Электронная библиотека






Анатолий Божич



БОЛЬШЕВИЗМ
Шахматная партия с Историей



Большевизм для одних — Вселенское Добро, для других — Вселенское Зло.

Посмотреть на большевизм как на уникальное историческое явление — такую цель поставил перед собой автор. Почему большевизм возник и почему он в агонии скончался — об этом рассказывается в книге.



Предисловие


«Большевизм» традиционно принято рассматривать как радикальное марксистское политическое течение, а не как исторический феномен, порожденный своеобразием исторического развития России и незаурядностью личности, выступившей в роли организатора и лидера большевизма. Единственное исключение из общего правила — книга Н.А. Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма». Однако эту книгу вряд ли можно назвать беспристрастной, многие выводы этой книги далеко не бесспорны.

Кроме того, сам исторический процесс по-прежнему понимается большинством историков как линейное развитие. Как правило, он подается в контексте парадигмы общественного прогресса, предполагающей качественное совершенствование в течение определенного исторического времени социальных и государственных институтов. Это видение прогресса характерно и для социалистических, и для либеральных теорий, возникших на базе философских учений XIX века, которые синтезировали в себе всю философию христианской эпохи. Поэтому и социалистические, и либеральные теории несут в себе некое теократическое начало, поклонение неким абсолютным ценностям, будь то политическая свобода или социальная справедливость. В то же время понимание качественного совершенствования у социалистов и либералов диаметрально противоположно, как и конечная цель этого совершенствования. Собственно, это и порождает полемику при оценке тех или иных исторических событий. При этом сам процесс развития и качественного совершенствования для них бесспорен. Так в XIX веке появились модели гарантированной (или запрограммированной) истории, от которых трудно отказаться и человеку XXI века. Еще труднее современному человеку отказаться от идеи существования смысла в истории. Гегелевский постулат о том, что этот мир разумен, а следовательно, может быть адекватно познан разумным человеком, до сих пор господствует в умах. А потому является общепринятым, что жизнь общества обязательно должна нести в себе высокий смысл.

Все это вместе взятое создает иллюзорный образ мировой истории, весьма далекий от реальности, сотканной из хитросплетений социологических и экономических закономерностей, замкнутых на экономические интересы конкретных социальных групп, а также проявлений конкретной воли конкретных людей и массы исторических случайностей. Казалось бы, вся история XX века, все ее катаклизмы и резкие повороты должны были доказать, что понятия общественного прогресса, разумности и логической обоснованности общественной жизни — суть иллюзии. Но нет. Это заблуждение до сих пор живет и побеждает в философских теориях, в политических формулах, в журнально-газетной риторике.

Человека XX века приучили требовать жестких определений, логических формул, приучили искать смысл там, где его нет и быть не может.

Поэтому так трудно сегодня отстоять мысль, что «большевизм» не подходит ни под какие жесткие определения, что это было уникальное явление синтеза революционной мысли и революционной практики, опосредованное личностью В.И. Ленина, а потому все время меняющееся, вернее, адаптирующееся к изменяющейся реальности России начала XX века. Попытки создать большевизм, альтернативный ленинскому, провалились, и причины этого проанализированы в данной книге. Попытки превратить большевизм в явление мирового порядка также были обречены, хотя и породили феномен международного коммунистического движения, и, как следствие внутрипартийной борьбы внутри РКП(б), — троцкизм, явление в своей основе также уникальное, но генетически с большевизмом отнюдь не связанное. Тем не менее большевизм оказал громадное влияние на российскую и мировую историю, и все грани и аспекты этого влияния до сих пор объективно (т. е. с научных позиций) не изучены.

Политизированность проблемы осмысления и изучения большевизма также создала ряд дополнительных трудностей, разделив историков на лагеря, школы и направления, придав их спорам о роли большевизма в истории схоластический характер. Историография проблематики просто необъятна, она насчитывает тысячи авторов и названий. Одни рассматривали большевизм как вселенское Добро, абсолютизировавшее идею социальной справедливости и попытавшееся воплотить эту идею на практике, другие — как вселенское Зло, культивировавшее социальную ненависть и социальную (классовую) конфронтацию. Споры подобных ученых, даже опирающиеся на обильный фактический материал (соответствующим образом подобранный), более походят на споры средневековых схоластов, дискутировавших о том, что раньше появилось — яйцо или курица.

Большевизм, рассматриваемый именно как синтез революционной теории и практики, не есть что-то единое и цельное, русский вариант радикально прочитанного Маркса и Энгельса. Теория в большевизме изначально занимала подчиненную роль по отношению к практике. Среди первых большевиков было немало неокантианцев, весьма критически воспринимавших философские аспекты марксизма. Еще меньшее отношение имеет к марксизму «государственный большевизм», т. е. большевизм периода гражданской войны и становления идеократического государства. Марксизм в СССР представлял собой набор сакральных текстов, через призму которых рассматривались все стоящие перед правящей партией проблемы, но решались эти проблемы каждый раз исходя из видения данной ситуации руководством партии. Официальная риторика и способ решения проблемы часто не совпадали.

Будучи положен в основу т. н. «научного коммунизма», весьма формализованный в СССР марксизм вообще утратил свойства не только философии, но и идеологии. На свет появилась квазирелигия, парадоксальным образом апеллирующая к материализму. Это сделало официальную коммунистическую «идеологию» в СССР максимально уязвимой. С прагматизмом (или, если угодно, гибкостью) ленинского большевизма было покончено еще до физической смерти вождя, и это было начало конца грандиозного революционного эксперимента. Поэтому ставить знак тождества между большевизмом и марксизмом — значит не понимать сути большевизма как исторического явления.

Есть еще один аспект этой большой проблемы: большевизм ассоциируется сегодня не только с 1917 годом, но и с гражданской войной, сталинской коллективизацией, сталинской индустриализацией, сталинскими репрессиями, т. е. с многочисленными жертвами, с той большой кровью, которою русский народ расплатился за социальные эксперименты. Это, разумеется, историческая аберрация, порожденная «Кратким курсом ВКП(б)» и его последующими модернизациями. Но аберрация эта устраивает, как это ни удивительно, и современных «белых», и современных «красных». Поэтому в представлениях о большевизме много субъективного, ибо борьба между «красными» и «белыми», а еще больше — сталинские репрессии, затронули личные судьбы и породили семейные трагедии миллионов людей. Далеко не все могут подняться над субъективным в самих себе и быть беспристрастными в оценке не столь далеких от нас исторических событий. Хотя бывает и экзальтированная, наигранная пристрастность — со стороны людей, которые все прекрасно понимают, но играют в «принципиальность».

Объяснять все политические катаклизмы начала XX века происками злых людей, как бы их ни называли: «жидомасонами», революционерами, радикалами или немецкими шпионами, — могут лишь люди с очень низким уровнем осознания реальности. Объяснять эти же катаклизмы действием «объективных сил исторического процесса» (или исключительно классовой борьбой) — значит сводить всю сложность игры объективного и субъективного в истории к обыкновенной метафизике. И тот и другой подходы лишь затемняют понимание смысла истории, если исходить из того, что этот смысл действительно существует. Но в истории очень часто одно уникальное явление порождает другое, а затем бесследно исчезает, дав толчок тому или иному направлению или повороту истории. Именно так произошло и с большевизмом.

В данной книге автор попытался доказать, что большевизм (рассматриваемый именно как исторический феномен, а не как политическое течение) скончался примерно в 1924–1925 годах, породив в своей агонии явление совершенно иного порядка — «державный коммунизм». Точно так же, как большевизм опосредован личностью Ленина, «державный коммунизм» опосредован личностью Сталина, и от этого невозможно уйти при оценке феноменальности и первого, и второго явления. То, что Сталин вышел из среды «старых большевиков», как и то, что он превратил Ленина в своеобразный «тотем» своей квазирелигии — не должно смущать вдумчивого исследователя. Сходство формы далеко не всегда гарантирует сходство содержания. Берем на себя смелость утверждать, что содержание этих двух феноменальных явлений было разным. Не надо обманываться внешним сходством, надо заглянуть вглубь. И тогда станет понятным, что и идеология, и государственная политика, и даже террор периода «сталинизма» имели другую направленность, весьма отличную от направленности периода ленинского. Для кого-то эти нюансы не имеют значения, ибо множество людей не приемлет коммунизм в принципе. Но история ведь пишется для всего народа, а не для отдельных его групп.

Что касается «красного террора» периода гражданской войны, то закономерно встает вопрос и о «белом терроре», который был ничем не лучше. Увы, гражданских войн без террора и без взаимной жестокости в реальности не бывает — ибо это всегда борьба за выживание между полярными социально-политическими силами. И сводить проблему большевизма лишь к проблеме «красного террора» — не просто упрощение, а своеобразный исторический нигилизм. Более того, эта тема имеет много темных и еще не до конца раскрытых страниц. Пример тому — убийство в июле 1918 года (всего через 10 дней после убийства в Москве германского посла графа Мирбаха) всей царской семьи. Очень странно в этой истории выглядит то обстоятельство, что за несколько дней до убийства царя и его семьи слухи о его смерти распространились в Копенгагене. Эти слухи вынудили редакцию копенгагенской газеты «National Tidende» направить 16 июля (за день до расстрела царской семьи!) телеграмму в Москву следующего содержания: «Ленину, члену правительства, Москва. Здесь ходят слухи, что бывший царь убит. Пожалуйста, сообщите фактическое положение дел…»[1] Каким образом о смерти царя в Копенгагене узнали еще до его фактической гибели, и где, в таком случае, было принято решение о его физическом уничтожении? Ведь не секрет, что бывший царь, являвший собой олицетворение Российской империи, уже самим фактом своего существования мешал Антанте в ее планах по расчленению России. Кроме того, убийство царя вскоре после убийства германского посла выглядит особо подозрительно и напоминает попытку любыми средствами спровоцировать вооруженный конфликт между кайзеровской Германией и большевиками. Это опять-таки было выгодно не только левым эсерам, но и финансовой элите Антанты, и еще более — правительству Соединенных Штатов Америки, ибо на тот момент Германия была единственным серьезным соперником США на пути к мировой гегемонии. Несомненно, данный вопрос нуждается в отдельном исследовании. И это далеко не единственное «темное пятно».

Повторю еще раз — беда в том, что гражданская война и репрессии сталинского периода прошлись катком по России, оставив после себя многочисленные жертвы и боль в коллективной памяти русского народа. Отсюда — пристрастность суждений и оценок. В этой ситуации любая попытка объективного анализа всего того, что произошло в России в начале XX века, наталкивается на политически ангажированный субъективизм, на откровенные идеологические спекуляции — как со стороны преемников «красных», так и со стороны преемников «белой идеи» во всем своем многообразии. Именно в этом сложность постановки проблемы.

Без гнева и пристрастия, вне рамок идеологических и политических клише, опираясь на всесторонний и глубокий анализ этого явления в своем развитии — только так, на наш взгляд, можно объективно исследовать большевизм. И именно так мы попытались исследовать большевизм в данной книге.


Глава 1
Российское общество на рубеже XIX и XX веков

Реформа 1861 года, освободившая крестьян от крепостной зависимости и положившая начало полувековой агонии патриархальной России, без сомнения, была первой значительной вехой на пути модернизации России. Этот путь, выбранный русским либеральным чиновничеством и получивший одобрение императора Александра Второго, оказался для самодержавной монархии не менее гибельным, чем гипотетическая крестьянская революция, которой пугали друг друга и царя представители т. н. «просвещенной бюрократии» в конце 50-х годов XIX века. Однако абсолютное большинство исследователей этой проблемы сходится во мнении, что альтернатив процессу модернизации России не было и не могло быть, так как он был обусловлен объективно и реально растущим отставанием ее от западноевропейских стран по целому ряду экономических параметров, главным из которых было отсутствие современной металлургии и машиностроения. Задачи индустриальной модернизации, в свою очередь, диктовались политическими притязаниями России (российского самодержавия) на роль одной из ведущих европейских держав.

Начавшееся в 1860-х годах внедрение капиталистических элементов в экономику России не могло не повести к изменению структуры российского общества. Общество, в котором деньги начинают играть роль основного показателя жизненного успеха, не может долго сохранять стабильную структуру. Тем более в этой ситуации нельзя гарантировать сохранение сословной структуры, а если эта структура навязывается как составная часть государственности, то это начинает раздражать. Внешне сословное российское общество начинает на глазах дробиться на множество социальных групп, главным отличительным признаком которых было наличие тех или иных денежных сумм, а также способ их добывания. В дальнейшем из части этих групп начнется формирование своеобразной «русской буржуазии». Но в так называемой общественной жизни сословное деление, сословные привилегии, сословная мораль, сословный быт — сохранялись. Фальшь такого общественного устройства не могла не вести к парадоксам, вызывавшим недовольство во всех слоях российского общества.

Прежде всего, насквозь фальшивым оказалось положение дворянства, первого привилегированного сословия. Дворянство разорялось, вырождалось, теряло свой былой блеск и возможности. По данным авторов сборника «Кризис самодержавия в России», с 1878 по 1905 год общая площадь дворянского землевладения уменьшилась на 20 млн. десятин, за этот же период в общей массе поместного дворянства возрос (с 50,2 до 58,9) процент мелкопоместных дворян и сократился (с 29,8 до 25,3) — среднепоместного дворянства. «Обедневшие и разорившиеся помещики превращались в простых хлебопашцев, попадали в разряд среднего и мелкого чиновничества, опускаясь иногда до положения дворян-пролетариев»[2]. В частности, князь В.А. Оболенский в своих воспоминаниях сообщает о дворянине, служившем кучером у разбогатевшего крестьянина-кулака[3]. Впечатляющую картину дворянского оскудения рисует в своих мемуарах известный народнический публицист С.Я. Елпатьевский. В то же время он отмечает (говоря о 1870-х годах), что уход дворян от земли чаще всего был сознательным выбором: «Пусто было в дворянских усадьбах. В огромных, когда-то шумных домах с колоннами доживали старики, сыновья которых где-то командовали в войсках, где-то служили губернаторами, исправниками, департаментскими чиновниками, инженерами и приезжали изредка, раз в два-три года, в имение вместо подмосковной или петербургской дачи… Не часто встречался помещик, сидевший на земле и сам ведший хозяйство. Большинство не занималось землей как источником существования. Дворяне-помещики жили где-то далеко от своей земли, на казенном жалованье, на легких хлебах, в банках, на железных дорогах, на службе у капитала, во всяких предприятиях, где в те времена дворянское имя, в особенности громкое, ценилось выше диплома и знания, а земля, имение были дачей, где все-таки нужно было вести нудные разговоры с управляющим…»[4]. С.Я. Елпатьевский признавал, что в России были и другие дворяне, владевшие тысячами десятин. «Те в большинстве случаев были на верхах государственной жизни, при дворе, у кормила власти и имели совсем особые источники дохода»[5]. Речь идет о латифундистах, тесно связанных с финансовым капиталом, являвшихся акционерами крупных компаний и членами правлений банков. При этом и графы Орловы-Давыдовы, владевшие 67 тысячами десятин, и графы Шереметевы, владевшие 75 тысячами десятин, и князья Юсуповы, за которыми числилось 38 тысяч десятин земли, по-прежнему продолжали рассматривать Россию как свое большое имение, а императора — как первого дворянина. К 1905 году в России насчитывалось 6882 владения от 1000 до 5000 десятин и 1131 владение свыше 5000 десятин[6]. Но эти 8000 латифундистов по прежнему нуждались в протекционизме самодержавной власти и в большинстве случаев придерживались монархических убеждений.

Мелкопоместное и среднепоместное дворянство, столкнувшись с конкуренцией «кулаков» и разгулом земельных спекулянтов, все более и более уходит в земскую оппозицию. Как это ни парадоксально звучит, но дворянский (земский) либерализм в известной мере был реакцией на издержки русского капитализма. Именно из помещичьей среды еще в 1890-х годах прозвучали требования увеличить налоги для крупной буржуазии и сократить непроизводительные государственные расходы. Вызывало у помещиков беспокойство и то обстоятельство, что крупное землевладение постепенно утрачивало дворянский характер. К 1905 году около одной трети крупных земельных собственников были выходцами из купцов и крестьян, что свидетельствовало о быстром развитии капитализма в аграрном секторе экономики.

Нельзя сказать, что эту проблему недооценивала царская администрация. Борьба за сохранение главенствующей роли дворянства во всех сферах жизни велась долгая и упорная. Она началась сразу же после убийства Александра Второго и не прекращалась до 1905 года. Главенствующая роль дворянства должна была быть обеспечена сохранением в его руках пахотной земли. «Дворянство без земли утратит все свое значение — не стоит сохранять форму без содержания», — заявляет некий дворянин Павлов и тут же предлагает проект «экономического объединения» дворянства и крестьянства под эгидой первого. В середине 1890-х годов возникает проект внедрения крупного дворянского землевладения в Сибири за счет тех земель, которые могли быть отведены для крестьян-переселенцев. Особое совещание, образованное для выяснения нужд дворянства, заявило, что под дворянскую «колонизацию» Сибири должен быть отведен земельный фонд в один миллион десятин, причем речь шла о крупных участках, размером не менее трех тысяч десятин каждый, предоставляемых на льготных условиях. Осуществлению этого проекта помешали русско-японская война и первая русская революция.

В эпоху Александра Третьего правительство, по выражению профессора М. Балабанова, широко открыло казенный сундук, «чтобы заполнить отощавшие дворянские карманы»[7]. Для того чтобы избавить дворянство от необходимости продавать землю, был создан Государственный дворянский банк (1885 г.), в котором дворяне на льготных условиях могли закладывать свои земли и получать под них деньги. За 30 лет (1886–1915), по данным того же профессора, в дворянском банке побывало в залоге свыше 25 млн. дес. земли. Под залог этих земель было выдано в ссуду 1318 млн. рублей. На 1 января 1916 года оставались заложенными в банке свыше 11 млн. десятин дворянской земли, под которую дворянам был выдан 751 млн. рублей в виде ссуд, причем за заемщиками оставалось неоплаченных долгов 724 млн. рублей. Дворяне имели право не только закладывать свои земли под приличные суммы, но и продавать их на столь же льготных условиях через Крестьянский банк. До 1 января 1916 года Крестьянский банк купил у частных владельцев, большинство из которых составляли дворяне, 4,5 миллиона десятин земли на 459 миллионов рублей. Можно констатировать, что самодержавное государство не бросило дворян на произвол судьбы, за 30 лет через руки дворян прошло не менее 1,5 млрд. рублей. Куда ушли эти деньги? На псовую охоту, на картежную игру, на обеды и ужины в «Эрмитаже» и «Медведе»[8], на дорогих лошадей и красивых женщин, и пр., и пр., и пр.

Лишь немногие из дворян вкладывали деньги в инвентарь, в сельскохозяйственные машины, в развитие производства. Но использование машин оказывалось менее выгодным, чем использование баснословно дешевого крестьянского труда, а проценты на банковские кредиты съедали оборотный капитал. С.Я. Елпатьевский вспоминал, как на рубеже веков в рубке первого класса роскошного волжского парохода «огромный, плотный, со щетиной седоватых волос губернский предводитель дворянства одной из волжских губерний доказывал присутствовавшим, что реформы (вернее — контрреформы. — А.Б.) Александра Третьего пришли слишком поздно, когда уже значительная часть земли уплыла из дворянских рук, а остальная заложена и перезаложена в банках»[9]. Елпатьевскому запомнилась его фраза: «Мы теперь, в сущности, являемся не владельцами, а банковскими управляющими наших имений. На банки работаем. В нашей губернии совсем мало осталось дворян на местах, приходится назначать в земские начальники армейских офицеров, каких-то телеграфистов…»[10]

В то же время привилегированное положение дворянства продолжало во многом определять жизненный уклад России. Н.А. Бердяев констатировал позже: «В жизни — если не экономически, то морально — господствовал «барин», следы феодализма оставались до революции 1917 года»[11]. Что означало это моральное господство? Прежде всего — господство в обществе сословной этики, сохранение за дворянской культурой значения эталона нравственных и поведенческих норм. Российская культура Серебряного века могла оставаться на высоте положения, лишь ориентируясь на нормы и ценности культуры XIX века, т. е. дворянской культуры. Культура не покупается за деньги. Она есть одновременно условие и следствие существования в обществе аристократического меньшинства. Культуру как систему норм поведения могут создать лишь праздные и хорошо образованные люди. Их праздность и их образование в обществе традиционного типа, как правило, обеспечиваются чужим трудом. В России в первую очередь это был труд миллионов крестьян. Культура в России более чем где-либо была атрибутом избранности. Отсюда — подколодная затаенная ненависть масс российского крестьянства и мещанства к Культуре и всем тем, кто нес на себе хоть ее малейший отпечаток — ко всем «образованным», «антилихентам», «скубентам» и т. д. Это было подсознательное признание своего убожества и убожества своей жизни. Слово «интеллигент» в устах многих и многих было синонимом слова «барин». Именно здесь разгадка дикого варварства, проявленного русским крестьянством в 1905 и 1917 годах — разорение дворянских усадеб, поджоги библиотек, уничтожение картинных галерей.

Не меньшее раздражение вызывало дворянство у российского купечества. И если до первой русской революции это раздражение пряталось в карман, то после октября 1905 года — уже откровенно афишировалось. «Русскому купечеству, — заявил в 1912 году на одном из банкетов известный фабрикант Рябушинский, — пора занять место первенствующего русского сословия, пора с гордостью носить звание русского купца, не гоняясь за званием выродившегося русского дворянства»[12]. Характерно, что эта фраза несет в себе вывернутое наизнанку сословное мировосприятие, так и не исчезнувшее за пять лет до краха самодержавия. Интересно также, что в том же 1912 году было произведено возведение в дворянское достоинство главного владельца известной прохоровской Трехгорной мануфактуры Николая Ивановича Прохорова со всей его семьей[13]. Очевидно, Рябушинский имел в виду именно это событие.

Дворянские латифундисты могли состоять членами правлений банков и крупных компаний, могли владеть пакетами акций, шахтами, заводами и т. п. Но они при этом в большинстве своем отнюдь не считали себя российской буржуазией. Сословное мировосприятие сохранялось и довлело над массовым сознанием.

Что касается российской буржуазии в полном смысле этого слова, то она к началу XX века менее всего походила на консолидированный класс, представляя собой скорее конгломерат различных социальных групп. Это не мешало, впрочем, достаточно быстрому формированию корпоративного сознания, основанного на общности интересов и проблем. Однако даже на переговорах с правительством заводчики и фабриканты Петербурга и Москвы довольно часто занимали различные позиции, не говоря уже о мелких провинциальных фабрикантах, живущих по законам «дикой конкуренции». Более консолидированную группу представляли горнозаводчики и горнопромышленники Юга России, имевшие огромные оборотные средства и тесные связи с царской администрацией.

К началу XX века за плечами у российской буржуазии было более трех десятков лет «освоения экономического пространства». Позади был «железнодорожный бум» 1860-х годов, спекулятивная горячка 1870-х, кризис начала 1880-х, сопровождавшийся чередой банкротств и самоубийств. Затем последовали годы депрессии и бурный промышленный рост 1890-х годов, прошедший под знаком протекционистской политики министра финансов С.Ю. Витте. За эти годы российский капитализм выработал особый тип дельца, для которого были свойственны аполитизм, стремление к получению максимальной прибыли любой ценой и при минимальных издержках, заинтересованность в государственном протекционизме и крайнее нежелание участвовать в разрешении социальных проблем. Разумеется, были и исключения. В целом же буржуазия сохраняла свой аполитизм до событий 1905 года, но и после образования легальных политических партий ее притязания на власть были ничтожны. Российская буржуазия никогда не была революционной. И даже позднее, в ситуации 1915 года, лишь незначительная часть буржуазии поддержала политические притязания Прогрессивного блока в четвертой Государственной думе.

Российская буржуазия не признавала и существования в России рабочего класса. В знаменитой записке 36 петербургских промышленников, представленной в Министерство финансов по поводу издания закона 2 июня 1903 года «О вознаграждении потерпевших вследствие несчастных случаев рабочих и служащих…» указывалось, что в России рабочие, составляя менее 2 % общего населения, не объединены в «особую касту», как на Западе, а слиты с сельским и городским населением. Никакой классовой борьбы в России нет, а отдельные вспышки недовольства представляют результаты «случайных недоразумений или посторонних влияний»[14].

Надо признать, что российские рабочие в своей массе в тот период действительно так же мало походили на консолидированный класс из марксистской политэкономии, как и российская буржуазия — на европейскую. В 1870-е и 1880-е годы российский «рабочий класс» пополнялся за счет нищих, разорившихся ремесленников и вчерашних крестьян. Предложение рабочих рук намного превышало спрос, чем не могли не воспользоваться работодатели. Ситуацию усугубил кризис 1880–1881 годов. В Петербурге зимою 1880–1881 годов полиция была вынуждена капитулировать перед наплывом нищих, и толпы просящих подаяние заполнили центр города, куда они раньше не допускались. В Саратове нищие нанимались на винокуренные и маслобойные заводы за 4–5 рублей в месяц. К концу зимы и эти деньги перестали выплачивать, рабочие получали лишь еду, причем владельцы предприятий нередко экономили и на этом, стараясь заменить кашу картофелем. Толпы деревенских пришельцев, готовых по первому зову хозяина занять освободившееся место, не уменьшались. В Иваново-Вознесенске, где таких искателей работы называли «котами», очереди у ворот фабрик стояли круглосуточно. Реакция царской администрации была предельно простой: создается «Общество улучшения народного труда», в уставе которого говорилось о необходимости «доставить русскому простолюдину возможность научиться правильной производительной работе». Эта производительная работа заключалась в клейке бумажных картузов и тканье мочальных кульков в т. н. «работных домах», созданных распоряжением правительственной комиссии при министре внутренних дел по борьбе с нищенством и бродяжничеством.

Проходили годы, а количество нищих в России не убавлялось. В 1885 году газета «Голос Москвы» сообщала: «За последние три дня полиция особенно усердно забирает по улицам Москвы нищенствующих, их за это время успели забрать около 2000 человек. Между забираемыми за нищенство — масса чернорабочих, не имеющих работы. Работный дом настолько за эти дни переполнен, что несколько сот задержанных за нищенство не приняты, — в нем помещено около 300 человек сверх обыкновенного количества»[15].

Русская буржуазия не гнушалась широкого применения детского труда. Специальная комиссия, созданная при петербургском генерал-губернаторе в 1869 году, обследовав ряд текстильных фабрик, установила, что среди всех рабочих доля малолетних детей в возрасте от 8 до 14 лет составляла 7,5 %. Их рабочий день достигал 14 часов в сутки. По свидетельству комиссии, которая ссылалась на показания детей, в последние часы работы, к вечеру, «они бывают до того утомлены, что работают бессознательно, едва держатся на ногах и, возвращаясь домой, не в силах бывают ужинать, а спешат скорее заснуть»[16]. Платили же детям, как и женщинам, в среднем в два раза меньше.

В 1882 году, при министре финансов Н. Бунге, был принят закон о регламентации труда малолетних. Запрещен труд детей, не достигших 12 лет. Продолжительность рабочего дня для подростков 12–15 лет ограничивалась 8 часами в сутки, их нельзя было использовать в ночные смены. После четырех часов работы предусматривался обязательный перерыв. Для тех, кто не окончил школу, владельцы предприятий обязаны были организовать обучение. Для контроля над исполнением закона был создан институт фабричных инспекторов. В 1885 году появился закон, запрещавший привлекать на ночные работы в текстильной промышленности женщин и подростков, не достигших 17 лет. Но в вопросы оплаты труда государство не вмешивалось.

Потрясающая дешевизна рабочих рук оборачивалась значительной прибылью. В конце 1880-х годов фабрика Торнтона получала по отчетам за год 45 % чистой прибыли, Кренгольмская мануфактура — 44 %, и т. д.

Питерский рабочий И.М. Голубев позднее вспоминал о начале 1880-х годов: «Никакого контроля над произволом предпринимателей не существовало. Все зависело от воли самого хозяина: он мог отказаться от своих условий ранее срока, во всякое время прогнать рабочего, ничего не уплатив ему за работу, установить любую продолжительность рабочего дня, содержать рабочих в каких угодно санитарных условиях труда»[17].

В 1886 году был принят закон «О взаимных отношениях фабрикантов и рабочих», который в определенной мере ограничил произвол предпринимателей. Рабочие получили расчетные книжки, оплата труда должна была производиться не реже одного-двух раз в месяц. Однако далеко не всегда и не везде этот закон соблюдался.

На многих фабриках в провинции (да и в Москве) долго сохранялись патриархальные нравы, более отвечавшие деревенской психологии. Бывший рабочий самоварной фабрики Баташова (г. Тула) А. Фролов свидетельствовал: «В те поры на маленьких фабриках не было расчетных книжек. И хозяин, и рабочие держали все на памяти или записывали на стене мелком. В субботу рабочий начинал ломать голову, кому что надо заплатить и сколько с хозяина получить. По подсчету всегда выходило, что рубля два домой попадет. А как хозяин начнет подсчитывать, еще из дома надо рубля три приносить»[18].

Результатом кабальной эксплуатации было беспробудное пьянство рабочих, ненависть ко всему, что выходило за рамки их полуживотной жизни. Воспоминания А. Фролова дают весьма живописную картину рабочих нравов тех лет: «Будучи уличным мальчишкой, я каждый день летом видел, как вечером грязные, словно черти, рабочие, точно сорвавшись с цепи, выбегали из ворот фабрики и с гиком, свистом, прибаутками и руганью, сломя голову, неслись по улице. Испуганные прохожие шарахались в сторону, жались к стене или убегали в чужой двор. Всем непохожим на рабочих, и конным, и пешим, пощады не было. Рабочие высмеивали и мужчин, и женщин. Больше всего попадало малярам, плотникам, и кто шел в «гаврилке», т. е. в сорочке… Женщин руками не трогали, а, поравнявшись, быстро нагибались, точно хотели схватить за подол или, наклонив к ее лицу свою грязную морду, чмокали губами, как бы целуя»[19].

