лиц. Граф, состоявший членом в Лондоне и мало знакомый с немецкими условиями, обратился к барону Альбедилю в Ганновере и сообщил ему', что одно высокопоставленное лицо желает сделаться франкмасоном. Альбедиль известил об этом свою ложу «Авессалом» в Гамбурге. Когда же по наведенным справкам стало известно, что высокопоставленным кандидатом был не кто иной, как кронпринц Прусский, гамбургская ложа отправила в Брауншвейг депутацию из своих членов: фон Оберга, фон Левена и фон Бильфельда. Депутаты прибыли в Брауншвейг 11 августа 1738 г. и остановились в гостинице Корна «Zum Schloss Saidahlum». Одновременно с ними приехали графы фон Шаумбург и Кильмансегге, фрейгер фон Шаумбург и фон Альбедиль. Днем позднее прибыл в Брауншвейг прусский король со своею свитой.

Кронпринц назначил для приема ночь с 14 на 15 августа. Подходящая для церемонии комната в гостинице была превращена в ложу. В полночь явился Фридрих в сопровождении графа фон Вартенслебена;

он и его спутник, согласно установленному церемониалу, были приняты в члены. «К 4–м часам утра все было уже кончено».

Принадлежность свою к франкмасонству нужно было тщательно скрывать от подозрительного отца, которого очень тревожила переписка сына с Вольтером и другими французскими вольнодумцами. Но Фридрих скоро нашел возможность активно принять участие в деятельности франкмасонов. Уже в следующем году он призвал Оберга и Бильфельда в Гейнсберг, в свой уединенный замок, где создался особый мир глубоких дум и настроений. При содействии этих сведущих братьев состоялся целый ряд масонских собраний и были приняты новые члены.

Спустя лишь несколько дней после своего вступления на престол — 30 июня 1740 г. юный король публично заявил о своей принадлежности к франкмасонству. Между 13 и 20 июня в Шарлоттенбургском дворце состоялось несколько торжественных заседаний ложи, на которых был постановлен прием в члены брата короля, принца Августа — Вильгельма, маркграфа Карла фон Шведта и герцога Фридриха — Вильгельма фон Гольштейн — Бека. Кроме того, в течение этого года состоялись в Шарлоттенбурге, Берлине и Гейнсберге собрания лож под председательством короля. Королевская ложа не носила особого имени. Она называлась обыкновенно Loge du roi, Loge premiere (Ложа короля, Первая ложа) или Noble Loge (Дворянская ложа).

Во время первой силезской войны Придворная ложа потеряла нескольких членов. Вследствие этого в 1743 г. она закрылась, тем более что король уже не мог принимать в ней активного участия.

Официально король не вышел из франкмасонского союза. При массе тяготевших на нем забот и трудов по управлению государством он совсем не находил или находил лишь очень мало времени для участия в Деятельности франкмасонов. Возможно также, что глубокий философский ум не обнаружил в обществе франкмасонов того, к чему он страстно стремился: более тонкого понимания, большей глубины познания, окончательного разрешения Великой загадки бытия. В этом отношении он разделил судьбу Лессинга. Часто повторяющийся, нередко уснащаемый романтическими прикрасами рассказ о том, будто король упразднил Придворную ложу вследствие измены инженера — генерала Ф. Вальрав, — не более как вымысел. Вальрав никогда не был франкмасоном.

Несмотря на все мнимые разочарования и свой горький опыт, Фридрих до конца своей славной жизни сохранил глубочайший интерес к союзу. Об этом ясно свидетельствует не только большое число новых лож, открытых в его правление, но и Protectorium, данный им

16 июля 1774 г. Великой национальной ложе, а также многочисленные рескрипты и указы. Высочайший рескрипт, предшествовавший Protectorium, гласит: «Его Величество всегда будет считать для себя особым удовольствием содействовать своим могущественным покровительством осуществлению стремлений всех истинных франкмасонов; их задача — воспитать из людей лучших членов общества, сделать их более добродетельными и более милосердными». В 1777 г. король охотно согласился на просьбу гроссмейстера Национальной ложи, принца Фридриха — Августа Брауншвейгского о разрешении выставить в ложах портрет короля и послать ему имевшийся у него фотографический снимок со следующей милостивой надписью: «Я могу лишь сочувствовать одушевляющему всех наших сочленов желанию воспитывать хороших патриотов и верных подданных…» Вместе с тем он спрашивает, подтрунивая над самим собою, не будет ли этот портрет скорее напоминать пугало для птиц в саду, «чем побуждать собрание мудрых к благородному соревнованию».

Такое же дружеское настроение отражается в двух письмах к Loge Royal York de I’amitie (Королевская Йоркская ложа дружбы). В письме от 14 февраля 1777 г. мы читаем: «Общество, которое стремится насадить в моих государствах все добродетели и взрастить их плоды, всегда может рассчитывать на мое содействие. Это славный долг каждого доброго властителя, и я никогда не устану выполнять его».

Таким же образом высказался он и в письме из Потсдама, помеченном 7 февраля 1778 г. Но в архиве ложи имеется также крайне немилостивый его указ членам Royal York от 13 ноября 1783 г. Ложа просила разрешения и поддержки короля в устройстве концерта с благотворительной целью. Фридрих с гневом ответил, что из этой просьбы он с неудовольствием усматривает, что ложа Royal York удаляется от основных принципов истинного франкмасонства и, вместо того чтобы стремиться к почтенной конечной цели этого братства, занимается устройством дорогостоящего концерта, который вряд ли много прибавит к средствам, предназначенным для благотворительных целей. В самом деле, этот прежде столь почтенный орден вздумал, по — видимому, играть в игрушки, и он, король, не чувствует никакой склонности давать свое согласие и вообще оказывать особое покровительство пустой затее.

Наряду с такими заявлениями не имеют никакого значения другие слова короля, на основании которых склонны были заключать о его глубоком отвращении и даже презрении к этому союзу.

Наиболее известна не имеющая, однако, исторической достоверности пренебрежительная фраза короля: «La magonerie est ип grand rien» (Масонство — это великое ничто).

Но даже допуская достоверность этой фразы, нужно было бы еще решить, не является ли она в значительной степени продуктом минутного дурного настроения и случайных обстоятельств. Для остроумного короля шутка была обычным делом. Однажды он попросил астронома Мопертюи популярно разъяснить ему дифференциальное исчисление, последний ответил: «Ваше Величество, это невозможно. Высшая математика подобна франкмасонской тайне. Рассказать о ней нельзя: нужно быть посвященным, чтобы вполне понять ее». Король будто бы ответил на это с улыбкой: «Так лучше мне не знать высшей математики; я вижу на себе, что посвящение не всякому помогает». Следовательно, в лучшем случае он признал, что не понял тайны франкмасонства. 18 мая 1782 г. он писал д’Аламберу: «Сообщаю вам, что франкмасоны учреждают в своих ложах религиозную секту, которая — а этим сказано многое — еще более безвкусна, чем все прочие уже известные секты». А незадолго до своей смерти (2 июля 1786 г.) он сказал своему врачу Цимерхману: «Алхимия и хиромантия берут свое начало из франкмасонства; я презираю все эти глупости». Замечательно также и то, что в беседах своих с Henri de Caff, перед которым он открывал свою душу, он никогда не упоминал о франкмасонстве. То, что легенда охотно и быстро завладела такой личностью, как личность великого короля, нисколько не удивительно. Поэтому и его франкмасонская деятельность разукрашена всевозможными вымыслами. К числу их относится, между прочим, рассказ о том, как Фридрих Великий в Аахене принял участие в одном франкмасоне, подвергшемся преследованию иезуитов, и написал в защиту анонимное письмо.

Из ближайших родственников Фридриха к союзу принадлежали, кроме принца Августа — Вильгельма и маркграфа Карла, принц Август — Фердинанд маркграф Генрих фон Шведт (ум. 1788). Престолонаследники великого короля также не только всегда оказывали франкмасонам свое высочайшее покровительство, но многие из них считались даже последователями франкмасонства. Король Фридрих — Вильгельм II с 1 октября 1772 г. до своего вступления на престол считался почетным членом берлинской ложи Zu den drei Schl?sseln.

Король Фридрих — Вильгельм III был принят в 1814 г. в члены русской походной ложи, состоявшей под председательством императора Александра I. Император Вильгельм I 22 мая 1840 г. вступил в союз, 5 ноября 1853 г. совершил в своем дворце церемонию приема своего сына, впоследствии императора Фридриха, а сам принял звание протектора всех франкмасонских лож в Пруссии. Роль эта перешла 2 февраля к принцу Фридриху — Леопольду Прусскому.

Чтобы отвлечь от Придворной ложи чрезмерный приток желающих вступить в ее члены, 13 сентября

1740 г., по инициативе Фридриха, была основана ложа Aux trois globes. В ней господствовал французский язык; в 1744 г. она превратилась в Великую ложу и назвалась Великой королевской ложей — родоначальницей Zu den drei Weltkugeln, а 5 июля 1772 г. приняла свое настоящее наименование.

Король сам принял во вновь учрежденной Великой ложе звание гроссмейстера, которое лишь в 1754 г. уступил барону фон Бильфельду.

Финальные ложи распространились затем из Берлина по многим городам; так, они возникли в Галле, Бреславле, Франкфурте — на — Одере, Мейнингене, Байрете.

Кроме Гамбурга, франкмасонство упрочилось главным образом во Франкфурте — на — Майне. Многочисленные купцы этого торгового и промышленного имперского города входили в тесное соприкосновение с передовым обществом Лондона и Парижа, а затем с успехом распространяли новые идеи на родине. Избрание Карла XII императором Германии (январь — февраль 1742 г.) и его коронование дали возможность большому числу франкмасонов объединиться теснее. Блестящие празднества, сопровождавшие Великое событие, в числе прочих привлекли во Франкфурт весьма многих именитых масонов из различных государств. Насколько известно, французский посланник маркиз de Belle Isles тогда же сумел объединить их для общей масонской деятельности. Первые достоверные сведения об этом событии относятся к марту 1742 г. Союз этот вылился в определенные формы, благодаря основанию 27 июня 1742 г. ложи l’Union (Союз).

Молодая ложа эта, однако, не достигла процветания. Горячее вначале усердие братьев вскоре поохладело. Ложа посещалась неохотно — в результате отъезда нескольких почетных членов. И 24 октября 1746 г. было решено приостановить деятельность ложи до более удобного времени. Так обстояло дело до августа

1752 г. С началом семилетней войны возникли новые затруднения. Вслед за французскими войсками во Франкфурт проникли всякого рода авантюристы и искатели приключений. Последние основали тайные ложи с высокопарными титулами; эти господа беспрепятственно вершили здесь свои темные дела. Их бессовестным проделкам был положен конец лишь по уходу французов. Ложа снова получила возможность проявить весьма плодотворную деятельность (1761). Но уже по прошествии немногих лет появились предвестники новых бурь. Они шли из Берлина. Лишь очень немногие франкфуртские масоны обратились тогда к «новому свету» системы строгого послушания и, основав ложу Zu den drei Disteen, соединились с шотландской ложей Wihelm Zu den drei Rosen. По просьбе большинства членов английская Великая ложа объявила франкфуртскую ложу Провинциальной ложей над всем верхним и нижним Рейном. То обстоятельство, что Великий совет без дальнейших околичностей причислил провинциальные ложи в Германии к новой Берлинской национальной ложе (Великая национальная ложа), побудило франкфуртскую ложу примкнуть — разумеется, лишь временно — к системе строгого послушания.

Отличившийся некоторыми странностями фрейгер Ф. Книге создал план основания такого франкмасонского союза, к которому могли бы примкнуть члены всех систем, и изложил свои фантастические идеи в обширной записке. Она имеется в прекрасной обработке франкфуртских братьев от 18–21 марта 1783 г. и до известной степени должна быть рассматриваема как учредительная грамота эклектического франкмасонского союза, то есть лож, «объединенных с целью восстановить королевское искусство старых франкмасонов». В 1788 г. франкфуртская Распорядительная ложа всего верхнего и нижнего Рейна, а также и Франконского округа снова отдалась под покровительство Англии, вследствие чего английской ложей были признаны и все подчиненные ей строительные ложи. В период революционных войн Провинциальная ложа приостановила свою деятельность. Она открылась снова в 1801 г., с течением времени между нею и английской Великой ложей произошли раздоры, которые привели в конце концов к тому, что в 1823 г. она провозгласила свою независимость в качестве Великой ложи эклектического франкмасонского союза. В качестве таковой она стремилась вернуть эклектический союз к принципам, которые с давних времен выставлялись старыми английскими книгами уставов как основной принцип союза. Стремления эти получили окончательную санкцию путем утвержденного в 1849 г. «Акта реорганизации» и законов, вошедших в схему в 1879 и 1882 гг. В настоящее время к эклектическому союзу принадлежит 20 лож: из них 12 — в Пруссии.

Французского же происхождения, по — видимому, первая дрезденская ложа.

Основателем ее (1738) был граф Гутовский, сын курфюрста и короля Августа Сильного, она получила наименование Aux trois aigles blancs (Трех белых орлов). Число ее членов скоро так возросло, что еще в том же году образовалась ложа Aux trois glaives dor (Трех золотых мечей) и в 1741 ложа Aux trois cygnes (Трех лебедей). Эти масонские ложи послужили основой для возникновения Великой верхнесаксонской ложи, просуществовавшей до

1753 г. В связи с дрезденской была также основана в

1740 г. первая ложа в Лейпциге, нынешняя Minerva Zu den drei Palmen, основавшая ложу в Альтенбурге.

Огромное большинство немецких лож знало вначале только три Иоанновых степени и черпало свои основные принципы из книги уставов английской Великой ложи. Но последняя уделяла масонству континента лишь весьма немного внимания — упущение, за которое она получила тяжелое возмездие.

Знатное юношество из всех стран Европы устремлялось в ту пору в столицу Франции, чтобы закончить там свое образование. Весь культурный мир находился под решительным влиянием религиозных и политических, философских и филантропических идей, которые исходили из Парижа и, казалось, должны были осветить весь мир. Французский язык и французская литература всецело господствовали среди высшего общества.

Немец того времени уже привык считать французов своими учителями и чтить их как недосягаемый образец. Это пристрастие ко всему романскому привело к тому, что как для названий лож, так и для всех трудов пользовались французским языком. Только в 1743 г. в Берлине, а с 1744 г. во Франкфурте начали употреблять немецкий язык в масонском церемониале.

Под французским влиянием в Германии были также введены высшие степени и так называемое шотландское масонство, первые зародыши которого на немецкой почве можно проследить в Берлине начиная с

1741 г. Именно в это время ложа Zu den drei Weltkugein основала шотландскую ложу L’union. Затем в декабре 1758 г. пленные французские офицеры с маркизом de

Lemaiz во главе основали собственную военную ложу La Fidelite, закрывшуюся после обмена пленных, а в 1760 г., по желанию нескольких проживших в Берлине французских франкмасонов, была учреждена строительная ложа Aux trois colombes (Трех голубей). С 1761 г. она получила название l’amitie aux trois colombes (Дружба трех голубей), а с 12 апреля 1765 г., когда она приняла в свои члены герцога Эдуарда — Августа Йоркского, стала называется Royal York de l’amitie.