По сути дела, речь идет о полуфеодальном обществе, где рабочие различных специальностей составляли как бы отдельные, изолированные друг от друга, сословия. Признаками «особости» служили одежда, стрижка, жаргон. А. Фролов признает: «Рабочие-самоварщики жили жизнью особой, не соприкасаясь ни с какими другими общественными группами. Мне такая жизнь не нравилась. Как-то инстинктивно я почувствовал, что мы, рабочие, имеем право на лучшее»[20].

Собственно говоря, большинство рабочих на рубеже XIX и XX веков ощущали себя именно сословием, понятие «класс» было известно только тем, кто посещал рабочие кружки самообразования или вечерние школы. Среди рабочих были еще сильны нравы и обычаи патриархальной старины, в том числе коллективные пьянки под теми или иными названиями («замочка машин», «засидки», «спрыски», у женщин-работниц — «пропой помоев»). Большой популярностью пользовались кулачные бои (т. н. «стенки»).

Н.С. Полищук приводит данные о том, что в январе 1903 года в Орехово-Зуеве в «стенке» между рабочими фабрик Саввы и Викулы Морозовых и фабрик Зиминых участвовало до 10 тысяч человек[21]. Для многих рабочих это было едва ли не единственное, помимо пьянства, развлечение.

Крайне низкая оплата труда (отсюда — плохое питание) и чрезмерная продолжительность рабочего дня калечили людей не хуже кулака. По воспоминаниям И.М. Голубева, продолжительность рабочего дня на кожевенных заводах в 1890-х годах была летом 17 часов (с 4 часов утра до 9 часов вечера, из них 2 часа на перерыв) и зимой 15 часов (с 5 часов утра до 8 часов вечера с часовым перерывом)[22]. Лишь в июне 1897 года был принят закон, ограничивающий продолжительность рабочего дня для взрослых рабочих (не более 11,5 часа в сутки). Надо отметить, что молодые рабочие часто терпели издевательства со стороны мастеров и т. н. «старых рабочих». Начавший трудовую жизнь в 14 лет рабочий И.К. Михайлов впоследствии вспоминал: «Частенько вечером у завода мы, молодежь, поколачивали некоторых старых рабочих, закоренелых в издевательствах над учениками, за их старый «закал» — мордобойство. Многих выучили. Ученики начали приобретать право на уважение к себе»[23].

Подобный образ жизни не мог не вызывать протестных настроений, но до определенного момента эти настроения выливались либо в хулиганские акты, либо в стихийные забастовки с чисто экономическими требованиями. В числе важнейших требований можно указать уменьшение рабочего дня до 8–9 часов, повышение заработной платы, вежливое обращение со стороны администрации, предоставление медицинской помощи и улучшение условий труда. Содержание требований говорит о том, что рабочих более всего волновали проблемы материального благополучия и сохранения здоровья. Рабочие добивались признания своих прав на нормальную и достойную жизнь. Политическая проблематика в этот период не слишком волнует рабочую массу. В промышленных центрах квалифицированные рабочие все более и более равняются на образ жизни цензового общества. В этой среде становится весьма ощутимой тяга к знаниям, к культуре, становится общепринятым посещение вечерне-воскресных школ, библиотек, музеев, театров. Объективности ради надо заметить, что власть и отдельные представители имущих классов покровительствовали этим тенденциям. Среди городских низов становятся весьма популярными т. н. Народные дома. В частности, Народный дом императора Николая Второго в Петербурге имел театр с чрезвычайно дешевыми билетами, концертный зал, музей, бесплатную библиотеку-читальню, книжный склад, гимнастический зал, чайную-столовую. Чуть позже появился кинематограф (синема). Кроме того, при доме функционировали: обсерватория, классы хорового пения и музыки. Еженедельно давались драматические и оперные представления. За 17 лет существования, если верить данным К. Зиновьева[24], Народный дом императора Николая Второго посетило несколько миллионов человек. Разумеется, это были не только рабочие, но и представители других городских слоев населения, далеко не всегда малоимущих.

Не меньшую роль в деле приобщения рабочих к культуре и их образования сыграли вечерне-воскресные школы, самой известной из которых были т. н. Смоленские (Корниловские) вечерне-воскресные классы для рабочих, основанные 30 октября 1883 года и располагавшиеся за Невской заставой, на Шлиссельбургском тракте в Петербурге. С 1896 года их содержание взяло на себя Императорское техническое общество. Здесь учились рабочие Невской заставы, где располагались крупнейшие российские предприятия: Невский судостроительный завод (бывш. Семянникова), Александровский, Обуховский заводы, а также фабрики Паля, Максвеля и стеариновый завод.

Руководила классами в 1890-е годы Ольга Петровна Поморская, а в качестве преподавателей мы видим здесь весь цвет петербургской социал-демократии: Л.М. Книпович, Н.К. Крупскую, П.Ф. Куделли, В.Ф. Кожевникову, Л.М. Кол- лонтай, Н.А. Мещерякова, Е.Д. Стасову, А.А. Якубову и многих других. Однако в самих классах никакой прямой революционной пропаганды не велось. Один из учащихся этих классов (впоследствии рабочий-большевик) И.М. Голубев позже вспоминал, что в помещение вечерней школы нелегальная литература не приносилась, т. к. школу оберегали от провала. Частые аресты рабочих, посещавших школу, и некоторых учителей происходили вне школы, так что предлога для ее закрытия у властей не было[25]. Далеко не все учащиеся этой школы стали впоследствии большевиками, но интерес к т. н. «запрещенной» литературе проявляли многие. По рукам ходили брошюры «Объяснение закона о штрафах», «Что надо знать и помнить каждому рабочему», «Кто чем живет», журнал «Рабочее дело». Учителя рассказывали о революциях XVII–XIX веков в Англии, Франции и Германии, о национально-освободительной борьбе балканских народов. Как свидетельствует И.М. Голубев, «мы особенно увлекались чартистским движением английских рабочих, их мощными тред-юнионами, с увлечением читали из Лассаля (программа работников), Луи Блана, по истории 1848 года и вообще по французской революции, интересовались национальной освободительной борьбой гарибальдийцев и других угнетенных народов, и даже восстанием рабов в Древнем Риме. Все это революционизировало нас»[26]. Впрочем, тот же Голубев признает, что многие рабочие получение знаний связывали с надеждой на изменение своего социального статуса, и нередки были случаи, когда рабочие «втягивались в гущу обывательского благополучия, даже роднились с буржуазией, меняли профессии, делались конторщиками, учителями и т. п. и в конце концов изменяли делу революции…»[27]. Высококвалифицированных рабочих заводчики и фабриканты довольно часто использовали на административной работе — в качестве мастеров и даже директоров на заводах.

В начале XX века Д.С. Мережковский проницательно заметил: «У голодного пролетария и у сытого мещанина разные экономические выгоды, но метафизика и религия одинаковые — метафизика умеренного здравого смысла, религия умеренной мещанской сытости»[28]. Понадобилось удивительное сочетание объективных и субъективных факторов — кризис традиционного общества, системный кризис самодержавия как авторитарно-патерналистской модели власти, дикий полуфеодальный «русский капитализм», активная пропагандистская работа радикальной интеллигенции, — чтобы сделать идею социализма и социальной революции привлекательной для русских рабочих. Причем само понятие социализма воспринималось большинством рабочих весьма примитивно. Даже среди так называемых «сознательных» рабочих социализм воспринимался скорее как красивый символ, возвышенный идеал, практически не реализуемый в реальной жизни. «В настоящее время, — писал один из авторов в редакцию социал-демократической газеты «Искра» в июне 1901 года, — о конечных целях движения говорят неохотно, а если и говорят, то конфузясь и краснея». В письме из Петербурга в редакцию «Искры» осенью 1902 г. сообщалось о «полном невежестве рабочих в основных вопросах социализма»[29]. В то же время социалистическая пропаганда делала свое дело в том смысле, что в рабочей массе распространялось и крепло убеждение в несправедливости социально-экономического строя, и, прежде всего, в сомнительности праведного характера крупной частной собственности. Как пишет один из авторов сборника «Россия в начале XX века» — «если прежде хозяин фабрики пользовался непререкаемым авторитетом как человек, дающий заработок сотням и тысячам вчерашних крестьян, то с конца XIX века все чаще ему приходилось слышать выкрики из толпы рабочих: «Нас тут десять тысяч, а мы тебя одного кормим!»[30] Общеизвестным является тот факт, что в рабочей среде были сильны монархические настроения, использовавшиеся начальником Московского охранного отделения С.В. Зубатовым для насаждения т. н. «полицейского социализма», а если более конкретно — для создания рабочих организаций, работающих под контролем полиции.

Если говорить о формальной стороне дела, то век «полицейского социализма» был недолог. Первая зубатовская организация появилась в мае 1901 года, а уже летом 1903 года С.В. Зубатов, после того, как его сподвижникам не удалось «оседлать» всеобщую стачку в Одессе, был смещен с поста начальника Особого отдела Департамента полиции и выслан во Владимир. Однако, если иметь в виду, что практика зубатовцев выявила широкие возможности манипулирования рабочей массой, использовавшиеся впоследствии монархическими организациями, то следует признать значительное влияние «полицейского социализма» на последующие действия правительства в т. н. «рабочем вопросе». Стоит особо отметить, что среди рабочих под самодержавием понималось не государственное устройство, а произвол полиции и бюрократической администрации. Само слово «царь» сохраняло свой сакральный характер в массовом восприятии даже после событий 9 января 1905 года.

Еще более сильны были монархические настроения среди крестьян. Крестьянство, составлявшее примерно 80 % населения, сохранило в своем абсолютном большинстве ментальность XVI–XVII веков и продолжало существовать в рамках норм традиционного общества со всей сопутствующей атрибутикой: обычным правом, верой в богоизбранность верховной власти (в лице царя), устной передачей информации и коллективного опыта, патриархальной культурой, жесткой регламентацией личной жизни со стороны семьи и общинной администрации.

Уклад жизни большой крестьянской семьи, включавшей в себя три поколения, определялся укорененными в течение веков традициями, имевшими экономическую основу. Необходимость обеспечить своим дочерям приданое (включая т. н. «наряд») заставляла «большаков» крепко держаться за старинные схемы распределения трудовых обязанностей в семье, избегая при этом, по возможности, общих разделов хозяйства. В конце XIX века занятие отхожими и местными промыслами, уход в город для работы по найму, ремесленное производство на заказ и на рынок перестают быть редкостью, но в основном практикуются в бедных нечерноземных губерниях. Серьезным препятствием на пути к экономической самостоятельности крестьян (равно как и мещан) было сохранение пережитков крепостного права, выражавшееся в обязательной приписке их к данному сословному обществу. В глазах просвещенного современника это выглядело как «приписная сословная крепость»[31]. Из-за этого крестьянин не только был ограничен в выборе занятия, но даже отлучиться не мог без согласия «мира» или земского начальника с места проживания. Крестьянские и мещанские общества имели право ссылать своих сочленов в Сибирь, для крестьян сохранялись телесные наказания (до 1904 года). Абсолютное большинство крестьян оставались неграмотными. Российским крестьянам было чуждо логическое мышление, имеющее в своей основе причинно-следственную связь. Мышление русских крестьян было конкретно-действенным и в то же время образным, мифопоэтическим. Как заметил в свое время В.Г. Короленко, «мир действительных отношений был крестьянам совершенно непонятен и поэтому враждебен»[32]. Русский крестьянин жил в мире мифов. Главным из них был миф о «великом государе» — враге помещиков и чиновников, отце крестьянского народа. Еще один популярный миф — о сказочной стране Сибири, где нет бар и чиновников, и где царь готов раздавать землицу всем желающим. Под влиянием этого мифа в 1880-х годах началось стихийное движение переселенцев в Сибирь, которое с перерывами продолжалось и в 90-е годы, и в начале

XX века. И хотя Сибирь многим из крестьян вышла боком, миф о том, что в Сибири «солдатчества не будут требовать до третьего поколения, а о податях и помину нет»[33] продолжал жить в новых поколениях крестьян.

М. Горький отмечал еще одну характерную особенность русского крестьянства — недоверие и равнодушие ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям. «Беседуя с верующими крестьянами, — писал Горький, — присматриваясь к жизни различных сект, я видел прежде всего органическое, слепое недоверие к поискам мысли, к ее работе, наблюдал умонастроение, которое следует назвать скептицизмом невежества»[34]. Особо Горький отмечал «подозрительное и недоверчивое отношение деревни к городу… как сложной организации хитрых людей, которые живут трудом и хлебом деревни, делают множество бесполезных крестьянину вещей, всячески стараются обмануть его и ловко обманывают»[35].

Точно таким же было отношение крестьян к власти. Власть для крестьян всегда была персонифицирована в лице станового, исправника, земского начальника. Крестьяне находились в очень жесткой зависимости от решений чиновников, и это порождало безропотное отношение к административному произволу. Оборотной стороной таких отношений был бунт, часто имевший чисто эмоциональную подоплеку, нарушение каких-то одним крестьянам ведомых устоев «истины-справедливости». В подобных ситуациях часто проявлялась крайняя степень жестокости, о чем также писал М. Горький. Уже в 1921 году, анализируя причины беспримерной жестокости, проявленной русскими людьми во время гражданской войны, Горький вспоминал, что, просматривая «Отчеты Московской Судебной Палаты» за десять лет (1901–1910), он был поражен и подавлен количеством истязаний детей. «В русской жестокости, — писал Горький, — чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное… Можно допустить, что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, — любимое чтение грамотеев в глухих деревнях»[36]. Тезис весьма спорный, особенно если вспомнить, что гражданской войне предшествовала Первая мировая, а изощренную жестокость проявляли не только крестьяне. Но, тем не менее, надо признать, что сами условия жизни крестьян не могли не ожесточать их, что усугублялось сохранением средневековой ментальности и диких суеверий.

На.протяжении веков общинное устройство крестьянской жизни способствовало формированию особого крестьянского мира, за границами которого крестьянин терял способность реально жить и работать, лишь приспосабливаясь, лишь подражая приемам взаимоотношений той социальной среды, в которой он оказывался.

Крестьянская община была хранительницей коллективного опыта и традиций, объединяя функции производственного коллектива, соседской и религиозной общности, административной единицы[37].

Но в конце 1870-х годов ситуация в русской деревне начинает меняться. Известный знаток крестьянского вопроса К. Головин писал в 1887 году, что Россия уже представляет собой «не сплошную однообразную общину, но целый ряд ее разновидностей, образующих постепенные переходы от мирского владения к личному»[38]. Рушилась патриархальная большая крестьянская семья. «Переживаемое нами переходное состояние этого хозяйства, — писал Головин, — соединяет в себе невыгоды обеих форм владения, общинной и личной»[39]. По его мнению, это являлось существенным препятствием для успехов земледелия. Являясь поборником частной земельной собственности, Головин призывал государство ускорить процесс разложения общинного землепользования. Это были весьма распространенные настроения. В легализации частной земельной крестьянской собственности видели средство для разрешения социально-экономических проблем.

Еще большей проблемой для российской экономики являлось чиновничество, превратившееся к концу XIX века в самостоятельный фактор внутренней политики. Созданная реформами Петра Великого, бюрократия чрезвычайно усилилась уже в эпоху Николая Первого, испытывавшего после восстания декабристов слепое недоверие к дворянству. При Николае Первом бюрократический механизм был превращен в основу самодержавной монархии, и под конец своего царствования Николай Первый жаловался, что Россией управляет не он, «а 40 ООО столоначальников». В начале царствования Александра Второго была существенно поднята планка, дающая право получать потомственное дворянство, продвигаясь по табели о рангах. Указом от 9 декабря 1856 года был установлен порядок, просуществовавший до 1917 года. Теперь потомственное дворянство давал чин полковника (капитана первого ранга) по военной службе, и чин действительного статского советника — по гражданской. Это привело к тому, что дети чиновников и офицеров, не выслуживших себе потомственного дворянства, стали пополнять ряды нового сословия — разночинцев, все более и более составляя конкуренцию дворянским отпрыскам в различных ведомствах государевой службы.

Так называемые «буржуазные» реформы 1860-х годов не привели к возникновению бессословного общества и созданию механизма общественного контроля над бюрократией. В ситуации капиталистической трансформации экономики возникли крайне благоприятные условия для расцвета коррупции и финансовых махинаций в среде чиновничества. В то время был весьма популярен анекдот об одном высокопоставленном чиновнике, который на предложение — «Ваше превосходительство, я дам вам пять тысяч, и никто об этом не узнает!» — запросто ответил: «Давайте десять и рассказывайте, кому хотите!»

Многие чиновники правительственного уровня буквально находились на содержании западноевропейских финансовых магнатов. Например, опубликованные материалы позволяют с высокой степенью достоверности говорить о закулисных связях с Ротшильдами (основавшими в 1886 году Каспийско-Черноморское нефтепромышленное и торговое общество) директора Горного департамента (в 1891–1896 годах) К.А. Скальковского и директора Департамента торговли и мануфактур В.И. Ковалевского[40].

Российский чиновник был поставлен в особо благоприятные условия, так как в случае жалоб со стороны частных лиц, в соответствии с «Судебными Уставами», предание его суду зависело от усмотрения его начальства, если только в действиях чиновника не было прямого нарушения законов[41]. Разумеется, подобное положение дел не могло не вести к системе круговой поруки. Более того, сама структура аппарата государственной власти создавала широкое поле для злоупотреблений. В Российской империи до 1906 года не было консолидированного правительства. Пост председателя Комитета министров являлся номинальным, министры подчинялись только монарху, и степень влияния того или иного министра зависела от степени его близости к престолу. Основную нагрузку в системе управления несли два министерства — министерство финансов и министерство внутренних дел. Соответственно главы этих министерств получали больше возможностей административного влияния. Особо привилегированное положение занимало Министерство иностранных дел, но и оно во многом зависело от воли монарха и придворных интриг. Подобная структура неизбежно вела к формированию клановой системы власти и расстановке чиновников по критерию личной преданности тому или иному сановнику. Высокие профессионалы и люди чести, как правило, выдавливаются из клановых систем самой средой.

Социальный состав чиновничества был весьма неоднороден. По данным Н.А. Рубакина, который ссылается на итоги переписи 1897 года, в Российской империи (за исключением Финляндии) насчитывалось 435 818 чиновников. В то же время по официальным данным на государственной службе в 1900 году состояло 159 476 человек[42]. Последняя цифра, скорее всего, отражает количество табельных чиновников и не учитывает земскую администрацию («третий элемент»), администрацию железных дорог и т. д. Петровская табель о рангах, как было сказано выше, сохраняла свое значение, превращая чиновников по выслуге в личных, а затем и в потомственных дворян. Но большая часть мелких чиновников навсегда оставалась разночинцами, не говоря уже о выходцах из мещанского сословия. Именно эти люди формировали низовые структуры административного аппарата, именно от них зависело качество выполнения принимаемых наверху решений. Эти люди несли на себе печать своей среды, а именно: низкий уровень культуры, отсутствие нравственных табу (очень часто маскировавшееся внешней религиозностью), корыстолюбие и меркантильность в личных отношениях. Чиновный мир прекрасно описан в русской литературе конца XIX — начала XX века, и это описание в комментариях не нуждается. Стоит только добавить, что чиновничество являлось носителем власти, и в условиях, когда власть одного чиновника была ограничена лишь властью вышестоящего чиновника, оно постепенно начинало играть самостоятельную роль в системе управления. Можно говорить о глубоком кризисе самодержавной монархии, утратившей контроль над своей административной системой, которая, в свою очередь, очень быстро теряла дворянский характер и наполнялась разночинцами.

Подтверждением тому являются опубликованные воспоминания крупного чиновника Министерства промышленности и транспорта Александра Васильевича Ивановского. В них он особо обращает внимание на противоречивый характер взаимоотношений правящих классов и аппарата управления царской России: «Под правящими классами я подразумеваю поместное дворянство и с большой натяжкой буржуазию. Но как раз именно эти классы почти совершенно не были представлены на высших должностях в большинстве министерств. Высшие классы служили в некоторых известных наперечет гвардейских полках и отчасти в губернаторах, рассадником которых являлся Преображенский полк и в меньшей степени некоторые полки гвардейской кавалерии. Из министерств они служили, пожалуй, в министерстве иностранных дел и в некоторой дозе в военном и морском. Министерство путей сообщения находилось всецело в руках инженеров путей сообщения, очень замкнутой касты, пополнявшейся главным образом детьми мелкого дворянства, с небольшой прослойкой старой поземельной аристократии. Горный департамент всецело находился в руках также замкнутой касты, менее сплоченной, чем инженеры путей сообщения, и пополнявшейся главным образом из разночинцев и отчасти детей горных инженеров. В морском министерстве преобладали старые морские фамилии из мелкого дворянства. В военном министерстве господствовали офицеры Генерального штаба, также довольно замкнутая каста самого пестрого происхождения. Относительно министерства внутренних дел мой хороший приятель Витте (однофамилец, но не родственник министра), занимавший видный пост в этом министерстве, уверял меня, что у них имеется особо секретный циркуляр, которым не рекомендуется принимать на службу в центральные учреждения министерства лиц с[о] значительными личными средствами или сыновей богатых родителей, как элемент слишком самостоятельный и недостаточно покорный. В министерство народного просвещения и государственный контроль шел самый густой разночинец»[43].

Однако сама категория «разночинцы» требует определенных пояснений. В.Р. Лейкина-Свирская еще в 1970-х годах, исследуя социальный состав русской интеллигенции, уделила много внимания месту этой социальной группы в структуре населения. Возникнув, как маргинальная группа лиц, не приписанных в силу разных причин к определенному сословию (а в эту группу входили и бродяги, и актеры, и придворные служители, и студенты, и фабричные!), впоследствии разночинцы занимают строго определенную нишу. С течением времени понятие «разночинец» постепенно наполнилось новым смыслом, обозначая людей, получивших чин или звание по праву образования. Причем формировалась эта группа в основном не за счет выходцев из податных, низших сословий, а за счет обер-офи- церских детей, детей мелких чиновников, личных дворян и священнослужителей, для которых получение образования было необходимо как базис для последующей карьеры. Разночинцами пополнялось как чиновничество, так и активно формирующаяся в эти годы интеллигенция[44].

Многозначность термина «интеллигенция» вынуждает к более четким формулировкам смысла данного понятия. Русский писатель П.Д. Боборыкин, пустивший в обращение это слово, понимал под интеллигенцией «самый образованный, культурный, передовой слой общества…»[45]. В такой трактовке это понятие теряет конкретность и вполне может быть использовано для характеристики интеллектуалов в любой точке мира в любую эпоху. Однако, употребляя этот термин применительно к России конца XIX века, мы подразумеваем совершенно определенные социальные слои. Речь идет, прежде всего, именно о разночинцах, той социальной группе, в жизненном укладе и менталитете которой наиболее ярко и полно проявился кризис сословного общества. Но разночинная интеллигенция не стала бы тем, чем она стала, без того громадного влияния, которое оказала на нее дворянская культура, и, в первую очередь, русская литература XIX века. Идеи нестяжательства, духовной гармонии человека и общества, антисамодержавный настрой литературы — все это подготовило почву для легкого восприятия демократических и социалистических теорий. Главной идеей, объединяющей т. н. «демократическую» интеллигенцию, стала идея Прогресса, понимаемого как процесс беспрерывного развития научного знания, социальных, экономических и политических институтов. Самодержавная Россия рассматривалась при этом как вид восточной деспотии, стоящей вне магистральной линии Прогресса.

В сословном обществе интеллигенция неминуемо должна была стать над сословными перегородками, и это делало получение образования особо притягательным для нонконформистов, т. е. для тех, кто тяготился сословными перегородками и искал себе более достойного места в этом мире. Однако в условиях самодержавной России само по себе получение образования не гарантировало стабильной служебной или иной карьеры. В конце XIX века в России появляется довольно многочисленная прослойка люмпен-интеллигенции. Это были люди, получившие среднее или высшее образование, но не имевшие стабильного заработка, бытовой устроенности, четкого социального статуса. Отдельную группу составляло студенчество, наиболее остро реагирующее на все проявления административного произвола и издержки дикого русского капитализма.

Надо заметить, что и дворянская интеллигенция не осталась в стороне от процесса политической радикализации, но в этой среде дачный процесс проявился в появлении на исторической среде своеобразного дворянского либерализма, сформировавшегося преимущественно в земствах (органах местного самоуправления).

Уже на рубеже XIX и XX веков разгорелась дискуссия о том, является ли понятие «интеллигенция» классовым. Это было связано с широким распространением в то время в России марксистских взглядов на природу социума. В контексте сохраняющейся в России сословности это свелось к выяснению вопроса: является ли интеллигенция отдельной социальной группой, а если является, то какое место она занимает по отношению к основным антагонистическим классам — буржуазии и пролетариату? Представители дворянской интеллигенции (в частности Н.А. Бердяев) отстаивали надклассовую сущность этого понятия, заявляя о том, что интеллигент — это человек с наибольшей внутренней свободой, живущий в первую очередь интересами разума, интеллектуальный и духовный голод есть его преобладающая страсть.

Демократическую интеллигенцию это определение не устраивало. Известный большевистский публицист В.В. Боровский поместил в мае 1904 года в журнале «Правда» под псевдонимом Ю. Адамович статью «Представляет ли интеллигенция общественный класс?», в которой доказывал, что интеллигенция не представляет собой общественный класс, а является группой, в которой присутствуют представители всех классов, выражающие их интересы посредством определенных идеологических постулатов[46].

По мнению другого известного публициста, А.С. Из- гоева, сутью интеллигенции является ее стремление к полной свободе (понимаемой не столько в духовном, сколько в политическом смысле). Ей в этом противостоит бюрократия, которая в условиях самодержавной России превратилась в самодовлеющую силу, главная цель которой — сохранить свое привилегированное положение любой ценой. Чем более неразвиты общественные институты, тем полнее господство бюрократии. Интеллигенция самим ходом Истории обречена на противоборство с этим господством. Одной из защитных мер бюрократии Изгоев называет попытки ее интегрировать интеллигенцию, что ведет к появлению «типа, среднего между интеллигентом и бюрократом»[47].

Представляет интерес и точка зрения Иванова-Разумника, заявившего, что «интеллигенция — всегда численно небольшая группа, этически антимещанская, социально внесословная и внеклассовая…»[48]. В этой формулировке присутствует намек одновременно и на элитарность, и на бунтарство. Подобная трактовка этого понятия в корне расходится с современным взглядом на интеллигенцию. Например, Рэм Белоусов относит к интеллигенции не только тех, кто был занят в сфере просвещения, здравоохранения, культуры и науки, но и служащих госаппарата, офицеров и священнослужителей. На 1913 год, по его подсчетам, это составляло около 2 миллионов человек[49]. Тем самым Рэм Белоусов объединяет под термином «интеллигенция» всех более или менее образованных людей, не задумываясь ни об этических, ни о каких-либо других категориях. И это сегодня весьма распространенная точка зрения. Надо признать, что у интеллигенции как социальной группы действительно нет четких границ, и отнесение к этой группе всегда имело в своем основании субъективные характеристики. Однако если говорить об интеллигенции конца XIX века, то наиболее значимым признаком принадлежности к этой социальной группе все же будет не наличие образования, а стремление к поиску (посредством изучения философских и политэкономических доктрин) возможных путей разрешения тех проблем, которые явственно присутствовали в социальной, экономической и политической сферах российской жизни. Но само это стремление не объединяло, а скорее разъединяло, т. к. знание весьма обширно и многолико, оно может давать весьма различные ответы на одни и те же вопросы. Кто-то обращался к Спенсеру, кто-то к Марксу, кто-то — к Ницше. По выражению Андрея Белого, чья принадлежность к интеллигенции неоспорима, «отцы их доказывали эволюцию по Спенсеру и конституцию по Ковалевскому»[50], а Валерий Брюсов признавался, что еще гимназистом «грыз» «Логику» Милля и «Историю индуктивных наук» Уэве- ля[51]. Поскольку Знание приходило с Запада, то вполне естественным был европоцентризм интеллигентского мировосприятия, так называемое «западничество». Лишь небольшая часть интеллигенции продолжала исповедовать славянофильские или почвеннические взгляды, отстаивая самобытность русской государственности и русской цивилизации в целом. При этом интеллигенция постоянно ощущала враждебность со стороны Власти. Интересна в этой связи оценка ситуации в России на рубеже веков В.И. Вернадским: «Самодержавная бюрократия не является носительницей интересов русского государства; страна истощена плохим ведением дел. В обществе издавна подавляются гражданские чувства: русские граждане, взрослые мыслящие мужи, способные к государственному строительству, отбиты от русской жизни: полная интеллектуальной, оригинальной жизни русская образованная интеллигенция живет в стране в качестве иностранцев, ибо только этим путем она достигает некоторого спокойствия и получает право на существование»[52]. Нельзя не сказать и об антиинтеллектуализме большинства общества — того самого, которое Горький обобщил термином «мещанство». Выше уже было сказано о природе этого антиинтеллектуализма. Стоит только добавить, что очень часто он имел весьма агрессивный характер, и это использовалось властями в политических целях. Один из самых скандальных эпизодов — избиение мясниками Охотного ряда 2 апреля 1879 года студентов, провожавших в ссылку своих товарищей.