В 1798 г. ложа Royal York de l’amitie преобразовалась в Великую ложу и разделилась на четыре еще и поныне существующие в Берлине филиальные ложи. Она работает по фесслеровской системе и насчитывает одну Великую провинциальную ложу в Силезии,

11 Внутренних восточных лож (Innere Oriente) и 67 Иоанновых лож.

С 9 декабря 1754 г., независимо от ложи — родоначальницы Aux trois globes, возникает новая Иоаннова ложа под названием Lapetite concorde (Малое согласие). В связи с ней в 1761 г. учреждается шотландская ложа L’harmonie (Гармония), которая в том же году соединилась с другой шотландской ложей l’union (Союз), а 5 марта 1767 г. под названием Friedrich Zum golden L?wen перешла к системе строгого послушания. Ее примеру последовала в 1766 г. ложа — родоначальница Zu den drei Welkugein.

10 ноября 1783 г. Великая национальная ложа-родоначальница, вместе с подчиненными ей ложами, окончательно отказалась от системы строгого послушания. В настоящее время к ней принадлежат: 132 Иоанновы ложи и 69 делегаций Старошотландской ложи в Берлине. К 1770–1776 гг. относится учреждение большинства еще существующих поныне берлинских лож. 27 декабря 1770 г. возникла Die Grosse Landesloge der FM. von Deutschland. В ее ведении находятся 3 Провинциальные ложи (Мекленбург, Силезия и Нижняя Саксония), работающие по шведской системе, а также 28 шотландских Андреевых лож и 111 Иоанновых лож.

19 июня Лернэ основал так называемый Клермонтский капитул, во главе которого стал знаменитый масон фрейгер фон Принтцен, в качестве великого мастера, и пользовавшийся очень плохой репутацией

Роза — в качестве его советника. Капитул назывался Высшим и первым иерусалимским капитулом немецкой нации в Берлине.

Душою всего дела был бывший консисторский советник Роза из Кетена. Получив полномочие и доверенность Принтцена, он объезжал северогерманские города и старался ввести в их ложах новые капитулы высших степеней. Это удалось ему в Лейпциге, Иене, Магдебурге, Брауншвейге, Гамбурге и т. д. Основные принципы и правила высокого ордена он сообщал как священную, строго хранимую тайну, которая была изложена в книге, написанной на латинском языке. Эта книга давала исчерпывающие сведения обо всех семи степенях, «поучала scientias divines elatas» и рассказывала о машинах и о тайнах механики.

Филипп Самуэл Роза, он же Дитрих Шумахер, родом из Бремена, сделался в 1737 г. суперинтендантом и советником консистории в Кетене. Уволенный вследствие порочного поведения, он стал вестн скитальческую жизнь, занимаясь мошенническими проделками. В 1742 г. он вступил членом в ложу Zu den drei Weltkugeln и отправился в Галле, но, по настоянию тамошней ложи, был в 1745 г. исключен из союза. В последующие годы мы находим этого беззастенчивого авантюриста то в Брауншвейге, то в Берлине и Потсдаме, где он безуспешно добивался от королевского казначея Фредерсдорфа содействия своему предприятию, а именно: из солнечной пыли делать золото. Наконец, Роза нашел себе столь желанный источник дохода в раздаче клермонтских высоких степеней. Эта деятельность снова привела его в 1759 г. в Галле, где человек этот, — как это ни кажется невероятным, — несмотря на окружающее его презрение, снова приобрел влияние и даже был избран в 1760 г. «мастером кресла» (Meister von Stuhl), Должность, которой он снова лишился по прошествии трех, лет, так как слишком свободно пользовался кассой ложи. А после того, как он вступил в тайное соглашение с преступным Джексоном, он был снова изгнан из ложи. Насколько известно, этот ловкий авантюрист окончил свою полную приключений жизнь в глубочайшей нищете в Голландии.

В связи с клермонтским капитулом находилась система тамплиеров. Она усердно содействовала распространению создавшегося там чудесного рассказа об обращении тамплиеров в масонов. Согласно этому рассказу, несколько тамплиеров, счастливо спасшихся от крушения, постигшего их орден в 1314 г., перебрались в Шотландию и, примкнув к тамошним строительным ложам, продолжали здесь выполнять тайное учение своего ордена. Учение это было затем принято франкмасонами. Таким образом, новый союз человечества является лишь продолжением старого Ордена тамплиеров.

На почве этой детской побасенки возникли многочисленные франкмасонские системы, особенно распространившиеся во Франции и Англии, в Ирландии, Шотландии, Канаде и Соединенных Штатах.

Encampments of Knight Templars в настоящее время процветают в Америке больше, чем когда-либо прежде. Члены общества показываются публично охотнее всего в своем полном орденском одеянии, напоминающем современные военные мундиры. Не следует смешивать с этими Encampments процветающий в Англии и Северной Америке Британский орден тамплиеров и возникших в XVIII в. в Париже Chevalieres de Vordre du Temple (неотамплиеры). Первый представляет собой ортодоксально — христианское рыцарское общество, высшая цель которого — охрана христианской религии; к франкмасонству оно не имеет никакого отношения. Chevalieres de Vordre du Temple — это религиозное общество, сначала стоявшее отчасти в связи с франкмасонством, но вскоре снова отделившееся. В 1848 г. оно исчезает со страниц истории. Законы неотамплиеров изложены в 43 параграфах, из которых в 21 заключается формула присяги. Неофиты должны были подписывать ее своею кровью. В присяге говорится о послушании, бедности, целомудрии, братстве, гостеприимстве, военной службе. Неотамплиеры утверждают, что Иоанново христианство было религией прежних тамплиеров. Все их учение представляет собою хаотическую смесь пантеизма, спинозизма, эмпиризма Локка, материализма, пользовавшегося дурной славой Ла — Метри и монадологии Лейбница. Женщины также допускались в этот странный рыцарский орден.

Учение тамплиеров проникло и в шведскую систему, а также упрочилось и в северных Великих ложах, где оно процветает и поныне.

Из Франции пристрастие к тамплиерам перешло в Германию. Сомнительная заслуга перенесения этого учения в Германию принадлежит «с. G. М., ritters vom reissbrede d. z. Heermeisters an der. E. und Order». Под таким мистическим титулом скрывается, по всей вероятности, маршал von Biberstein auf Herrengrosserstadt в Тюрингене. Посвященный во Франции в тайны нового тамплиерства, он учредил в качестве провинциального гроссмейстера VII провинции — Германия между Эльбой и Одером — в Наумбурге строительную ложу Aux trois marteaux (Трех молотков) и давал рыцарские имена членам, еще состоявшим в степени учеников.

После его смерти его сын, такой же фантазер, как отец, перешел (1742) к имперскому фрейгеру фон Хунду.

Карл Гогхельф, имперский фрейгер фон Хунд (род. 1722), представляет собою одно из наиболее любопытных явлений, порожденных немецким франкмасонством XVIII в. Совершенно несправедливо считали его обманщиком. Чересчур доверчивый, он, напротив, часто сам оказывался жертвой отъявленных плутов. Будучи принят в 1741 г. во Франкфурте — на — Майне в масоны, а год спустя избранный мастером одной гентской ложи, Хунд отправился в Париж, где за большие деньги получил указания относительно «нового света» и был назначен коадъютером VII провинции. Вернувшись в Германию, он вошел в тесные сношения с маршалом Наумбургской ложи и, в свою очередь, учредил в своем имении Unwurde строительную ложу Zu den drei S?ulen. Его деятельность на поприще франкмасонства требовала больших затрат, и его средств хватило ненадолго. Некогда весьма состоятельный человек, он очутился в крайне бедственном положении, должен был скрываться от своих кредиторов и в отчаянии искал спасения в католицизме. Всеми покинутый, он умер в Мейнингене 8 ноября 1776 г. и, облаченный в полное одеяние тамплиера, был похоронен у подножия главного алтаря в Мельрихштаде в Вюрцбурге.

Итак, в 1742 году фон Хунд, преисполненный фантастических идей, обладая сердцем, горевшим истинной любовью к ближним, но весьма ограниченным умом и слабым знанием души человеческой, решил положить все свои силы на восстановление в Германии Ордена тамплиеров.

Под условием строжайшего молчания он тайно принял в рыцари нескольких дворян и высших должностных лиц, дав им орденские имена и обязав безусловным повиновением. Он был основателем так называемой системы строгого послушания. (Ей противоположна система late (слабого) Observanz, которой придерживались ложи, оставшиеся верными английской системе.)

На нескольких собраниях ордена, состоявшихся в Unwurde, было поставлено увеличить число тамплиеров, склонив к новому учению уже существовавшие франкмасонские ложи.

Однако только после заключения Губертсбургского мира Хунд смог приступить к осуществлению этой многообещавшей идеи. Но тут на пути его стал авантюрист худшего разбора, мошенник, достойный стать в ряд с отъявленными плутами, вроде Калиостро или Сен-Жермена. Это был Самуэль Лейхте. Под ложным именем и титулом барона фон Джонсона он сумел уже завлечь в свои сети, сотканные из мистики и чувственности, многих простаков.

Еврейского происхождения, родом из Тюрингена, без всякого образования, с непривлекательной внешностью, этот человек, известный под именем Черного Соломона, которого опасались даже близко стоявшие к нему кружки, отправился в 1752 г. в Прагу, сделался там франкмасоном и, пробыв некоторое время в Вене, явился в Растатт. Присужденный за многочисленные мошенничества к работам на галерах, этот ловкий пройдоха бежал из-под стражи по дороге в Марсель. В 1757 г. он снова появляется в качестве ловчего на службе у князя Ангальт — Бернбурга. Вскоре становится его секретарем, заявив, будто умеет делать золото, и спокойно продолжает свои проделки. Почувствовав, что его положение становится опасным, он снова бежал, поступил в военную службу в Саксонии, но вскоре дезертировал, мошеннически выманил у одного гамбургского еврея 30 ООО дукатов, бежал в Пруссию, был назначен Фридрихом Великим на должность Rittmeister K?nig, но вскоре снова был уволен. Вюртермбургский рыцарь фон Пранген, который, находясь в качестве прусского военнопленного в Магдебурге, был там посвящен в разные высшие степени, познакомил Джонсона с системой высших степеней, после чего они соединились для совместной работы на этом прибыльном поприще. Вскоре после конвента в Альтенберге обнаружились его мошеннические проделки. Поспешным бегством он избавился от ареста. Но тут его настигла десница мстительной Немезиды. В 1765 г. мошенник этот был арестован в Ангальтских владениях, осужден на вечное тюремное заключение и привезен в Вартбург, где 13 мая

1775 г. закончил свою преступную карьеру в той комнате, где некогда жил Лютер.

Именно этот пройдоха расставил свои сети и для уловления геермейстера (Heermeister). Выдавая себя за Великого приора Высшего, истинного и сокровенного капитула всемирного ордена, дерзкий плут учредил «высокий капитул», набрал учеников и рыцарей и стал преподносить легковерным самые фантастические сказки о необычайных сокровищах тайного ордена, о его армиях, флотах и т. д. Эта грубая болтовня настолько отуманила голову безвольному Хунду, что он сам признал Джонсона и его капитул и охотно согласился на устройство конвента в Альтенберге у Калы (Kahla) (декабрь 1763 г.).

Пользуясь средствами своих восторженных поклонников, которых он бессовестно обирал, Джонсон сумел превратить конвент в блестящий орденский праздник. Облекая свою особу романтическим покровом, он выдавал себя за несчастную жертву происков и коварства прусского короля. Чтобы оградить себя от «преследований» — на самом же деле, чтобы обезопасить себя от неприятных неожиданностей, — он ставил у дверей своей спальни несколько рыцарей с обнаженными кинжалами, других же, верхом на лошадях и в полном вооружении, посылал в окрестные леса, чтобы изгонять будто бы спрятанных там прусских солдат; затем он собирал на смотр всех своих приверженцев и угрожал непослушным тяжкими наказаниями; одним словом, старался во всех направлениях проявить и подчеркнуть свою роль главы ордена.

Но час возмездия пробил наконец и для Джонсона. Жестоко обобранные рыцари становились все более и более недоверчивыми, тем более что верховный глава ордена не был в состоянии выполнить ни одного из тех обещаний, которые так щедро рассыпал. Но они слишком поздно узнали, что попали в руки простого обманщика.

После удаления Джонсона изданные им законы были отменены, и было восстановлено прежнее деление Ордена тамплиеров по областям. Но вполне организована была только VII провинция (Germania inferior ad Albim et Oderam), которая, по образу прежних орденов иезуитов и тамплиеров, делилась на приораты, префектуры, комтуры и т. д.

Одним из самых горячих апостолов системы строгого послушания был военный комиссар Шубарт.

Иоганн Христиан Шубарт (1734–1787) в эпоху семилетней войны служил английским военным комиссаром, а с 1763 г. посвятил все свои силы франкмасонству, главным образом, распространению системы тамплиеров, но в 1768 г., получив благодаря женитьбе большое состояние, устранился от франкмасонства. За свои заслуги по улучшению сельского хозяйства его возвели в 1782 г. в Клефильде в дворянское достоинство. В обществе строгого послушания он носил прозвище Рыцарь Страуса.

Не зная отдыха, скитался Рыцарь Страуса, умный, предприимчивый и красноречивый человек, по всей стране. Мистическим языком и аллегориями он говорил о силе и могуществе ордена, о высшем блаженстве, которое орден дает своим послушным братьям, поддерживал этими обещаниями горячее рвение в братиях и побудил к присоединению многие капитулы и ложи. Как будто для того, чтобы еще более нагнать туману, было установлено новое летосчисление, начинавшееся годом закрытия Ордена тамплиеров (1314). Кроме трех Иоанновых степеней, была введена шотландская степень мастера. Существовали высшие степени, распадавшиеся на три класса: Eques, Armiger Sociusa и Eques professus. Рыцари получали орденские прозвища; так Хунд назывался Eques ab ense (Рыцарь меча).

Возведение в каждую следующую степень сопровождалось торжественной церемонией и блестящим празднеством. За прием и возведение в степени были установлены высокие взносы (500 талеров), из которых выплачивалось большое жалованье неизвестному главе, геермейстеру и другим должностным лицам. Раздачей почетных должностей рассчитывали привлечь к союзу влиятельных лиц. Действительно, многие правители и знатные лица попались на эту удочку и вступили в общество. Таким образом, система строгого послушания сделалась господствующей в Германии. Рыцари обращались с братьями низших степеней с оскорбительным пренебрежением, а ложи, уклонившиеся от нововведений, были преданы проклятию как не истинные. «Старые основные законы» франкмасонства, казалось, совершенно забылись, а их место занял самый грубый обман.

Но системе строгого послушания не суждено было спокойно наслаждаться своим господством. Уже в 1767 г. появился новый орден, с дерзкой самоуверенностью заявивший о своем исключительном обладании истинной тайной.

Подражанием системе строгого послушания является Союз рыцарей в Вецларе, образовавшийся благодаря содействию и помощи служащего при имперском верховном суде асессора Гофгерихта фон Гуэ, «человека, которого трудно понять и трудно охарактеризовать». Члены этого ордена носили рыцарские прозвища и в шутку разговаривали между собою в стиле средневекового рыцарства, так что посторонние не понимали их. Кроме рыцарских имен, у ордена была также символическая книга «Die vier Haimanskinder», которую с глубоким благоговением читали во время торжеств. «Посвящение в рыцари совершалось с установленными, позаимствованными у нескольких рыцарских орденов, символическими обрядами». Во главе ордена стоял геермейстер, ему помогал канцлер и другие государственные должностные лица. «С этим рыцарским орденом соединился, — как рассказывает Гете, бывший во время своего пребывания в Вецларе (в 1764 г.) членом ордена (Dichtung und Wahrheit 12 Buch), — еще один странный орден, мистический и философский, и не имевший определенного названия. Первый разряд назывался переходом, второй — переходом к переходу, третий — переходом к переходу к переходу и четвертый — переходом перехода к переходу перехода. Разъяснять глубокий смысл этой последовательности разрядов и составляло задачу посвященных, руководством служила маленькая печатная книжка, в которой эти удивительные слова получали еще более удивительное разъяснение».

Тот чрезвычайный почет, которым пользовались тамплиеры, и огромное влияние, которое они приобрели, привело многих честолюбивых интриганов к мысли добиться в этом обществе влияния и почета. Самым даровитым из них был Штарк.

Иоганн Август фон Штарк (род. в Шверине в

1741 г.) был преподавателем восточных языков в Петербурге и Париже, в 1768 г. — помощником директора в Висмаре, с 1769 по 1797 г. — профессором теологии, придворным проповедником и генерал — суперинтендантом в Кенигсберге. В 1781 г. он был призван в Дармштадт в качестве главного придворного проповедника и советника консистории, в 1811 г. возведен в звание фрейгера. Уже в 1861 г. Штарк, еще будучи студентом, примкнул к французской военной ложе, затем он перешел к системе строгого послушания, с которой познакомился в Петербурге. Вследствие странного поведения, напоминающего иезуитизм, был обвинен в криптокатолицизме. Весьма вероятно, что во время пребывания в Париже он тайно изменил своему евангелистическому вероисповеданию.

Штарку обязаны мы созданием более духовного якобы разветвления Ордена тамплиеров — клириков (Clerici Ordinis Templariorum).

Его система заключала, кроме трех Иоанновых степеней, еще 4 высшие степени: Новошотландскую, Св.

рыцаря Андрея, Provinzial-Capitular красного креста, Magus, или Рыцаря ясности и степень света. Разряд имел 5 классов и заканчивался разрядом левитов или священников. Штарк получил орденское прозвище Archimed.es ab aquila fulva и принял сан канцлера клира. Духовные братья, рассказывал он, до сих пор жившие в полном уединении, с радостью услышали о чрезвычайных успехах светского отделения ордена и решили теперь снова завязать с ним сношения, чтобы дать этим ордену большую устойчивость. Вместе с тем он делал неясные, но тем более значительные намеки на тайны, которыми обладают fratres Clenci. Местопребывание главы ордена, Пилада, находилось, по его словам, в Петербурге.

По инициативе Штарка в 1767 г. в Висмаре была основана ложа Zu den drei L?wen. Он занимал в ней должность второго председателя и привлек к своим теософско — магическим работам мастера ложи Zu den drei Sternen в Раштоке фон Равена, весьма почтенного, доброго, сердечного, но умственно очень ограниченного брата, который был избран префектом на конвенте в Альтенбурге и считался ревностным почитателем магического искусства и алхимии. Очарованный красноречием и блестящими обещаниями Штарка, он жил в несокрушимой вере, что «духовный» брат облечен тайными поручениями главы своего ордена к светским его членам.

При посредстве Равена Штарк вошел в сношения с геермейстером Хундом. Для ознакомления с клириками и их системой Штарк отправил авантюриста фон Прангена из свиты Джонсона и ordenssecretariusa in Secfe magistral Якоби. Результат переговоров в Висмаре — депутаты с торжественной церемонией приняты в клирики. Бесстыдное вымогательства денег со стороны Штарка возбуждали, правда, в фон Прангене сомнения, но вполне открылись у него глаза на все это лишь в Санкт — Петербурге, куда он переселился в это время. Фон Пранген сделал поразительное открытие, что «тайный глава Пилад» был не кто иной, как безграмотный часовых дел мастер Шюргес. С ним-то и переписывался Штарк о вопросах, при решении которых нужно было знать мнение главы.

Но Штарк был не такой человек, чтобы его могло сбить с толку подобное происшествие. В мае 1772 г.

он отправил приора Clehcorum фон Равена на съезд представителей системы клириков, собравшийся в Коло (Нижние Лужицы) с составленным им проектом формального слияния клириков и членов «строгого послушания». Правда, собранию не были открыты якобы хранимые клириками тайны Ордена тамплиеров, но сам фон Равен явился в вычурном одеянии клирика. Штарк посвятил его также в подробности блестящей церемонии, позаимствованной у католических орденов и сопровождавшей будто бы освящение знамен, которые рыцари брали с собой во время священных войн. Все это так понравилось суетному Хунду, что он немедленно применил эту церемонию в собраниях капитулов. Проектированное слияние совершилось, но сношения с тайным главой ордена были совершенно прекращены и было решено признавать впредь только тех глав ордена, которые были избраны самим орденом. Штарк, бесчестность которого становилась все более и более очевидной, потерял всякое влияние.

Герцог Фердинанд Брауншвейгский был назначен Magnus Superior ordinis и великим мастером всех объединенных шотландских лож и основал в Дрездене правление ордена.

Но в деле дальнейшего расширения общество клириков встретило на своем пути неожиданные препятствия вследствие появления в Берлине Циннендорфа. К этому присоединились крупные раздоры среди самих членов ложи.

Иоганн Вильгельм Элленберг (род. в Галле 10 августа 1731 г.) был усыновлен своим дедом, прусским гофратом Кельцером фон Циннендорфом и посвятил себя изучению медицины. В 1765 г. он сделался главным хирургом и шефом медицинской части прусской армии. Умер он 8 июня 1782 г. Уже в 1754 г. Циннендорф сделался масоном в Галле и достиг степени мастера. Во время своего пребывания в Берлине он присоединился к ложе Zu den drei Weltkugein. Шубарт привлек его в общество строгого послушания. В 1758 г. в Бреславле получил шотландскую степень, а в 1763 г. в Галле — степени Розы и французского капитула. В том же году он соединился со своими друзьями — единомышленниками, «чтобы перенести истинное франкмасонство из Англии, то есть Шотландии», или Швеции в Германию. Запрос, посланный ради этой цели в Лондон, остался без ответа. Тогда Циннендорф предложил преобразовать шотландскую ложу в Loge Germanien, на основании учредительной грамоты от стокгольмской Великой ложи, подтвержденной в Лондоне, и соединить все иностранные шотландские ложи с новой. С этой целью он завязал сношения с шотландским великим мастером в Стокгольме К. Ф. фон Эклефом. 15 сентября 1765 г. Циннендорф получил из Стокгольма полный, бывший тогда в ходу, шведский ритуал и акты, а также льготную грамоту. Вследствие денежных недоразумений Циннендорф оставил звание великого мастера национальной ложи — родоначальницы, вскоре вышел даже из числа членов и был объявлен исключенным. Он учредил в Берлине, Потсдаме, Штепине, Гамбурге 7 лож по шведской системе и 27 декабря 1770 г. основал в Берлине Великую имперскую ложу франкмасонов в Германии. Раздоры с тогдашним шведским великим мастером, герцогом Карлом фон Зюдерманландом, побудили его в 1777 г. порвать связи со шведами, уже после того, как в

1775 г. Циннендорф учредил в Берлине Великий капитул ордена. Неутомимо трудясь на пользу своего дела и стремясь упрочить его, честный, энергичный Циннендорф тем не менее нередко являлся мишенью неосновательных личных нападок, оскорблений и клеветы, жестоко омрачавших его жизнь. Он умер великим мастером 7 лож и в то же время мастером капитула.

Итак, к 1775 г. повсюду царило недоверие, недовольство, рознь. Попытка, сделанная на конвенте в Брауншвейге (1775), разрешить возникшие недоразумения и устранить разнообразные затруднения не привела ни к каким результатам. Так же безуспешно окончился конгресс, собравшийся в следующем году по инициативе фон Гугомаса в Висбадене.

О происхождении и прошлом фрейгера фон Гугомаса ничего не известно. Под именем Eques ab Cygno trimnphante (Рыцарь торжествующего лебедя) он начал свою мошенническую деятельность 19 апреля 1776 г., адресовав капитулу и ложам Ордена тамплиеров послание, в котором приглашал их на конвент в Висбадене. Он посетил, будто бы годом раньше, брауншвейгский конгресс, чтобы убедиться, действительно ли собрание это состояло из истинных тамплиеров. Но его знаки не были поняты. С тех пор, после «троекратного физического и морального испытания в далеких странах, он был посвящен в истинные тамплиеры, дабы спасти свой народ, в душе которого таится столько добрых качеств и который горячо стремится к самосовершенствованию». Он обещал сообщить депутатам самую сокровенную сущность всех тайных наук и нашел целую толпу приверженцев.

15 августа 1776 г. Гугомас весьма пространной речью открыл конгресс, на который съехалось множество членов царствующих домов и знатных лиц, в их числе находились, между прочим, гессенские принцы и герцог фон Гота, розенкрейцеры Вильнер и Бишофвердер.

В подтверждение всех своих слов Гугомас ссылался на полномочие, данное ему святым престолом на Кипре. К этому документу была привешена в свинцовой коробочке печать ордена. Подписано было это полномочие «Wilhelmus Albanus Supremus М. Т. H.». Он пускал в ход также свое свидетельство о приеме его в члены. Оно было в изобилии украшено непонятными знаками и аллегорическими рисунками. Он носил на красной ленте под жилетом позолоченный крест и крестик поменьше под платьем, на груди оба креста с задней стороны были испещрены иероглифами. Резиденция настоящего главы ордена — сочинял он дальше — находится на Кипре. Целью Ордена тамплиеров, якобы существующего уже 3911 лет, являются занятия алхимией. Для этого требуется построенный особым способом Adytum sacrum. Он обещал руководить его постройкой. Братья, принесшие присягу масонскому союзу, продолжал он просвещать депутатов, освобождаются от трехлетнего ученичества, после трехдневного испытания они могут быть сразу возведены в рыцарское достоинство. После этих изумительных «откровений», которые должны были немедленно открыть каждому непредубежденному истинное положение вещей, Гугомас потребовал, чтобы депутаты присоединились к кипрской системе. Когда же у него попросили более точных доказательств, он в течение нескольких дней хранил таинственное молчание. Наконец заявил, что высшие тайны познания он может сообщить лишь в Adytum sacrum. При освящении его с неба падет огонь и сожжет на алтаре невинную жертву. Расходы по перенесению с Кипра освященных сосудов и других священных предметов — 3000 цехинов — несет священный престол, расходы по постройке и устройству — 6000 талеров — лежат на капитулах. Он надеется, что высшие чины дадут ему эту сумму. Хотя многими громко высказывались сомнения в истинности полномочий адепта, тем не менее множество братьев стремилось быть принятыми в царскую степень. Их прежде всего освободили от предписанных постов, вместо того им было предложено 20 изречений acl ressexionem primae noctis, на которые требовались устные или письменные ответы. Содержание этих изречений вызвало недоразумения и недовольство. Так, в девятнадцатом говорилось: «…Убить брата, изменившего святыне, есть обязанность, но самая тяжелая, какая только может существовать». 11 должностных лиц и служащих должны были дать обет молчания, и каждый должен был написать на латинском языке прошение к высшим о приеме, причем в прошении этом давалось обещание безусловно подчиняться приказаниям святого престола.

Когда некоторое время спустя Гугомаса принудили отправиться на Кипр, он бесследно исчез со сцены. После того как 11 октября 1780 г. слуга его донес, что он сам изготавливает все эти документы, печати и кресты, Гугомас послал всем франкмасонам формальное отречение, в котором клеймил своих учителей как совратителей и лжеучителей. В 1818 г. он умер, насколько известно, в звании баварского полковника. Предположение, что ловкий человек разыграл всю комедию по поручению иезуитов с целью уничтожить франкмасонство, хотя и часто высказывалось, но не может быть доказано с достаточной достоверностью.

Следующий конвент, на который съехалось множество депутатов, был открыт 16 июля 1782 г. в Вильгельмсбаде при Ганау. После долгих прений 29 августа пришли к решению окончательно отказаться от системы строгого послушания и ввести, уже с 1788 г., процветающую во Франции систему под названием «Рыцарь благотворительности». Принятые в то же время конвентом так называемые франкмасонские правила вполне отвечали тогдашним воззрениям моральной философии и обязывали братьев верить в учение Иисуса Христа и безусловно повиноваться высшим. Герцог Фердинанд сделался генерал — гроссмейстером всех объединенных лож, ландграф Карл Гессенский — его заместителем.

Они разделили новое общество на шесть разрядов: три обыкновенных масонских разряда; 4–й — шотландский разряд, в нем оставались все те, кого не предполагалось возвести в рыцари.

В шотландском разряде аспирант считался подозреваемым в убийстве Хирама, но получал помилование без особого о том ходатайства. Ученический разряд должен был служить испытанием для будущего рыцаря. Братиям этого разряда сообщалась история ордена со времени смерти Молэ. Латинский ритуал 6–го разряда был в высшей степени торжественным. Новый рыцарь надевал рыцарское вооружение, преклонял колена под рыцарским ударом и получал латинское рыцарское имя и лозунг. Ритуал Eques Professus также велся на латинском языке. Принятый в масоны должен был присягать на верность правилам святого Бернара.

Впоследствии был присоединен 7–й разряд, Eques Professus. Новая система оказалась неудовлетворительной во всех отношениях и вскоре утонула в «реке забвения».

Со времени последнего конвента, в связи с бурными событиями эпохи, возникло более серьезное настроение. Ложные идеалы рассеялись, многие ложи прекратили свою деятельность. Тем сильнее пробудилось стремление вернуться к прежним простым основоположениям истинного франкмасонства. И немецкие братья взяли на себя задачу посредством глубокого исследования идеи масонства и внимательного изучения его истории найти путь к этому возврату.

Первый реформаторский шаг, имевший серьезные результаты, был сделан эклектическим союзом во Франкфурте — союзом, о котором мы уже упоминали выше.

Его примеру последовала Великая национальная ложа — родоначальница Zu den drei Weltkugein, в которой состоял Цельнер.

Иоганн Фридрих Цельнер (род. 1753) в 1785 г. сделался священником в Берлине и умер в 1804 г. в сане главного консисторского и училищного советника. С 1799 г. и до самой смерти он был национал — гроссмейстером и в этой должности оказал чрезвычайные заслуги по выработке ритуала. «Быстро и глубоко обнимая умом всякую отрасль человеческого знания, он отличался необыкновенною способностью исследовать истину, раскрывать ошибки, разъяснять сомнения, легко усваивать новые взгляды и схватывать Великие идеи. Эти редкие способности ума сочетались с необыкновенно привлекательными свойствами души».

В 1797 г., главным образом по инициативе Цельнера, Великая ложа предприняла пересмотр своего устава и объявила, что франкмасонство исчерпывается тремя Иоанновыми степенями. Правда, она прибавила к ним в качестве «ступеней познания» еще древнешотландскую ложу и три дальнейшие степени, члены которых назывались «избранными братьями», «посвященными внутреннего храма» и «приобщенными к совершенству». Эти разряды должны были служить для одной только цели — способствовать ознакомлению с различными системами, их символами и формами. На управление и законодательство они не имели никакого влияния.