Но поместному дворянству было присуще иное видение проблемы. В качестве иллюстрации такого мировосприятия процитируем одного из идеологов консервативного дворянства Л.М. Савелова: «Благодаря антисослов- ным наклонностям высших сфер на Руси выделился новый элемент — интеллигенция, хотя вышедшая из того же народа, но представляющая его худшую часть; оторвавшаяся от той среды, которая ее воспитала и вырастила, и не приставшая к среде, которая до сих пор стояла впереди, она начала презирать низшие слои населения, так как считала себя, благодаря полученному образованию, неизмеримо выше и ненавидела высшие слои, так как чувствовала их силу, боялась их… Вся эта масса интеллигенции, поддерживаемая правительством, которое считало сословность признаком отсталости и всеми силами проводило всюду бессословность, постепенно заполнила собой все свободные профессии: адвокаты, инженеры, врачи, учителя — все это были сплошь представители т. н. третьего элемента — элемента совершенно не государственного, не понимавшего народа и не способного к творчеству, т. к. в громадном своем большинстве было невежественно, а главное — лишено исторических заветов»[53]. Если вынести за скобки явную пристрастность, в этой цитате можно обнаружить суть претензий высших слоев к интеллигенции — она является носительницей антисословных (в понимании консервативного дворянства — антигосударственных) настроений, она не имеет исторических корней, она вообще находится вне социальной структуры в том виде, в котором эту структуру представляли себе консер- вативные круги. И при этом имеет наглость претендовать на власть. «Проникнув в правительство, — пишет Саве- лов, — интеллигенция и там продолжала свою разрушительную работу и сделала невозможною борьбу с нею»[54].

Из контекста приведенных цитат явно следует, что под интеллигенцией господин Савелов подразумевал образованных разночинцев и менее всего был готов прилагать к этой социальной группе какие-либо этические категории. Либеральные настроения в обществе он выводил из деятельности именно разночинной интеллигенции.

Не стоит, однако, забывать и о том, что значительная часть поместного дворянства также давно «ушла в земский либерализм», а дворянская интеллигенция составила ядро формирующихся в это время либеральных партий, полностью поддержав конституционные требования разночинной интеллигенции. Дворянство давно уже не было единым и верным престолу, господин Савелов явно грешил против истины, обвиняя во всех грехах разночинцев, среди которых было немало верноподданных его величества.

Таким образом, мало констатировать кризис самодержавия как политической системы, можно говорить о кризисе сословного общества, наложившемся на экономический кризис 1900–1903 годов, в результате чего Россия вплотную подошла к гражданской войне. По сути дела, первая русская революция и являлась такой гражданской войной.

По определению Хабермаса, кризисы возникают тогда, когда структура общественной системы допускает меньше возможностей для решения проблем, чем это необходимо для сохранения состояния системы. В социально-политическом смысле кризисы — нарушение «системной интеграции». Именно такую ситуацию мы наблюдаем в Российской империи на рубеже XIX и XX веков. Экономическая трансформация в «капиталистическом ключе» не была подкреплена соответствующими изменениями социальной и политической систем. Более того, в Российской империи резко усилилась маргинализация общества, которая в сочетании с развитием спекулятивно-посреднических форм русского капитализма вела к пауперизации широких кругов населения, создавая ситуацию, очень похожую на ту, что была описана К. Марксом в «Капитале». Была нарушена обратная связь самодержавия с дворянством, которое резко расслаивалось как в имущественном, так и в идеологическом отношении. Русская бюрократия все менее и менее ощущала свою зависимость от самодержавия, которое мы рассматриваем как политическую систему, ориентированную на абсолютную власть монарха. (Хотя само это понятие, конечно же, гораздо более глубокое и объемное.)

Авторитарно-патерналистские политические системы могут существовать длительное время лишь в обществах традиционного типа. Для относительно безболезненного перехода от авторитарно-патерналистской системы к либеральной модели необходимо наличие элиты. Она не только разрабатывает идеологию модернизации, но и играет роль «стержня», несущего на себе всю социально-политическую конструкцию и, одновременно, берущего на себя функцию посредника в случае отсутствия или ослабления в такой системе обратных связей. В Российской империи конца XIX века мы наблюдаем процесс исчезновения элит на фоне быстрого численного роста бюрократии. И этот процесс был объективно обусловлен как нивелировкой сословного начала (что верно подметили представители консервативных кругов), так и деформациями в социальных отношениях, вызванными усиливающейся властью денег. В России исчезли условия, необходимые для воспроизводства элиты. Более того, в высших слоях общества исчезло понимание необходимости существования такой элиты. И лишь события 1905 года заставили часть дворянства во весь голос заговорить об этой проблеме.

Однако последовавшие в ходе первой русской революции попытки восстановить былой статус и былые привилегии дворянства были втиснуты в рамки крайне консервативной и абсолютно нежизненной парадигмы, исходившей из полного отрицания необходимости модернизации России. Сословность трактовалась как нечто укорененное в жизненном укладе, как элемент самобытности России. Это не только не усиливало авторитет самодержавия в общественном мнении, но прямо вело к его дискредитации. Российское поместное дворянство, настроенное в своем большинстве консервативно, теряло чувство реальности.

Чувство реальности теряло и царское окружение. А.В. Ивановский по этому поводу пишет: «Вообще царское правительство второй половины правления Николая Второго представляло странное явление, в котором интересы богатых людей защищали люди, не имеющие ни гроша в кармане, а сами богатые люди находились в оппозиции. Опиралось царское правительство даже не на бюрократию, а почти исключительно на полицию и, пожалуй, на гвардию, где действительно служили богатые люди. Но основной опорой все-таки была полиция. Между тем, эта полиция плохо оплачивалась и презиралась не только тем классом, но и тем правительством, единственной опорой которых она была»[55]. Комментарии излишни. Но характерно, что к таким же примерно выводам приходили и беспристрастные наблюдатели из Европы. Герберт Уэллс в своей знаменитой книжке «Россия во мгле» писал: «Царизм неизбежно должен был пасть. И вместе с тем не было яичего, что могло бы его заменить. В течение долгих лет все усилия царизма были направлены к тому, чтобы разрушить самую возможность существования тех сил, которые могли бы стать на его место, и он сам держался только тем, что как бы он ни был плох — заменить его было нечем»[56].

Резюмируя все вышесказанное, можно сделать вывод, что в России процесс разложения сословной структуры общества, в отличие от Запада, имел крайне противоречивый характер. Формирование массового общества шло в России не через буржуазную трансформацию сословных отношений, а благодаря разложению и маргинализации основных сословных групп. При этом в высших классах система ценностей феодального общества парадоксальным образом переплеталась с ценностями общества буржуазного, а в низших — патриархальный уклад постепенно распадался под влиянием товарно-денежных отношений, но сам процесс распада далеко еще не был закончен к 1917 году. В этой ситуации самодержавие утратило свое основное смысловое содержание — единого социально-государственного организма. Сохранение самодержавия перестало отвечать интересам большинства сословий и социальных групп российского общества, но само это общество было абсолютно не подготовлено ни к демократическим (в западноевропейском смысле), ни к каким-либо другим формам организации власти.


Глава 2
Идейные и социально-психологические предпосылки возникновения большевизма

Коммунистическая идея едва ли не с античных времен имеет два прочтения, различных по существу. Первое из них трактует коммунизм как в высшей степени рациональное и жестко структурированное общество. Наиболее ярко подобное истолкование коммунизма проявилось в идеях утопического социализма XVI–XVII веков, в трудах Томмазо Кампанеллы и Томаса Мора. В «Утопии» Томаса Мора основой экономики является сельское хозяйство, должностные лица выбираются тайным голосованием, но должность верховного правителя — пожизненна. Труд для жителей «Утопии» не самоцель, а возможность обеспечить время и средства для духовной свободы и просвещения. Поэтому их жизнь строго регламентирована. Склонность к полезным наукам — знак избранности, люди с такими способностями освобождаются от физического труда… Утопический социализм этого периода был первой попыткой решить (пусть даже умозрительно) те проблемы, которые были привнесены в общественную жизнь кризисом феодальных отношений и средневекового миросозерцания, усиливающимся культом денег, постепенным превращением человека в товар. Это был протест против подчинения жизни человека утилитарным ценностям, против разрушения жесткого морального императива Средневековья. Одновременно было заявлено о несовершенстве самого человека, дерзнувшего посягнуть на прерогативы Божественной власти и нуждающегося в опеке если не Высшего разума, то его служителей. В домарксистской коммунистической идеологии очень сильны теократические мотивы. Именно этот теократический аспект утопического социализма почему-то менее всего привлекает внимание его исследователей. Данная трактовка коммунизма может быть названа аристократической, она могла родиться лишь в высших слоях общества, среди его интеллектуальной элиты.

Другое прочтение этой же идеи есть коммунизм равенства, подобное восприятие коммунизма характерно для низших маргинальных слоев общества. Один из самых ярких образчиков этого плебейского варианта коммунизма — Мюнстерская коммуна анабаптистов (1534–1535).

Марксизм синтезировал в себе обе трактовки коммунизма, дав теорию классовой борьбы и предварив появление нового общества необходимостью социализации труда. Однако в марксизме отсутствует образ будущего коммунистического общества, отсутствует и его теоретическая модель. Есть некая абсолютная идея, и это сближает марксизм с религиозными учениями. Если бы не увлечение отцов-основоположников марксизма идеями вульгарного материализма, они вполне могли бы создать новую церковь. К тому же марксизм заявил о себе в эпоху баррикадных битв 1848 года, когда вновь обрели популярность идеи революционного переустройства мира, а на политическую сцену выходят рабочие в качестве нового исторического персонажа. И вместо новой церкви в Европе появляется призрак коммунизма. В свое время С.Л. Франк справедливо заметил, что социализм XIX века возник из сочетания двух противоположных духовных тенденций: просветительства и рационализма XVIII века (социального радикализма Руссо и Мабли и материализма Гельвеция и Гольбаха), а также романтической реакции начала XIX века против идей XVIII века, что особенно заметно в учении Сен-Симона. «Революционность» социализма в его борьбе с существующим порядком заставляла требовать свободы и равноправия — но, по мнению С.Л. Франка, только для себя[57]. Трактовка свободы в социалистических учениях и либерально-демократических теориях диаметрально противоположна. Либеральная демократия говорит о политической свободе и гражданском равноправии, что предполагает и свободу имущественного неравенства, в то время как социализм говорит о свободе социальной (подразумевающей свободу одного человека от другого человека) в рамках созданной на добровольных началах коммуны или государственно-идеологического (с опорой на психологию коллективизма) принуждения. Вне этих рамок социальная свобода (свобода от эксплуатации человека человеком, а также от господства денег и вещных отношений) просто невозможна. В XIX веке это противоречие между политической и социальной свободой было не слишком заметно. Но социалистическое общество, как общество имущественного равенства, требовало особой организации, конфигурация которой в XIX веке, даже после возникновения марксизма, еще была многим и многим не ясна.

Почему коммунистическая идея прижилась в России? К середине XIX века Россия представляла собою страну с застывшими политическими формами, более соответствующими европейскому XVII веку, и филистерским обществом с достаточно жесткой сословной структурой. Это была страна, в которой господство несвободы и отсутствие уважения к человеческой личности воспринимались как само собой разумеющиеся реалии Богом данного миропорядка.

Маркиз де Кюстин, посетивший Россию в 1839 году, очень быстро приходит к мысли, что ответной реакцией на такую жизнь может быть только бунт. «Здесь всякий бунт кажется законным, даже бунт против разума»[58], — пишет де Кюстин в своей знаменитой книге, и фраза эта в устах ультрароялиста кажется проблеском интуитивного прозрения.

Тотальная несвобода заставляет передовых людей России обращать свои взоры к европейским формам государственности. Однако с течением времени духовная российская элита осознает, что и в Европе не все так благополучно, как кажется на первый взгляд. Господство денежного мешка так очевидно, а социальные контрасты так разительны! Умы дворянских юношей из лучших семейств обращаются к авторитетам европейской философской и политэкономической мысли. Социализм приходит в Россию как красивый символ, как зыбкий идеал, в котором больше фантазии, чем доводов логического разума. И этот идеал пока вполне гармонирует и с правом каждого на достойную жизнь, и с демократией как формой организации власти. Элитарная дворянская культура готова признать необходимость новых форм социальности. Социализм? Пусть будет социализм!

П.Я. Чаадаеву принадлежит постулат, во многом раскрывающий восприятие социализма интеллектуальной дворянской элитой: «Социализм победит не потому, что он прав, а потому, что неправы его противники»[59]. Люди нуждаются в том, чтобы их жизнь стала более упорядоченной и гармоничной, идеалы общества социальной справедливости весьма привлекательны, но это — дело далекого будущего. Так социализм мог воспринимать только русский барин, читающий за чашкой кофе Гегеля и общающийся с народом через управляющего. Такой социализм не слишком далеко ушел от либерализма, являясь лишь более радикальным вариантом либеральной идеи Прогресса.

Когда в 40-е годы XIX века в русской культуре появляется разночинец и заявляет свои права на идею социализма, вряд ли кто осознал, что речь идет уже о другом. Н.А. Бердяев в своей весьма противоречивой и далеко не бесспорной книге «Истоки и смысл русского коммунизма» называет первым русским социалистом Белинского. «Белинский предшественник большевистской морали, — пишет Бердяев. — Он говорит, что люди так глупы, что их насильно нужно вести к счастью… Он склонен к диктатуре. Он верит, что настанет время, когда не будет богатых, не будет и бедных»[60]. В подлиннике (письмо В.Г. Белинского к В.П. Боткину) эта фраза звучит так: «Не будет богатых, не будет бедных, ни царей и подданных, но будут братья, будут люди, и, по глаголу апостола Павла, Христос сдаст свою власть Отцу, а Отец-Разум снова воцарится, но уже в новом небе и над новою землею»[61]. Царство Логоса по Белинскому предопределено потребностью в рационализации общественной жизни, заложенной в самой сути Прогресса.

Белинский не считал людей глупыми, хотя иногда он очень эмоционально реагировал на человеческую глупость и долготерпение. Его взгляд на народ достоин внимания: «Народ — вечно ребенок, всегда несовершеннолетен. Бывают у него минуты великой силы и великой мудрости в действии, но это минуты увлечения, энтузиазма. Но и в эти редкие минуты он добр и жесток, великодушен и мстителен, человек и зверь»[62].

Белинский предшественник не большевистской морали, но большевистского мирочувствования. «Социальность, социальность, — или смерть! Вот девиз мой. Что мне в том, что гений на земле живет в небе, когда толпа валяется в грязи? Что мне в том, что я понимаю идею, что мне открыт мир идеи в искусстве, в религии, в истории, когда я не могу этим делиться со всеми, кто должен быть моими братьями по человечеству, моими ближними во Христе, но кто — мне чужие и враги по своему невежеству? Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности? Прочь же от меня блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч!»[63]

Неприятие антагонистического общества есть первый шаг к принятию Революции как инструменту переделки реальности, а, следовательно, и принятию насилия. Второй шаг — признание рационального начала в Истории («Сущность истории составляет только одно разумно необходимое, которое связано с прошедшим, и в настоящем заключает свое будущее»)[64]. Следовательно, по Белинскому, революция есть следствие действия рациональных сил в Истории, и потому по сути своей она не может быть иррациональной. (Здесь явное противоречие с точкой зрения Н.А. Бердяева и «веховцев».)

Мысли Белинского оказались близки А.И. Герцену, соединившему в себе барское восприятие социализма с рационализмом разночинцев. В числе основных вопросов русской революции он называет следующие: сохранить общину и освободить личность, распространить сельское самоуправление (общинное) на города, на государство в целом, поддерживая при этом национальное единство, развить частные права и сохранить неделимость земли. Программа более чем противоречивая, скажем мы.

«Государство и личность, власть и свобода, коммунизм и эгоизм (в широком смысле слова) — вот Геркулесовы столбы великой борьбы, великой революционной эпопеи. Европа предлагает решение ущербное и отвлеченное. Россия — другое решение, ущербное и дикое. Революция даст синтез этих решений. Социальные формулы остаются смутными, покуда жизнь их не осуществит»[65].

Представляют интерес две основные идеи позднего Герцена, для которого социализм стал знаменем борьбы с мещанством Европы. Во-первых, История не имеет либретто. Смысл Истории в ней самой, и каждая новая эпоха имеет свой смысл. С телеологизмом Гегеля этот тезис ничего общего не имеет. Во-вторых, социализм и европейская буржуазность имеют много общего. Возможна и социалистическая буржуазность. А посему только крестьянская община, только ее пресловутый «артельный» дух спасут Россию от западной буржуазности (т. е. мещанства). Рабочие для Герцена — плоть от плоти западного мира, мира буржуазного. «Глухое брожение, волнующее народы, происходит от голода. Будь пролетарий побогаче, он и не подумал бы о коммунизме. Мещане сыты, их собственность защищена, они и оставили свои попечения о свободе, о независимости; напротив, они хотят сильной власти, они улыбаются, когда им с негодованием говорят, что такой-то журнал схвачен, что того-то ведут за мнение в тюрьму»[66].

Надо отдать должное А.И. Герцену и его наблюдательности — европейская демократия действительно есть демократия сытых и для сытых. А краеугольным камнем европейской демократии является право собственности: «Собственность, и особенно поземельная, для западного человека представлялась освобождением, его самобытностью, его достоинством и величайшим гражданским значением»[67].

Но если это так, что может дать европейцам революция? Нужна ли она им? «Неужели цивилизация кнутом, освобождение гильотиной составляет вечную необходимость всякого шага вперед?»[68] — с отчаянием спрашивает себя самого Герцен. И делает вывод: «Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри. Как ни странно, но опыт показывает, что народам легче выносить насильственное бремя рабства, чем дар излишней свободы»[69].

Герцен сделал прививку антибуржуазности русскому революционному движению, и это делает его предтечей большевизма несмотря на его неприятие марксизма и крестьянофильский демократизм. Он точен в диагнозе, но его рецепты исцеления утопичны.

Одной из ключевых фигур в развитии социальных идей в России был Н.Г. Чернышевский, которого А.И. Герцен называет «сильной личностью», указывая одновременно на то, что Чернышевский «не принадлежал исключительно ни к одной социальной доктрине, но имел глубокий социальный смысл и глубокую критику современно существующих порядков»[70]. Действительно, однозначно назвать Чернышевского социалистом — погрешить против истины. Его взгляды на решение российских проблем далеки и от упрощенных нигилистических формул, и от низкопоклонствующего либерального прагматизма. Анализ этих взглядов и их влияния на Ульянова-Ленина представлен в книге Клаудио С. Ингерфлома «Несостоявшийся гражданин: русские корни ленинизма». Наряду с Чернышевским большой интерес для Ингерфлома представляет и Добролюбов, выделивший особо две основные проблемы русского общества — азиатство и самодурство. Анализ Ингерфлома настолько интересен и убедителен, что мы позволим себе обильное цитирование — в подтверждение собственных выводов.

«Кто сильнее, тот безнаказанно делает над слабейшим все, что только ему угодно, а так как у него нет человеческих понятий, то руководится он в своих действиях только прихотями…»[71] Это высказывание Добролюбова Ингерфлом цитирует неоднократно, указывая на природу т. н. «азиатства». Азиатство, таким образом, есть господство грубой силы, которая, не встречая сопротивления, порождает самодурство. Но возможно ли такое сопротивление вообще, или оно изначально обречено? Возможно ли существование личности вне общества? Добролюбов признавал: «Самодурство… старается убить прежде всего… личность. Для этого самодуры сочиняют свою мораль, свою систему житейской мудрости, и по их толкованиям выходит, что чем более личность стерта, неразличима, неприметна, тем она ближе к идеалу современного человека»[72]. Россия — империя «обезличенных» подданных, считает Ингерфлом. Отсюда следует вывод: «Единообразная вертикальность всей русской жизни придавала самодержавию значение социальной системы, охватывающей все население, и в то же время создавала в этом населении менталитет, соответствующий вертикальному характеру системы»[73]. Для обоснования этой мысли Ингерфлом делает ссылку на Чернышевского («Жалкая нация, жалкая нация! Нация рабов снизу доверху, все сплошь рабы»).

Но если в обществе существуют лишь вертикальные социальные связи, то откуда же в этом обществе возьмутся потенции для внутренней эволюции, для саморазвития этой социальной системы? Ингерфлом приходит к выводу: система антиполитична по определению, в ней просто нет места для политики, зато велик соблазн для произвола. Изменить эту систему может лишь тот, кто окажется вне системы этих вертикальных связей, т. е. отщепенец, изгой, потенциальный бунтарь. Об этом, кстати, писал и Герцен, гениально предугадывая, что будущее России принадлежит именно отщепенцам.

По мнению Ингерфлома, Чернышевский видел решение проблемы несколько в другом — в европеизации России, что составляет в его романе задачу т. н. «новых людей», должных привнести в массу населения гражданское самосознание.

Нигилизм радикалов 1860-х годов органически не мог выработать позитивную модель общества, предлагая взамен утопию «федерации самоуправляющихся коммун» или что-то подобное. Камнем преткновения являлась проблема власти. Анархические или полуанархические идеалы помогли обойти эту проблему, но не решить ее. Реализация власти в любом обществе, а тем более в России, даже при самой широкой демократии воссоздавала бы ту иерархию, которую пока еще только предстояло разрушить. Без европеизации России крушение самодержавия могло привести только к появлению новых форм деспотизма. По мнению Ингерфлома, роман Чернышевского — именно об этом. В романе «Что делать?» эта проблема решается в символическом ключе — через противопоставление «новых» и «особых» людей. По Ингерфлому, разгадка в знаменитых словах Веры Павловны, сказанных Кирсанову: «Рахметовы — это другая порода; они сливаются с общим делом так, что оно для них необходимость, наполняющая их жизнь. А нам недоступно это! Мы не орлы, как он. Нам необходима только личная жизнь»[74]. Ингерфлом делает вывод: «…личная жизнь единственно необходима новым людям, потому что они должны быть обыкновенными людьми в обществе европейского типа, где нормой является существование индивидуального пространства, способного простираться и в область социального, но не поглощенного государством»[75].

А Рахметов — это профессиональный революционер, которому предстоит разрушить до основания все здание самодержавно-сословного строя. Это — контрэлита, которую рано или поздно выпестует само самодержавие, ибо подобные люди просто не могут существовать в системе вертикальных социальных связей. Недаром Чернышевский так детально описывает генеалогию Рахметова, корни которого — замечает Ингерфлом — переплетаются с корнями самодержавного государства. («Рахметов был из фамилии, известной с XIII века, т. е. из давнейших не только у нас, но и в целой Европе. В числе татарских темников… перерезанных в Твери вместе с их войском… находился Рахмет. Маленький сын этого Рахмета от жены русской, племянницы тверского дворского… насильно взятой Рахметом, был пощажен для матери и перекрещен из Латыфа в Михаила. От этого Латыфа-Михаила Рахметовича пошли Рахметовы. Они в Твери были боярами, в Москве стали только окольничими, в Петербурге в прошлом веке бывали генерал-аншефами…»)[76].

Революционер-профессионал из старинного дворянского рода — здесь можно проследить аналогии и с движением декабристов, и с военными революциями начала XIX века в Южной Европе. Дворянство Рахметова есть указание на избранность. Элите надо противопоставить контрэлиту — и Рахметов с его цельностью, самодисциплиной и самоотверженностью являет собою образчик достойного представителя этой контрэлиты. Но на что способны подобные Рахметовы? И возможна ли вообще европеизация России? Эти вопросы, скорее всего, беспокоили и самого Чернышевского. И не случайно, как считает Ингерфлом, «Чернышевский в конце книги отправляет Рахметова на Запад — Рахметов пытается познать там западную цивилизацию»[77].

В реальной жизни Рахметова не было, а был сын новоиспеченного дворянина Петр Никитич Ткачев, которого многие называют предтечей большевизма. Долгие годы в советских учебниках истории он фигурировал как глава «заговорщического» направления в народническом движении, хотя (и на это указывают многие исследователи) большинство народников своим его не считало. Весьма зыбкой основой для проведения аналогии между большевиками и П.Н. Ткачевым послужила высказанная последним еще в 1874 году мысль о том, что народ не способен в одиночку совершить социальную революцию и организовать социалистическое общество. Революция есть дело народа, но руководить им должно избранное меньшинство. Н.А. Бердяев по этому поводу заявляет: «Ткачев не хочет допустить превращения русского государства в конституционное и буржуазное. Отсутствие развитой буржуазии Ткачев считал величайшим преимуществом России, облегчающим возможность социальной революции… Ткачев, как и Ленин, был теоретиком революции. Основная идея его есть захват власти, захват власти революционным меньшинством»[78]. В этом тезисе присутствует явная натяжка. Ленин (по крайней мере, до 1917 года) никогда не говорил о захвате власти революционным меньшинством, его концепция революции подразумевала социальный переворот на гребне массового недовольства существующим режимом. В отличие от ткачевской доктрины прямого революционного действия, Ленин призывал к обратному — соотносить революционное действие с конкретными объективными условиями. Ткачев является, скорее, идеологическим предтечей «леваков», нежели большевизма. Впрочем, требования, предъявляемые им к партии профессиональных революционеров, близки к ленинским: централизация, строгая дисциплина, единство взглядов и целей. Политический радикализм соединяется у Ткачева с идеализацией будущего — как и народники, он планировал превращение сельской общины в общину-коммуну, дальнейшее развитие самоуправления и, в конечном счете, отмирание государства. Надо отметить, что постулирование подобных идей предполагает изначальную идеализацию т. н. «трудового народа», чем грешили практически все революционеры XIX века вплоть до Ленина. В то же время Ткачев был ближе к социал-дарвинизму, чем народники, абсолютно не воспринимая марксизм, как вид своего рода «исторического фатализма».

Его антагонист П.Л. Лавров, идеолог т. н. «действенного народничества», еще менее подходит на роль предтечи большевизма. Надо, однако, признать, что его учение о «критически мыслящей личности», делающей Историю, его обоснование нравственности («нравственно лишь то, что служит целям прогресса») в известной степени содействовали формированию особой социально-психологической настроенности российской интеллигенции, послужившей основой для ее быстрой политической радикализации. При этом степень отрицания правовых и моральных норм во многом определялась социальным происхождением и личным уровнем культуры.

Н.А. Бердяев в своем анализе истоков большевизма полностью игнорирует П.Л. Лаврова, но уделяет неоправданно много внимания зловещей фигуре Нечаева, цитируя его пресловутый «Катехизис»: «Революционер обреченный человек. Он не имеет личных интересов, дел, чувств, привязанностей, собственности, даже имени. Все в нем захвачено одним исключительно интересом, одной мыслью, одной страстью: революцией»[79]. Нечаев интересен для Бердяева как «предельная форма революционного аскетического мироотвержения», но его неприятие реального мира Бердяеву не только чуждо, оно для него необъяснимо. Бердяев не понимает, каким образом этот мир можно воспринимать как Абсолютное Зло. Он не может понять природы ненависти, которую питает к миру благополучных людей человек социального дна — ибо, чтобы понять, надо пройти через все унижения и страдания самому. Со- циально-психологический аспект революционной нетерпимости не может быть понят отвлеченным, абстрактным сознанием. И для благополучных, заурядных людей эта нетерпимость будет всегда выглядеть патологией. Впрочем, случай с Нечаевым действительно есть патология — налицо комплекс неполноценности российского люмпен- интеллигента, избравшего для самореализации революционную стезю. Объективности ради надо признать, что подобные люди отторгались самим революционным движением. Впрочем, об этом речь впереди. Для нас пока интересен вопрос, — в какой мере мы можем рассматривать народников (и народовольцев) в качестве генерирующих элементов большевизма?

Для многих исследователей этого вопроса критерием являлось отношение к террору. У большевиков это отношение было неоднозначным, хотя они террор как метод борьбы никогда не отрицали. Но одно представляется бесспорным — народники (прежде всего, партия «Народная воля») дали революционному движению опыт практической работы в условиях подполья. Репрессивная политика властей и полное отсутствие возможностей легальной политической деятельности в России послужили моральным оправданием террора. Революционное подполье фактически находилось в состоянии «гражданской войны» с самодержавием, а психология войны нравственных критериев благополучного общества не приемлет. Понятия Добра и Зла в этой ситуации наполняются иным содержанием. Основным постулатом народовольческой идеологии (см. работы Льва Тихомирова) был тезис о порочности капитализма (российская жизнь подтверждала этот тезис с убеждающей наглядностью) и необходимости прийти к социализму, минуя капитализм. Самодержавие рассматривалось одновременно как пережиток крепостнической России и как проводник ненавистного капитализма. Единственно возможный способ изменить ход Истории — политическая революция, т. е. захват власти. Следующим шагом, по мысли народовольцев, станет реорганизация экономики на новых принципах, но — постепенно, шаг за шагом. Главным здесь будет организация крупного производства (модернизация промышленности) и создание на базе крестьянских общин сельскохозяйственных ассоциаций, после чего планировалось наладить эквивалентный товарообмен.

Народовольцы не собирались проводить социальную революцию, а предполагали постепенное вытеснение частного хозяйства хозяйством, организованным на социалистических началах. «Народная воля» соединяла в себе антикапиталистическую и антисамодержавную направленность, и в этом духе воспитывалось несколько поколений революционеров с конца 70-х по начало 90-х годов XIX века. Правда, на практике теория политической революции была заменена теорией постепенного расшатывания и деморализации самодержавного аппарата власти посредством террора. «Народная воля» не исключала и возможность компромиссов с самодержавием (в частности, созыв Земского Собора в качестве представительного органа с сохранением монархии), но в этой игре проиграла.