Таким же образом реформировалась ложа Royal York Zur Freunschaft, — до этого времени служившая лишь «сборным пунктом хороших и честных, но совершенно обыкновенных, лишенных всякой подготовки людей», руководимых Фесслером, согласно составленному им уставу. По уставу Фесслера было устранено все, что связано было с рыцарством, Орденом тамплиеров, католицизмом, и вместо четырех высших степеней принято было шесть степеней познания — степень шотландского совершенного строителя, Андрея — рыцаря, огня, перехода, родины, совершенства. В них должна была преподаваться подробная история различных, частью уже исчезнувших, частью уже существующих систем лож. В связи с ними находились акты посвящения, то есть мистерии чисто моральной окраски, которые служили исключительно для воздействия на нравственное чувство, с целью воодушевить членов к делу союза.

Игнатий Аврелий Фесслер (род. 1756) в Венгрии, был воспитан иезуитами и в 1773 г. вступил в Орден капуцинов. Посвященный в 1779 г. в сан священника, он покинул после тяжелой душевной борьбы, монастырь и в 1794 г. был приглашен во Львов профессором восточных языков, здесь он вступил в ложу Phonix Zur runden Tafet, но из-за написанной им трагедии «Сидней» принужден был бежать на Бреславль. В Силезии он вступил в союз Эвергетов (благотворителей). Не выходя из форм франкмасонства, он хотел объединить всех лучших масонов в высшем разряде, в котором, «путем разработки и распространения чистой, освобожденной от всякой мистики морали и основанной на ней религии нужно было противодействовать разрушительным намерениям врагов разума». Членам вменялись в обязанность взаимная искренняя дружба, честный образ жизни, точное выполнение своего долга и безусловное повиновение членам высших разрядов.

Фесслер стремился преобразовать союз «в общество друзей, которые должны работать над своим собственным нравственным и умственным развитием». Но это так и осталось проектом. В 1795 г. союз снова распался. В 1791 г. Фесслер перешел в протестантизм, после чего (с 1796 г.) стал заниматься в Берлине литературной деятельностью. Ложа Royal York Zur Frenschaft поручила ему вместе с Фихте составлять статут и реформировать ритуал. Его мечтательная, склонная к мистицизму натура, его благородная сдержанность и его умственное превосходство служили источником бесконечных пересудов в рационалистическом Берлине. Многократно подвергаясь нападкам и обвиненный в иезуитских стремлениях, он, глубоко разочарованный, вышел в 1802 г. из союза и в качестве профессора философии отправился в Петербург. Но там в его лекциях усмотрели атеизм, и он лишился своей должности: в 1820 г. он сделался председателем консистории евангелистических общин Саратова и в 1833 г. генерал — суперинтендантом лютеранских общин в Петербурге, где и закончил в 1839 г. свою бурную жизнь.

Еще более значительное и глубокое преобразование произвел в нижнесаксонской Великой ложе в Гамбурге Шредер.

Фридрих Людвиг Шредер (род. 1749) прожил очень бурную и печальную юность. Но даровитый, побуждаемый пламенным честолюбием мальчик легко выбрался из болота, в которое его безжалостно бросила судьба. Он сделался актером, взял на себя в 1771 г. управление городским театром в Гамбурге и добился блестящих результатов. Проживая с 1797 г. в полном довольстве в своем имении у Пиннеберга, он совершенно отдался своим литературным наклонностям. Когда в 1816 г. он умер, в лице его оплакивали не только Великого художника, но и истинно доброго и благородного человека. В 1774 г. Шредер был принят в Гамбурге в члены франкмасонства, а в 1787 г. избран мастером. Год спустя ему поручили реформу системы лож и разработку ритуала. Результатом его работы явилась шредеровская система, основанная на современных, разумных воззрениях. Система эта существует еще и поныне.

В нижнесаксонской ложе Шредер, отличавшийся благородством души и чуждый мелкого эгоизма, обладавший обширными познаниями и большой силой воли, устранил все высшие разряды, удержав лишь три Иоанновых степени; он создал законы и ритуал, в основе которых положил «Старые обязанности». Для честных и любознательных членов третьего разряда он предполагал создать особый отдел, в котором сообщались бы история союза и системы разрядов. Отсюда возникли «Доверенные братья», переименовавшиеся затем в «Тесный союз». К этому союзу принадлежали до 1892 г. — когда состоялось официальное последнее собрание, — многочисленные немецкие братья. «Тесный союз» не был высшим разрядом; члены его занимались, главным образом, историческими и философскими исследованиями, критикой масонских сочинений и сообщений о делах других лож, изучением масонской истории; они старались словом и делом показать другим братьям пример благородного масонства.

Одна только Великая имперская ложа в Берлине оставалась чужда зарождавшейся повсюду новой жизни. Считая себя единственной «истинной обладательницей тайного учения древнего происхождения», она стала разыгрывать роль высшей инстанции для всего масонства, — хотя большинство лож весьма мало ею интересовалось, — и твердо придерживалась шведской системы. Система эта состоит из 9 степеней и 3 разрядов. Первая заключает в себе Иоаннову ложу с 3 разрядами, вторая — шотландскую, или Андрееву ложу с 2 разрядами (Андрея — подмастерья и Андрея — мастера). Ложа Стюарта, или капитул с 4 разрядами образует третью степень. Она заключает в себе «Доверенных братьев Соломона», «Рыцарей Востока» при возникновении Иерусалима, «Рыцарей Запада», «Доверенных Иоанна» и «Избранников Андрея». Сюда присоединяется еще один почетный разряд «Братьев с красным крестом». Во главе всего стоят Высокопросвещенные братья архитекторы. Глава ложи Vicanus Solomonis является высшей инстанцией касательно учения и ритуала.

В то время как эдиктом 1798 г. в Пруссии воспрещены были все тайные общества, трем берлинским Великим ложам была все же обещана терпимость и защита, и, в то время как число принадлежавших к ним лож все возрастало, другие немецкие ложи сильно страдали от французского гнета. Тем не менее многие ложи сохранили бодрость духа и проявляли горячую отзывчивость к идеалам масонства. Юношеская подготовленность немецкой культуры, которая еще ничего не знала о разнообразной общественной жизни городов, оказалась благодатной почвой для масонской деятельности с ее благочестием и мирным настроением.

Возникло много новых масонских союзов. Берлинские Великие ложи созвали в 1810 г. съезд Великих мастеров для обсуждения вопросов, затрагивающих общие интересы. В 1811 г. возникли Императорская ложа Саксонии, Великая ложа Ганноверского королевства, которая закрылась в 1866 г. и подчиненные ложи которой присоединились к Великой ложе Royal York, далее Великая ложа Zur Sonnen Байрете и, наконец, в 1846 г. Великая ложа Zur Eintracht в Дармштадте.

После заключения мира, которым закончилась Великая война за освобождение, наступила трезвая эпоха тихого самоуглубления, бедная Великими событиями, но богатая упорной работой. «Впервые за три столетия над безмятежной Северной Германией пронеслось настоящее народное движение, зрелище всех этих стихийных сил, которые пробуждаются в такие бурные эпохи, подавило и оглушило многие слабые умы. Подобно тому как в Англии в эпоху Карла II тысячи честных людей были уверены в существовании вымышленного заговора, так теперь в Германии многими умами овладело какое-то мрачное безумие, все захватывавшее на своем пути, подобно опустошительной чуме, и далеко не одни лишь негодяи верили в тайные интриги демагогических союзов».

Возобновленное свободное движение подавлялось. Общественная жизнь была погребена в механизме полицейского государства. Настало такое ужасное время, что даже Арндт, «этот вернейший из вернейших», был принужден прятать свои записки в погребе или под полом своей комнаты. Оскорбительный гнет полицейского крючкотворства сказывался на жизни лож. Самые лучшие силы, разочаровавшись, устранились. И среди всеобщей апатии обители терпимости и любви к человечеству, там где они не были — как, например, в Кургессене — совсем закрыты, подпали безнадежному господству ничтожных филистеров.

Постепенное пробуждение от глубокого сна началось лишь с конца тридцатых годов. Франкмасонская жизнь в Германии начала снова понемногу возрождаться, в особенности благодаря присоединению к союзу принца прусского (1840), — событие, побудившее вступить в союз также и других немецких правителей, как, например, короля Георга Ганноверского и герцога Эрнста II Кобург-Готского. Вместе с тем возродился и благотворный дух корпораций и ассоциаций, и там, где союз не имел убежища, братья стали соединяться в масонские товарищества, а члены соседних лож — в областные союзы.

Но франкмасонский союз еще не вышел из периода долгого, полного ошибок и разочарований, ученичества. Реалистическое направление эпохи, стремление к веселой и обеспеченной жизни, демократическое мировоззрение, бесцельное вольнодумство, не отражающее настроение умов, — все эти течения 40–х годов стали находить невинно добродушный идеализм скучным и бессодержательным. С высокомерной улыбкой взирали теперь на мир идеалов, чуждый погони за «злобой дня», видя в нем нечто ожившее, что давно пора выбросить за двери; и полные глубокого настроения масонские храмы превратились в арену для новых страстей.

Но ограниченная односторонность партийного и сектантского духа никогда не была привлекательной для немецкого ума, а доктринерская уверенность в своей непогрешимости в эпоху, когда решаются мировые судьбы, является характерной чертой тупой толпы, состоящей из жалких посредственностей. Поэтому мирный дух масонства, господствовавший в ложах, принужден был стыдливо прятать свою главу и избегать тех мест, где школьное высокомерие, фанатичное морализование и демократическая ненависть к деспотизму заглушили тихий голос благочестивого созерцательного настроения. Обширные залы союза человечества опустели, и там, где еще чувствовались, быть может, отголоски гуманного духа прежних дней и легкое дыхание красоты и добра, некогда мирно там царившие, — даже и там он безнадежно погибал среди холодной мертвящей атмосферы реакционного периода.

Но именно в периоды величайших бедствий, когда начинает казаться, что рушится земля и небо, снова находятся люди, которые сулят спасение и призывают к деятельности. Мы не знаем, откуда они приходят, но они являются. Еще меньше можем мы разобраться в таинственной связи наиболее выдающихся явлений исторической жизни. Так, мы видим, что появление составленной и изданной Иосифом Габриелем Финделем (род. 21 октября 1828 г.) «Bauhutte» (1858) явилось для немецкого масонского мира прямо-таки выходом из состояния мучительной агонии. С дерзкой юношеской отвагой и большой страстностью, но честно и с глубоким нравственным чувством, книга призывала к идейному, соответствующему потребностям времени развитию учреждений и приемов франкмасонства; из последующего ясно, что издатель ее понял недуги и слабые стороны эпохи. К нему немедленно устремились все выдающиеся умы и вызвали повсюду такое воодушевление, что даже Великие ложи, с недоверием и подозрением следившие за движением, не смогли уклониться от него.

Они решили преобразовать на современный лад свои уставы и ритуалы. Основанный в 1861 г. союз немецких франкмасонов также стал энергично высказываться на своих ежегодных съездах за реформы.

Одно из самых многообещающих проявлений этой деятельности — учреждение в 1872 г. немецкого союза Великих лож с переменным председательством, — прекрасное н многообещающее потому, что таким путем может, по — видимому, осуществиться слияние всех Великих лож в одну национальную Великую ложу. Даже Великая имперская ложа принуждена была отказаться от своего одностороннего доктринерства, ввиду бурного брожения умов. Когда появилось возбудившее всеобщее внимание сочинение Финделя («Школа иерархии и абсолютизма»), в котором автор выступал против исторических преданий Великой имперской ложи как лживых измышлений и заклеймил всю ее систему как пережиток масонских заблуждений прошлого века, прусский кронпринц Фридрих — Вильгельм, в качестве главы ордена высказался в своей знаменитой речи, произнесенной в Иванов день (24 июня 1870 г.), за свободное от предвзятости историческое исследование и требовал безусловного признания добытой таким путем истины. В дополнение к этому он сообщил провинциальному гроссмейстеру Шифману архивные изыскания касательно системы и исторических основоположений Великой имперской ложи. Когда же оказалось, что результаты его усердных исследований неблагоприятны для шведской системы и в особенности, когда он доказал, что учения 8 разряда — не более как каббалистическая фантазия, когда, наконец, кронпринц убедился, что ортодоксальные члены ложи, не скрывая своей враждебности, оказывали пассивное сопротивление стремлению установить историческую истину и реформировать систему, — то он 17 марта 1874 г. сложил с себя свое звание.

И вот объединительное движение в немецком франкмасонстве остановилось. Скоро в ложах появилось антисемитское движение, давшее новую пищу христианским тенденциям, которые Великая имперская ложа и Великая национальная ложа — родоначальница поддерживали теперь более чем когда-либо. Тем большее значение для развития франкмасонства в Германии должно было иметь то обстоятельство, что гроссмейстер ложи Royal York, Зетегаст решился на весьма смелый шаг и стал успешно оспаривать законность эдикта 1798 г.

В 1891 г. развилось движение, возникшее главным образом вследствие особых условий берлинской жизни. Здесь собралось множество франкмасонов, которые по конфессиональным причинам не могли попасть в филиальные ложи, подчиненные прусской Великой ложе, но вступили в члены франкмасонства вне Пруссии. Они все настойчивее стремились к основанию собственных лож. Осуществлению этого желания препятствовало, однако, мнение, господствующее в старопрусских Великих ложах и разделявшееся прусским министерством внутренних дел, а именно, что только Великие прусские ложи имеют право учреждать в Пруссии новые франкмасонские ложи. Но верховный суд отменил, по предложению Зетегаста, это исключительное право, после чего в 1893 г. в Пруссии была учреждена четвертая Великая ложа Kaiser Friedrich zur Bundestreue. Не признанное старыми верховными советами, молодое учреждение это работало вместе с десятью филиальными ложами по шредеровской системе, отвечавшей новым требованиям времени. В 1900 г. они упразднили Великую ложу и перешли к союзу гамбургских Великих лож, основавшему затем в Берлине провинциальную Великую ложу.

Весьма интересный, но мало касающийся жизни немецкого масонства эпизод разыгрался вследствие энергичного похода против масонов, предпринятого в девяностых годах ультрамонтанами.

Средства для этой борьбы предложил один довольно сомнительный субъект, некто Лео Таксиль, alias Jogand Pages (род. 1854). После безрадостной, проведенной в иезуитском исправительном доме юности он занялся публицистикой, основал многочисленные союзы свободомыслящих, в 1881 г. вступил в союз франкмасонов, но уже спустя четыре года вышел из него, будто бы раскаявшись. Этот беззастенчивый агитатор вернулся в лоно католической церкви. Возвращение его прославлялось клерикальной печатью всех стран как необычайный триумф церкви, и «благочестивый муж» был даже удостоен папской аудиенции. Рассчитывая на бессмысленное легковерие клерикалов, он издал в 1895 г. свое первое антифранкмасонское сочинение «Drei Punkte-Bruder», полное самых ужасающих обвинений. Необычайное сочувствие, которое это произведение вызвало во всех враждебных франкмасонству кругах, поощрило его, при содействии некоего доктора Хака и известного антифранкмасона Марджиотта, расширить размеры задуманной интриги. «Свободно, от руки» он написал «Memoiren einei Expalladistin», в которых рассказывал о некоей Софии Вальдер, матерью которой была чертовка, о мисс Воэк, бывшей поклоннице Люцифера и гроссмейстерше палладистов; далее он сообщает, как он вернулся в католичество, возмущенный господствующим в ложах культом сатаны. Безнравственному содержанию этого романа, этому шедевру порнографии верили, как Евангелию. Иезуитская пресса распространяла его по всему миру.

Идея Таксиля созвать интернациональный конгресс для уничтожения франкмасонства нашла восторженных приверженцев. Конгресс собрался в 1896 г. в Триенте, но имел весьма печальный исход. Вскоре после того, в марте 1897 г. Таксиль с циничной откровенностью заявил на одном многолюдном собрании, в Париже, что своими так называемыми откровениями он добивался лишь мистификации ультрамонтанства. Он хотел раз навсегда показать миру, чего можно ожидать от клерикальной глупости и легковерия. И цель эта, сверх ожидания, была вполне и совершенно достигнута им.

Несмотря на все эти неблагоприятные условия, которые сильно препятствовали быстрому развитию лож, немецкое масонство все же оказалось на высоте своей задачи и осталось образцом для всего франкмасонского мира. Таким образом, можно ожидать, что немецкое франкмасонство, если только ему удастся прийти к какому-нибудь соглашению относительно христианства, будет и в будущем, именно ввиду своего идеалистического направления, служить намеченной Гердером цели — сделать гуманность общим достоянием человечества.


ФРАНКМАСОНСТВО В ДРУГИХ СТРАНАХ

В Австрию франкмасонство проникло в 1726 г., и первая ложа была основана в Праге. В Вене и окрестностях Вены возникло в 1742 г. еще несколько лож, которые пользовались покровительством императора Франца I, вступившего в масонский союз и сделавшегося членом первой венской ложи Zu den drei Kanonen. Изданный в 1764 г. императрицей Марией — Терезией указ против масонства не был приведен в исполнение. В

1771 г. в Вене утвердилась система строгого послушания, а в то же время берлинская Великая национальная ложа открыла здесь несколько филиальных лож. В семидесятых годах франкмасонские храмы имелись в Инсбруке, Граце, Герце, Клагенфурте, Линце, Нассау, Триесте, Зибенбюргене, Венгрии, Буковине и т. д. Все эти ложи подчинялись с 1784 г. Австрийской имперской ложе и некоторое время процветали под мягким правлением Иосифа II, хотя этот монарх и не принадлежал к числу членов союза, но 11 декабря 1785 г. появился известный указ против тайных обществ.

По всей видимости, указ этот был направлен, главным образом, против все усиливавшегося разврата среди розенкрейцеров, «Азиатских братьев» и других союзов, но и на франкмасонстве он отразился очень тяжело, значительно стеснив его свободное развитие. С этого времени положение франкмасонства стало ухудшаться, и, когда в 1795 г. был опубликован эдикт императора Франца II против тайных обществ, в Австрии закрылось много лож.

В то время к союзу принадлежали самые образованные и уважаемые в стране люди, как, например, имперский гроссмейстер граф фон Дитрихштейн, князь Карл фон Лихтенштейн, граф Франц фон Эсгергази, несколько бывших иезуитов: философ Рейнгольд, естествоиспытатель Барн, поэты Алксингер, Денис и Блумауэр, композиторы Гайдн, Моцарт и т. д. Благодаря их влиянию, ложи проявили поистине изумительную деятельность. Чрезвычайно широко понимая задачи масонства, они создавали библиотеки, устраивали физические кабинеты, собирали естественно — исторические коллекции, издавали научные журналы, вообще стремились изо всех сил двигать вперед науку. Моцартовская «Волшебная флейта» — это образное выражение масонских идей, и в испытании героя отчасти воспроизведены обряды, сопровождавшие прием масона по тогдашней системе. Благотворительность также практиковалась в то время в широких размерах.

Несмотря на закрытие союза, франкмасоны твердо держались в Австрии, в надежде на лучшие времена. В период 1809–1812 гг. и в 1841 г. тайно возникали, правда лишь на короткое время, новые ложи, а в 1848–1867 гг. не раз делались попытки к восстановлению франкмасонства в Австрии. Но все усилия были напрасны. Зато вместо запрещенных лож возник целый ряд масонских союзов, подчинившихся венгерской Великой ложе. Такие «благотворительные общества» были в Вене, Карлсбаде, Фран-Ценсбаде, Мариенбаде, Пильзене, Праге, Троннау и т. д.

В Венгрии ложи, разрешенные с 1867 г., имели почти ту же судьбу. После долгих споров 21 марта 1886 г. из слияния 26 Иоанновых лож и 13 лож шотландского Великого Востока образовалась Символическая Великая ложа Венгрии. Под ее руководством работают в настоящее время 52 ложи с 3029 членами. Большинство из них владеет собственными большими зданиями и располагает большими средствами.

Первая ложа в Швейцарии была основана несколькими англичанами в Женеве. Англичане же основали строительное общество в Лозанне и в других местах

Woatland’a. В немецкой Швейцарии франкмасоны также деятельно принялись за создание своих храмов. В 1740 г. совершенно втайне такой храм возник в Цюрихе. В 1745 г. тайные общества запретили и в Швейцарии. Масоны должны были отказаться от своего союза. Но окончательно подавить их деятельность здесь не удалось, так же как и в других странах. Вновь и вновь возникают и исчезают новые ложи.

Наиболее значительным оказалось в этом направлении влияние Франции и ее системы высших степеней. В 1773 г. многие цюрихские и базельские ложи присоединились к системе строгого послушания и учредили префектуру. Немало препятствий создавали франкмасонам такие люди, как Калиостро, а также розенкрейцеры и иллюминаты. В системе лож произошла страшная путаница, которая разрешилась, наконец, основанием в 1844 г. Великой ложи Альпина. Ей подчинены в настоящее время 32 ложи с приблизительно 3300 членами. Наряду с ней работает в Лозанне Supreme Conseilpour la Suisse (Верховный совет Швейцарии).

Уже в 1730 г. франкмасонство из Англии перешло в Италию. Первые следы его появляются в Риме, где

В 1805 г. возник Великий Восток в Милане, в 1809 г. в Неаполе основали вторую Великую ложу, первым гроссмейстером которой стал шурин Наполеона I — Иоахим Мюрат — так бесславно, неаполитанским королем, окончивший свою жизнь в 1815 г. После падения Наполеона франкмасонство почти совершенно заглохло. Только после войны 1859 г. Великий Восток снова возобновил свою деятельность, заявив себя сторонником благотворительности, терпимости и воздержания от религиозной и политической борьбы и провозгласив главной своей целью стремление к духовной свободе, улучшение конституции, основание школ и приютов.

Наряду с этим возникли также Великие ложи в Неаполе, Милане, Флоренции и Палермо (под председательством Гарибальди). В 1873 г. эти ложи объединились в одну Великую ложу — итальянский Великий Восток, которая была затем перенесена в Рим. После временного разлада, вызванного приверженцами шотландского ритуала, в 1900 г. снова было восстановлено единство. В настоящее время Великому Востоку подчинены 177 лож; кроме того, 37 лож находятся вне переделов Италии.

15 августа 1735 г. была открыта первая ложа. Затем ложи основываются во Флоренции, Ливорно, Падуе, Майланде, Венеции, Неаполе. Но эти молодые разветвления франкмасонства не могли достигнуть настоящего развития под гнетом государства и церкви. Лишь во время господства французов франкмасонство достигло своего расцвета в Италии.

В Испании уже в 1728 г. возникла масонская ложа, находившаяся под покровительством английской Великой ложи. В 1738 г. было уже 11 масонских колоний. Но в 1740 г. король Филипп V изгнал из Испании всех франкмасонов и сослал многих членов союза на галеры.

Хотя Фердинанд II в 1751 г. подтвердил этот эдикт и инквизиция страшно свирепствовала против франкмасонов, но все же много лож продолжало тайно существовать, и в 1807 г., после вторжения французов, они сразу заявили о своем существовании. Повсюду стали возникать новые ложи, и уже в ноябре 1809 г. — такова удивительная ирония судьбы — в инквизиционном дворце в Мадриде собрался Gran Orihente de Espana (Великий Восток Испании). Но тем хуже пришлось им в следующую эпоху. Как только Фердинанд VII вернулся в Мадрид (1815), он снова восстановил инквизицию, закрыл масонские храмы и запретил вступление в масонство под угрозой строгого наказания. Но несмотря на то что даже смертные приговоры были не редкостью в применении к масонам, уничтожить союз все же не удалось, и после изгнания Изабеллы он снова выплыл на свет Божий. Опять начали возникать новые и новые ложи, основываемые республиканцами. В 1877 г. насчитывалось 5 лож, сильно враждовавших между собою, и, наконец, в 1885 г. возникло новое учреждение — Национальный Великий Восток в Испании. От него отделился в 1889 г. Испанский Великий Восток, в 1893 г. возник Иберийский Великий Восток, и наряду с этим основалась Символическая Великая ложа в Галисии и Провинциальная ложа в Малаге и Мурсии.

В последнее время испанским франкмасонам приходилось претерпевать немало бедствий, вследствие тяготевшего на них подозрения в возбуждении восстания на Филиппинских островах и на Кубе; в результате их деятельность почти совершенно приостановилась. В настоящее время замечается поворот к лучшим временам. Полагают, что в настоящее время франкмасонской деятельности в священной стране мучеников за веру посвящено 700 лож.

Чрезвычайно изменчивой оказалась также судьба франкмасонства в Португалии.

Сравнительно рано (1728) пересаженное на португальскую почву франкмасонство стало быстро распространяться в этой стране, после того как английская Великая ложа основала там свой первый оплот (1735); вскоре, однако, союз подвергся жесточайшим гонениям и преследованиям. Прекратились эти гонения лишь с 1834 г. В настоящее время существует 25 лож, с Соединенным Великим Востоком Лузитании и Лиссабона во главе; эти ложи работают частью по французской — (Rite francais), частью по шотландской системе.

В Нидерландах уже в 1734 г. появилось несколько лож «знаменитого братства франкмасонов», учрежденных англичанами. В 1756 г. основалась Великая ложа Нидерландов, в 1780 г. системой строгого послушания учрежден Национальный капитул Голландии. В 1837 г. в качестве высшего масонского учреждения основан был Великий голландский Восток (Groof Oosten). Под его руководством работают (1899) 93 ложи в Европе и 25 лож в колониях, включающих в общем приблизительно до 4600 братьев. С 1807 г. в Нидерландах появляются также представители шотландского масонства. Оно насчитывает (1899) 15 капитулов.

Бельгийские основывались лишь с большим трудом, вследствие непрерывной борьбы с враждебной им религиозно — политической партией обскурантов. В настоящее время существуют две Великих ложи: Великий Восток и Suprem Consiel в Брюсселе. Первому подчинены 19 филиальных лож, второму — 2 ареопага, 7 капитулов и 4 ложи.

В Швецию франкмасонство проникло в 1735 г. 7 июля 1753 г. король Адольф — Фридрих (ум. 1771) сделался «главным мастером над всеми франкмасонскими союзами своей страны», хотя формально, должно быть, никогда даже не вступал в члены франкмасонского союза. В 1754 г. шведские ложи основали в Стокгольме Великую имперскую ложу Швеции. В подчиненных ей строительных ложах работали, несомненно, по французской системе. Тем не менее она была признана Англией в 1771 г. Вскоре после того радушный прием в Швеции нашла также и система строгого послушания и связанный с ней клерикализм, так что в 1781 г. здесь основалась IX Провинция. Во главе Андреевских лож стала Великая ложа. В настоящее время ей подчинены 4 Провинциальные ложи, 12 Андреевских и 21 Иоанновых лож, приблизительно с 4000 братьев.

Король Густав IV, вступив на престол, официально присоединился к союзу и выказал свое благоволение к франкмасонству тем, что объявил шведских принцев вечными членами франкмасонского братства. Вообще, ни в одной стране франкмасонство не пользовалось таким широким покровительством и сочувствием со стороны царствующего дома, как в Швеции.

В 1811 г. король Карл XIII, в честь «добродетелей, которые не предписаны никаким законом», основал Орден Карла XIII. Орден этот до известной степени можно рассматривать как завершение всей шведской системы. Царствующий король является главой ордена. В числе своих членов орден насчитывает, кроме принцев, 30 человек — 27 светских и трех духовных. Участники должны быть не моложе 30 лет.

В настоящее время король Оскар II состоит «мастером и покровителем ордена», а кронпринц Густав-Адольф — «имперским Великим мастером».

В 1749 г. в Христиании, в Норвегии, была основана первая ложа. Испытав различные превратности судьбы, она вновь ожила в 1816 г., а в 1819 г. соединилась со шведской Великой ложей. В 1891 г. норвежская Провинциальная ложа превратилась в Великую имперскую ложу Норвегии, а Норвегия, по шведской системе, объявлена X Провинцией. С 1900 г. Великая ложа Норвегии насчитывает 2 Андреевские и 7 Иоанновых лож с 2700 человек.

Дания имела первую ложу уже в 1743 г. При Христиане VII франкмасонство получило официальное признание со стороны государства и вследствие этого стало быстро распространяться. В 1855 г. была принята шведская система. С 1858 г. существует Великая имперская ложа Дании с 9 Иоанновыми и 2 Андреевскими ложами и с 4100 братьями. И здесь во главе союза, в качестве протектора, стоит король; кронпринц считается мастером ордена.

Русское франкмасонство представляет собою «своеобразную копию с наиболее выдающихся немецких и других франкмасонских учреждений». О возникновении франкмасонства в России не сохранилось никаких достоверных сведений. В 1750 г. в Петербурге существовала ложа Молчания. В 1776 г. приверженцы шведской и английской систем соединились в Великую национальную ложу. В 1779 г. снова возникла Провинциальная ложа шведской системы, которая прекратила свою деятельность в 1781 г. В следующем году в Россию проникли розенкрейцеры. Павел I, хотя был и сам франкмасоном, тем не менее издал указ против тайных обществ, следствием чего было их быстрое исчезновение. Александр I сначала подтвердил этот указ, но впоследствии отменил его и даже сам вступил во франкмасонский союз. Под его покровительством франкмасонство распространилось по всей стране и в значительной мере способствовало развитию среди русской интеллигенции космополитизма и любви к человечеству вообще. Но неожиданный указ 1822 г. быстро положил конец существованию франкмасонства.

От 1814 г. из Греции дошло смутное известие о возникновении там Великой ложи, главной задачей которой было смягчение участи томившихся на работе у турок соплеменников. О деятельности греческих лож больше ничего не известно. Возможно, что образовавшееся в 1890 г. Общество друзей составилось из франкмасонов. В начале 60–х годов итальянский Великий Восток основал в Греции несколько лож, которые образовали в 1867 г. Великий Восток Греции. После этого были упразднены высшие степени и внесено много изменений и много усовершенствований в ложи, устроенные по образцу итальянских. В конце 1897 г. в Греции существовало 19 лож и 3 капитула розенкрейцеров, насчитывавших в общем 1889 членов. Кроме того, в Корфу и Занте работают английские и французские ложи.