Не меньший интерес представляет идейное наследство т. н. «умеренного» народничества (в советский период его именовали либеральным). Умеренное народничество 1880-х годов не только сохранило антикапиталистический настрой народничества революционного, оно сделало критику русского капитализма более жесткой и продуманной, а его оценку — более реалистичной. В первую очередь мы ведем речь о книге В. Воронцова «Судьбы капитализма в России» (1882). Блестящий разбор этой книги сделан Анджеем Валицким в статье «Русский социализм и народничество»[80].

Поскольку его изложение труда Воронцова отличается лаконизмом и емкостью смыслового содержания, позволим себе обширную цитату. Валицкий пишет: «Воронцов утверждал, что российский капитализм — это капитализм искусственный, пародия на капитализм. Он не может развиваться без солидных правительственных субсидий; его производительные возможности весьма ограничены, поскольку он не может противостоять капиталу более развитых в промышленном отношении стран. Внешние рынки уже поделены; внутренний рынок не может расширяться из-за растущей нищеты масс, что является неизбежным следствием капитализма на его первом этапе развития. На Западе капитализм выполнил свою великую прогрессивную миссию, состоящую в том, что он осуществил «социализацию труда». В России, наоборот, как и во всех странах, «запоздавших» с выходом на историческую арену, он является лишь формой эксплуатации масс в интересах небольшой группы населения. Исторической необходимостью является не капитализм, а «социализация труда» через индустриализацию. Однако в условиях России к индустриализации можно прийти только через социалистическое планирование, которое осуществляет и контролирует государство»[81].

В этом предельно сжатом изложении Валицким содержания книги Воронцова взгляды последнего кажутся едва не предвидением всего того, что принес России двадцатый век. А это значит, что тенденции развития, обусловленные трансформацией экономики в конце XIX века, были увидены и поняты В. Воронцовым правильно. Заслуживает внимания и то, что В. Воронцов первым (или одним из первых) указал на тот факт, что «климатические условия России не благоприятствуют водворению у нас капиталистического строя промышленности… для развития последнего необходимо, чтобы продукты его на рынке отличались дешевизной, дабы могли конкурировать с заграничными», в то время как суровый российский климат обязывает строить более прочные и более дорогие постройки и тратиться на их отопление и освещение в продолжение длинной зимы[82].

Это делает частное производство в России невыгодным, а производимую продукцию — неконкурентноспособной на мировом рынке. У российского капитализма нет шансов выжить без государственной поддержки. «Законы промышленного прогресса» Запада в России не работают, а, следовательно, не стоит и подражать истории политического развития Запада. Вот вкратце суть идей В. Воронцова.

Другой идеолог умеренного народничества (и, одновременно, многолетний корреспондент К. Маркса, а также переводчик «Капитала» на русский язык) Ник. Даниельсон является автором «Очерков нашего пореформенного общественного хозяйства» (1893). По мнению Валицкого, Н. Даниельсон основную задачу видел в том, «чтобы поднять русскую промышленность до уровня западной и повысить благосостояние народа, не впадая в экономическую зависимость от более цивилизованных стран… разрешение этого вопроса заключалось в национализации, социалистическом (т. е. государственном. — А. Б.) планировании и сохранении крестьянской общины, которую он считал «зародышем социалистического сельского хозяйства»[83]. Далее А. Валицкий делает вывод: «Самым слабым местом в аргументации Воронцова и Даниельсона было то, что в ней неявно признавалась возможность реализации их экономической программы существующим царским государством. Поэтому Плеханов презрительно называл их «полицейскими социалистами». Народники, в свою очередь, считали русских марксистов скрытыми апологетами капитализма и сторонниками экспроприации крестьян»[84]. (Такая тенденция среди русских марксистов действительно существовала.)

Однако не все так просто. Не стоит забывать, что марксизм в Россию в 1870-х годах проникал именно через народничество. Корреспондентами К. Маркса были многие народники. И их взгляды были ему (как и Энгельсу) хорошо знакомы. Еще в 1990-е годы один из первых исследователей этой проблематики Б.В. Богданов обратил внимание на работу Энгельса «О социальном вопросе в России». Богданов пишет: «Энгельс так же, как и народники, и почти в тех же словах обращает внимание на исключительно паразитическую, посреднически-ростовщическую и спеку-* лятивную нацеленность хозяйничания буржуазии, поставившей на службу своим делам и чиновничье государство. Он отмечает, например, что торговля хлебом, составлявшая в ту пору главный предмет экспорта, превратилась в средство наживы всякого рода торговых аферистов, спекулянтов и ростовщиков, высасывающих последние соки из крестьянина и разоряющих страну… Но таков же был и ведущий тезис всей народнической литературы. В работах видных народнических идеологов — В.П. Воронцова, Н.Ф. Даниельсона и др. подробно описывалось это паразитически-деструктивное нашествие российского капитализма. Оно выражалось во все расширяющемся господстве сферы обращения над сферой производства, т. е. в господстве разного рода посреднической, спекулятивно-закупочной, кредитно-ростовщической, банковской и тому подобной деятельности над самой производственной, т. е. базовой, сферой общественной жизни…»[85]

Энгельс допускал возможность перехода крестьянской общины в форму социалистической коллективной собственности, но обуславливал это успешной пролетарской революцией в Западной Европе. Впоследствии, в 1894 году, он еще раз подтвердил правильность этого тезиса (с его точки зрения) в послесловии к новому изданию работы «О социальном вопросе в России», указав, что только с помощью победившего в западноевропейских странах пролетариата отставшие в своем развитии страны смогут «встать на путь… сокращенного процесса развития»[86]. Этот тезис был частью знаменитой теории «двух революций» Маркса и Энгельса — сначала демократической революции в России, затем (под ее воздействием) — социалистической революции в Европе.

Однако в последние годы жизни Маркс сильно сомневался в возможностях революционеров устроить такую демократическую революцию в России. Взгляды Маркса (и свои собственные) Энгельс изложил бежавшему из сибирской ссылки Г.А. Лопатину, последний передал их в письме члену Исполкома «Народной воли» Ошаниной. Энгельс считал, что «задача революционной партии действия в России в данную минуту не в пропаганде нового социалистического идеала и даже не в стремлении осуществить этот далеко еще не выработанный идеал с помощью составленного из наших товарищей временного правительства, а в направлении всех сил к тому, чтобы 1) принудить государя созвать Земский собор, 2) или же путем устранения государя и т. п. вызвать такие глубокие беспорядки, которые привели бы иначе к созыву этого собора или чего-либо подобного…»[87]. Энгельс также утверждал, что без глубокой экономической перестройки либеральная конституция в России просто невозможна, а самодержавие блокирует все возможности такой перестройки.

Еще более категоричен Энгельс (говоря о народовольцах) в письме к Вере Засулич: «Предположим, эти люди воображают, что могут захватить власть, — ну и что? Пусть только они пробьют брешь, которая разрушит плотину, — поток быстро сам положит конец их иллюзиям… Если бы эти иллюзии придали им большую силу воли, стоит ли на это жаловаться?.. По-моему, самое важное — чтобы в России был дан толчок, чтобы революция разразилась. Подаст ли сигнал та или иная фракция, произойдет ли это под тем или иным флагом, для меня не столь важно»[88].

Иными словами, Энгельс отстаивал примат политической борьбы — именно для русских революционеров. Можно, конечно, вслед за П.Б. Аксельродом называть Энгельса оппортунистом, считать, что он исказил суть марксистского учения, но можно и принять точку зрения Энгельса, ибо она логична и повторяет логику Чернышевского — самодержавие есть аполитичная система власти, и надежд на ее изменение путем естественной эволюции просто нет. Политическая борьба в такой системе может вестись только в форме гражданской войны. «Народная воля» ведет именно такую борьбу с самодержавием, следовательно, она делает полезное дело. Накануне первой русской революции в своих работах Ульянов-Ленин воспроизведет ту же логику, но наполнит ее иным качественным содержанием.

В последней четверти XIX века в Российской империи разыгрывалась чудовищная трагедия: учащаяся молодежь, выпестованная в лоне книжной культуры, входя во взрослую жизнь, сталкивалась с ханжеством, лицемерием и меркантильностью мещанской толпы на фоне админист- ративно-полицейского произвола царской власти. Не революционер, а видный либерал П.Б. Струве впоследствии признавал: «Я ясно вижу, откуда вытекли для нас эта любовь к свободе и стремление к ней. Они родились из огромного богатства русской духовной и культурной жизни, которую явно перестали вмещать традиционные юридические и политические рамки самодержавия. Мы желали свободы слова и печати, свободы собраний, свободы подымать политические и общественные вопросы; наконец мы желали, чтобы «обществу» была дана ответственная роль в жизни государства, в политической жизни»[89].

Русская студенческая молодежь все более и более убеждалась в том, что потенциал реформ в России исчерпан или почти исчерпан. Россия все так же далека от европейских форм политической и общественной жизни. О конституции запрещено даже мечтать. Пути самореализации для образованной молодежи были ограничены сферами службы и науки, причем последняя влачила жалкое существование и была весьма бюрократизирована. Любая, даже самая умеренная критика существующих порядков воспринималась как вольнодумство, как нечто, имеющее антигосударственную направленность. Причем так же рассматривалась властями критика самодержавия и с консервативных позиций. Самодержавие препятствовало кон- ституированию даже монархических организаций.

Над российским обществом довлела несвобода, при этом к несвободе — следствию сохранения самодержавия добавилась несвобода — следствие усиливающейся власти денег. Эти две несвободы фактически слились в одну, питая как антиабсолютистские, так и антибуржуазные настроения.

Виктор Чернов в своих «Записках социалиста-революционера» писал об изобилии в России «мыслящего пролетариата, не находящего приложения своему труду из-за нищеты того самого народа, которому он нужен и который этим трудом при нормальных условиях широко обслуживался бы»[90]. Подобная ситуация не могла не вести к появлению комплекса неполноценности, отчуждению от официозных форм общественной жизни у значительной части российской интеллигенции. Создание кружков самообразования и саморазвития было не только следствием политической радикализации интеллигенции, но несло в себе и явное стремление обрести свое сообщество, свой мир, где можно было бы свободно высказывать свои суждения без внутренней самоцензуры, обмениваться мнениями о прочитанной литературе, узнавать что-то новое, чего нельзя было узнать из официозной прессы. Пребывание в этом «подпольном мире» усиливало отвращение к миру реальному, который все более и более воспринимался как царство Зла, а ликвидация этого Зла выглядела как Благо. Подобное мировосприятие наполняло категории Добра и Зла качественно новым содержанием, что влекло за собой трансформацию всей системы ценностей.

Наиболее показательны в этом отношении записки П.А. Кропоткина, повествующие о конфронтации между властью и учащейся молодежью в 1870-х годах. «Все молодое поколение огулом признавалось «неблагонадежным», — писал Кропоткин, — и потому старшее поколение боялось иметь что-нибудь общее с ним. Каждый молодой человек, проявлявший демократические симпатии, всякая курсистка были под тайным надзором полиции и обличались Катковым как крамольники и внутренние враги государства… По малейшему подозрению в политической неблагонадежности студента забирали, держали его по году в тюрьме, а потом ссылали куда-нибудь подальше на «неопределенный срок», как выражалось начальство на своем бюрократическом жаргоне»[91]. Кропоткин сообщает в своих мемуарах, что «заветной мечтой Александра Второго… было основать где-нибудь в степях отдельный город, зорко охраняемый казаками, и ссылать туда всех подозрительных молодых людей. Лишь опасность, которую представлял бы такой город с населением в двадцать — тридцать тысяч политически «неблагонадежных», помешала царю осуществить его поистине азиатский план»[92]. Трудно сказать, насколько эти сведения соответствуют действительности, но в любом случае они свидетельствуют о глубоком неблагополучии в отношениях между образованным обществом и властью, если этому охотно верили.

Контрреформы Александра Третьего еще более усугубили это неблагополучие. Земство было лишено статуса общественных органов самоуправления, а его служащие превращены в государственных чиновников и взяты под контроль полиции. Тот же Кропоткин сообщает, что уже в

1896 году «одна помещица, муж которой занимал видное положение в одном из земств, пригласила на свои именины восемь народных учителей… На другой день… явился к ней урядник и потребовал список приглашенных учителей для рапорта по начальству. Помещица отказала. «Ну, хорошо, — сказал урядник, — я сам дознаюсь и отрапортую. Учителя не имеют права собираться вместе. Если они собирались, я обязан донести»[93].

Произвол власти порождал антигосударственные настроения и, как следствие, правовой нигилизм. Если вам позволительно так обращаться с нами, то почему нам нельзя то же самое делать по отношению к вам? Б русских революционных кругах убийство Александра Второго называли казнью — и это далеко не случайно.

Основой интеллигентского мироощущения становится нонконформизм, который принимал иногда самые причудливые формы. «Русская действительность» превратилась в штамп, которым пытались оправдать свое пьянство, разврат, воровство. Отторжение реальной жизни логически вело к попыткам встать над нормами повседневности, к психологической и психической ущербности, к комплексу неполноценности. Отсюда — и та необычайная популярность Ницше в России конца XIX века, особенно в среде российской люмпен-интеллигенции. Но тот же нонконформизм лежал в основе и политической радикализации определенной части образованного общества. И чем более психологический нонконформизм личности был подкреплен интеллектуальным осмыслением причин ущербности окружающего ее мира, тем более у этой личности было шансов пополнить собою ряды революционеров.

Биографии многих большевиков весьма типичны в этом отношении, давая образчики ярко выраженного нонконформизма.

П.Г. Смидович в своей автобиографии так описывает гимназические годы: «Классическая гимназия в годы самой глубокой реакции. Сухие педагоги, добивающиеся чинов, ограниченные областью латинских и греческих учебников, невежественные, без чести и самоуважения, — они ломали походя все живое в детях. Рядом с ними другие, с человеческими лицами, но страха ради прятавшие глубоко в себе все человеческое. Естествознание — это запретная область. Те же обедни и всенощные, под строгими глазами начальства. Унижение и карцер. А в наших душах — в одном классе были все время Малиновский (Богданов) и Руднев (Базаров) — зрела глубокая ненависть ко всему официальному, презрение ко всему насильственному строю»[94].

Для Н.А. Милютина само мещанское общество послужило источником «прозрения»: «Встречи со всеми этими людьми очень рано выработали во мне резкий протест против всего строя тогдашней жизни, где на моих глазах одни безобразно самодурничали, а другие голодали и жили, как звери»[95].

Но нонконформизм сам по себе еще не делает из человека бунтаря, революционера. Нужен психологический настрой на борьбу, на отчуждение от общества в целом. Мартын Лядов был исключен из 3-го класса гимназии с тройкой по поведению за то, что обругал инспектора. Михаил Ольминский с пятого класса гимназии мечтал о революции и зачитывался подпольной литературой. В 16 лет под влиянием знаменитого покушения Соловьева на Александра Второго он покупает револьвер и учится стрелять. Разумеется, далеко не все большевики проявляли в столь ранние годы бунтарские наклонности, но, тем не менее, приведенные выше примеры весьма показательны. Один из первых соратников Ульянова-Ленина, М.А. Сильвин, откровенно признавался в своих мемуарах: «Позже, уже взрослым, мне случалось иногда вспоминать детство в интимных беседах с тем или иным близким другом, вышедшим из той же среды. Впечатления были общие: ни одной радостной черты, ни одного сладкого воспоминания. Здесь, вероятно, и родилась та злая радость отрицания и та страшная беспощадность, которую отметил еще Герцен в психологии разночинцев — интеллигентов своего времени, людей революционных замыслов и разрушительных нигилистических устремлений»[96].

Несколько иначе проявлялся нонконформизм у рабочих, чаще всего это было связано с осознанием своей социальной неполноценности. Воспоминания рабочего

А. Фролова, достаточно откровенные и красочные, дают некоторое представление о процессе «осознания»: «Мне почему-то казалось, что если бы рабочие захотели стать чистенькими и прилично одетыми, их бы всюду принимали, они бы многое увидели, многому научились и с ними, признав их за людей, стали бы считаться. Мысль хорошо одеться, быть умнее хозяев, пробраться к ним и быть ими принятым, как равный, а потом вдруг сказать: вот видите, я среди вас не хуже вас, а я рабочий, почему же вы нас не считаете за людей? — Эта мысль не давала мне покою»[97].

Если для большинства рабочих образ жизни их хозяев был лишь предметом зависти («Вот живут-то! — говорили рабочие, тяжело вздыхая. — Один бы день пожить так и умереть» [98]), то для Фролова главным было изменение своего «я», стремление убить в себе комплекс неполноценности. В своих мемуарах он признается: «Меня тянуло к интеллигенции. Мне нравилась в ней всегдашняя внешняя чистота, белизна рук и особое умение вести разговоры, не похожие на наши — рабочие. Книжки, которые они носили под мышкой, говорили мне, что эти люди знают очень многое. Мне было стыдно перед ними, что я рабочий и свое рабочее происхождение я тщательно скрывал от моих праздничных и вечерних друзей… С этим новым кругом моих праздничных друзей я первый раз в жизни попал в театр. Я плакал при исполнении «Парижских нищих», «Двух сироток», «За монастырской стеной»… Мое увлечение театром было настолько сильно, что я дня не пропускал, чтобы не быть на галерке. Не было денег, — я проникал контрабандой. Гремела музыка, сверкали бриллианты, толпились блестящие, как пуговицы, офицеры; в тончайших материях утопали красивые, не похожие на наших, женщины. А мужчины! Изящные, надушенные, холеные. В ложах мои глаза часто видели моего хозяина, окруженного и штатскими, и военными. Не от игры, а скорее от закипающей злобы в груди я плакал в театре… Сама жизнь говорила мне, что, если я хочу вместо галерки сесть в ложу рядом с хозяином, я должен уплатить за нее мой месячный заработок. А чтобы мне сравняться в уменьи так же красиво говорить, как они, я должен учиться»[99].

Подобные настроения чаще всего вели в вечерневоскресные школы для рабочих, что и произошло в случае с А. Фроловым. Далее следовал подпольный кружок и вступление в революционную (чаще всего — социал- демократическую) организацию. Эта схема была наиболее распространенной в конце 1890-х — начале 1900-х годов. Причем причастность к революционному движению, к некоей возвышенной цели, участие в «делании истории», вызывали у многих из адептов социал-демокра- тии чувство превосходства над миром обыденных людей. Свидетельство тому — воспоминания Лазаря Кагановича: «Мои наблюдения за мелкобуржуазными мещанскими слоями отталкивали меня от мещанской ограниченности людей из мелкобуржуазных слоев, всегда спешащих куда-то, захваченных мелкими делишками, всегда в страхе — как бы не опоздать, как бы чего не потерять — прибыли ли, карьеры, заработка побольше, или уважения у власть имущих и богатых знакомых, особенно если они связаны какими-либо взаимными интересами или выгодными деловыми операциями и делишками. Видно было, что у этих людей нет иных целей, тем более больших общественных целей. Они производили впечатление людей, боящихся прежде всего потерять или не найти свою счастливую личную судьбу, свое личное устройство, о котором они всю жизнь мечтают, но которое они большей частью никогда не находят. В конце концов, эти мещане, не видя связей между личным и общественным, примирялись с существующим положением. Жизнь большей их части сводилась к мелким мещанским накоплениям, хотя бы немного деньжат и вещичек, которые их спасли (бы) от жалкой жизни»[100].

Для нонконформиста-революционера был неприемлем весь этот мир вещных отношений, базирующихся на своекорыстном интересе. С его точки зрения, буржуазная добродетель есть ложь и лицемерие, буржуазная система ценностей в принципе аморальна, ибо ставит вещные отношения выше человека. Люди, принимающие этот мир таким, каков он есть, не осознавая того, находятся по ту сторону добра и зла. Благополучие «буржуазного» человека обеспечено ценой эксплуатации сотен и тысяч людей, а иногда и ценой загубленных жизней, потому оно не может быть праведным. Раннехристианский мотив нестяжатель- ства обрел свою вторую жизнь в российской литературе XIX века, «низвергая нормы» обыденной жизни, — как верно заметил Н.А. Бердяев. Духовность стала атрибутом революционного нонконформизма, но это было возможно лишь до тех пор, пока революция оставалась символом. Классовая борьба и революция рассматривались как инструмент Прогресса, а общественный Прогресс как стержень исторического процесса. Прогресс неодолим, следовательно, самодержавие (которое с некоторых пор ассоциировалось с буржуазным миропорядком) обречено.

Вот примерная цепь рассуждений нонконформиста- революционера, позволяющая ему в полном согласии с собственной совестью находиться в состоянии войны с целым миром (в том случае, если от рассуждений он переходил к делу и присоединялся к революционному подполью). И не только в русской литературе можно найти образчики мироощущения революционеров-нонконфор- мистов. Джек Лондон, например, изложил логику революционного нонконформизма устами Эрнста Эвергарда, героя романа «Железная пята»: «Поверьте, мы не разжигаем ненависти. Мы говорим, что классовая борьба — это закон общественного развития. Не мы несем за нее ответственность, не мы ее породили. Мы только исследуем ее законы, как Ньютон исследовал законы земного притяжения»[101].

Примерно так же оценивал борьбу классов французский историк Гизо, признавая, что это не теория и не гипотеза, а реальность общественной жизни.

К объективности в оценке общественных процессов призывали (но совершенно с другой точки зрения) и оппоненты революционеров из числа апологетов буржуазной демократии. Наиболее последовательным в своей критике социалистов был Гюстав Лебон, книги которого были известны в России. Лебон называл социалистов непригодным для полезного употребления отбросом, людьми, которые не нашли себе места в современной цивилизации. Для Лебона и его единомышленников характерно чисто утилитарное восприятие мира, в котором господствует материальный интерес, основанный на праве частной собственности. Лебон видит в социализме исключительно психологические основания, а именно комплекс неполноценности нонконформистской интеллигенции, руководствующейся только «книжной и элементарной логикой». Реальный мир построен и держится на совсем иных основаниях, важнейшей составной частью которых является собственнический инстинкт. «Это чувство сложилось веками и всегда встанет несокрушимой стеной перед всякой серьезной попыткой коллективизма»[102]. Показательно то акцентированное презрение, с которым Лебон говорит о нонконформистской интеллигенции: «Неудачники, непонятые, адвокаты без практики, писатели без читателей, аптекари и доктора без пациентов, плохо оплачиваемые преподаватели, обладатели разных дипломов, не нашедшие занятий, служащие, признанные хозяевами негодными, и т. д. — суть естественные последователи социализма»[103]. Это высказывание несет в себе характерное отношение буржуа к абстрактному знанию, в котором он не видит пользы и смысла. Таким образом, можно констатировать, что за социалистическими и антисоциалистическими взглядами стояли и разные психические структуры личности, разные мироощущения. Одни хотят жить как все и стремятся к достатку и жизненным благам, другие хотели бы переделать этот мир на основании своих представлений о социальной справедливости и общественном прогрессе.

На мироощущение нонконформистов конца XIX века откладывал свой отпечаток и успех технического и научного прогресса, открытия и изобретения, позволяющие думать о безграничных возможностях человеческого разума. На фоне появления записи звука, радиосвязи, электродвигателя и двигателя внутреннего сгорания, аэропланов и т. п. — эксперименты в социально-экономической сфере не казались противоестественными, а, наоборот, выглядели вполне перспективно. Революция в науке и технике как бы нуждалась в продолжении и распространении на область социально-экономического и политического. Не случайно один из первых марксистских кружков в начале 1890-х годов возник среди студентов Петербургского технологического института.


Глава 3 Рождение большевизма


Кружок «технологов» (или «стариков», как их позднее называли) родился не на пустом месте. Марксизм в качестве революционного учения проник в Россию еще в 1870-е годы, но долгое время его воспринимали как одну из революционных доктрин, апеллирующих исключительно к рабочему классу. В 1880-е годы в России марксизм воспринимался преимущественно через призму лассальянства, а созданная в Швейцарии Плехановым группа «Освобождение труда» практически не имела устойчивых контактов с русским революционным подпольем. Кроме того, марксизм в этот период крайне мало влиял на характер пропаганды, да и сама пропаганда ограничивалась распространением запрещенной литературы. Большинство так называемых марксистских кружков принимали в свой круг и народников, и радикально настроенных либералов. Члены этих кружков в основном занимались философским и экономическим самообразованием, а революционная деятельность сводилась к теоретическим дискуссиям, хотя и это по понятиям того времени приравнивалось к антигосударственной деятельности.

Один из участников этого подпольного самообразования впоследствии вспоминал об атмосфере, царившей тогда в кружках: «Обмен мыслей стал принимать какой- то шаблонный характер, речи произносились по какому-то общему трафарету. Выступает народоволец и, перечисливши крестьянство, пролетариат и буржуазию, доказывает, что эти силы еще не способны на борьбу с самодержавием, что только одна доблестная интеллигенция приведет народ к победе, и единственным средством сношения является террор; выступает социал-демократ и доказывает, что только пролетариат — революционная сила в стране; выступает какой-нибудь радикал и зовет под революционное знамя все оппозиционные элементы»[104].

Непосредственным предшественником группы «технологов» была Брусневская[105] группа, действовавшая в Петербурге в 1890–1892 годах. В кружках этой группы было немало рабочих, что выделяло ее на фоне чисто интеллигентских кружков. Летом 1892 года группа Бруснева была разгромлена полицией, но некоторые из ее членов уцелели. Одним из них и был основатель группы «технологов» Степан Иванович Радченко. На первых порах в кружок входило всего несколько человек: Г.М. Кржижановский, В.В. Старков, А.Л. Малченко, Г.Б. Красин, П.К. Запорожец, З.П. Невзорова, Я.П. Пономарев. Чуть позже к ним присоединились А.Л. Ванеев и М.А. Сильвин, а в конце осени 1893 года Сильвин ввел в кружок еще одно новое лицо — В.И. Ульянова. В это же время в Петербурге образовался еще один кружок во главе с Ю.О. Цедербаумом (Мартовым). Этот кружок известен как «Петербургская группа «Освобождения». Чуть позже возникли кружки Д.В. Страндена, И.Д. Ставского, К.М. Тахтарева и Н.В. Чернышева.

По воспоминаниям К.М. Тахтарева, пропаганда среди рабочих в начале 1890-х годов носила кустарный характер. Помимо кружков в рабочей среде действовали и одиночки, — как правило, выходцы из гимназических кружков самообразования. Их работа сводилась к «разъяснительным» беседам, т. е. ответам на вопросы рабочих, и распространению неподцензурной литературы (брошюра Дикштейна «Кто чем живет», книга А.Н. Баха «Царь- голод» и т. п.)

Как пишет Тахтарев, «я шел к рабочим с целью лишь помогать им в их стремлениях к самоосвобождению. Владимир Ильич… сразу же поставил перед собой цель: руководить рабочим движением»[106].

Действительно, проходит не более года — и Владимир Ульянов на одном из собраний группы ставит вопрос о переходе от кружковой работы к прямой агитации в массах. Он составляет вопросник для рабочих, с помощью которого можно было выяснить условия работы и жизни рабочих конкретного предприятия: продолжительность рабочего дня, размер зарплаты во всех ее формах, вычеты из нее и штрафы, нормы браковки, степень соблюдения заводской администрацией рабочего законодательства. Кроме того, часть вопросов была посвящена бытовым условиям, питанию рабочих, проблеме алкоголизма, конфессиональной принадлежности и т. п. Это был первый (по крайней мере — в истории России) опыт социологических исследований со строго конкретной целью — выяснения реальных оснований для недовольства рабочих. Владимир Ульянов первым переставил акценты в пропаганде с чисто умозрительных социальных теорий на вполне законные требования тех, кто трудился на фабриках и заводах.

В феврале 1895 года на квартире М.А. Сильвина и

А.А. Ванеева в Петербурге состоялось совещание питерских марксистов, на котором большинством голосов против Г.Б. Красина и С.И. Радченко было принято решение перейти от кружковой пропаганды (не прекращая ее) к агитации в массах на почве насущных требований трудящихся[107]. Это была первая знаменательная веха, первый маленький шажок в процессе оформления революционной социал-демократии в России.

Общеизвестно, что 1894 год был весьма плодотворным для Владимира Ульянова. В январе он выступает с рефератом о книге В. Воронцова «Судьбы капитализма в России», в марте-июне пишет работу «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», осенью готовит реферат «Отражение марксизма в буржуазной литературе» с подробным разбором книги П.Б. Струве «Критические заметкц к вопросу об экономическом развитии России». И, наконец, зимой 1894/95 года Ульянов пишет работу «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве».

Литературная деятельность В. Ульянова приносит ему определенную известность в кругах демократической интеллигенции и репутацию «хорошо образованного марксиста». Владимир Ульянов проявляет задатки искусного полемиста, но теоретический уровень его работ вряд ли можно назвать высоким. Постулируемые им идеи есть трафаретное изложение основ марксизма (в том виде, каким его восприняли в России через призму немногочисленных переведенных на русский язык трудов) в приложении к русской реальности конца XIX века. Ульянов констатирует разложение общества на классы (хотя процесс социальной дифференциации был куда сложнее), особо выделяя процесс накопления капитала в крестьянской среде. Он заявляет о самодостаточности русского капитализма против утверждений апологетов народничества о его ущербности. Он убежден в прогрессивности происходящих в российской экономике процессов. Анализируя т. н. «вопрос о рынках», Ульянов апеллирует к авторитету К. Маркса, утверждавшего, что «вполне мыслимо капиталистическое производство без внешних рынков, с растущим накоплением богатства…» И, наконец, Ульянов полностью разделяет точку зрения Плеханова о классовой природе государства. Более того, он убежден в том, что русское государство есть выразитель интересов и воли буржуазии, а наличие пережитков феодализма (включая абсолютную монархию) свидетельствует лишь о незрелости русского капитализма. Для Ульянова буржуа — это, прежде всего, собственник. Весь социальный смысл генезиса европейского капитализма для Ульянова не очевиден, он мыслит другими, весьма упрощенными категориями. То, что для легальных марксистов (Н.А. Бердяева, П.Б. Струве и др.) представлялось абсолютной ценностью, а именно: буржуазное развитие неминуемо сопровождается определенным социальным прогрессом (возникновением гражданского общества и демократических форм управления обществом), — для Ульянова есть всего лишь система политических институтов, прикрывающих господство буржуазии. Буржуазная демократия есть ложь, ибо она консервирует социальное неравенство и создает правовую основу для эксплуатации человека человеком. От этой идеи Ульянов-Ленин никогда не отступал до конца своей жизни. Капитализм в условиях самодержавной монархии — это произвол власти в интересах буржуазии, не прикрытый никакими демократическими декорациями. Никакого самостоятельного значения за русским самодержавием В. Ульянов в тот период не признавал.