В Турции насчитывается 14 франкмасонских лож. В 1769 г. Женевская Великая ложа открыла филиальную ложу в Константинополе, в 1784 г. такую же ложу учредил польский Великий Восток. Но обе эти ложи существовали лишь короткое время. Большого оживления достигла масонская деятельность в столице Турции после крымской войны. С этого времени английская Великая ложа, Великий Восток Франции и Италии и гамбургская Великая ложа не раз пытались основывать ложи в Константинополе и в других местах, как, например, в Салониках, Янине, Эфесе, Алеппо, Иерусалиме, но все они просуществовали недолго. Членами их были, главным образом, уроженцы западных стран. Последователи же Мухаммеда оказались менее склонны к восприятию франкмасонских идей во всей их глубине.

В Соединенных Штатах первая ложа основана в 1731 г. в Филадельфии. Одним из первых присоединился к ней Бенджамин Франклин, занявший в ней позднее пост великого мастера, когда она превратилась в 1735 г. в Великую ложу. С этого времени франкмасонство стало быстро распространяться, тем более что союз мог считать своими членами таких людей, как Вашингтон, Джефферсон, Монро, Гаррисон, Тайлор, Линкольн, Гарфильд, Мак — Кинли и других. В 1892 г. в Соединенных Штатах насчитывалось 50 Великих лож, около

12 900 филиальных и около 50 ООО членов. Наряду с этими главными учреждениями основались еще 32 негритянские Великие ложи с 1318 филиальными и приблизительно 20 000 братьев. Но негритянские ложи не были признаны североамериканскими. Широким распространением пользуется также шотландское масонство. Генеральному капитулу подчинены 45 Великих капитулов с 200 000, приблизительно, Royal-Arck — масонов.

В Мексике, Центральной Америке и Вест — Индии работают 14 Великих лож с 450 филиальными, в Южной Америке — 10 Великих лож с 250 приблизительно филиалами.

В Африке насчитывается около 223 лож; а именно в Каире, Александрии, Тунисе, Алжире, Монровии, на острове Святой Елены, в Капланде и т. д. Они подчинены большей частью европейским Великим ложам.

В Австралии и Океании работают 11 лож с 808 филиальными отделениями.


ОРГАНИЗАЦИЯ ФРАНКМАСОНСКОГО СОЮЗА

Союз франкмасонов не имеет какой-либо единообразной организации; он не подчинен какому-либо единому центральному или высшему органу. Не знает он также так называемых «неизвестных высших начальников». Для автократических властей этого рода нет места при современном государственном строе; к тому же они противоречат основным принципам гуманности. Единство союза есть чисто духовное единство. Оно проявляется лишь в идее, в общности основных принципов, стремлений и целей, в отличительных признаках и в сходстве приемов. Напротив того, средства, которыми отдельные страны стремятся осуществить цели масонства, а также внутреннее устройство лож и организация работ различны.

Тесный кружок масонов, которые периодически собираются вместе, называется ложей. Местонахождение одной или нескольких лож называется Востоком. Для основания «истинной и совершенной» ложи, открываемой лишь с разрешения какой-нибудь Великой ложи, требуется, по одним уставам, участие семи, согласно другим — девяти франкмасонов, из которых не менее пяти — шести должны иметь степень мастера.

Отдельные ложи носят особые названия, которые связаны с какой-нибудь исторической личностью или местными отношениями; иногда им дается также название какой-либо добродетели или какого-нибудь масонского символа. Необходимым условием для существования каждой ложи является обладание закрытым помещением, то есть недоступным вторжению и даже взорам непосвященных. Обыкновенно, кроме зала, собраний имеются комнаты для беседы и отдыха, для библиотеки и для архива.

Ложа представляет собою комнату в виде удлиненного прямоугольника, расположенного в направлении от Востока к Западу, что означает всеобщность франкмасонского союза, и имеет по одному окну на восток, на юг и на запад. С полуночной стороны нет ни одного окна, так как с этой стороны не могут проникать солнечные лучи. Стороны света имеют для ложи особое символическое значение. На восточной стороне, там, где восходит солнце, заседают высшие должностные лица, большей частью под балдахином — символом неба. Перед ними возвышается алтарь, к которому ведут три ступени. На нем лежат наиболее священные символы, «три Великих светоча»: Библия, наугольник и круг. Юг означает свет, запад — закат, север — тьму. Здесь помещаются ученики и подмастерья. В западном, восточном и южном углах ложи возвышаются три столба мудрости, силы и красоты с «тремя маленькими светочами», горящими на них в виде свечей. Они символизируют солнце, освещающее день, луну, светящую ночью, и мастера vom Stuhl («кафедры»), который управляет ложей.

Во многих франкмасонских системах мастер vom Stuht приравнивается к солнцу. Подобно солнцу, управляющему днем и освещающему мир, он должен управлять ложей и освещать ее членов. Луна, получающая свой свет от солнца и светящая ночью, служит символом для обоих надсмотрщиков, под руководством мастера стремящихся найти истину. Мастера и подмастерья сравниваются также со звездами. Подобно звездам, среди ночной тьмы освещающим дорогу одинокому путнику, мастера и подмастерья должны поучать учеников и с любовью руководить ими на неведомых путях масонства.

Перед тем, как приступить к работе, среди зала раскладывается ковер (Tapis) — масонский рабочий стол. В свободное от работы время он остается сложенным. Он имеет форму прямоугольника; на нем изображены важнейшие франкмасонские символы, выбор и сопоставление которых различны в зависимости от системы.

При системе Великих национальных лож (GL Loge) на «столе учеников» изображены 16 символов: три украшения (пылающая звезда, бахрома, мозаичный пол), три подвижных драгоценности (наугольник, ватерпас, отвес), три неподвижных (неотесанный камень, кубический камень, чертежная доска), три символа (лопата, молоток и круг), четыре образа (солнце, луна и два столба — Jachin и Boas). Ковер этот также называется «очертанием и планом храма Соломона», так как храм этот был первым великолепным сооружением, посвященным служению единственному невидимому Богу. Попытки сделать этот ковер, как это мы видим, например, в шведской системе, «символом глубокомысленной системы мировой мудрости, сокровенных мистических истин и исторических деяний», могут быть рассматриваемы лишь как детская забава. Столбы — напоминание о двух медных столбах, стоявших в преддверии Соломонова храма (1 кн. Царств, 7, 16–22). Jachin означает «она стоит твердо», Boas — «в ней сила».

Вокруг ковра располагаются масоны, обыкновенно в черном одеянии и белых перчатках, со шляпой на голове и в переднике из белой овчины. Шляпа служит символом свободы и братского равенства. Белые перчатки, которые получает каждый новичок, служат «признаком чистоты его жизни, его мыслей и возвышенного характера его деятельности». Фартук должен напоминать масону, что он «рабочий и что высшая честь для него — работа на пользу человечества». Овчина и белый цвет говорят о невинности каждого члена и всего союза мира, а белый цвет в особенности — о свете и истине, за которые борются масонские ордена.

Вместе с тем новичок получает пару женских белых перчаток, которые он должен передать своей жене, как знак уважения сотоварищей. Если он еще не женат, то должен сохранить их до тех пор, пока не найдет себе подругу жизни. В Иоанновых ложах Великой национальной ложи члены носят шпагу в память восстановления масонов в Иерусалиме. Но шпага эта должна служить не для нападения, а для защиты. Шпага, позаимствованная у древних строительных обществ, введена, главным образом, системой строгого послушания.

Члены ложи делятся на действительных, постоянных посетителей с ограниченным правом голоса — они подчинены своим отечественным ложам — и на почетных членов, получивших это звание за особые заслуги перед франкмасонством или ложей; затем на музыкантов и служащих братьев.

Председатель ложи называется мастером стула (van Stuhl). Он избирается ежегодно всеми и при первом своем избрании торжественно посвящается в это звание. Он является представителем ложи, руководит работами, следит за исполнением законов, за соблюдением основных принципов франкмасонства и за деятельностью остальных должностных лиц. Кроме того, на нем лежит обязанность заботиться об умственном развитии членов, помогать им словом и делом.

Понятно, что такая трудная и ответственная должность требует людей с характером, обладающих глубоким умом и широким образованием, людей твердой воли и здравого рассудка, одаренных в то же время кротким, спокойным нравом, готовых на самопожертвование. Мастер, оставивший свою должность, нередко получает титул почетного или старого мастера.

Наряду с мастером стоят первый и второй надсмотрщики, два делопроизводителя, письмоводитель и казначей. Во многих ложах, кроме того, имеются: прикомандированный мастер стула, оратор, распорядитель, попечитель о бедных, эконом, библиотекарь, архивариус и заведующий музыкальной частью. Они также избираются по большей части на один год. Надсмотрщики помогают мастеру в его обязанностях, в случае надобности замещают его, а также следят за поведением братьев вне ложи. По учению Великой национальной ложи в Берлине, «первый надсмотрщик олицетворяет разум, второй — душу, сердце, совесть».

Письмоводитель ведет протоколы заседаний ложи и заботится о корреспонденции. В задачу оратора входит произнесение речей в случаях, указанных ритуалом, и разъяснение символов. Распорядитель принимает и экзаменует братьев посетителей и заботится об их формальном введении в братство. Экономы играют роль товарищей надсмотрщика и помогают распорядителю при приеме братьев посетителей, при баллотировке, во время застольных заседаний лож. Иногда они должны также раздавать милостыню и ухаживать за больными. Второй эконом исполняет большей частью обязанности «кровельщика», или брата сторожа. В особенности же он должен следить за тем, чтобы в ложу не входил ни один человек, не признанный истинным франкмасоном.

Мастера и надсмотрщики носят на шее на голубой ленте особые знаки своего высокого звания: наугольник, ватерпас и отвес. Голубой цвет, напоминающий небесную лазурь, обозначает верность и постоянство. Кроме того, важнейшим знаком их достоинства, их высшей власти, служит молоток, которым председатель пользуется во время масонских собраний.

В руках доисторического человека каменный молоток — его первое орудие труда — совершал чудеса. II когда на пороге культуры человек стал олицетворять силы природы, он не знал высшего символа могущества для своих богов, чем молоток.

Например, бог германцев Тор, возвещающий свое присутствие молнией и громом, покровитель земледелия и всякой человеческой культуры, держит в руках молоток. Со всесокрушающей силой раздробляет он им голую скалу, чтобы превратить ее в плодородную почву. Известно также, что в древнегерманском военном искусстве секира считалась весьма страшным орудием. Но молоток служит также и для мирных целей: «Он освящает порог дома, вбивает в землю краеугольные камни, укрепляет придорожные столбы, строит мосты, служащие для объединения народов». Молоток перешел в христианскую символику как символ силы и мощи, призывающий благословение Божие на работы. С молотком изображают святого епископа Элигия, покровителя кузнецов и слесарей. Тот же молоток является постоянной эмблемой у патрона каменщиков, св. Рейнольда. Еще и в наши дни молоток служит символом ремесленной и художественной работы.

Смотря по составу участников, масонские ложи называются ложами учеников, подмастерьев, мастеров или сестер, траурными и застольными ложами. В ученических ложах принимают участие члены всех степеней; задачей их является обсуждение всех дел, касающихся лож, организация выборов и прием новых учеников.

От свободных каменщиков новый союз позаимствовал степени ученика, подмастерья и мастера. В этом отношении он следовал не только примеру цехов, церкви, рыцарства, но и требованиям настоятельной необходимости. С того момента, как союз начал расти, а церемония его стала развиваться, управление ложами становилось все более затруднительным. Вскоре сделалось совершенно невозможным в течение немногих часов вводить новичка во все детали франкмасонского учения. Таким образом, пришли к мысли разделить всю работу, вместе с тем углубив ее и заставляя новых членов проходить известные последовательные ступени, как и в действительной жизни.

Ложи подмастерьев предназначаются для членов 2 степени и для мастеров; они служат исключительно для возведения в эту степень учеников, которые в продолжение известного времени, большей частью в продолжение года, доказали свое усердие и верность.

Ложи мастеров посещаются исключительно мастерами; они обсуждают дела ученических лож и возводят подмастерьев в степень мастера.

Все три степени называются Иоанновыми степенями, а ложи Иоанновыми ложами, потому что Иоанн Креститель, являвшийся образцом добровольного повиновения, строгой правдивости, мужественной отваги, кроткого смирения и религиозной самоотверженности, считался патроном франкмасонского братства. День его рождения, которым начинается год масонов, торжественно празднуется братьями и сестрами; в этот день ложи роскошно украшаются цветущими розами.

С древних времен роза служила символом красоты, молодости, любви, радости и молчаливости. Древние евреи в торжественных случаях увенчивали себя розами. В «Мудрости Соломона» (II, 8) мы читаем: «Будем носить венки из свежих роз, пока они не увянут». Подобный же обычай встречаем мы у греков, римлян и германцев. Во время пиршеств наших предков с потолка комнаты свешивался венок, в середине которого красовалась роза, чтобы напоминать гостям о необходимости сохранять в тайне все беседы, которые велись здесь в минуты, посвященные веселью». Греки посвящали золотой Афродите розу как символ красоты. Розовые персты утренней зари воспевает старик Гомер. В Египте и Греции розы служили украшением во время мистерий; ими же украшались священные места. Неофиты носили розы как символ молчания, обет которого они давали и должны были соблюдать. Роза, своей нежной красотой украшающая самые торжественные празднества франкмасонов, говорит о любви, радости и молчании.

В те дни, когда дневное светило особенно долго остается на небе, природа представляет собою цветущий сад юного веселья и опьяняющей радости. Куда ни взглянет глаз, всюду свет и веселье, и любовь, всюду быстро и сильно бьется пульс жизни!

Чтобы сделать свой союз источником света, любви и жизни, св. Иоанн в день своего рождения напоминает об этом празднично — настроенной толпе своих учеников.

Историю создают мужчины, и франкмасонство — дело мужчин. Женщины во все времена честно содействовали созиданию мировой истории, принимая деятельное участие в многовековой культурной работе народов, и главным образом тем, что, будучи хорошими женами, они делали мужей своих хорошими мужчинами. Предназначение женщин — «стремиться к нравственному совершенству», «нести скипетр нравственности». И несомненно, что, в общем, женщина в большей степени идеалистка, чем мужчина, что она более искренна, скорее готова на самопожертвование, чем мужчина. Но широкое творчество, энергичная деятельность и абстрактное мышление — качества, не свойственные женщине. Не всякая женщина, к счастью, Семирамида или Зиновия, и истинно благородна только та, которая блистает не Великими делами, но своей внутренней красотой. Ввиду этих и других подобных соображений франкмасоны хотя и отстраняют женщин от обычных регулярных работ, но все же дают им возможность принимать участие в исключительных торжественных собраниях и содействовать созиданию Великого будущего. Такие собрания, если они сопровождаются особыми торжествами, называются ложами сестер. Здесь читаются рефераты, имеющие целью познакомить жен, сестер и дочерей масонов с духом и основными положениями союза и настроить впечатлительные женские души в пользу задач братства.

Ложи одного округа или одной страны подчинены обыкновенно одному общему правлению, именуемому Великой ложей, или Великим Востоком. В правление входят выборные от лож и избранные ими на определенное число лет должностные лица. Главный из членов правления называется Великим мастером. Он должен быть «человеком государственного ума», «философом, понимающим дух времени и глубоко проникающим в сущность человеческой деятельности, человеком с организаторским талантом и твердой волей, человеком решительным, непосредственным и правдивым».

По уставу Великая ложа не выполняет ни одной из тех обязанностей, которыми заняты Иоанновы ложи. Ее задача состоит в том, чтобы сильнее сплотить ложи одной системы или одной страны и побуждать их к исполнению их обязанностей. Ввиду этого деятельность Великой ложи сводится к выработке масонских уставов и постановлений для подчиненных ей лож, к наблюдению за их деятельностью, к поощрению братских отношений между ними путем улаживания споров и т. д. Великие ложи, имеющие в своем ведении обширный район, нередко учреждают Провинциальные ложи или Великие ложи для управления отдельными округами.

В франкмасонский союз принимаются все достигшие, по местным законам, совершеннолетия «свободные мужчины с хорошей репутацией». Необходимыми условиями при этом являются: известный уровень образования, дабы понимать сущность франкмасонства, любовь к человечеству, способность к самоотречению, готовность самоотверженно служить возвышенным целям, истинная нравственность, стремление подчиниться авторитету. Но вступление в союз франкмасонов должно быть вполне добровольным. Один из членов братства должен поручиться за надежность кандидата. Кроме того, наводятся дальнейшие справки о личных отношениях нового члена, о наиболее существенных чертах его характера. Если все условия соблюдены и отзыв испытательной комиссии благоприятен, то вопрос о приеме в окончательной форме решается путем баллотировки шарами. Последняя должна, по возможности, приближаться к единогласному избранию.

Франкмасон вычеркивается из списка членов после его смерти, но он может выйти из союза также и добровольно, в таком случае о нем говорят, что он «покрыл ложу» или просто «покрыл»; кроме того, члена могут исключить из ложи в случае невыполнения им материальных обстоятельств; и, наконец, его могут исключить из числа членов в виде самой строгой кары за гражданские преступления или проступки против масонства. Это наказание требует предварительного разбора дела советом чести; оно может ограничиваться исключением только из данной ложи или же быть исключением из всего союза, может быть временным или пожизненным.

Но ни один франкмасон не может, «не перестав быть тем, что он есть, отказаться от исполнения своих священных франкмасонских обязанностей, за исключением тех, которые относятся только к внешней, обрядовой стороне лож».


ПРИЕМЫ И УЧЕНИЕ ФРАНКМАСОНОВ

Вся деятельность франкмасонов изображается в виде глубокомысленного символа постройки. Соответственно этому и основные истины их учения выражаются в аллегорических изображениях или символах (Lehrreichen) и символических действиях, в некоторых частях дополняемых словами. Но «мудрость слова» значительно уступает «красоте формы» и силе действия. «Символика, позаимствованная преимущественно у строительного искусства, проистекает из эстетической потребности воспринимать духовную сущность и наслаждаться ею в чувственно — прекрасной форме». И франкмасон «многозначительно определяет свою работу как королевское искусство».

В область символики входят и франкмасонские отличительные знаки, и аллегорические приемы. Порядок их выполнения определяется титулом. Титул этот, в большей своей части воспроизводящий ремесленные приемы древних каменщиков, имеет в разных франкмасонских системах различные формы. Символические обряды совершаются в тех случаях, когда братья собираются для масонской работы, следовательно, в ложах.

Когда братья и должностные лица займут свои места, входная дверь запирается, и кровельщик вступает на свой пост. Мастер «стула» берет молоток и ударяет им по алтарю. Все поднимаются и становятся согласно установленному церемониалу. Затем мастер произносит молитву, обменивается установленными фразами с надсмотрщиками, ударяет три раза молотком, что повторяют затем и надсмотрщики, в это время раскладывается ковер и мастер объявляет ложу (работу) открытой. В таком же порядке происходит и закрытие собрания.

Чтобы получить верное представление о роли и значении масонских обычаев, познакомимся с обрядами, сопровождающими посвящение кандидата или же совершаемыми в других случаях, поскольку все это отразилось в литературе.

Даже освещение (внесение света) масонского храма сопровождается торжественными обрядами. В Англии при этом употребляются зерна пшеницы, вино и масло.

Прием в члены франкмасонства и в ученики «королевского искусства» символически делится на три стадии: «Искания, допущения, подготовки; вступления, странствования, принятия обязательств; распространение света, обучения, приветствования». Церемония приема до известной степени символизирует франкмасонское учение.

В исключительных случаях, когда дело идет о высокопоставленных лицах, прием совершается историческим путем, то есть формальности не выполняются, а лишь соблюдаются в виде рассказа.

После того, как «ищущий света» будет допущен к приему в члены, вечером в день, назначенный для посвящения, его вводят в «комнату для подготовки», и на некоторое время предоставляют самому себе. Начертанные здесь аллегорические изречения должны напоминать ему о серьезности предпринимаемого им шага и о значении общества, в которое он собирается вступить. Затем появляется подготовляющий его брат в сопровождении другого брата, чтобы еще раз лично побеседовать с кандидатом и увериться в твердости его намерения. Уведомив об этом ложу, подготовивший брат возвращается обратно вместе со своим спутником, уже одетым в масонское одеяние. Ищущий подписывает обязательство в том, что он будет хранить ненарушимое молчание относительно тех обрядов, которые будут над ним совершены, даже в том случае, если выйдет из союза. Затем ищущего вводят в «черную камеру», обставленную мрачными страшилищами смерти, чтобы внушить ему мысль о бренности всего земного,

о слабости и несовершенстве человеческой природы и дать ему правильное понимание его жизненных задач как масона и как человека. И после того, как он ответит на ряд вопросов в этом направлении, ему дают «внешнее положение», необходимое для приема. У него отбирают «весь металл», все украшения и все то, что его привязывает к внешней жизни, не давая ему возможности воспринимать духовный свет франкмасонства; таким образом, придя в состояние величайшей беспомощности, он познает «бессилие разобщенности, учится не слишком высоко ценить внешние блага и преимущества, которые препятствуют в достижении цели союза, и получает возможность совершенно свободно прислушиваться к внутреннему голосу, к учению союза».

Французский ритуал называется «страшным братом», вследствие тех тяжелых испытаний, которым он подвергает кандидата.

С повязкой на глазах, дабы взор его сосредоточился исключительно на внутренней жизни, неофит, сопровождаемый подготавливающим его братом, приходит окольными путями к входной двери ложи. Дорогою его несколько раз останавливают и спрашивают о цели, к которой он стремится. Его спутник отвечает на вопросы и отвергает приманки соблазнителей.

У входа в ложу неофит три раза сильно стучит в дверь. Три удара означают: ищи и найдешь; проси и дастся тебе; стучи и отворится.

Но «врата познания» открываются лишь после ряда дальнейших формальностей, которые должны убедить собрание, что оно имеет дело с человеком действительно достойным.

Тут подготавливающий брат передает ищущего первому надсмотрщику. Начинается «путешествие». Трижды повторяется обход «прямоугольника». Он символизирует, главным образом, жизненный путь человека — мальчика, юноши и зрелого мужа, а также три ступени масонского братства.

Состояние подготовки оканчивается вместе с путешествием. Если ищущий, которому еще предоставляется возможность вернуться вспять, остается тверд в своем намерении, то он вступает в шестую стадию приема — принятия обязательств. Это высший момент масонской драмы.

Надсмотрщики проводят кандидата по ковру к алтарю истины. Здесь он кладет правую руку на «Великие светочи», на Библию и наугольник, в знак того, что он решился быть твердым, как в отношении религии так и в отношении честности. Затем он преклоняет левое колено перед святыней франкмасонства; в это время раздается благочестивая мольба о ниспослании «Всемогущим строителем всех миров» благословения на его вступление в союз, а издали доносятся торжественные звуки органа; тихие и нежные, они проникают ему в душу. Присутствующие братья стоят im Ziechen (в символе).

Ищущий узнает, какие обязанности возлагаются на него как на масона; главная обязанность — хранить молчание; он дает обет свято исполнять ее.

Клятва эта, еще и в настоящее время требуемая в Англии, Северной Америке и Швеции, уже давно вышла из употребления в Германии, потому что она совсем не соответствует духу времени.

Церемониал заканчивается тремя ударами молота. «Союз заключен на всю жизнь, брат мой». При этом многозначительном восклицании мастер побуждает «брата ученика» подняться.

Он отступает назад, к западу, братья образуют вокруг него «цепь», а после того, как он заявит свое стремление к «свету», с глаз его падает повязка. Ученик достиг желанной цели внутреннего перерождения.

Посвященного вводят в цепь, и сопровождающий его первый надсмотрщик делает три франкмасонских шага. Они должны напомнить о ступенях масонской деятельности и означают, что жизненный путь масона должен быть подобен прямоугольнику. Затем надсмотрщик ведет посвященного к востоку от столба силы к столбу мудрости. Затем начинается восьмой пункт приема — поучение.

Оно заключается в сообщении тех отличительных признаков (символ, жест и слово), по которым масоны узнают друг друга. Церемония приема заканчивается чтением ученического катехизиса, излагающего символы этой степени в форме вопросов и ответов, и торжественным приветствием нового брата ученика «со стороны связанных с ним стремлением к одной цели и общностью духа братьев»; если церемония эта совершается в достойной форме и с надлежащим пониманием, то она оказывается в высшей степени приспособленной к тому, чтобы произвести глубокое впечатление на восприимчивые умы. И все же было бы необходимо взвесить, не слишком ли много впечатлений получает неофит в течение столь короткого времени и в состоянии ли он охватить их во всей глубине и воспринять с той отчетливостью, которой союз должен требовать от своих членов в интересах дела. Но мы не будем здесь касаться вопроса о том, насколько своевременно явилась бы реформа сложного церемониала без ущерба для его сущности.

Неофиту вручаются перчатки, фартук, паспорт ложи, выдаваемое в большинстве случаев Великой ложей свидетельство о законном приеме, устав ложи и список членов.

За «посвящением» часто следует застольная ложа.

По F. A. Fallou (Die Mysterien der FM. Leipzig, 1848. S. 118 f.) открытие застольной ложи происходило раньше так же, как и открытие рабочей ложи. «Мастер произносит при этом несложную застольную молитву. Затем он предлагает братьям зарядить свое оружие (то есть наполнить свои стаканы) и, по обычаю ремесленников, произвести из него выстрел в честь государя. После этого начинается самое пиршество. Бутылки и стаканы, вино и вода и т. п. получают другие названия. Празднество происходит в своеобразной, вероятно, введенной французами форме. Заканчивается это празднество так называемой песнью цепи. Затем, посредством перекрестного разговора должностных лиц происходит закрытие застольной ложи. Фаллу был членом ложи Архимеда в Альтенбурге.

Застольная ложа является в известной степени приятным завершением торжественного и серьезного акта приема. При этом соблюдаются также известные обрядности. Тосты за главу государства, за отечество, за Великую ложу, за братьев посетителей, неофита, сестер и за всех масонов всего земного шара, музыка и хоровое пение сопровождают обед, оживляя его и поднимая настроение. Но умеренность считается первым правилом во время пиршества; не допускается никакой роскоши. Таким образом, оказывается возможным не только соблюсти в точности весь установленный порядок, но и сохранить восприимчивость умов к серьезным словам ораторов. «Благодаря прекрасному сочетанию серьезности и шутки, беседы и пения, благодаря сочетанию телесных наслаждений с духовными, застольные ложи сплетают венок из высоких наслаждений и являются венцом масонской общественности и внушают всем собутыльникам радостное сознание благородной человечности».

При приеме в различные степени «масонство» постоянно стремится сообщать какую-нибудь глубокую нравственную истину, «представить жизнь всего мира и человека в одном образе, в одной драме, в одном эпосе». Странствование ученика из тьмы к яркому свету ложи — это «символическое вступление в мир» — символически изображает «сотворение мира, появление света, созданного словом и всемогуществом Бога».

Если ученик «усвоил мысль, что существует вечный Бог, который создал небо и землю, то он будет размышлять дальше и придет к вопросу, что же представляет он сам, что ему делать, и к чему стремиться, и как ему жить». Когда ученику, возводимому в степень «подмастерья», дают наугольник, мастер говорит ему: «Познай самого себя и свои недостатки, чтобы согласно наугольнику достигнуть правильных мыслей, слов и поступков». «Кроме света ученичества и веры в Бога подмастерье приобретает еще самопознание, учится искусству жизни и строительному искусству, получает наугольник и устав».

Если подмастерье неустанно трудится над светозарным храмом человечества и Божества, то «будет поставлен и последний вопрос: в чем заключается цель, каков конец нашего строительства, наших трудов?». Усталый подмастерье, дойдя до двери ложи мастеров, получает неясный ответ: «Твоя цель — могила».

«Масонство в его глубочайшей сущности, — говорит Шауберг, — это учение о смерти». Подобно античным мистериям, оно рассматривает человеческую жизнь как «возвышенную трагедию». Посвящение в мастера служит ее символическим изображением, «это высшая мистерия масонства». «Если мастер желает работать для высших целей бытия в духе вечного мирового порядка и в согласии с присущей всему существующему закономерностью, то он должен смиренно принести свои земные радости и свою жизнь на алтарь человечества, он должен иметь силы страдать и умереть за истину, за добродетель и за общее дело».

Смертный человек со всеми его недостатками и заблуждениями должен был быть погребен, чтобы возродился новый человек, который приобщится к более чистой и совершенной жизни и свету.

Символическим характером отличаются и обычаи, употребительные в траурной ложе. Она собирается в честь брата, «вознесшегося к вечному Востоку». Родственники усопшего также имеют доступ в нее. Рабочий зал завешивается черным, свет уменьшается. Среди комнаты возвышается катафалк, украшенный ветвями акации, как немой, но красноречивый свидетель смерти. После молитвы и хорового пения оратор посвящает несколько слов памяти покойного. Затем произносится речь, обыкновенно кем-нибудь из братьев, которые были наиболее близки к покойному при жизни. Перед саркофагом зажигается огонь, как религиозный символ того, что усопший может вознестись к вечному Востоку, к вечной жизни и свету. Свет, который он искал в жизни как масон, он надеется найти теперь в смерти. Наконец, все присутствующие, полные веры и упования, трижды обходят вокруг катафалка, украшая его розами и цветущими акациями: розы — последний долг любви, акации — символ смерти, но вместе с тем и вечной жизни и бессмертия.

Учение франкмасонов в том виде, как оно излагается мастерами и ораторами ложи в ложах поучения, покоится на преданиях отдельных систем и заключает в себе мораль, историю союза и его символику.