В феврале 1895 года происходит совещание представителей марксистских групп Петербурга, Москвы, Киева и Вильно, которое показало наличие весьма существенных различий в толковании целей и задач рабочего движения. Для Ульянова становится необходимым обращение к авторитету Плеханова и в конце апреля 1895 года он уезжает в Швейцарию.

К середине 1890-х годов взгляды Плеханова на исторический процесс в России сложились в довольно стройную теориюС Отправной точкой для создания этой теории послужил критический анализ народнических взглядов и практики народовольцев в его книге «Наши разногласия». Плеханов отверг основную идею революционного народничества — прийти к социализму, минуя капитализм, с помощью захвата политической власти. Особо Плеханов подчеркивал ложность тезиса о природном коллективизме русского крестьянства. В марксизме для Плеханова одной из самых важных (и созвучных ему!) идей стала идея о консервативности крестьянства, стоящего на пути общественного прогресса. Единственным классом, готовым поддержать революцию, Плеханов считал рабочий класс, а главной целью русских революционных марксистов — способствование развитию самосознания рабочего класса и организацию марксистской рабочей партии. При этом Плеханов был убежден, что развитие капитализма и формирование рабочего класса в общих чертах пойдет в России так же, как и в Европе. Главная опасность для Плеханова — именно захват власти революционерами ранее того момента, когда Россия окажется готовой к социализму. В этом случае возможна лишь диктатура «социалистической касты», которую Плеханов называл «царским деспотизмом на коммунистической подкладке». Плеханов был убежден, что при «патриархальном и авторитарном коммунизме» народ потерял бы «всякую способность к дальнейшему прогрессу». Одной из главных категорий плехановской доктрины социализма становится слово «европеизация».

Экономическая европеизация России необходимо поведет за собой и ее политическую европеизацию, заявляет Плеханов. Но далее делает оговорку: «Теоретически это совершенно бесспорно, так как кто же не знает, что политическая конституция всякой данной страны вырастает из ее экономических отношений. Однако современная русская жизнь заставляет, по-видимому, усомниться в правильности этого положения»[108].

Как отмечает Ингерфлом, сомнения Плеханова связаны с проблемой естественной эволюции самодержавия, иными словами, — у него возникает сомнение в том, может ли в России стихийный ход истории привести к политической европеизации. Однако — следует подчеркнуть — эти сомнения ни в малейшей степени не отразились на постулате о необходимости периода буржуазного развития России.

Другой исследователь данной проблематики, Б.В. Богданов, обратил внимание на противоречивость теоретических построений Плеханова: «Марксову аргументацию из «Манифеста» и «Капитала» об исторической прогрессивности капитализма Плеханов попытался усилить ссылкой на необходимость уничтожения «восточного деспотизма» в России, чтобы убедить всех в том, что «дальше так жить нельзя»[109]. Иными словами, без свержения самодержавия европеизация России просто невозможна, но свергнуть самодержавие в состоянии только рабочий класс. Однако эта революция по характеру должна быть буржуазной, а потому пролетариат должен объединиться с буржуазией. Для обоснования этого тезиса Плеханов создает концепцию двустадийности революционного процесса в России. В изложении Б.В. Богданова эта концепция выглядит следующим образом: «России еще предстоит длительный процесс «европеизации» и она еще не готова для социализма ни в экономическом, ни в социально-политическом, ни в культурном отношении». Поэтому предстоящая революция будет лишь политической (завоевание демократии и свержение «восточной деспотии»), а не социальной (т. е. социалистической по тогдашней терминологии). Эти две революции должны быть разделены временным промежутком. Размеры этого предполагаемого временного промежутка между двумя революциями Плеханов то укорачивал, то удлинял… Непоследовательность Плеханова не случайна. Он близко подошел к выводу о том, что революция, в которой главной движущей силой выступит пролетариат, не вместится в рамки буржуазной революции старого типа. Вполне логично было предположить, что пролетариат сделает нечто гораздо большее, чем просто создаст условия для расцвета капитализма. Он не удовлетворится тем, что вместо царя посадит на трон своего классового противника — буржуазию. Чувствуя парадоксальность положения пролетариата, обязанного делать не свою, а буржуазную революцию… Плеханов выдвинул… идею, заключенную в формуле «гегемония пролетариата в буржуазной революции»… Но если перевести эту формулу в практическую плоскость, то организационные формы такой гегемонии, как и формы сотрудничества с буржуазией оставались для Плеханова весьма туманными…[110]»

Плеханов находит выход из противоречия, встраивая в свою концепцию категорию «классовое самосознание пролетариата». «Именно самосознание, — пишет Б.В. Богданов, — должно во всяком конкретном случае взвешенно определять те дозы «союза» и «борьбы» с буржуазией, которые не грозят пролетариату конфликтом с «необходимостью»[111].

Таким образом, принцип гегемонии пролетариата не только не противоречит идее исторической необходимости (которая воспринималась Плехановым как нечто фатальное), но и как бы становится составной частью этой идеи. Ибо, как верно подметил Б.В. Богданов, «статусом пролетарского классового самосознания Плеханов наделял не всякое, а лишь то содержание сознания, которое порождено этой «необходимостью», которое ее адекватно отражает и ей соответствует». Плеханов, добавим мы, вольно или невольно наделил пролетариат (который сам по себе представлял гипотетическую величину) даром провиденциализма. «Практически же, — делает вывод Б.В. Богданов, — это означало не что иное, как требование признать «самосознанием» его собственную плехановскую интерпретацию «необходимости», включая выводы о неодолимости и необходимости капитализма в России, о неготовности ее для социализма, требование разделения двух революций длительным промежутком времени, призыв «не пугать» буржуазию, а вступить с нею в «союз» ради завоевания политической свободы и т. п. Иначе говоря, создавалась лишь видимость решения проблемы синтеза борьбы за демократию и борьбы за социализм. Плеханов попросту ушел от ответа на вопрос о том, что делать пролетариату практически в буржуазной революции и каков социалистический эквивалент его действий, коль скоро признавалась его ведущая роль в революции»[112].

Туманность теоретических посылок предопределила путаность и неопределенность дальнейшей политической позиции Плеханова, который с 1903 года метался между большевиками и меньшевиками, поддерживая то первых, то вторых и заключая временные союзы. Но это будет позже. А в 1895 году Плеханов — признанный лидер российских марксистов, стоящий почти на равных с теоретиками Второго Интернационала. Ульянов едет в Швейцарию, чтобы убедиться в правильности и обоснованности своей позиции. Беседы с Плехановым и Аксельродом во многом предопределили генезис ленинских взглядов на рабочее движение, роль марксистской партии и революцию в России.

Надо отметить, что с самого начала плехановская интерпретация марксизма вызвала в молодом Ульянове определенные сомнения. Многие произведения Маркса (особенно раннего периода) тогда вообще не были известны. Об учении Маркса судили по таким работам, как «Капитал», «Манифест Коммунистической партии», «Гражданская война во Франции», «18-е брюмера Луи Бонапарта», «Критика Готской программы» и некоторым другим. Вульгарно усвоенное материалистическое истолкование истории несло в себе метафизическое начало, критически воспринятое Ульяновым. Об этом он напомнил в 1899 году в письме А.Н. Потресову: «Помните, как один наш общий знакомый в «прекрасном далеке» зло высмеивал и разносил в пух и прах меня за то, что я назвал материалистическое понимание истории — «методом»?»[113]

Это важное свидетельство того, что уже в 1895 году Ульянов был далек от телеологического истолкования марксистских взглядов на историю в духе плехановской фатальной «исторической необходимости». Однако в СССР именно эти плехановские постулаты (перекликающиеся с концепцией раннего К. Каутского) были переработаны в т. н. «исторический материализм», а затем (во многом благодаря Н.И. Бухарину) канонизированы и превращены в абсолютную истину.

Что касается молодого Ульянова, то он уже тогда, пользуясь категориями «революционное сознание», «организация революционных сил» и т. п., прекрасно отдавал себе отчет в преходящем характере этих категорий. У Плеханова же материалистическое понимание истории сводится к линейности исторического процесса, развитие которого идет согласно незыблемым законам, не зависимым от человеческой воли. Отсюда — известный тезис Плеханова о том, что стремления социалистов «не что иное, как сознательное выражение бессознательного хода общественного развития»[114].

Второй (и основной в то время!) пункт несовпадения взглядов молодого Ульянова и Плеханова — отношение к либералам. Вот как подходит к этому вопросу Ингерфлом: «Презрение Ульянова к либералам связано с тем, что качество общественной «ткани» не составляет для него отдельной проблемы. Если общество является синонимом экономической системы и если в России эта система заключает в себе борьбу между пролетариатом и буржуазией, то создание общества принадлежит прошлому, ибо классы уже политически сложились, и с этой точки зрения всякая социальная сила, за исключением рабочего класса, обречена на исчезновение; следовательно, бесполезно о ней заботиться, а любой экономический или политический вопрос должен оцениваться в зависимости от его соответствия интересам рабочего класса»[115].

Думается, однако, что столь резко негативное отношение Ульянова к либералам связано более с тем обстоятельством, что либерализм, выражаясь его словами, пытается «учитывать» в свою пользу результаты борьбы рабочих против царизма, а это для Ульянова неприемлемо вдвойне.

Молодому Ульянову было присуще упрощение российской социально-политической структуры и социально-экономической проблематики. Социальное он сводит к экономическому, а последнее трактует в духе «Манифеста». Что касается крепостнических пережитков, то они, с точки зрения Ульянова, замедляют процессы капитализации и классового расслоения, но не более. Для Ульянова, справедливо замечает Ингерфлом, «устранение докапиталистических пережитков необходимо лишь в той степени, в какой это нужно рабочему классу для его борьбы с буржуазией. Демократия — не самоцель… она лишь предварительная стадия для конечной победы пролетариата»[116].

Либеральные идеи о самоценности демократии действительно чужды Ульянову, ибо власть в его представлении в любом виде представляет насилие. Буржуазная демократия есть власть буржуазии, прямая демократия (вроде Парижской Коммуны) — власть народа. Это упрощение мешает Ульянову вначале найти взаимопонимание с Плехановым и его окружением. П.Б. Аксельрод впоследствии вспоминал: «…первый вопрос, который мы обсуждали, касался отношения русской социал-демократии к либералам. В конце концов, Ульянов заявил, что признает правильность точки зрения «Группы» на этот вопрос»[117]. Плеханов и Аксельрод убеждают прибывшего к ним неофита в необходимости европеизации России, для чего собственно и нужны либералы. Ингерфлом строит предполагаемую логику доводов из контекста опубликованных Аксельродом в этот период брошюр. В них Аксельрод развивал взгляды на своеобразие русской истории. В России, по мнению Аксельрода, «активной исторической силой являлось только государство, общество же играло роль… воска, из которого государственная власть лепила, сообразно социально- политическим нуждам, те или иные формы»[118]. Экономическое развитие России есть простой результат усложнения интересов и потребностей государства, а не общества. Самодержавие предполагает отсутствие политически господствующих классов, которые с успехом заменяет царь с чиновниками. Иными словами, в России нет общества в европейском значении этого слова. А, следовательно, нет и классов, способных выступить против господства абсолютизма. Речь идет не только о буржуазии, но и о пролетариате, который все еще есть плоть от плоти погрязшей в рабстве и невежестве народной массы.

Так считал Аксельрод, и, надо полагать, так же считал Плеханов. Для молодого Ульянова, скорее всего, подобные рассуждения звучали откровением. Он не мог не задуматься о том, какие формы может принять участие рабочих в политической борьбе в условиях самодержавной монархии и что может подтолкнуть их к такой борьбе.

В конце сентября 1895 года Ульянов возвращается в Петербург и в течение октября-ноября проводит объединение питерских социал-демократических кружков вокруг т. н. «центральной группы», а затем начинает подготовку издания нелегальной газеты «Рабочее дело», первый номер которой готовился к изданию, но так и не вышел. Единственное, что удалось сделать в этот период питерским социал-демократам — выпустить написанную Ульяновым листовку «К рабочим и работницам фабрики Торнтона». В ночь с 8 на 9 декабря (с 20 на 21 по новому стилю) Ульянов и ряд его сподвижников были арестованы полицией. Мартов оставался на свободе еще месяц, пытаясь вместе с Сильвиным, Радченко и Ляховским наладить работу организации, но 5 января 1896 года был арестован и он вместе с Ляховским и Бабушкиным. Та легкость, с какой полиции удалось разгромить организацию, неприятно удивила Ульянова и заставила о многом задуматься.

Первая половина 1896 года — период так называемого «бабьего царства», когда костяк «Союза борьбы»[119] составили сестры Зинаида и Софья Невзоровы, А.Л. Якубова, Н.К. Крупская и Инна Смидович. Постепенно Центральная группа «Союза» пополнялась выходцами из других питерских кружков. Наряду со «стариками» М. Сильвиным и

С. Радченко в организации работали Б. Горев, Ф. Ленгник, Ф. Дан и Ю. Лурье. Однако в августе 1896 года были арестованы Сильвин, Ленгник, Дан и Лурье, после чего осенью того же года образовалась новая «центральная группа» в составе Потресова, Тахтарева, Горева и Иваньши- на. Чуть позже к ним присоединился В.Н. Катин-Ярцев. Подобная ротация кадров несомненно влияла на качество пропагандистской работы, но главное заключалось не в этом. В большинстве своем это были люди совсем иных, чем Ульянов, взглядов на роль рабочего движения в России. Суть этих взглядов сводилась к известной идеализации самих рабочих, якобы несущих в себе некое здоровое начало. Это был сколок с народнической идеализации крестьянства. В частности, Б.И. Горев впоследствии вспоминал: «Часть нашей центральной группы (Катин-Ярцев и Якубова, а раньше и Тахтарев), недовольные нашим «централизмом» и тем, что они называли «опеканием рабочих», высказывались за большее привлечение рабочих к активной и руководящей работе. При этом они иногда доходили до крайних увлечений, утверждая, например, что лучше плохая (курсив источника. — А.Б.) прокламация, написанная рабочим, чем хорошая, но сочиненная интеллигентом. Они требовали создания особой центральной группы из одних рабочих, без одобрения которой не предпринимался бы ни один ответственный шаг «Союза»[120].

Появление в руководстве «Союза» новых лиц совпало с активизацией забастовочной борьбы питерских рабочих, что казалось этим молодым марксистам подтверждением их взглядов: рабочие самим ходом классовой борьбы обречены возглавить общественный прогресс. Так исподволь, постепенно в российской социал-демократии стало зарождаться новое течение, получившее наименование «экономизма». Суть его сводилась к борьбе за сиюминутные экономические выгоды, за улучшение материального и социального положения рабочих, в то время как политическая борьба рассматривалась как удел либеральной оппозиции.

Какова в этот момент была позиция Ульянова? Б.И. Горев сообщает в своих мемуарах, что когда Ульянов и его соратники были освобождены из ДПЗ, они два вечера подряд собирались на квартире у Цедербаумов, где Горев в качестве одного из руководителей «Союза» отчитывался о деятельности за прошедший без «стариков» период. (Кстати, кроме Б.И. Горева от «молодых» на эту встречу пришла только А.А. Якубова.) Горев вспоминает, что Ульянов по поводу идеи о самостоятельности рабочего движения и создании руководящей «рабочей» группы заявил следующее: «Если у вас есть сознательные и заслуживающие доверия отдельные рабочие, введите их в центральную группу, вот и все. Больше никакой особой «рабочей политики» не нужно»[121]. Судя по всему, мысли Аксельрода о несамостоятельности рабочего движения оставили свой след во взглядах молодого Ульянова.

Затем Ульянов и большинство «стариков» отправляются в Сибирь, а в «Союзе» в течение 1897 года взгляды «молодых» оформляются в довольно стройную и не чуждую логике концепцию, получившую наименование «экономизма». Печатным органом питерских «экономистов» стала газета «Рабочая мысль» (№ 1 появился в октябре 1897 года), в редакцию которой вошли А.А. Якубова, К.М. Тахтарев и В.Н. Катин-Ярцев. «Рабочая мысль» пропагандировала борьбу за повышение заработной платы и улучшение условий труда. В редакционной статье первого номера газеты говорилось: «Пусть рабочие ведут борьбу, зная, что борются они не для каких-то будущих поколений, а для себя и своих детей, пусть помнят, что каждая победа, каждая пядь, отбитая у врага, есть пройденная ступень лестницы, ведущей к их собственному благополучию»[122].

Логика «экономизма» на первое место ставила постепенность. В России рабочий класс еще слаб, плохо организован, еще не готов к политической борьбе, поэтому «желательна та борьба, которая возможна, а возможна та, которую ведут рабочие в данную минуту». Исходить из реальных возможностей, а не из доктринальных постулатов — эта мысль многим тогда показалась здравой. Не отрицая в принципе значения политической борьбы, «Рабочая мысль» отождествляла последнюю с борьбой за легальные возможности, в том числе возможности, проистекающие из общественного характера земского самоуправления.

Когда первый номер «Рабочей мысли» попал в руки Ульянова, тот пришел в полное недоумение, но посчитал все это недоразумением. Однако через некоторое время его сестра пересылает в Шушенское текст программного документа (скорее всего, черновика) наиболее умеренной части «экономистов», более известного под именем «Credo». На этот раз Ульянов реагировал бурно. К этому моменту (в течение второй половины 1897 года) он успел написать работу «Задачи русских социал-демократов» и переправить ее в Европу, где она вышла уже в 1898 году отдельной брошюрой с предисловием П.Б. Аксельрода. В этой работе Ульянов прямо указал на главную близлежащую цель социал-демократии в России — завоевание политической свободы и демократизацию политического и общественного строя в России. И что же он вынужден читать в ответ? — «Для русского марксиста исход один: участие, т. е. помощь экономической борьбе пролетариата и участие в либерально-оппозиционной деятельности».

К этому времени взгляды Ульянова претерпели определенную эволюцию. В процессе написания двух своих работ — «Развитие капитализма в России» и «Задачи русских социал-демократов» он совершенно другими глазами начинает смотреть на сущность происходящих в стране социально-экономических и политических процессов. На это указывает Ингерфлом, но он ошибается, полагая, что Ленин перестает мыслить классовыми категориями. Если в «Задачах…» Ульянов признает самостоятельное политическое значение царизма, то только в качестве пережитка феодального общества. Но он уже не рассматривает российскую монархию как инструмент буржуазного классового господства, а это уже шаг вперед. В «Развитии…» Ульянов пересматривает свои прежние взгляды на природу крепостнических пережитков, которые в своих ранних работах он объяснял кратковременностью пореформенного периода и архаичностью политико-правовой системы самодержавия[123]. Теперь все это объясняется характером русской аграрной системы, в которой невероятным образом переплетаются элементы феодального и капиталистического укладов. Ульянов признает, что торговый и ростовщический капитал играет огромную роль в русской деревне, задерживая при этом расслоение крестьянства на сельскую буржуазию и сельский пролетариат. (Надо, однако, задать вопрос: а насколько была возможна чистота подобных процессов в русской деревне? Ингерфлом здесь проходит мимо проблемы.) Ульянов вынужден признать исключительную живучесть старых аграрных отношений в России, которые под влиянием «русского капитализма» лишь деформируются, но не собираются уступать место новым, более прогрессивным отношениям. Отсюда — сомнения в потенциях «русского капитализма», который бы сам по себе обеспечил социальные преобразования на европейский лад. Вспомним, что о том же самом писал в 1882 году

В.П. Воронцов! Правда, у В.И. Ульянова совершенно другой подход: дело не в неразвитости внутренних рынков и отсутствии внешних, а в том комплексе общественных отношений, которые порождает царизм и которые со времен Добролюбова принято именовать «азиатчиной».

Нельзя не согласиться с Ингерфломом и в другом: у молодого Ульянова постепенно меняются взгляды на роль социал-демократической партии в рабочем движении. В «Проекте и объяснении программы социал-демо- кратической партии», написанном в тюрьме в 1896 году, Ульянов признает задачей с.-д. партии «помогать… борьбе русского рабочего класса развитием классового самосознания рабочих, содействием их организации, указанием на задачи и цели борьбы»[124]. В «Задачах русских социал-демократов» говорится уже о непосредственном руководстве: «Практическая деятельность социал-демократов ставит себе… задачей руководить классовой борьбой пролетариата и организовывать эту борьбу»[125].

В 1895 году Аксельрод убеждал Ленина в незрелости русского пролетариата и необходимости политического лидерства буржуазии. В 1897 году Ульянов подходит к проблеме иначе: если русский рабочий класс еще не созрел для политической борьбы, то еще менее готова к ней русская буржуазия. По мысли Ульянова, в этой ситуации роль политического лидера должна взять на себя социал- демократическая партия.

Однако до поры до времени остается открытым вопрос об уровне самосознания самого пролетариата. В процессе полемики с «экономистами» Ульянов осознает необходимость разобраться в сущности понятий. Ингерфлом особо подчеркивает, что в момент написания «Задач» Ульянов «продолжает представлять рабочий класс соответствующим надеждам, возлагаемым на него теорией, чем- то внешним по отношению к самодержавию», имеющим к тому же врожденный иммунитет против всякого компромисса с рабской психологией.[126]

Дошедшие до Ульянова сведения о том, с какой легкостью идеи «экономизма» проникли в рабочую среду и покорили ее, заставляют его усомниться в правильности того образа, который он рисовал еще два года назад. Парадоксально, но в эти же годы категория «рабочий класс» вызывает большие сомнения у Эдуарда Бернштейна, пытающегося переосмыслить ключевые положения марксизма с точки зрения «экономической целесообразности». Бернштейн пишет работу «Классы и классовая борьба», в которой есть ссылка на книгу Туган-Барановского «Теоретические основы марксизма». Бернштейн полностью согласен с ним в следующем: «Маркс употребляет понятие класс в двух совершенно различных значениях: то в значении социально-экономическом, то в смысле политиче- ски-социальном, причем в основу класса (очевидно, как понятия. — А.Б.) в первом случае кладется характерный признак совершенно объективного свойства, а именно признак статики данной группы, если можно так выразиться, признак ее объективного «бытия», во втором же случае главным и существенным признаком класса является субъективное «сознание» группы людей»[127]. В реальности же рабочий класс в той совокупности значений, которую постулировал Маркс, есть не что иное, как теоретическая абстракция.

Для Ленина же рабочий класс превращается в универсальную категорию, смысловое содержание которой все время зависит от конкретного исторического или теоретического контекста. Но теоретическая полемика с «экономистами», часть которых апеллировала к выводам Бернштейна, стимулировала идейную эволюцию Ульянова и позволила довести логическую цепочку промежуточных выводов до смыслового завершения.

В своем знаменитом «Протесте российских социал-демократов» (август 1899 г.) Ульянов апеллирует к следую- щему тезису Аксельрода: «Рабочее движение не выходит из тесного русла чисто экономических столкновений рабочих с предпринимателями и само по себе, в целом, лишено политического характера, в борьбе же за политическую свободу передовые слои пролетариата идут за революционными кружками и фракциями из так называемой интеллигенции»[128]. Указывая на обоснованность таких взглядов, Ульянов добавляет от себя: «Русские социал-демократы должны приложить все усилия к тому, чтобы осуществилась другая перспектива, излагаемая П.Б. Аксельродом в таких словах: «Другая перспектива: социал-демократия организует русский пролетариат в самостоятельную политическую партию, борющуюся за свободу частью рядом и в союзе с буржуазными революционными фракциями… частью же привлекая прямо в свои ряды или увлекая за собой наиболее народолюбивые и революционные элементы из интеллигенции»[129].

Отталкиваясь от этого тезиса Аксельрода, Ульянов начинает создавать собственную концепцию партии. В небольшой, неопубликованной в то время статье «Наша ближайшая задача» (осень 1899 года) можно обнаружить мысли, в достаточной степени объясняющие смысл последующей деятельности Ульянова: «Борьба рабочих становится классовой борьбой лишь тогда, когда все передовые представители всего рабочего класса всей страны сознают себя единым рабочим классом и начинают вести борьбу не против отдельных хозяев, а против всего класса (курсив источника. — А. 5.) капиталистов и против поддерживающего этот класс правительства. «Всякая классовая борьба есть борьба политическая», — эти знаменитые слова Маркса неверно было бы понимать в том смысле, что всякая борьба рабочих с хозяевами всегда бывает (курсив источника. — А. Б.) политической борьбой. Их надо понимать так, что борьба рабочих с капиталистами необходимо становится (курсив источника. — А. Б) политической борьбой по мере того, как она становится классовой борьбой. Задача социал-демократии состоит именно в том, чтобы посредством организации рабочих, пропаганды и агитации… превратить их стихийную борьбу… в борьбу всего класса…»[130]

Если мы проследим за логикой рассуждений Ульянова и пойдем чуть дальше в своих выводах, то обнаружим, что именно здесь находится закладной камень большевизма. Партия Ульянову нужна, чтобы рабочая масса организовалась в класс, ибо без политической борьбы нет осознания классовых интересов, а, следовательно, нет и класса. Отсюда логически вытекает, что рабочий класс остается классом до того момента, пока существует марксистская рабочая партия, организующая рабочих на политическую борьбу. Подобная трактовка позволяет свести на «нет» то противоречие в Марксовой интерпретации рабочего класса, на которое обратил внимание Бернштейн. Вольно или невольно Ульянов приходит к выводу, что именно социал-демократическая партия должна своей деятельностью сорганизовать рабочий класс в единое целое, превращаясь при этом в его системообразующий элемент. А потому функции, которые Ульянов ранее приписывал рабочему классу, экстраполируются теперь на партию.

Стоит отметить, что сама категория «рабочий класс», о чем уже говорилось выше, постепенно из вполне определенного понятия превращается в некий многозначный символ, ибо в разном контексте Ульянов-Ленин вкладывал в эту категорию различное смысловое содержание. Об этом пойдет речь дальше. Поэтому было бы ошибкой считать, что Ульянов стремится поставить знак тождества между классом и партией. Концептуально этот вопрос в тот период, скорее всего, Ульяновым решен не был. Он просто старался адекватно реагировать на историческую ситуацию. Понять логику мышления Ульянова — значит понять природу истоков большевизма. Ингерфлом, например, пришел к выводу, что «для Ленина самодержавие концентрирует все формы угнетения и все преграды развитию, а партия совмещает в себе, в отсутствие социальных классов, все формы сопротивления всем способам угнетения»[131]. Иначе говоря, партия для Ульянова есть инструмент организации контрвласти с целью в дальнейшем инициировать гражданскую войну. В данном случае явно прослеживается логика шахматиста.

Скорее всего, Ульянов приходит к этому осознанию чисто интуитивно, но затем, оставаясь верным себе, стремится обосновать данную ситуацию логически. Подтверждением тому служит цитата из гораздо более поздней работы Ленина — «Шаг вперед, два шага назад», написанной весной 1904 года в процессе полемики с меньшевиками: «Теперь мы стали организованной партией, а это и означает создание власти, превращение авторитета идей в авторитет власти, подчинение партийным высшим инстанциям со стороны низших». Наличие контрвласти превращает борьбу с самодержавием в своего рода шахматную партию, и шахматная логика становится центральным элементом ленинского мышления.

Но в 1899 году так далеко в своих выводах Ульянов еще не заходил. Другая цель в этот период занимает его внимание — создание собственной неподцензурной газеты. Впереди было окончание срока ссылки и возвращение в европейскую Россию. Ульянов делает первый шаг. В воспоминаниях Мартова это отражено следующим образом: «В конце последнего года ссылки я получил… от В.И. Ульянова письмо, в котором он мне глухо предлагал «заключить тройственный союз», в который входил бы, кроме нас двух, еще А.Н. Потресов для борьбы с ревизионизмом и «экономизмом»[132].

Между тем, идеи «экономизма» завоевывают все больше и больше сторонников в среде социал-демокра- тической эмиграции. Они увлекают марксистскую интеллигенцию своей рациональностью, лишенной какого-либо личного риска, ибо обеспечить переход к легальной оппозиционной деятельности должна массовость рабочего движения, перед которым самодержавие не устоит. Но «экономизм» не был единым течением с цельной идеологией, взгляды «экономистов» на формы сочетания экономической и политической борьбы, необходимость существования партии, сами цели рабочего движения весьма и весьма различались. Сторонники Кусковой и Прокоповича напрочь отрицали необходимость рабочей партии и видели будущее в союзе рабочего движения с либеральной оппозицией, «рабочемысльцы» во главе с Тахтаревым и Якубовой пытались придать российскому рабочему движению формы английского тред-юнионизма, «рабочедельцы» во главе с Б. Кричевским представляли собой настолько пестрое сообщество, что их взгляды варьировались от весьма умеренных (чистая экономическая борьба) до весьма радикальных (сочетание экономической и политической борьбы вплоть до индивидуального террора). При этом большинство «рабочедельцев» выступало за необходимость создания хорошо организованной партии. Однако политические цели борьбы «рабочедельцы» выводили из задач, поставленных экономической борьбой. На первом месте стояли требования свободы союзов, стачек, собраний и неприкосновенности личности. Подобная программа подразумевала тактику выбивания из самодержавия постепенных уступок, которые, по мысли идеологов «Рабочего дела», должны быть тем больше, чем масштабнее и организованнее будет выступать рабочий класс («тактика-процесс»).