Основные положения столь выдающейся в истории культуры идеи, как идея франкмасонская, неизбежно должны были сделаться объектом чисто богословского мышления и обоснования. Но дело ограничилось только попыткой. Первая попытка такого рода сделана Лессингом в его «Беседах между Эрнстом и Фальком». Франкмасонство обсуждается здесь с точки зрения социальной закономерности союза и его практического значения, но не рассматривается с определенной философской точки зрения и не исследуется в связи с другими нравственными идеями человечества. Значительный шаг вперед сделал Фихте, который изложил свои взгляды на франкмасонство в законченной философской схеме. Он не только твердо установил точку соприкосновения между франкмасонством и другими явлениями человеческой культуры, но и показал «известную внутреннюю связь», вполне определенное отношение между их нравственными идеями и франкмасонской идеей. Его остроумное, но слишком изысканное толкование, указывающее, что франкмасонство имеет целью превратить одностороннее классовое развитие в общечеловеческое, не нашло сочувствия у Фесслера. Последний резко отмечал различие между франкмасонством и франкмасонским братством и видел в первом «школу разума и нравственности, в которой посвященные воспитывают себя в целях человечества и человечности, то есть для чистой нравственной доброты и блаженства». Ясно, что такое чисто поэтическое понимание уже потому не может быть правильным, что оно уделяет слишком мало внимания практическим задачам масонского союза. Смелый мыслитель R. Ch Fr. Krauze (ум. 1832) также впал в подобную ошибку. Масонский идеал он видел в «союзе человечества». «Представив франкмасонский союз существенной составной частью изображенного им организма человеческой жизни, он дал этой идеализации чрезвычайно яркое выражение».

Цель и содержание франкмасонского учения: братская любовь, любовь ко всему человечеству, любовь к Богу или, по более точному определению Финделя: «Истина, нравственность, любовь к человечеству». Этим требованиям должен отвечать как отдельный человек, так и все человечество. «С постепенным познанием истины растет, в общем, и нравственность, с расширением царства добродетели растет и проявление любви к человечеству, а с ростом любви к человечеству и с осуществлением этого триединого идеала увеличиваются мир, радость и простота отношений между людьми!»

Особенно подчеркивается «призыв к деятельной любви к ближнему, осторожному суждению о ближнем». Из этого явствует, что франкмасонские нравственные правила совпадают со всеобщими нравственными представлениями, сложившимися под влиянием христианства. Своеобразна во франкмасонстве только форма, в которой оно предлагает свое нравственное учение, связывая его с традиционными символами. Нет никакого основания говорить о какой-либо франкмасонской догме. Франкмасонство, вследствие его чисто человеческого и космополитического характера, особенно избегает всяких догматов. Религиозные догматы разъединяют людей и легко приводят к борьбе мнений. Спор же о религиозных вопросах разжигает самые худшие страсти, превращая их во всепожирающее пламя, и в результате неизбежно приводит к озлоблению и взаимной ненависти. Притом жизнь показывает множество примеров того явления, что одна и та же вера одного воодушевляет до отрешения от всего земного, а другого погружает в самую пошлую погоню за наживой. Франкмасонство не хочет разъединять людей, а, напротив, стремится собрать в своих ложах людей всех исповеданий. Благодаря этому оно возвысилось до того понимания религии, которое, по мнению Генриха фон Трейчке, «одно лишь достойно свободного человека». Франкмасонство признает, что «религиозные истины — это истины для души (Gemutswarheiten), что истины эти для верующего — не только не менее, но даже еще более несомненны, чем все то, что может быть измерено и осязаемо, но для неверующего совершенно не существует религия — это субъективная потребность слабого человеческого сердца. Вопрос о нравственном достоинстве человека решается не тем, во что он верит, но тем, как он верит».

Ознакомление с поучительной, полной превратностей историей союза служит, по мнению франкмасонов, «превосходным средством для надлежащей оценки настоящей эпохи, для доказательства того, что традиция должна быть чтима и что, как говорит Гете, в прошлом живет зерно истины».

Опираясь на традицию и историческое развитие и находясь в живой связи с явлениями и успехами человеческой культуры, франкмасонство стремится представить франкмасонские символы в их нравственном значении и живительной силе — прекрасная, обширная и благодарная задача, но именно поэтому особенно трудная.

Бесспорно, что метод обучения при помощи символов во многих отношениях уступает чисто объективному, определенному и ясному изложению и что против него приводится много весьма веских доводов. Символ отражает заключенную в нем идею большей частью лишь в неясных, смутных очертаниях, недостаток, который должен быть восполнен фантазией. Здесь легко впасть в бесплодное фразерство и морализирование, и поверхностное изучение легко может поставить на одну доску внешнюю форму и оболочку с внутренним содержанием и самой сущностью франкмасонского учения, смешать средства и цель. Но, подобно всякому искусству, «масонский культ солнца» уже потому не может обойтись без символа и символического способа обучения, что они, бесспорно, имеют воспитательное значение и представляют собою «существенное связующее средство Для общества» одинаково настроенных братьев. «Воспоминание об истине, выраженное словами, поверхностно. Символы, — говорит Финдель, — окружают нас со всех сторон, так как это нередко предмет, находящийся у нас перед глазами. Зрительные впечатления вообще более устойчивы, чем слуховые. Где бы ни вступил масон в общество братьев, будь то на приветливых берегах Делавэра или у священных вод Ганга, на берегах Темзы или Нила, масоны всюду говорят с ним в одних и тех же понятных выражениях». У Финделя встречается целый ряд других прекрасных мыслей о достоинстве и значении франкмасонского символа.

Франкмасонство различает, по Финделю, 3x3 главных символов и множество (3 х 3+3 х 3+3 х 3) второстепенных символов. К первым относятся «три Великих светоча» (Библия, наугольник, циркуль), «три столба» (мудрость, сила, красота) и «три неподвижных драгоценности» (чертежная доска, необтесанный камень, кубический камень), сюда же относятся «три молодых светоча» (солнце, луна, мастер) «три украшения» (пылающая звезда, мозаичная плита, зубчатая оправа), «три подвижных драгоценности» (молоток, ватерпас, отвес). К этому же причисляются 3x3 жизненных явления (ученик, подмастерье, мастер, подготовка, странствование и т. д.), 3 изображения (прямоугольник, цепь, одежда), 3 масонских отличия (знак, жест, слово) и т. д.

Здесь уместно будет посвятить хотя бы минуту спокойного размышления значению и содержанию этих многозначительных символов.

«Когда франкмасон занимается своим искусством, ему светят» три светоча: Библия, наугольник и циркуль. Библия направляет его веру, наугольник — его действия, циркуль определяет его отношение к ближним. Эти символы соответствуют трем столбам и трем драгоценностям. Своей внутренней гармонией они указывают на задачи франкмасонства и франкмасонского союза — «религиозность, нравственность и любовь».

Наибольшую роль в масонстве играет Библия. Она служит для франкмасона символом религии, в которой сходятся все люди самых различных вероисповеданий, символом веры в нравственный мировой порядок, в конечную победу добра в мире и того благочестия, которое не ограничивается признанием догматических формул, но, не заботясь о временной или вечной награде, творит добро ради добра.

Наряду с Библией стоят наугольник и циркуль. В Древнем Египте наугольник был красноречивым атрибутом судьи мертвых, Озириса, а у древних пифагорейцев он означал меру времени, пространства и количества. В масонской символике наугольник означает закономерность как основу общественного строя, честности и нравственности. Он направляет деятельность масонов, удерживая их в пределах, поставленных божескими и человеческими законами. Циркуль очерчивает совершенную линию, не имеющую ни начала, ни конца, во всех своих частях равно отстоящую от центра. Вследствие этого он символизирует замкнутый круг франкмасонов, вызывает сознание общности и единения, указывает совершеннейшую форму отношений масона к своим ближним: всеобъемлющую любовь к человеку.

Три столба — это столпы храма гуманности. Мудрость составляет план и руководит постройкой, сила выполняет ее, а красота разукрашивает целое. Это священное триединство должно отразиться в мыслях и действиях как отдельного брата, так и всей общины. Чтобы как можно тверже внушить масону эту мысль, эти столпы олицетворяются также тремя высшими должностными лицами: мудрость — мастером, сила — первым, а красота — вторым надсмотрщиком.

Три драгоценности «означают три ступени — ученика, подмастерья, мастера — и круг их деятельности». Неотесанный камень — символ человека, не достигшего совершенства разума и сердца, который со священным рвением стремится к духовному и нравственному совершенству. Неотесанный камень олицетворяет важнейшие обязанности масона: самопознание, самообуздание и самосовершенствование. Масон должен стремиться к тому, чтобы освободить свой разум от заблуждений и предрассудков, чтобы приобрести этим путем ясность мысли и мировоззрения, прийти к познанию истины, красоты, добра и открыть душу побуждениям чуждой эгоизма любви к ближнему. Так, ученик должен при помощи масштаба и ваяльного молотка обработать неотесанный камень и превратить его в куб с гладкими, пересекающимися под прямым углом плоскостями. Неотесанные камни, собранные вместе, представляют лишь бесформенную груду. Только кубический камень может плотно и прочно соединяться с другими при постройке храма гуманности. Только тот, кто путем самопознания развивает в себе самообладание и облагораживает свою душу, имеет право содействовать «духовному и нравственному возвышению своих ближних, может быть достойным членом идеального союза нравственно свободных личностей».

На чертежной доске работает мастер. При помощи масштаба истины, наугольника права и циркуля долга он чертит на ней свои планы различных частей постройки, которые должен выполнить каждый мастер. Так, чертежная доска побуждает к мудрому обсуждению работы и к разумному участию в работе каменщиков.

В то время как три больших светоча изображают три духовных символа, три малых светоча — это три настоящих свечи, горящих на трех столпах. Они напоминают масону об ограниченности и конечности его деятельности на земле. В солнце, вокруг которого в вечном и неизменном порядке вращаются небесные светила и которое своими лучами пробуждает к жизни каждый зародыш, он видит первоисточник творческой, питающей и управляющей силы. Как вся земная жизнь должна погибнуть без живительных лучей солнца, так в человеке замирает вся духовная и нравственная жизнь, если свет познания Бога затмевается или совсем погасает в нем.

Когда солнце склоняется к закату, оно оставляет луну, кроткий, успокоительный свет которой смягчает серый мрак и мрачное молчание ночи. Так «в тихой бесшумной деятельности масон находит радость и награду».

Пылающая звезда принадлежит к числу украшений. Своим светящим согревающим пламенем она символизирует духовную и нравственную жизнь, открывающуюся в свете познания, в силе воли и в теплой братской и человеческой любви. Пять концов ее указывают на добродетели ума, справедливости, силы, умеренности и прилежания.

Мозаичная плита должна изображать поле из мозаики в преддверии храма Соломона. Она символизирует богатое разнообразие божественных даров и, кроме того, изменчивость земного счастья; она должна склонять масона к смирению в счастье, к устойчивости в несчастье и к постоянной готовности помочь в беде ближнему.

«Зубчатая рама» образует ограду мозаичной плиты и напоминает масону о том, что, «подобно тому как волны океана омывают, лаская берега, нежная забота провидения не покидает его, пока он проявляет добродетели умеренности, стойкости, ума и справедливости».

С помощью ватерпаса каменщик примащивает один камень к другому так, чтобы они образовали горизонтальную плоскость. Так, ватерпас служит франкмасону символом равенства. Их стремления одинаковы, они отказались ото всех житейских предрассудков и признают за всеми братьями одинаковые права и обязанности. Так как горизонтальное положение всех частей строения существенно содействует его прочности, то ватерпас служит символом первого надсмотрщика, который стоит у столба силы. «Он должен почитать равенство всех перед законом и приравнять все их стремления к их духовному единству, дабы во всем царила братская простота».

Отвес помогает каменщику делать строение вертикальным, он же напоминает масону о прямоте и правдивости по отношению к самому себе и к своим ближним. В знак своей должности отвес держит второй надсмотрщик, который стоит у столба красоты. Прямые линии содействуют красоте внешних форм. Поэтому отвес напоминает надсмотрщику его обязанность постоянно внушать им, чтобы они шли дорогой добродетели и чести, ибо только в таком случае франкмасонская «постройка может вытянуться ровной линией и сиять, озаренная красотой небесного света».


ГЛАВА ВТОРАЯ. БРАТСТВО ЗОЛОТЫХ РОЗЕНКРЕЙЦЕРОВ


ИСТОРИЯ БРАТСТВА

«Где яркий свет, там тень густая». Век Вольтера и Дидро, Лессинга и Гердёра, Гете и Канта знал также Шрепфера и Гасснера, Сен — Жермена и Калиостро, Сведенборга, Мессмера и Лафатера, взывал духов, искал камень мудрости и с мистическим рвением и фантастической верой в чудеса спешил убедиться в благодетельном существовании воображаемых или кажущихся тайн. Люди отказались от старых мистерий, но их пылкая фантазия требовала новых, при помощи которых они могли бы взобраться на высшую духовную и нравственную ступень. Они отрицали будущую жизнь. Но тем с большей жадностью и в безумном ужасе искали они средств против старости и смерти.

Первые многообещающие открытия в области физики и химии возбудили в публике самые напряженные ожидания. Этим настроением воспользовались темные полчища алхимиков, массами выбрасывавшие на рынок свои бессмысленные сочинения, которые находили многочисленных покупателей. Снова начало всплывать никогда не исчезавшее окончательно воспоминание о сказочном братстве Розенкрейца. И вот ученые обскуранты, как, например, доктор Шлейз фон Левенфельд в Зульцбахе и доктор Допнельмаер в Гофе (in Hof), решили восстановить старую Societas roseae etaureae crucis, но в новом облачении, соответствующем новым временам. Подобно бесчисленным тайным обществам, возникшим и в ту эпоху, и позднее, они позаимствовали свою внешнюю форму у франкмасонского союза с его высшими степенями. Свой союз, начавший действовать впервые во Франкфурте в 1757 г., они назвали Обществом, или Братством, золотых розенкрейцеров.

Слух о том, что новый орден обладает истинной мудростью и в своих высших степенях обучает изготовлению камня мудрости, проник прежде всего в ряды франкмасонского братства. Он был с радостью встречен в особенности теми масонами, которые не нашли в высших степенях своего ордена удовлетворения любознательности и надеялись от сведущих адептов нового общества узнать наконец высшую тайну. Ведь они учили, что франкмасонство только «преддверие храма, скрытый вход которого откроется лишь достойным масонам».

При посредстве соответствующих сочинений заманчивая весть распространилась также среди различных слоев так называемых образованных классов. Открытие обещанной тайны сулило разрешить все загадки бытия и распахнуть двери в рай. «В его руках (адепта), — читаем мы в одном из этих остроумных произведений, — сосредоточены средства против бедности и болезни, этих главных врагов человеческого спокойствия. Счастливый брат, ты обладаешь всем, что может тебя осчастливить и временно, и навеки. Тебе без всякого принуждения повинуется послушная природа. Она отдает тебе свои силы. Ты обладаешь знаниями и могуществом, тебе разрешено снова извлечь наружу свет, обратившийся внутрь под налетом греха, снять всю накипь, освободить тело от всех его твердых оболочек, сделать его прозрачным и привести его к высшему совершенству». Никто не хотел остаться за бортом, раз дело шло о приобретении внутреннего блаженства путем высшего познания, власти над миром духов, чести, богатства, здоровья, продолжительной жизни.

В 1761 г. мы находим розенкрейцеров в Праге, в

Во главе берлинских розенкрейцеров стояли Бишофвердер и Вельнер. Необузданная ежедневная пресса осыпала этих людей невероятными потоками грязи. Если она в этом вопросе и далеко перешла за границы истины, то все же остается еще очень много данных в подтверждение обвинительного приговора, произнесенного исторической справедлив