Сторонники «экономизма» заявили о себе в 1897 году, а уже к осени 1898 года они стали преобладать в заграничном «Союзе русских социал-демократов», где до недавнего времени наибольшим влиянием пользовалась плехановская группа «Освобождение труда».

Б.И. Горев сообщает в своих мемуарах, что в январе 1897 года члены Петербургского «Союза борьбы…» получили (в первый раз за все время существования «Союза») письмо от Плеханова, которое привез из Женевы некий Гуревич. Письмо Плеханова «сплошь состояло из жалоб на Тахтарева», который объявился в Европе, выдавая себя за уполномоченного «Союза» и пытаясь слить в одну организацию все эмигрантские группы до народнических включительно[133]. Такая активность явно не пришлась по вкусу Плеханову. Взгляды «экономистов» (т. н. «молодых») отличались слишком высокой степенью эклектизма и мало сопрягались с его собственной концепцией рабочего движения в России. Очень быстро этот антагонизм привел и к личным конфликтам.

В ноябре 1898 года на 1-м съезде «Союза русских социал-демократов» группа «Освобождение труда» заявила о своем отказе редактировать издания «Союза». По инициативе П.Б. Аксельрода группа согласилась выпустить № 5 и № 6 журнала «Работник» и две брошюры В.И. Ульянова (в том числе «Задачи русских социал-демократов» с предисловием самого Аксельрода).

Споры возникли и вокруг права собственности на женевскую типографию, и вокруг франков, присланных русскими социал-демократами из Нью-Йорка группе «Освобождения труда». Все это крайне раздражало Плеханова, привыкшего к иному отношению и к себе, и к своим идеям. Именно здесь коренится основная причина, по которой Плеханов сравнительно долго поддерживал «централизм» Ульянова-Ленина. Но это — в будущем. А пока в руководство «Союза» продвинулась группа «экономистов» во главе с Б.Н. Кричевским и П.Ф. Тепловым-Сибиряком. В редакторскую группу также вошли представители «молодых» — В.П. Акимов, В.П. Иваншин и А.С. Мартынов. Между сторонниками Плеханова и «молодыми» развернулась яростная полемика. На втором съезде «Союза» в апреле 1900 года в Женеве произошел окончательный разрыв. Группа «Освобождение труда» вышла из «Союза» и вскоре заявила о себе уже под другим названием — группа «Социал-демократ». Немного ранее этого времени, в конце февраля 1900 года, в Пскове появляется вернувшийся из ссылки Владимир Ульянов.

Мартов впоследствии признавал, что в этот период они вместе с Ульяновым «надеялись достигнуть цели революционизирования деятельности партии без углубления того организационного раскола, который начался за границей, в расчете на то, что местные организации, в среде которых уже остро чувствовалась неудовлетворенность застоем, наступившим в движении, не окажут противодействия реформаторским попыткам новой группы. План последней сводился к тому, чтобы образовать ядро центральной партийной организации, которая могла бы объединять деятельность местных комитетов, обслуживая их всесторонне, для чего она должна была обладать техническими и материальными средствами, равно как опытными пропагандистами, агитаторами и организаторами»[134].

Как видим, «централизм» Мартова в этот период ничем не отличался от «централизма» Ульянова. При этом, как признает Мартов, абсолютное большинство социал- демократических групп и организаций на территории Российской империи выразили готовность действовать солидарно с новой группой. В это время заграничный «Союз русских социал-демократов» вел подготовку созыва второго съезда РСДРП с целью преодоления раскола и создания единой партийной организации. Созыв съезда предполагался 6 мая 1900 г. в Смоленске. Члены «Союза» Ц. Ко- пельзон и П. Теплов были отправлены в Россию наладить связь с местными организациями и подготовить почву для съезда. В марте Копельзон посетил Псков. Возникла мысль об избрании Ленина, Потресова и Мартова редакторами предполагаемого центрального органа — «Рабочей газеты», издание которой намеревались возобновить. По этому вопросу еще в феврале 1900 г. в Москве велись переговоры между представителем организации «Южный рабочий» И. Лалаянцем и Лениным. Последний даже получил из-за границы мандат на съезд от группы «Освобождение труда». Но съезд не состоялся. В апреле полиция произвела массовые аресты. Организация «Южный рабочий» была практически разгромлена. В Пензе был арестован П. Теплов, ликвидированы комитеты в Полтаве, Ека- теринославе, Москве, Харькове.

Еще до арестов, в начале апреля, состоялось знаменитое Псковское совещание, на котором В.И. Ульянов, А.Н. Потресов и Ю.О. Мартов встретились с представителями «легального марксизма» П.Б. Струве и М. И. Ту- ган-Барановским для обсуждения вопроса о постановке нелегальной социал-демократической газеты и теоретического журнала. Несмотря на явные идеологические расхождения, стороны договорились о сотрудничестве, причем Мартов был настроен наиболее скептически из всех троих представителей «революционного марксизма». Ульянов же вполне сознательно стремился к сотрудничеству с «легальными марксистами», предполагая, прежде всего, материальные выгоды от такого союза. Он прекрасно понимал, что газета и журнал будут стоить больших денег. Что касается Струве и Туган-Барановского, то для них был важен сам переход к политической борьбе с самодержавием, на смену которому, по их мысли, могли прийти только либералы.

В июле 1900 года Ульянов покидает Россию. Перед этим он объезжает Поволжье (Н. Новгород, Уфа, Самара), где проводит встречи с местными социал-демократами. Цель — организация групп поддержки будущей газеты.

По приезде в Швейцарию Ульянов немедленно встречается с Аксельродом, а затем, полный надежд, едет в Женеву к Плеханову. Однако уже в процессе обсуждения написанного Ульяновым заявления «От редакции» возникают первые разногласия с Плехановым. Эти разногласия едва не привели к расколу во время совещания в Корсье, которое затем было описано Лениным в работе «Как чуть не потухла «Искра»?» Адам Улам в своем труде справедливо заметил, что «иметь Плеханова союзником было почти так же трудно и утомительно, как и врагом»[135]. Плеханов блестяще доказал это в августе 1900 года, проявив, по словам Ленина, «абсолютную нетерпимость, неспособность и нежелание вникать в чужие аргументы и притом неискренность, именно неискренность». И хотя в конечном итоге сторонам удалось прийти к компромиссу, общая атмосфера на верхах русской социал-демократии утратила аромат доверительности и душевного комфорта.

«По внешности — как будто бы ничего не произошло, вся машина должна идти, как и шла, — признавал Ленин, — только внутри порвалась какая-то струна, и вместо прекрасных личных отношений наступили деловые, сухие, с постоянным расчетом…» «Постоянный расчет» — это признание того, что в верхушке РСДРП начинается борьба за влияние, которой ранее удавалось избегать. Правда, эта борьба камуфлировалась весьма демонстративным демократизмом, когда едва ли не по любому поводу требовалось голосование. Однако в тот момент редакторский режим устроил обе стороны: соредакторы все шесть (Плеханов, Ленин, Аксельрод, Засулич, Потресов и Мартов), причем два голоса у Плеханова. Подобный расклад обеспечивал Плеханову роль арбитра в идейных спорах, и с этой ролью на первых порах он вполне справлялся. Однако роль лидера требует определенных организаторских талантов, которые у Плеханова напрочь отсутствовали. Зато такие организаторские таланты в избытке имелись у Улья- нова-Ленина. Эти два человека, столь разных по характеру и мироощущению, испытывали потребность друг в друге. Ульянов всегда отличался полным отсутствием комплексов, и, прекрасно отдавая отчет в том, зачем нужен Плеханову, он отнюдь не тяготился своей ролью подмастерья при мастере. Духовное лидерство Плеханова обеспечивало ему патронаж при отстаивании примата политической борьбы, а на большее он в тот период не замахивался. Тем более что враг был общий — «экономисты», неонародники, анархисты. Хотя, и это надо отметить отдельно, в период 1900–1901 годов отмечалось некоторое сближение позиций неонародников и левых социал-демократов, нацеленных на политическую борьбу. Оттенки в отношении к либералам не казались существенными, а свое понимание политической борьбы Ленин настолько встраивал в марксистские формулы, что смысл его для многих оставался нерасшифрованным. Поэтому Ленин, скорее всего, отгонял от себя соблазны начать свою собственную игру. А ведь осенью 1900 года ему делались неоднократные предложения сотрудничества с «Рабочей мыслью», но Ленин категорически отказывается.

В ноябре он готовит к печати первый номер «Искры», а затем начинает работу над первым номером журнала «Заря». В России же в это время одна за другой возникают группы содействия «Искре» на базе местных социал-демократических организаций, прежде всего в Москве, Полтаве, Самаре, Пскове и Уфе.

В декабре в Мюнхен, где в то время находилось издательство «Искры», приезжает П. Б. Струве с идеей издания собственного «Современного обозрения» (в виде приложения к журналу «Заря»). Однако Ленин после ряда бесед убеждается в том, что готовится издание конкурирующего с «Искрой» либерального органа, предназначенного для распространения в России, в том числе и среди рабочих. Ленин выступает категорически против, хотя и отдает дань формальному демократизму. «Если большинство выскажется за, — пишет он Плеханову, — я, конечно, подчинюсь, но только умыв наперед свои руки»1. Отношение к либералам вновь становится камнем преткновения между Лениным и Плехановым, особенно после появления знаменитой ленинской статьи «Гонители земства и Аннибалы либерализма». В этой статье Ленин впервые четко обозначил свое отношение не только к либералам, но и к политической свободе, указав на то, что она принесет пользу прежде всего буржуазии. Потом он несколько раз повторит эту мысль в других работах. Очевидно, именно в это время Ленин приходит к выводу, что политическая свобода есть атрибут буржуазного правопорядка. Трудно сказать, насколько он тогда уже осознавал, что социализм (в его интерпретации) и политическая свобода — несовместимы, но мысль его работала именно в этом направлении.

Соглашение с П.Б. Струве не состоялось, в феврале 1901 года тот уезжает в Россию. В марте у Ленина возникает идея объединения всех социал-демократов, живущих в эмиграции и поддерживающих «Искру». В апреле он знакомит со своим планом членов группы «Социал- демократ». Эта ленинская идея будет реализована только в октябре 1901 года, когда закончится полным провалом «объединительный» съезд заграничных организаций РСДРП в Цюрихе. Сторонники «Искры» покинули съезд. Как отмечал впоследствии Мартов, это решение было принято членами группы «Искры» и группы «Социал-демократ» по инициативе Ленина — вопреки мнению Плеханова, которого поддержал и сам Мартов. Плеханов считал, что необходимо пойти на уступки «Союзу» дабы объединить силы социал-демократии против влияния возрождающегося народничества[136]. Не договорившись с «Союзом русских социал-демократов за границей» и Бундом, «искровцы» и члены группы «Социал-демократ» создают «Заграничную лигу русской революционной социал-демократии». Именно с мандатом этой организации Ленин будет делегирован на второй съезд РСДРП.

С мая 1901 года по март 1902 года Ленин работает над новой книгой. Эта книга, вышедшая под названием «Что делать?», стала впоследствии теоретическим фундаментом нарождающегося большевизма. Однако многие из мыслей, получивших свое развитие в этой книге, были высказаны Лениным еще раньше — в статье «С чего начать?». Основная мысль статьи была расшифрована позднее в работе «Что делать?»: «Газета не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор»[137]. В самой же статье следует пояснение: «При помощи газеты и в связи с ней сама собой будет складываться постоянная организация, занятая не только местной, но и регулярной общей работой, приучающей своих членов внимательно следить за политическими событиями, оценивать их значение и их влияние на разные слои населения, вырабатывать целесообразные способы воздействия на эти события со стороны революционной партии»[138].

Воздействие на события — это уже не просто протест или требование, это реализация политического влияния, это проявление своих возможностей именно в качестве контрвласти. В изложении Ленина противоборство с властью напоминает шахматную партию: «Сегодня перед нами встала сравнительно легкая задача — поддержать студентов, демонстрирующих на улицах больших городов… Завтра мы должны поддержать возмущение населения против того или другого зарвавшегося царского башибузука и помочь — посредством бойкота, травли, манифестации и т. п. — проучить его так, чтобы он принужден был к открытому отступлению»[139]. Это — логика шахматиста.

Проходит менее года, и в марте 1902 года в Штутгарте издается отдельной книгой «Что делать?». Полемизируя вновь со сторонниками экономизма, Ленин заостряет внимание на проблеме соотношения стихийного и сознательного в рабочем движении. Сделан следующий шаг к большевизму: «Всякое преклонение пред стихийностью рабочего движения, всякое умаление роли «сознательного элемента», роли социал-демократии означает тем самым, — совершенно независимо от того, желает ли этого умаляющий или нет, — усиление влияния буржуазной идеологии на рабочих»[140]. Согласно Ленину, третьей идеологии в этом мире просто не существует: либо социалистическая, либо буржуазная. Именно «сознательный элемент» (партия) в состоянии сделать рабочее движение социалистическим, стихийное рабочее движение к идее социализма не придет никогда. Для подкрепления этого тезиса Ленин делает ссылку на слова Каутского: «…социалистическое сознание есть нечто извне внесенное в классовую борьбу пролетариата, а не нечто стихийно из нее возникшее»[141]. Не идея внесения социалистического сознания в рабочее движение акцентируется Лениным (это до него уже сказал Каутский), а идея постоянного политического руководства рабочим движением со стороны «сознательного элемента» (партии).

Но чтобы обосновать свою мысль — почему же стихийное движение идет именно к господству буржуазной идеологии — Ленин прибегает к существенным натяжкам. Вместо того чтобы прямо сказать, что вся жизнь человека опосредована имущественными отношениями, что эти отношения коренятся в самом жизнеустройстве общества, сложившемся за тысячелетнюю историю, Ленин пускается в туманные рассуждения о том, что, дескать, буржуазная идеология по происхождению своему гораздо старше, чем социалистическая, что она обладает неизмеримо большими средствами распространения. Вроде бы и о том, но уж больно эзоповым языком. А это означает, что Ленин уже тогда прекрасно понимал, к каким масштабам насилия придется прибегать в процессе переустройства этого мира, и не желал заострять на этом внимание. Вряд ли за этим стоял страх оттолкнуть возможных сторонников или какие-то сомнения этического свойства — Ленин тем и интересен, что абсолютно (или почти абсолютно) был лишен каких-либо комплексов. Скорее всего, это понимание того простого факта, что время откровений еще не пришло.

Полемизируя с одним из лидеров «экономизма» Б. Кри- чевским, который выдвинул идею «тактики-процесса», обосновывая примат стихийного над сознательным, Ленин поднимает на щит идею «тактики-плана»: «Тактика- план противоречит основному духу марксизма!» Да это клевета на марксизм, превращение его в ту самую карикатуру, которую противопоставляли нам в войне с нами народники. Это именно принижение инициативы и энергии сознательных деятелей, тогда как марксизм дает, напротив, гигантский толчок инициативе и энергии социал-демократа, открывая ему самые широкие перспективы, отдавая (если можно так выразиться) в его распоряжение могучие силы миллионов и миллионов «стихийно» поднимающегося на борьбу рабочего класса!»[142]

Пройдет несколько лет, и сторонники меньшинства используют эту фразу против Ленина, обвинив его в том, что для него рабочий класс это только инструмент для захвата власти. Но мысль Ленина явно имела более широкий контекст — он имел в виду «преобразование реальности». Для него это был единственно возможный путь для реализации идеи К. Маркса о внесении «смысла в историю».

Ленин призывает социал-демократов идти в качестве агитаторов и организаторов во все классы населения. Тем самым он просто раскрывает свое понимание плехановской формулировки «гегемонии пролетариата в буржуазной революции», а именно: «Мы обязаны… пред всем народом излагать и подчеркивать общедемократические задачи, не скрывая ни на минуту своих социалистических убеждений… быть впереди всех в постановке, обострении и разрешении всякого общедемократического вопроса»[143].

А для этого — надо обличать и обличать все язвы, все злоупотребления существующего строя. И далее Ленин переходит уже к чисто военной терминологии: «Политические обличения являются именно таким объявлением войны правительству у как экономические обличения — объявляют войну фабриканту»[144]. Иными словами, основная задача социал-демократии по Ленину — это инициирование гражданской войны в России.

Это очередной шаг от европейской классической социал-демократии к большевизму. Но для того, чтобы развязать гражданскую войну в России, чтобы взорвать самодержавие и провести демократический переворот — сил нарождающегося пролетариата явно маловато, а буржуазию с определенного момента Ульянов-Ленин в расчет не принимает. Союзника пролетариата с некоторых пор Ульянов видит в крестьянстве, взгляды на которое у него значительно изменились в процессе написания «Развития капитализма в России».

В феврале 1901 года Ленин пишет статью «Рабочая партия и крестьянство», в которой заявляет, что русский крестьянин страдает «не только и не столько от гнета капитала, сколько от гнета помещиков и от остатков крепостничества». Ленин считает, что необходимо воспользоваться рабочим движением для распространения в крестьянстве тех демократических требований, которые не исполнила реформа 19 февраля 1861 года. Он убежден, что «вопрос о сметании остатков крепостничества, о вытравлении из всех порядков русского государства духа сословной неравноправности и принижения десятков миллионов «простонародья» — этот вопрос уже сейчас имеет общенациональное значение, и партия, претендующая на роль передового борца за свободу, не может отстраниться от этого вопроса»1. Одновременно необходимо «внести классовую борьбу в деревню», и тогда — «день победы революционной рабочей партии над полицейским правительством будет приближаться с нежданной-негаданной для нас самих быстротою».

Иными словами, необходимо натравить крестьянство (все крестьянство!) на самодержавие и в то же время увлечь сельских бедняков идеями социал-демократии с тем, чтобы в будущем сделать их союзниками промышленного пролетариата и не оставить буржуазии ни малейшего шанса. Неразрешенность аграрного вопроса — тот рычаг, которым можно подвигнуть на революционное действие массы крестьянства, и тогда самодержавие не устоит.

Но вместе с тем Ленина (как и Плеханова) начина- ет беспокоить активизация неонароднических элементов, объединившихся в партию социалистов-революционеров. В этот период он пишет несколько статей, направленных против эсеров, но по каким-то причинам их не публикует. В частности, в статье «Основной тезис против эсеров», написанной в конце 1902 года, он обвиняет эсеров в «покушении мелкобуржуазной интеллигенции эскамотировать наше рабочее движение, а, следовательно, и все социалистическое и все революционное движение в России»1. Ленин не собирается уступать эсерам позиции, уже завоеванные левыми социал-демократами.

Именно поэтому Ульянов-Ленин придавал такое значение программным требованиям по аграрному вопросу. Взять в союзники в случае революции не буржуазию (как на том настаивали Плеханов, Аксельрод и их единомышленники), а крестьянство (которое в условиях самодержавно-помещичьего гнета сохраняет до поры до времени целостность в качестве сословия, наиболее угнетаемого и наиболее приниженного) — вот цель Ульянова-Ленина. К этой мысли он приходит задолго до второго съезда РСДРП. И это еще один, уже четвертый по счету, шаг к большевизму.

Однако, оставаясь верным марксистской терминологии и собственной логике, предстоящую революцию Ленин по-прежнему именует буржуазной, ибо крестьянство в своей массе, по его мнению, является носителем именно буржуазной (мелкобуржуазной) идеологии. Связка «рабочий класс — крестьянство» должна придать будущей революции, по мысли Ленина, совершенно особый характер, отличающий ее от классических революций XIX века. И это осознание Лениным русской специфики четко прослеживается в его отзыве о втором проекте партийной

программы, составленной Плехановым. Ленин указывает на то, что Плеханов характеризует капитализм вообще, т. е. описание его носит абстрактный характер, в то время как надо говорить о русском капитализме и порождаемых именно русским капитализмом противоречиях и бедствиях. Но эта критика опять-таки укладывается в прокрустово ложе марксистской парадигмы, и, делая замечания в адрес Плеханова, Ленин вновь и вновь апеллирует к принципам Интернационала, к Энгельсу, к идее пролетариата. Подобное сочетание интуитивного прозрения и доктринальной догматики очень характерно для Ленина этого периода.

Между тем «Искра» действительно превращается в общероссийскую марксистскую газету. Налажена система доставки ее в Россию через Финляндию и Прибалтику, через Болгарию и Одессу, через Персию в Баку и Черным морем до Батума. Заграничный тираж «Искры» в 1901 году доходил до 8 тыс. экземпляров. Помимо этого были организованы подпольные типографии в Баку, Кишиневе и Нижнем Новгороде, где «Искру» печатали с матриц. Одновременно была создана разветвленная сеть агентов «Искры», поддерживающих связь с местными организациями РСДРП. Внутри российской социал-демократии появляются «искровские» группы (вначале в Пскове, Полтаве и Уфе, затем в Петербурге, Москве, Нижнем Новгороде, Харькове, Саратове, Баку и др. городах). Характерно, что большинство агентов «Искры» впоследствии примкнули к большевикам, составив ядро т. н. «твердых искровцев» в период второго съезда РСДРП. Непосредственная связь с революционным подпольем давала больше возможностей для знакомства с настроениями в местных организациях, среди рабочих и интеллигентов. В то же время экономический кризис 1900–1903 гг. подогревал революционные настроения. Когда весной 1901 года в Петербурге произошли студенческие волнения, питерские рабочие без всяких указаний извне попытались поддержать студентов. Затем последовала «Обуховская оборона» (когда рабочие вступили в прямую схватку с казаками и полицией), события в Ростове-на-Дону, где на манифестацию вышло около сорока тысяч человек. Рабочие на глазах превращались в активную политическую силу. По свидетельству Л.Б. Красина, когда старый народник Марк Натансон во время Бакинской стачки увидел организованные ряды рабочих, он разрыдался[145].

Зная о намерениях радикально настроенных либералов оседлать рабочее движение, Ульянов-Ленин стремится во что бы то ни стало опередить их. Не меньшую озабоченность вызывает у него и деятельность «экономистов», которых он рассматривает как оппортунистов в роде Бернштейна. (Справедливости ради надо особо подчеркнуть, что идеи Бернштейна исповедовало только правое крыло «экономистов», ближайшее окружение Е. Кусковой и Н. Прокоповича. Взгляды остальных были крайне эклектичны.)

Уже весной 1902 года Ленин выдвигает идею создания Оргкомитета по созыву второго съезда. Оргкомитет фактически был создан на совещании «искровцев» в Лондоне 2(15) августа 1902 года. Было решено пригласить в него представителей Бунда и группы «Южный рабочий», а также предоставить Оргкомитету право кооптации новых членов. Таким образом, преодолеть раскол стремились исключительно демократическими методами. Первый состав ОК был избран уже в ноябре 1902 года на совещании в Пскове, причем большинство в нем получили т. н. «твердые искровцы» (И.И. Радченко и В.П. Краснуха, к которым присоединились кооптированные чуть позже П.Л. Красиков, Ф.В. Ленгник, П.Н. Лепешинский, Г.М. Кржижановский и Л.М. Стопани).

Стоит отметить, что еще в конце января 1902 года в Самаре состоялся съезд сторонников «Искры». Большинство членов ЦК Русской организации «Искры», избранного на этом съезде, в 1903 году также примкнули к большевикам.

Однако деятельность полиции вносила свои коррективы: кое-кто был арестован, кто-то эмигрировал. В середине февраля 1903 года в Орле состоялось второе совещание Оргкомитета, в котором участвовали представители Русской организации «Искры», организации «Южный рабочий» и Бунда. На совещании был утвержден новый состав Оргкомитета из 9 человек. В новом Оргкомитете «твердых искровцев» было только четверо (Г.М. Кржижановский, Ф.В. Ленгник, П.Л. Красиков и Л.М. Стопани), но это отнюдь не свидетельствует об упавшем авторитете Ленина. До 1903 года выбор лиц в разного рода комитеты мог носить случайный характер, так как четкого разделения на сторонников Ленина и его противников еще не было. Возникшие к тому времени разногласия в верхушке РСДРП еще не носили принципиального характера и не афишировались, хотя в среде политической эмиграции о них, конечно, знали.

Можно констатировать, что организационная структура партии к началу 1903 года не только была создана, но и успешно функционировала. Ближайший сотрудник Ленина этого периода Ф.В. Ленгник впоследствии вспоминал: «К моменту второго съезда остов партии фактически уже был создан. Были собраны люди, организации, был организован транспорт, тайная типография, существовала организация агентов… состоявшая из «профессиональных революционеров», занимающихся как специальностью революционной работой»[146].

Русской организацией «Искры» был организован в 1902 году знаменитый побег из киевской Лукьяновской тюрьмы группы социал-демократов, наделавший много шума (хотя сама организация этого побега грешила многими промахами и недочетами).

Но о полном единстве в русской социал-демократии говорить не приходилось. Если верить воспоминаниям А. Шотмана, накануне второго съезда РСДРП только в Петербурге «работали три подпольных социал-демократических организации и все три претендовали на посылку своих делегатов. Две из этих организаций называли себя «Российской социал-демократической рабочей партией» и обе имели свой Петербургский комитет. Третья организация не имела своего комитета и называлась «Петербургская группа русских социал-демократов». Это была группа рабочедельцев, возглавляемая В.П. Акимо- вым-Махновцем и А.С. Мартыновым»[147]. В подобной ситуации тактика, выбранная Лениным, была оптимальной: формирование «искровской» организации шло внутри российской социал-демократии методом идейного, а затем и организационного размежевания. На какое-то время он получил в союзники Аксельрода, Потресова, Засулич и других ортодоксальных социал-демократов из окружения Плеханова — до определенного момента подобная тактика устраивала всех, кто был заинтересован в скорейшем организационном оформлении партии. Однако посылки развивающихся Лениным идей несли в себе мировоззрение, в корне отличающееся от европейской социал-демократической парадигмы — Ленин менее всего был склонен обращать внимание на прогрессивность (действительную или мнимую) капитализма как такового. Ленин все более и более утверждается в мысли о реакционном характере русского капитализма и о его теснейшей зависимости от русского самодержавия. Подобные взгляды в корне отличались от взглядов Аксельрода и Потресова. И если Ленина продолжали терпеть в этой компании — то только благодаря его качествам выдающегося организатора. На это прямо указывает А.Н. По- тресов в своем очерке «Ленин»[148].

Однако очень скоро и в этой области появились разногласия, ибо Аксельроду и иже с ним партийная организация представлялась «нормальной организацией социал-демократической партии, лишь приноровленной к условиям подпольного существования в царской России»[149]. То есть подразумевался самый широкий демократизм во внутрипартийных делах с прицелом на дальнейшую борьбу за легальность (по аналогии с ситуацией в Германии).

У Ленина, как известно, было свое мнение на этот счет. Задолго до второго съезда он рассматривал создающуюся партию как структурообразующий элемент пролетариата, а пролетариат — как единственную реальную силу, способную противостоять самодержавию. Союз с другими оппозиционными силами был возможен — по Ленину — лишь постольку — поскольку это соответствует интересам пролетариата. Менее всего Ленин был склонен признавать за буржуазией право на власть в силу плехановской «исторической необходимости», но свое несогласие с Плехановым до поры до времени он держал при себе. При этом если Плеханов воспринимал рабочий класс буквально — как сообщество рабочих, то ленинское восприятие этого понятия скорее напоминает матрешку, ибо Ленин, оперируя данным понятием, в различном контексте наделял его различным содержанием. Внимательный анализ ленинских текстов позволяет сделать вывод, что для него с определенного момента пролетариат — это абстрактная, по сути, категория, которая подразумевает то сообщество промышленных рабочих, то совокупность всех трудящихся, то некий «идеальный» класс сознательных пролетариев, наделенных социал-демократическим мышлением. Но в любом случае это сила, способная противостоять интересам буржуазии. И при этом Ленин как бы отделяет этот класс от мира обыденных людей, наделяя его особой нравственной природой. В системе категорий ленинского мышления рабочий класс превращен в некую универсальную категорию, наделенную полной самодостаточностью. Партия же — по Ленину — есть выразитель воли этой абсолютной величины. Подобные взгляды (вернее было бы говорить о мироощущении) А.Н. Потресов назвал сектантскими. («Да, сектант! Но сектант, прошедший серьезную марксистскую выучку! Сектант — марксист! А возможно ли более противоестественное сочетание…»)[150]

Ленина продолжали терпеть (он был нужен!), но раскол в партии в известном смысле был запрограммирован. А.Н. Потресов вспоминал: «Еще за полгода до съезда 1903 года, на котором произошел партийный раскол, отношения между Лениным, с одной стороны, и Мартовым, и Верой Засулич, и мной — с другой, и прежде натянутые, окончательно испортились»[151].

Не складывались у Ленина и отношения с Плехановым, но несколько по иным причинам. Здесь камнем преткновения являлось отношение к либералам и оценка потенциальных возможностей рабочего класса. Еще в январе 1902 года на совещании редакции «Искры» в Мюнхене Плеханов подверг критике основной тезис ленинской работы «Что делать?» о том, что социалистическое сознание не может возникнуть стихийно в рабочем классе, а вносится в него извне теоретиками революционного марксистского движения. (Хотя, как указывалось выше, изначально. эту мысль высказал Каутский.) П.Б. Аксельрод и В.И. Засулич не поддержали тогда Плеханова, т. к. по этому вопросу их взгляды были близки ленинским. Но после второго съезда РСДРП в 1904 году Плеханов вновь вернулся к этой теме. Речь идет о его статье «Рабочий класс и социал-демократическая интеллигенция», в которой Плеханов попытался доказать, что Ленин извратил мысль Каутского, высказанную им в октябре 1901 года в статье, посвященной проекту новой программы австрийской социал- демократии. Из высказывания Каутского о неизбежности существования противоречий между буржуазией и пролетариатом, которые делают неизбежными классовую борьбу и стремление «ниспровергнуть класс капиталистов», Плеханов делает вывод, что Каутский не думал подвергать сомнению «социалистичность» мировоззрения пролетариата. Однако вся последующая история (как и идейная эволюция самого Каутского) подтверждают то, что Ленин понял Каутского правильно, да и в своих выводах не ошибся. Речь об этом впереди.

Между тем, в период, предшествующий второму съезду, между Лениным и плехановским окружением постепенно накапливались расхождения, суть которых сводилась к различному видению перспектив рабочего движения в России. Неоднозначное толкование вызвал не только вопрос о соотношении стихийного и сознательного в рабочем движении (т. е. вопрос о взаимоотношениях марксистской партии и рабочего класса), но и вопрос об отношении к крестьянству, вопрос о возможности непосредственного захвата власти в ходе революции и, наконец, вопрос о диктатуре пролетариата и ее конкретных формах. Но это было именно различное толкование в рамках одной и той же парадигмы, которое не воспринималось как непреодолимое противоречие. Точки над «i» были расставлены на втором и третьем съездах РСДРП.

Следует сразу заметить, что у тех, кто занял впоследствии антиленинские позиции, не было единства в решении этих вопросов. Да и сам пункт 1 Устава (об условиях членства в партии) отнюдь не был причиной коренных расхождений между Лениным и антиленинцами. Миф о том, что именно принципы организационного устройства партии послужили причиной раскола на большевиков и меньшевиков возник уже позднее. Из 22 голосов, отданных на втором съезде за формулировку Ленина, не менее 6 голосов принадлежало будущим меньшевикам (Е.Я. Левину, Л.П. Махновец, Л.Б. Николаеву, А.Г. Зурабову, Л.Д. Махлину, А.С. Локерману), в то время как будущий большевик Б.М. Кнунянц голосовал за формулировку Мартова. За формулировку Ленина голосовал и Плеханов, причем он ясно и четко обосновал свою позицию: «Противники этого (ленинского. — А. Б.) проекта утверждают, что этим создаются какие-то излишние трудности. Говорилось о лицах, которые не захотят или не смогут вступить в одну из наших организаций. Но почему не смогут? Как человек, сам участвовавший в русских революционных организациях, я скажу, что не допускаю существования объективных условий, составляющих непреодолимое препятствие для такого вступления. А что касается тех господ, которые не захотят, то их нам и не надо»[152].

Пункт 1 Устава стал камнем преткновения в значительной степени в силу конъюнктурных, а не принципиальных соображений. Это подтверждает и тот факт, что на Стокгольмском (четвертом объединительном) съезде РСДРП меньшевики легко приняли этот параграф в ленинской формулировке. За спорами о принципах членства в партии скрывалась другая проблема — психологический диссонанс среди участников съезда, ибо одни были настроены на прямое революционное действие, а другие — на роль политической оппозиции. Дискуссия о формулировках условий членства в партии лишь выявила различные психологические мотивы участия в социал- демократическом движении. Поэтому было различным и понимание роли партии. П.Б. Аксельрод был убежден, что «партию пролетариата нельзя уже потому ограничивать тесными рамками заговорщической организации, что пришлось бы сотни и даже тысячи сознательных пролетариев считать вне партии, не считать их членами ее. В формулировке Ленина первый параграф является прямым принципиальным противоречием с самой сущностью, с задачами социал-демократической партии пролетариата»[153].

Иными словами, вместо борьбы за легальность и массовость — ориентация на конфронтацию с властью и организация политической борьбы с самодержавием. Аксельрод знал, что в планах Ленина уступка власти либералам не предусматривалась. В лучшем случае речь шла о сотрудничестве в борьбе с царизмом. Это не устраивало тех, кто смотрел на развитие событий глазами европейских социал-демократов, подобно Мартынову, который на двадцать первом заседании съезда заявил следующее: «Не подлежит сомнению, что мы в отношении к либералам расходимся в двух существенных пунктах со старыми народниками: во-первых, мы не боимся буржуазной конституции, а, напротив, считаем ее огромным и неизбежным шагом вперед; во-вторых, мы не игнорируем силы либералов, потому что мы видим в них представителей известных слоев буржуазии, которая будет неизбежно господствовать в освобожденной России»[154].

Параграф 1 Устава в ленинской формулировке заранее противопоставлял социал-демократическую партию не только самодержавию, но и будущей предполагаемой власти буржуазии — вот на что не обратили внимание многие делегаты съезда, но хорошо понял и попытался об этом сказать П.Б. Аксельрод. Строгая централизация партийных структур противоречила демократии (понимаемой в европейском духе), которой еще только предстояло утвердиться. Однако следует подчеркнуть, что далеко не все, голосовавшие против ленинской формулировки, видели в ней то, что увидел Аксельрод. Кое-кто просто исходил из удобства или неудобства столь жесткого подхода к членству в партии с точки зрения практической работы. Однако дальнейшее развитие событий, а именно выборы редакторов «Искры», углубили возникшие разногласия. Свою роль, разумеется, сыграли и межличностные отношения, причем отнюдь не только конфликт между Мартовым и Лениным, но и не устраивающая Мартова позиция Плеханова, а именно — поддержка им Ленина в вопросе максимальной централизации партии.

Внимательный анализ текстов протоколов съезда приводит к выводу, что к размежеванию (или даже изоляции Ленина в руководстве) стремился сам Мартов. То, что съезд отверг предложение утвердить редакцию «Искры» в прежнем составе, во многом было следствием случайного стечения обстоятельств, в силу того, что состав участников съезда все время менялся. Уход со съезда представителей заграничного Союза русских социал- демократов, а затем и представителей Бунда лишил сторонников Мартова большинства, но если бы был найден компромисс по федералистскому проекту Бунда, соотношение сил было бы другим, соответственно другими были бы и решения съезда.

Ленин, несомненно, стремился к лидерству в российской социал-демократии, но признавал авторитет Плеханова и всю линию поведения на съезде строил «под Плеханова». Менее всего в тот момент он был заинтересован в расколе. Все дальнейшее поведение Ленина: попытка объясниться с Мартовым, письмо к А.Н. Потресову в стремлении найти компромисс и многое другое — все это свидетельствует о его явном желании избежать раскола. Однако Мартов и его окружение сознательно шли на углубление конфликта.

Занятая ими позиция непризнания новых центральных органов партии и бойкот принимаемых ими решений была рассчитана именно на выдавливание Ленина и его сторонников из руководства РСДРП. До второго съезда Заграничной лиги русской революционной социал-демократии (вторая половина октября 1903 года) Ленин сохранял надежду на примирение с Мартовым. Идейные разногласия, как в тот момент казалось многим, не носили еще столь принципиального характера. Об этом говорит хотя бы тот факт, что многие делегаты партийного съезда сочли уместным голосовать сразу за две резолюции об отношении социал-демократии к либералам (более жесткую Плеханова и более мягкую Потресова), не обратив внимания на их внутреннее противоречие. Четкой теоретической платформы российской социал-демократии еще не было — откуда тогда взяться идейному расколу?

Тексты мартовской и ленинской работ («Борьба с «осадным» положением в Рос. с.-д. раб. партии» и «Шаг вперед, два шага назад») не содержат даже намека на принципиальные идейные разногласия, что только подтверждает вывод об обусловленности раскола борьбой за руководство партией. Однако далеко не все так просто. Скорее всего, Мартов и близкие к нему члены старой редакции «Искры» пришли на съезд с твердым желанием изолировать Ленина, свести к минимуму его влияние в партии. Мартов в «Осадном положении» признается, что сознательно не подверг критике ленинский проект устава партии до съезда (хотя был с ним знаком), т. к. хотел выступить по некоторым частностям этого проекта именно на съезде. Своего проекта устава Мартов не внес на обсуждение съезда также сознательно. В то же время Ленин в работе «Шаг вперед, два шага назад» указывает на тот факт, что до выборов уставной комиссии Мартов заявлял о своем несогласии лишь в вопросе о способе составления Совета партии и об единогласной кооптации. О несогласии по первому параграфу Устава не говорилось ни слова. Поэтому можно предположить, что внося свою формулировку данного параграфа, Мартов не преследовал каких-то далеко идущих целей, а действительно выражал свой личный взгляд на эту проблему, лишь подчеркивая несогласие с Лениным. Раскол съезда по этому вопросу на примерно равные половины был для него, скорее всего, как и для Ленина, некоторой неожиданностью, и не входил в их дальнейшие планы. Поэтому и Мартов, и Ленин постарались вначале приглушить этот диссонанс, заявив о его непринципиальное. Особой борьбы Ленина за отстаивание своей формулировки мы здесь не видим. Однако Ленин, получив по этому вопросу поддержку значительной части делегатов (пусть и не большинства), начинает апеллировать к съезду как бы от имени этих делегатов. Мартов прямо указывает во введении к своей брошюре, что они (т. е. Мартов и его окружение) вовремя не заметили этого «поворота» в ходе съезда, и признает это своей ошибкой. В дальнейшем Мартов и его сторонники («мягкие искровцы») увлеклись борьбой за чистоту демократических принципов в организационном оформлении как самой партии, так и ее руководящих органов. Последующие голосования по вопросу о кооптации в ЦК и редакцию ЦО показали, что в среде «искровцев» нет сложившихся группировок (за или против персонально Мартова и персонально Ленина), хотя и Мартов, и Ленин имели, разумеется, своих сторонников среди делегатов. И по принципиальным вопросам каждый из «искровцев» голосовал, руководствуясь своим собственным мнением. На это указал Ленин в своей работе, приводя данные голосований (если они сохранились) по каждому вопросу или поправке. Характерно лишь то, что представители Бунда либо воздерживались, либо голосовали в унисон с мартовцами. Уход со съезда двух представителей «Рабочего дела» (Акимова и Мартынова), а также представителей Бунда был полной неожиданностью для Мартова, который своей борьбой за чистоту демократических принципов сам приложил к этому руку, не ожидая такого эффекта.

В результате на съезде возникла ситуация, при которой ни у Мартова, ни у Ленина не было своего «компактного большинства». На 31-м заседании съезд большинством 19 голосов против 17 при трех воздержавшихся отверг предложение об утверждении старого состава редакции. Результат этого голосования был предопределен случайным стечением обстоятельств (ибо покинувшая съезд «семерка» наверняка бы голосовала за старую редакцию). Но этот случайный результат в корне менял всю ситуацию на съезде. Следствием этого результата стали выборы новой редакции (Плеханов, Ленин, Мартов), в которой на изоляцию был обречен уже не Ленин, а Мартов. И он сам, и его сторонники это прекрасно понимали. Им не оставалось никаких других легитимных форм борьбы за влияние в РСДРП, кроме бойкота вновь избранной редакции «Искры» и ЦК, состоящего из сторонников Ленина.

Ленину же, который на первых порах явно хотел принизить степень конфликта и добиться компромисса на приемлемых для себя условиях, затем не остается ничего другого, как придать всей съездовской эпопее задним числом характер принципиальной борьбы, что он и сделал в работе «Шаг вперед, два шага назад», обвинив Мартова и его сторонников в «организационном» оппортунизме. Но до этого он в течение четырех месяцев делал все возможное, чтобы не доводить дело до раскола партии и явно не спешил с организационным оформлением собственной фракции. На первых порах ставка делалась на авторитет и влияние Плеханова, а после его измены — на созыв нового съезда партии. Ленину необходима была вся партия, а не ее часть. Партия, которая могла бы авторитетно выступать от имени рабочего класса как внутри страны, так и перед европейской социал-демократией.

В середине сентября 1903 года Ленин и Плеханов ведут переговоры с Ф.И. Даном, только что прибывшим в Швейцарию после побега из ссылки и ставшим правой рукой Мартова. Переговоры окончились безрезультатно.

21 сентября (4 октября н. ст.) Ленин, Плеханов и член ЦК Ф.В. Ленгник встречаются с четверкой бывших соредакторов «Искры». Результат нулевой. (В работе «Шаг вперед, два шага назад» Ленин вспоминал: «Битых три часа доказывает т. Плеханов неразумность требования «кооптировать» четырех из «меньшинства» на двух из «большинства». Он предлагает кооптировать двоих… Кооптация двух тоже отвергается».)

С 13 (26) по 17 (30) октября 1903 года Ленин участвует в заседаниях второго съезда Заграничной лиги русской революционной социал-демократии в Женеве. Эта организация была создана при его активном участии, от этой организации он получил мандат на второй съезд РСДРП. Но состав Лиги был преимущественно интеллигентским, и люди, вырвавшиеся из несвободы самодержавия в Европу, очень плохо понимали, почему они должны лишиться права распоряжаться собой внутри партии. На съезде Лиги Ленин сделал отчетный доклад о втором съезде партии, и его истолкование причин возникшего конфликта членов Лиги не устроило. Более того, его интерпретация конфликта вызвала нервную реакцию Мартова (по словам Ленина, тот впал в истерику), что сделало ситуацию еще более сложной. Возник долго сдерживаемый личный конфликт между Лениным и Мартовым. Правда, конфликт был достаточно быстро улажен взаимными объяснениями, но сам характер этих объяснений говорит о том, что и Мартов, и Ленин говорили далеко не все что думали, что еще до партийного съезда они вели свою игру, нисколько не желая ее афишировать. Можно смело сделать вывод о том, что раскол был во многом обусловлен глубоким противоречием между взглядами Мартова и взглядами Ленина на роль социал-демократии в текущих событиях и в будущей революции. Но на теоретическом уровне данные противоречия еще не нашли своего адекватного выражения. Кроме того, конфликт был опосредован личной борьбой за влияние в партии между Мартовым и Лениным, а столь категоричная форма раскола была вызвана определенным стечением обстоятельств, мало зависящих от воли людей. Нежелание абсолютного большинства членов Лиги подчиниться решениям нового ЦК привело к тому, что 18 (31) октября 1903 года Ф.В. Ленгник от имени ЦК объявил съезд Лиги незаконным, после чего сто- ронники Ленина покинули его. С ними ушел и Плеханов. Это был его последний политический жест в коалиции с Лениным. Именно здесь и в этот момент стало ясно, что раскол неизбежен.

Плеханов не мог этого допустить, а Ленин, продолжая следовать взятой на партийном съезде тактике «под Плеханова», не мог взять на себя инициативу раскола. Кроме того, среди его сторонников в этот момент почти не было литературно одаренных публицистов, которые могли бы поддержать ленинскую линию в «Искре». В случае отставки Плеханова у Ленина не было возможностей одному вести редакционную работу.

Ленин выходит 19 октября (1 ноября) из редакции «Искры», предоставляя Плеханову права единственного редактора ЦО. Он прекрасно понимает, что дело не в формальном демократизме, а лично в нем. Он наивно полагает, что Плеханову в этом качестве будет удобнее выполнять роль арбитра.

Однако проходит очень небольшой промежуток времени, и Плеханов, вместо того, чтобы выполнять роль «третейского судьи», кооптирует в редакцию ЦО не выбранных на съезде редакторов. Почему он сделал это?

Еще в октябре в состав ЦК были кооптированы Землячка, Красин, М. Эссен и Гусаров, — все сторонники (в тот момент) Ленина. В то же время Лигу революционной русской социал-демократии возглавили Л. Дейч, И.Г. Смидович и Ф.И. Дан, — все сторонники Мартова. Партия на глазах раскалывалась на зарубежную и чисто русскую часть, работавшую в подполье. У Плеханова еще были живы воспоминания о примерно таком же расколе, произошедшем несколько лет назад, когда зарубежный Союз русских социал-демократов обособился от остальной русской социал-демократии. Очевидно, Плеханов боялся повторения именно этого сценария. Кроме того, весьма негативные эмоции у него вызывал «якобинский настрой» Ленина.

Еще в самом начале ноября Плеханов предложил Ленину пойти на уступки и кооптировать старых членов редакции, угрожая в противном случае своей отставкой. Ленин переадресовал предложение Плеханова Центральному Комитету, а сам поспешил заявить о своей отставке. Развитие событий изложено в письме Мартова Аксельроду от 4 ноября: «Сегодня Плеханов дал ответ: ЦК не решился дать ответ, не списавшись с сочленами. Пока и Ленин не дал ответа, но Плеханов предложил послать редакции формальный запрос, дают ли они согласие на кооптацию, независимо от того, что ответит ЦК. Мы и послали такое письмо. Вероятно, Ленин не даст окончательного ответа, прячась за спину ЦК, и побудит последний отказать. Тогда — по словам Плеханова — Ленин, вероятно, согласится на кооптацию и уйдет под сень ЦК, а Плеханов предлагает нам вести (вместе с ним!) в «Искре» войну против ЦК. Как бы то ни было, Ленин разбит. «Робеспьер пал», говорит Плеханов».

Из текста письма ясно видно, что Плеханов еще примерно за 10 дней до проведенной им кооптации переходит на антиленинские позиции, мотивируя это «якобинством» Ленина. Однако делается это за спиной Ленина, что вполне соответствовало «моральным» нормам верхушки РСДРП. Разумеется, нельзя сводить всех российских эсдеков к одному знаменателю, среди них попадались люди вполне порядочные со всех точек зрения, но все же следует признать определенный нравственный релятивизм значительной части русских революционеров. Ленину приходилось убеждаться в этом не раз, отсюда, в частности, и его знаменитое презрение к интеллигенции, любящей высокие слова, но не чурающейся низменных поступков.

8 ноября ЦК кооптирует в свой состав Ленина и Гальперина. Ленин вызывает письмом в Швейцарию члена ЦК Кржижановского. 12 ноября четыре члена ЦК — Ленин, Кржижановский, Ленгник и Гальперин составляют ультиматум представителям меньшинства по поводу установления мира в партии.

Воспользовавшись тем, что пункт 1 ультиматума содержал согласие на кооптацию «четверки», Плеханов 13 ноября восстанавливает старую редакцию (без Ленина). После этого сам ультиматум теряет всякий смысл.

14 ноября Ленин вносит в ЦК протест против кооптации старых редакторов «Искры», а 16 ноября входит в Совет партии от ЦК. Поведение Ленина вполне объяснимо, если принять во внимание ту странность в его характере, которую отметил в своих воспоминаниях Лепе- шинский: «он (Ленин. — А. Б.), несмотря на свою решительность и революционность, чрезвычайно уважительно относится к конституционному методу решения спорных вопросов. «Такой-то съезд постановил…» «По такому-то вопросу резолюция съезда гласит то-то…» «Устав партии требует от нас того-то и того-то…»[155]. Поведение Плеханова Ленин счел изменой не только и не столько по отношению к себе, сколько по отношению к постановлениям съезда. Однако рвать с Плехановым, идти против Плеханова — Ленин был не готов психологически. Оптимальным вариантом в этой ситуации ему представлялся созыв нового съезда партии, о чем он заявляет уже 27 ноября.

Ленин рассчитывал в этом вопросе на поддержку ЦК. Однако Носков, Кржижановский, Гальперин, Гусаров и Красин видели за произошедшим расколом чисто психологические мотивы (борьба за лидерство и влияние). Пока Плеханов был с Лениным, они поддерживали последнего. Переход Плеханова на сторону «меньшинства» казался им вынужденным шагом к примирению внутри партии, и этого же они ожидали от Ленина. Лишь три члена ЦК полностью поддержали позицию Ленина — это были Ленгник, Землячка и М.М. Эссен. Поэтому, когда Ленин и Ленгник в январе 1904 года подняли на заседании Совета партии вопрос о созыве нового съезда — должной поддержки от ЦК они не получили. Мотивация большинства членов ЦК была предельно простой: съезд приведет к расколу партии.

М.Н. Лядов, приехавший в Женеву из Германии в феврале 1904 года, описывает сложившуюся к этому времени ситуацию следующим образом: «На Владимира Ильича очень подействовал разрыв с Плехановым, которого он ценил очень высоко. Насколько он был бодр и полон решимости вскоре после съезда, настолько сейчас у него проглядывала неуверенность в будущем. Главное, его смущало то обстоятельство, что среди нас, его ближайших сотрудников, не было литературных сил, какими были богаты меньшевики. Сам Ильич в это время весь ушел в писание «Шаг вперед, два шага назад»… Всех большевиков тогда в Женеве вряд ли можно было бы насчитать десятка три»[156].

Ленин к этому времени оказывается в изоляции в Совете партии (и даже демонстративно на время слагает с себя полномочия члена Совета), одновременно все более и более он теряет контроль над ЦК. Ему просто жизненно необходимо доказать и российским, и западноевропейским социал-демократам принципиальный характер расхождений в силу скрытого оппортунизма Мартова и его сторонников. Но поскольку теоретическая борьба как таковая ни до съезда, ни после съезда не афишировалась (все — на намеках, расстановке акцентов, полутонах), то сделать это было непросто.

В мемуарах Лепешинского имеется указание на ценнейшее признание в этом самого Ленина, сделанное своим соратникам весной 1904 года: «Но поймите же, поймите, товарищи, что это за мучение! Когда я писал свое «Что делать?» — я с головой окунался в эту работу. Я испытал радостное чувство творчества. Я знал, с какими теоретическими ошибками противников имею дело, как нужно подойти к этим ошибкам, в чем суть нашего расхождения.

А теперь — черт знает что такое… Принципиальных разногласий я не улавливаю… А все время ловить на мелких мошеннических проделках мысли — ты, мол, просто лгунишка, а ты интриганишка, скандалист, склочник — как себе хотите, а это очень невеселое занятие…»[157]

Подобное заявление Ленина вовсе не свидетельствует о том, что теоретические расхождения в тот момент не носили принципиального характера. Но выносить эти расхождения на обсуждение «партийных масс» в ситуации, когда настроения рядовых партийцев находились под вопросом, было одинаково невыгодно как Ленину, так и Мартову. Ленину, прежде всего, не хотелось окончательно рвать все связи с Плехановым, который решительно противился расколу. Во-вторых, в заграничных организациях РСДРП представители «большинства» оказались в меньшинстве, и теоретическая дискуссия, скорее всего, окончилась бы не в пользу Ленина. В-третьих, с осени 1903 года между «большинством» и «меньшинством» велась упорная борьба за овладение местными комитетами на территории Российской империи, и в этой борьбе Ленину гораздо выгоднее было апеллировать к решениям второго съезда партии, чем затевать новую теоретическую дискуссию. Поэтому он предпочел просто обвинить Мартова и его сторонников в «организационном оппортунизме», вызвав тем самым недоумение у вождей западноевропейской социал-демократии, которые не могли взять в толк — что это такое[158]. Централизм партийных структур, по мнению европейских «зубров» социал-демократии, отнюдь не свидетельствовал об ортодоксальности в идеологии. Особенно резкое неприятие ленинский «ультрацентрализм» вызвал у Розы Люксембург. Позже Ленину даже пришлось вступить с ней в полемику по этому вопросу.

Но одновременно с полемикой Ленин и его сторонники не забывали об организационной работе. Главное для Ленина было завоевать поддержку местных комитетов в России, тем более что меньшевики преследовали те же цели. Мартын Лядов свидетельствует: «Меньшевики решили завоевать Россию и двинули туда целые отряды заграничных студентов. Им давалась директива не столько работать на местах, а воспользоваться всякой случайностью, чтобы пролезть в комитет и прочно засесть в нем, пользуясь правом кооптации проводить в члены комитета только своих испытанных меньшевиков»[159]. Объективности ради, стоит отметить, что точно такую же тактику проводили и большевики, причем на них работала «смена поколений», приход в социал-демократическую партию новых кадров — главным образом из пролетарской среды. Мартын Лядов, отправленный ленинцами весной 1904 года в Россию с инспекционной поездкой, писал о новых людях, появившихся в социал-демократическом подполье: «Они очень мало слыхали про заслуги стариков. Авторитетом безусловно пользовался у рядовых партийцев происшедший съезд и все его решения. Ленин начал пользоваться авторитетом (повторяю, у рядовых партийцев) именно как защитник и блюститель решений съезда. Ему вместе с Плехановым съезд доверил руководство партией, проведение в жизнь решений съезда. Уже поэтому его линия считалась правильной, именно поэтому не могли быть правы меньшевики, подрывающие авторитет съезда, захватившие в свои руки редакцию после того, как съезд отказался их избрать. Вот именно это обстоятельство для рядовых партийцев имело решающее значение в их отношении к заграничной склоке»[160]. Поэтому идея Ленина о скорейшем созыве третьего съезда находила в этой среде поддержку и понимание.

Однако в центральных органах партии «большинство» утрачивало позицию за позицией. После того, как в мае 1904 года в Совете партии Ленгник был заменен Носковым, Ленин оказывается в полной изоляции в руководстве партии. Большинство членов ЦК (Носков, Красин, Гальперин, а также Гусаров и Кржижановский, позднее подавшие в отставку) выступают против созыва съезда. Носков даже пригрозил, что если Ленин будет настаивать на созыве съезда, он выйдет из ЦК. Разногласия внутри ЦК привели к известному заявлению трех членов ЦК, в котором Носков и Ленин своими подписями заверили, что будут выступать от имени ЦК «не иначе как с общего согласия и за совместной подписью».

Но не прошло и двух месяцев, как последовала знаменитая «июльская декларация» ЦК, которой три члена ЦК (Красин, Носков и Гальперин) признали законность кооптации Плехановым в редакцию ЦО «четверки» от меньшинства и лишили Ленина прав заграничного представителя ЦК, одновременно запретив печатать его произведения без разрешения ЦК. Эти же люди от имени ЦК выступили против созыва третьего съезда партии и попытались распустить Южное бюро ЦК, агитировавшее за съезд. Из ЦК была выведена Землячка (сторонница Ленина), замененная кооптированными Любимовым, Карповым и Дубровинским, выступавшими за «мир в партии». Лядов был лишен полномочий заграничного агента ЦК и должен был передать партийную кассу и отчет Носкову. Это была сознательная политика, направленная на выдавливание ленинцев из руководящих структур РСДРП.

Особо следует подчеркнуть следующее. За борьбой между «большинством» и «меньшинством» вначале стояли преимущественно мотивы психологического порядка (различное видение содержания партийной работы — активная революционная борьба или последовательная оппозиция). При этом «большинство» апеллировало к решениям второго съезда, а «меньшинство» заявляло, что оно де отстаивает «демократический принцип» против «бюрократического» централизма, т. е. относительную свободу местных комитетов и возможность оспаривать решения центральных органов. Вопрос об отношении к либералам на какое-то время утратил свою остроту.

«Ультрацентрализм» Ленина импонировал более членам российских организаций (подполья), среди социал- демократической эмиграции сторонников Ленина было крайне мало. Правда, как утверждал Лядов, в каждой эмигрантской колонии «большинству» удалось сколотить хотя бы маленькую группу своих сторонников, а в Берлине появилась вполне представительная организация «большинства».

В дальнейшем, в течение 1904 года, и Ленин, и лидеры «меньшинства» почувствовали потребность в теоретическом обосновании конфликта. Первым еще в конце 1903 года теоретическую дискуссию открыл Мартов, но его брошюра «Борьба с «осадным положением» в РСДРП» была лишь призвана доказать, что ультрацентрализм Ленина несовместим с практикой социал-демократии. На обвинения в организационном сектантстве Ленин ответил обвинениями в «организационном оппортунизме» («Шаг вперед, два шага назад»), подчеркнув психологические основания раскола: «Психология буржуазного интеллигента, который причисляет себя к «избранным душам», стоящим выше массовой организации и массовой дисциплины, выступает здесь замечательно отчетливо»[161]. От психологии Ленин перебрасывает мостки к тактическим и организационным вопросам, доказывая, что «принципиальные черты оппортунизма в организационных вопросах (автономизм, барский или интеллигентский анархизм, хвостизм и жирондизм) наблюдаются… во всех социал-демократических партиях всего мира, где только есть деление на революционное и оппортунистическое крыло (а где его нет?)»[162].

Таким образом, по логике Ленина, все, что мешает централизации партии, есть оппортунизм, в то время как, по логике Мартова и Аксельрода, ультрацентрализм Ленина есть якобинство, несовместимое с принципами социал-демократии. Термин «якобинство» был использован мартовцами в негативном смысле, однако Ленин «поднял перчатку» и ответил знаменитым тезисом: «Якобинец, неразрывно связанный с организацией пролетариата, сознавшего свои классовые интересы, это и есть революционный социал-демократ»[163]. Русские революционеры любили апеллировать к ассоциациям с Великой Французской революцией, но в данном случае тезис Ленина имеет глубокий смысл. Якобинцы были первыми в мировой истории революционерами, провозгласившими принцип свободы личности без привязки к собственности, в то время как все предшествующие революции рассматривали комплекс гражданских прав в контексте прав собственника. Однако Ленин, скорее всего, имел в виду другое, а именно — радикализм якобинской психологии, готовность выйти за рамки объективно существующих условий. Теоретическое обоснование конфликта в данном случае замыкается на индивидуальные психологические свойства участников революционного движения, готовых или не готовых к жесткой партийной дисциплине и самопожертвованию.

Этого было крайне мало для окончательного размежевания и построения теоретического базиса под обвинениями в адрес Ленина. Поэтому Аксельрод решил развить идеи Мартова и доказать, что цель «большинства» — создание опеки касты профессиональных революционеров над рабочим движением, что позволило уже обвинить ленинцев в борьбе против классовой самостоятельности пролетариата[164]. Более того, идеи Ленина о вовлечении в революционный процесс крестьянства Мартов истолковал как попытку растворить движение пролетариата в общереволюционном народном движении, «направленном против царизма и по существу мелкобуржуазном»[165]. Апелляция к самостоятельности рабочего движения была удачным ходом мартовцев, способствовавшим росту их влияния в рабочей среде. В развитие идей Аксельрода была издана брошюра анонимного Рабочего (потом выяснилось, что это питерский рабочий Глебов-Путиловский) «Рабочие и интеллигенты в наших организациях». В брошюре утверждалось, что «централизм тогда только будет социал-демократическим, когда в его основу положен будет принцип «самодеятельности» всех организаций и даже всех отдельных членов их…»[166]. Это был старый мартовский тезис из числа тех, которые использовались еще на втором съезде. «В самом деле, — восклицал автор, — тов. Аксельрод в своих прекрасных фельетонах доказывает ту верную мысль, что русская действительность способствует извращению ис- тинно-пролетарского содержания нашего движения и дает возможность превращения рабочих масс в слепое орудие в руках радикальной интеллигенции»[167].

Само собой разумеется, что под радикальной интеллигенцией автор подразумевал сторонников «большинства». Подобная трактовка принципа централизации вела к выводу о несовместимости позиций «большинства» с социал-демократией как таковой. После появления статей Аксельрода и Рабочего позиция Ленина становилась уязвимой. Летом 1904 года среди его сторонников все более и более распространяется мнение о необходимости примирения. Положение Ленина стало еще более неустойчивым после появления статьи (открытого письма, адресованного ЦК) Плеханова «Теперь молчание невозможно», явившейся ответом на книгу Ленина «Шаг вперед, два шага назад». Плеханов был явно оскорблен обвинениями в оппортунизме, и если до мая 1904 года он еще пытался сохранять хоть какую-то видимость беспристрастия, то теперь его позиция становится явно антиле- нинской. Плеханов прямо обратился к членам ЦК с вопросом: поддерживают ли они ленинский «бонапартизм»? В ситуации, когда книга Ленина вызвала негативную реакцию и со стороны столпов европейской социал-демократии (в частности, К. Каутского), и со стороны Плеханова, члены ЦК предпочли поискать компромиссное решение. Подобное развитие событий и вызвало появление «июльской» декларации ЦК, фактически сводившей на нет все результаты второго съезда партии. Лядов описывает ситуацию следующим образом: «Носков сейчас же по приезде за границу письменно предложил Ильичу вернуться снова в редакцию «Искры». По его мнению и по мнению всей тройки цекистов, этим был бы полностью восстановлен мир в партии. Одновременно Носков известил Ленина, что так как он ничего не возразил по поводу кооптации трех примиренцев в ЦК, то следовательно они считаются принятыми. Как сейчас помню, какое тяжелое впечатление произвела на Ленина декларация ЦК и эта наглая записка Носкова. «Это издевка над партией, — говорил он. — Это хуже измены Плеханова»[168].

Ответом Ленина было конституирование и организационное оформление собственной фракции. Только с этого момента Ленин начинает активную борьбу за созыв третьего съезда партии, не обращая более внимания на позицию Совета партии и лично Плеханова. К этому времени вокруг Ленина складывается весьма немногочисленный кружок интеллектуалов, разделяющих его взгляды на организационные принципы построения партии и на необходимость активизации борьбы с самодержавием. В мае

1904 года в Женеве появился А.Л. Богданов, сразу же заявивший себя сторонником «большинства» в своем знаменитом фельетоне «Каутский о наших партийных разногласиях» (помещенном в № 66 «Искры»). Личное свидание с Лениным убедило Богданова в правильности выбранной позиции, и затем на несколько лет он превращается в одного из ближайших соратников лидера большевиков. Один за другим к Ленину присоединяются Боровский, Ольминский (Александров), Вольский (Нилов), а позже — Луначарский, Базаров, Скворцов-Степанов. Вместе с Ле- пешинским, Бонч-Бруевичем, Лядовым и Красиковым они составили те литературные силы, которых ранее так не хватало Ленину.

М. Лядов в своей «Истории Российской социал-демократической Рабочей партии» утверждает, что знаменитая «конференция 22-х», положившая начало организационному оформлению большевизма, «собралась не в августе, как обычно пишут, а в сентябре, но решено было для конспирации назвать ее августовской»[169].

Однако сам факт созыва этой конференции вызывает некоторые сомнения. Скорее всего, текст декларации был составлен Лениным и заочно одобрен теми его сторонниками, чьи подписи появились под этим заявлением. Заявление «К партии» от имени 22 большевиков появилось сразу же после того, как Ленину стало известно содержание «июльской» декларации ЦК, т. е. именно тогда, когда Ленин осознал бесполезность дальнейших попыток объединить партию на платформе решений второго съезда. Ленин отсутствовал в Женеве (путешествовал в горах) и в первой половине августа, и в начале сентября 1904 года. Название деревушки, где якобы проходило это совещание, никто из тех, кто считался участником этого совещания, ни разу не упомянул (хотя мемуары оставили многие). Эта деревушка осталась неизвестной даже сотрудникам Истпарта, выпускавшим Ленинские сборники. Не имеем ли мы дело с мистификацией? Не проще ли было заранее подготовить согласованный текст, а затем (для солидности) выпустить его от имени конференции, чтобы тем самым подчеркнуть конституционность подобной декларации? Во всяком случае, текст документа не дает никаких оснований для уверенности в том, что он был составлен именно в середине августа в какой-то швейцарской деревушке. А само совещание (если поверить Лядову) действительно можно было провести в сентябре, равно как и не проводить вовсе.

Тем не менее, факт остается фактом — именно это заявление («К партии») положило начало конституирова- нию большевизма в самостоятельную политическую силу. Меньшевизм был обвинен в стремлении «удержать кружковые отношения, допартийные формы организации».[170] Констатировался кризис внутри партии, единственным выходом из которого назывался созыв третьего съезда.

Между тем, в эмигрантских центрах развернулась ожесточенная литературная полемика между «большинством» и «меньшинством». Лядов вспоминал: «Первой атакой со стороны большевиков после «Шагов» Ленина была брошюра «Наши недоразумения» Галерки и Рядового, т. е. Ольминского и Богданова… Носков, от имени ЦК, конфисковал в партийной типографии обложку и запретил выпускать эту книжку. Мы выпустили ее уже после разрыва с ЦК, как издание авторов… Наши брошюры стали выходить регулярно. Вышли Ольминского — «Долой бонапартизм», Шахова — «Борьба за съезд», Воровского (Орловского) — «Совет против партии», Ленина — «Заявления и документы о разрыве центральных учреждений с партией»[171]. В августе 1904 года в Женеве начинает работать издательство социал-демократической партийной литературы В.Д. Бонч-Бруевича (позднее — Бонч-Бруевича и Н. Ленина). Именно это издательство и взяло на себя печатание всех вышеупомянутых брошюр. Большевизм в этот начальный период своего существования представлял собою чисто литературное течение, отстаивающее законность решений второго съезда партии и ведущее борьбу за созыв третьего съезда. За один год ситуация изменилась, и у Ленина появилось интеллектуальное окружение, готовое отстаивать его взгляды в довольно жесткой полемике. Меньшевики презрительно именовали ленинцев большевистской «шпаной» (а Мартов — «галеркой»). Надо отметить, что все более частыми становятся оскорбления личного характера, чего вначале не было. Тон задавал Мартов, обвинивший Ленина в нечаевщине. Но этого показалось ему мало. Лепешинский вспоминал: «Нужно было выдумать что-нибудь позабористее, посочнее, оглушительнее… И вот он (Мартов. — А. Б.) выкраивает такую даже фразу: «сегодня нечаевщина, а завтра дегаевщина»[172]… Недаром же у Владимира Ильича, когда он пробежал глазами этот новый перл полемических красот Мартова, лицо искривилось презрительной усмешкой, и он реагировал на пахучее мартовское остроумие одной только фразой: «Ну, теперь довольно… Пора от Мартова отмежеваться… Нужен карантин… Ни в какую полемику я с ним больше не вступаю»[173].

С какого-то момента действующим лицам стало ясно, что личный конфликт зашел столь далеко, что возвращение к прежним отношениям просто невозможно. Но если тактика меньшевиков сводилась к простому выдавливанию Ленина и ленинцев из РСДРП, то сам Ленин лихорадочно искал теоретическое обоснование для окончательного идейного размежевания. В этот период в самой России велась яростная борьба между большевиками и меньшевиками за овладение местными комитетами, и большевики в этой борьбе действовали успешнее. В то же время Ленин был полностью изолирован в Совете партии (у Аксельрода даже появляется мысль освободить Ленина от членства в Совете), он потерял контроль над ЦК, он был лишен полномочий заграничного представителя ЦК.

В данной ситуации все усилия Ленина и его ближайшего окружения сосредотачиваются на организационном оформлении большевизма. Еще в начале 1904 года были образованы Южное и Северное бюро ЦК. Южное бюро возникло в Одессе в феврале 1904 года и объединило три комитета: Одесский, Николаевский и Екатери- нославский. Во главе бюро встали сторонники большинства В.В. Боровский, К.О. Левицкий (позднее ушедший к меньшевикам) и И.Х. Лалаянц. Северное бюро во главе с Н.Э. Бауманом объединило Петербургский, Московский, Северный, Тверской, Рижский и Нижегородский комитеты. Чуть позднее возникло Кавказское бюро, которое курировало Бакинский, Батумский, Тифлисский и Имерети- но-Мингрельский комитеты. Все три бюро контролировались сторонниками Ленина. Под эгидой этих трех бюро осенью 1904 года состоялись конференции указанных комитетов (южная, северная и кавказская), на которых был избран и утвержден состав Бюро Комитетов Большинства (БКБ). Первоначально в состав этого бюро вошли Ленин, А.Л. Богданов, М.Н. Лядов, Р.С. Землячка, М.М. Литвинов и С.И. Гусев. Позднее Северная конференция доизбрала членами БКБ А.И. Рыкова и П.П. Румянцева. В окончательном виде Бюро оформилось в конце декабря 1904 года. Секретарем Бюро Комитетов Большинства был избран С.И. Гусев.

Таким образом, осенью 1904 года Ленин, до сей поры колебавшийся и избегавший окончательного размежевания, решительно пошел на раскол. Но под столь радикальные действия необходимо было подвести теоретическую базу. И материал для этой базы поставили сами меньшевики. В изложении Лепешинского это выглядело следующим образом: «Редакция «Искры» опубликовала письмо к партийным организациям — только «для членов партии», — в котором излагала свой знаменитый «банкетный» план земской кампании. Как известно, в этом письме Мартов и К°, очень пренебрежительно отзываясь о таких демонстрациях, как, например, ростовская, и квалифицируя эти революционные выступления рабочих на улицу как «низший тип мобилизации масс», как «обычный, общедемократический тип», противопоставляет этому низшему типу гораздо более «высокую» тактику выступления рабочих на либеральных банкетах, если, конечно, воспоследствует на сие соизволение хозяев банкета… О, со времени написания «Протеста 17-и» против «Credo» Кусковой Владимир Ильич не испытывал такого боевого зуда. «Письмо» редакции «Искры» появилось в тот день утром, а к вечеру, ко времени собрания нашей фракции в столовой, у Ильича уже была готова отповедь меньшевикам (изданная затем отдельной брошюрой под заглавием «Земская кампания и план «Искры»…)[174].

Данная работа Ленина действительно стала первой вехой в теоретическом становлении большевизма — уже не как аморфной группы единомышленников внутри РСДРП, как это было в период написания «Шаг вперед, два шага назад», а как организованного политического течения внутри российской социал-демократии. При этом были заявлены претензии на «чистоту» и ортодоксальность именно большевистского варианта марксизма. Ленин называет странной самую мысль о том, «чтобы требования рабочей демократии предъявляла правительству либеральная демократия». Ленин отказывает русским либералам из числа земцев-конституционалистов и сторонников «Освобождения» в праве называть себя демократами, ибо они «уклоняются от последовательной и ясной демократической программы», и при этом не участвуют в борьбе, а «стоя между двумя борющимися сторонами (правительством и революционным пролетариатом) лишь учитывают в свою пользу результат борьбы»[175]. План Аксельрода о воздействии на буржуазную оппозицию со стороны рабочего движения — по Ленину — есть пошлость. По мнению Ленина, воздействовать надо на правительство, а не на либеральную оппозицию.

И хотя в брошюре нет прямых обвинений редакции «Искры» в оппортунизме — содержание говорит само за себя. Тем самым было обозначено различие в подходах к формулированию практических задач рабочего движения. Брошюра представляла собой по сути «брошенную перчатку» — приглашение к теоретической дуэли, в которой так нуждался Ленин. Как раз в это время был решен вопрос и об издании собственной газеты, получившей (по инициативе Ленина) название «Вперед». В редакцию вошли Ленин, Боровский, Ольминский и Луначарский. Стоит отметить, что двое из этой группы (Боровский и Ольминский) имели народовольческое прошлое, а Луначарский уже в те годы был весьма вольным толкователем марксизма и поклонником философии Авенариуса. Но именно усилиями этой группы был заложен теоретический фундамент раннего большевизма.

М.Н. Лядов позднее свидетельствовал: «Ясно припоминается наше ночное заседание в Женеве, когда решался вопрос о газете. Ильич сразу преобразился, у него и следа не осталось от прежнего уныния, усталости. Это был привычный нам всем неутомимый, энергичный, остроумный руководитель Ильич, который твердо взял в свои руки все дело… Теперь, когда ясно обнаружились принципиальные разногласия в тактических вопросах, Ленин готов был идти до конца, на раскол, на полный разрыв с меньшевиками…»[176] До этого, по признанию Лядова, Ленин удерживал своих соратников от окончательного разрыва с меньшевиками, говоря: «В России не поймут, из-за чего мы деремся»[177]. Разумеется, не только это останавливало Ленина — причин было много. Вся логика поведения Ленина до появления «июльской» декларации ЦК говорит о том, что он боролся за влияние в РСДРП, не оставляя надежды перетянуть на свою сторону Плеханова. И только тогда, когда он сам оказался фактически на грани полной изоляции внутри партии, когда он увидел, как вольно обращаются его противники с принципами внутрипартийной демократии (к которой до определенного момента он относился с высочайшим пиететом) — Ленин пошел на раскол и организационное оформление собственной фракции. Но, судя по всему, и в декабре 1904 года раскол мыслился Лениным как временный тактический ход для организации проведения третьего съезда РСДРП и овладения партией в целом. Лишь в ходе третьего съезда и партконференции меньшевиков весной 1905 года стало ясно, что меньшевизм, как и большевизм, переросли фракционные рамки, превратившись в самостоятельные политические течения с достаточно быстро дифференцирующейся идеологией, объединить которые если и возможно, то только чисто механически и формально.

В период, предшествующий третьему съезду, формулируются лишь основные постулаты большевистской теоретической платформы, замкнутой на конкретную политику и в самой малой степени апеллирующей к абстракциям марксистской доктрины. Во главу угла ставятся проблемы активизации классовой борьбы и революционно-демократической диктатуры, как возможного и желательного результата надвигающейся революции. Интеллектуальное окружение Ленина пополняется людьми из группы А.Л. Богданова (которую он собрал вокруг себя в калужской ссылке) — это Базаров (Руднев), Скворцов (Степанов), Авилов, Луначарский. Эти люди уже тогда, по выражению Луначарского, далеко ушли от плехановской ортодоксии, столь близкой уму и сердцу Ленина.

Стоит отметить, что и в самом начале генезиса большевизма Ленина поддержали и яростно отстаивали его позицию люди, далекие от марксистской ортодоксии, такие, как, например, Ленгник, известный своими неокантианскими взглядами, или Лепешинский, прошедший через народнические кружки и сохранивший критическое отношение к марксистскому доктринерству. Но философские расхождения не играли принципиальной роли по той простой причине, что большевизм в тот период представлял собою скорее особое тактическое направление внутри социал-демократии, без претензий на роль нового учения или новой философской интерпретации марксизма. Полемика, которая велась с меньшевиками в тот период, также в основном затрагивала проблемы тактики, а цели в далекой перспективе все еще казались общими. В низовых организациях РСДРП в России конфликт между большинством и меньшинством вплоть до лета

1905 года не проявился столь остро, как в эмиграции, и присоединение к той или иной фракции часто имело формальный или случайный характер[178]. Тем не менее можно говорить о том, что принципиальные расхождения даже в тактических вопросах рано или поздно должны были привести к различному видению целей и перспектив социал- демократии в России. Теоретический большевизм раннего периода был плодом не столько революционной практики, сколько идейной полемики с меньшевиками, т. е. его основные постулаты во многом формулировались «от противного». Практика лишь вносила коррективы в теорию. Теория, апеллирующая к практике, и практика, замкнутая на теорию — вот смысловой стержень раннего большевизма. Еще одной отличительной его чертой являлась принципиальная антибуржуазность и неприятие либералов в качестве возможных союзников.

Возникнув случайно и по формальным признакам (в силу преобладания сторонников Ленина и Плеханова в голосовании при выборе редакции ЦО и состава ЦК партии), термин «большевизм» постепенно стал наполняться вполне определенным смысловым содержанием. К характерным признакам раннего большевизма можно отнести признание необходимости жесткой централизации партийных структур и готовность подчиняться вытекающей из этой централизации жесткой дисциплине, акцентирование политических аспектов классовой борьбы, отрицание за либеральной буржуазией права на лидерство в надвигающейся революции, расчет на вовлечение в революционный процесс крестьянской массы. Тем самым будущей революции хотели придать общедемократический характер, что, по мысли Ленина, позволило бы в случае свержения самодержавия установить революционно-демократическую диктатуру. Либеральная буржуазия и ее интересы как бы заранее исключались из политического процесса. Однако сама теория революции стала разрабатываться Лениным уже непосредственно на фоне происходящих в России событий начала 1905 года.


Глава 4
Генезис большевизма. Первая русская революция

Большевизм приобрел форму организованного движения внутри РСДРП буквально накануне революционных событий в России. Дальнейшее его становление и развитие было весьма тесно связано с первой русской революцией 1905–1907 годов, которая заметным образом повлияла как на формирование большевистской идеологии, так и на оформление организационных структур.

Не прекращая полемики с меньшевиками и не прекращая борьбы за созыв третьего съезда, Ленин все более и более втягивается в разработку теории политической революции. Иными словами, политическая практика становится предметом теоретического анализа. При этом особо следует подчеркнуть, что, в то время как меньшевики продолжают рассматривать происходящие в России процессы через призму схоластически воспринятых абстракций современного им марксизма, ленинская апелляция к марксистской доктрине все более и более подчиняется политической практике. Собственно говоря, речь идет о марксистской доктрине в плехановской интерпретации. Вряд ли можно назвать то знание текстов марксистских классиков, которым владели русские революционеры в начале XX века, полноценным. Но, с другой стороны, именно это знание называлось марксизмом в ту эпоху. В этот период возникают две различные (основанные на разных принципах) трактовки марксизма. Первая из них, представленная ранним Каутским, Вильгельмом Либкнехтом и значительно развитая Плехановым, интерпретировала марксизм, исходя из принципа причинно-следственных связей. В силу этого классовые антагонизмы рассматривались как непреодолимая неизбежность существования буржуазного общества, а теория общественного прогресса связывала этот прогресс исключительно с революционным разрешением этих конфликтов. Эдуард Бернштейн в основу своей интерпретации марксизма положил принцип экономической целесообразности, имея в виду, прежде всего, рационализм социально-экономической структуры буржуазного государства. По его мысли, социализм сможет утвердиться в качестве нового общественного строя только тогда, когда станет экономически целесообразным с точки зрения большинства общества. Акцент делался на кооперации хозяйственной деятельности и создании системы хозяйственной демократии. Но политическая революция данную проблему не только не решает, она отбрасывает общество назад. И Плеханов, и Ленин не приняли такую трактовку марксизма, ибо она означала принятие тактики «классового сотрудничества» и социал-реформиз- ма. Но Ленин пошел в своем неприятии гораздо дальше Плеханова, подчеркивая при этом своеобразие социального содержания русского капитализма.

Сделав вывод об изначальной контрреволюционности русской либеральной буржуазии, ее заинтересованности в сохранении монархии, Ленин неизбежно должен был прийти к мысли об изоляции русской буржуазии. Русская революция — по Ленину — будет буржуазной не в силу политического лидерства буржуазии, а в силу участия в ней громадных масс мелкобуржуазных слоев города и деревни, т. е. крестьян и мещан. Их революционность обусловлена отсутствием демократических свобод и сохранением пережитков крепостничества, они заинтересованы в свержении самодержавия и установлении демократических форм правления. Но затем, считал Ленин, русская революция стимулирует рост революционной активности в Европе, которая в конечном итоге приведет к социалистической европейской революции. После этого социалистическая революция в России также становится неизбежной. Эта схема, заявленная в свое время Энгельсом как наиболее возможная модель реализации социалистического проекта, казалась Ленину вполне реалистичной. Для ее осуществления необходима лишь правильная тактика борьбы с самодержавием, которая рано или поздно обеспечит его свержение. И Ленин приступает к разработке теории политической революции.

Уже в статье «Самодержавие и пролетариат», появившейся в первом номере газеты «Вперед», Ленин заявляет, что «для пролетариата борьба за политическую свободу и демократическую республику в буржуазном обществе есть лишь один из необходимых этапов в борьбе за социальную революцию, ниспровергающую буржуазные порядки».[179] Для того чтобы ускорить приближение этой конечной цели, говорит Ленин, «необходимо понимать отношение классов в современном обществе»[180].

Через месяц, в третьем номере газеты, в статье «Рабочая и буржуазная демократия» Ленин уже пользуется термином «классовый анализ» и ставит поддержку пролетариатом буржуазной демократии в зависимость от участия ее в борьбе с самодержавием.

Ленин заявляет о самостоятельности рабочего класса и его интересов, в то время как меньшевистская «Искра» советует выбросить за борт «идею гегемонии». Революция в России уже началась, но за границу сведения о событиях Кровавого воскресенья в Петербурге проникают с запозданием. Как только европейские газеты приносят известия о начале революции, Ленин откликается на эти известия статьей «Революционные дни», в которой призывает к более энергичной пропаганде лозунга «всенародного вооруженного восстания». Два события поражают его воображение — всеобщая стачка в Петербурге, предшествовавшая Кровавому воскресенью и парализовавшая жизнь громадного города, а также та быстрота, с которой мирная манифестация превратилась в баррикадные бои.

Многие исследователи отмечают, что в ленинском восприятии январских событий в России есть элемент восторженной идеализации, переоценки реального уровня революционных настроений. Это действительно так, и в дальнейшем мы подробно проанализируем причины подобного восприятия. Но, с другой стороны, именно январские события послужили отправной точкой в разработке Лениным теории политической революции, оказавшейся вполне реалистичной. В статье «Первые уроки», написанной в начале февраля 1905 года, Ленин делает следующий вывод: «В общем и целом, стачечное и демонстрационное движение, соединяясь одно с другим в различных формах и по различным поводам, росли вширь и вглубь, становясь все революционнее, подходя все ближе и ближе на практике к всенародному вооруженному восстанию, о котором давно говорила революционная социал-демократия»1. И затем Ленин ссылается на свою брошюру «Что делать?», в которой впервые был выдвинут лозунг всенародного вооруженного восстания. Таким образом, в основу теории были положены две базовые категории — «всеобщая стачка» и «всенародное вооруженное восстание».

В дальнейшем разработка теории идет в ожесточенной полемике с меньшевиками. В статье «Две тактики», опубликованной в шестом номере «Вперед» (февраль 1905 года), Ленин подвергает критике тезис меньшевистской «Искры» о том, что в России есть только две организованные политические силы: бюрократия и буржуазия. Ленин заявляет о рабочем движении, которое, по его словам, «у нас на глазах вырастает в народное восстание». Ленин призывает готовиться к восстанию, разъясняя при этом, какой именно смысл он вкладывает в понятия «подготовки, назначения и проведения вооруженного всенародного восстания». Он делает это от обратного, используя брошюру «Две диктатуры» своего старого оппонента Мартынова. Мысль Мартынова сводится к тому, что «только дворцовые перевороты и пронунциаменто могут быть заранее назначены и проведены с успехом по заранее заготовленному плану, и именно потому, что они не есть народные революции, т. е. перевороты в общественных отношениях, а только перетасовки в правящей клике. Социал-демократия всюду и всегда признавала, что народная революция не может быть заранее назначена, что она не изготовляется искусственно, а сама совершается»[181].

Контраргументация Ленина предельно проста: «Не может быть назначена народная революция, это справедливо… Но назначить восстание, если мы его действительно готовили и если народное восстание возможно, в силу совершившихся переворотов в общественных отношениях, вещь вполне осуществимая… Восстание может быть назначено, когда назначающие его пользуются влиянием среди массы и умеют правильно оценить момент»[182]. Иными словами, История подвержена вмешательству субъективных факторов, и в этом, по мнению Ленина, нет ничего, что противоречило бы постулатам классического марксизма. Отсюда один шаг до радикального вывода: Историей можно управлять, поскольку людьми можно манипулировать. Но Ленин (по крайней мере, в те годы) слишком сосредоточен на идее революции и радикального переустройства мира, чтобы обратить внимание на подобный вариант вывода из своей посылки. Позднее, скорее всего (и, особенно, после 1917 года), Ленин не мог не прийти к подобной мысли.

К мысли о неизбежности развития событий во всенародное вооруженное восстание Ленин возвращается снова и снова, из статьи в статью. Причем он не исключает два варианта такого развития — либо стихийный взрыв массового недовольства, вызванный неадекватной политикой самодержавия, либо подготовка и проведение восстания под руководством РСДРП, если для этого в стране возникнет благоприятная ситуация и пролетариат будет в состоянии поддержать такое восстание.

Весьма кстати для Ленина в № 85 газеты «Искра» появилась статья Парвуса, в которой тот подверг критике отсутствие четкой организации социал-демократического движения в России и выдвинул лозунг, призывающий «организовать революцию». Ленин откликнулся на призыв Парвуса статьей «Должны ли мы организовать революцию?», опубликованную в седьмом номере газеты «Вперед» в феврале 1905 года. «Организовать да организовать, твердит Парвус, точно он вдруг большевиком сделался», — дает Ленин волю своему сарказму. И поясняет, что призыв Парвуса «создать организацию, которая явилась бы связующим ферментом» лишь подтверждает правильность его, ленинской, идеи о необходимости существования организации профессиональных революционеров. Но все же данная статья интересна не этим, а тем, что Ленин впервые открыто заявляет в ней свое понимание роли социал-демократии в буржуазной революции — она ни в коем случае не должна уступать руководство революцией буржуазии, ибо «техника» революции неотделима от политики, следовательно — вопрос в том, кто кого использует для достижения своих целей.

В том же номере газеты опубликована и ленинская статья «О боевом соглашении для восстания», в которой Ленин, цитируя письмо-обращение Георгия Гапона к революционным партиям, полностью соглашается с его видением ближайших целей революции:

1) свержение самодержавия, 2) временное революционное правительство, 3) немедленная амнистия борцам за политическую и религиозную свободу… 4) немедленное вооружение народа, 5) немедленный созыв всероссийского учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права.

Таким образом, можно констатировать, что, создавая свою теорию политической революции, Ленин отталкивался от тех идей, которые уже были заявлены, которые витали в воздухе, которые отражали реальные настроения революционно настроенных кругов общества. Разумеется, сама по себе религиозная свобода Ленина (питавшего искреннее отвращение и к религии, и к ее служителям) вряд ли интересовала. Но как лозунг, на котором можно сплотить массы, такая идея Ленина вполне привлекала.

Однако все теоретические посылки Ленина упирались в необходимость существования революционной с.-д. рабочей партии, а за нее еще предстояло побороться. И Ленин с удвоенной энергией берется за подготовку и проведение третьего съезда РСДРП. В определенной мере на него сыграли обстоятельства. В феврале 1905 года на квартире писателя Леонида Андреева были арестованы почти все члены ЦК РСДРП, за исключением Л. Красина и А. Любимова. Леонид Красин, которому пришлось стать свидетелем событий Кровавого воскресенья 9 января, по его собственным словам, «был потрясен этой великой трагедией петербургского рабочего класса»[183].

Побывав после этого в Швейцарии и лично побеседовав с Плехановым, Аксельродом и Мартовым, он пришел к выводу о том, что позиция меньшевиков неадекватна ситуации в России («мы увидели действительный оппортунизм и гнилость занятой ими позиции»)[184]. После этого начинается его постепенное сближение с Лениным. Его мнение было достаточно авторитетным и для второго (оставшегося на свободе) члена ЦК — А. Любимова. В результате в марте 1905 года был подписан договор между ЦК и Бюро комитетов большинства об образовании Организационного комитета по созыву третьего съезда партии. В состав ОК вошли все члены БКБ и ЦК. В ответ на это Совет партии, состоявший исключительно из представителей «меньшинства», обвинил большевиков в том, что они совершают переворот и упраздняют тем самым партийный устав.

Ленин в неопубликованном тогда письме партийным комитетам, разъясняя свою позицию, выдвинул контраргументы: «Совет не пожелал исполнить волю партии и тем сам упразднил партийный Устав и поставил себя вне партии. При таком условии ОК обязан был созвать съезд независимо от Совета»[185]. Действительно, большинство российских комитетов в тот момент поддержало идею созыва нового съезда.

Непосредственно перед съездом Ленин публикует в газете «Вперед» несколько статей, которые в значительной степени раскрывают его видение происходящих в России процессов и логику его умозрительных построений предполагаемого развития событий. В частности, в статье «Социал-демократия и Временное революционное правительство» Ленин вновь возвращается к критике работы А. Мартынова «Две диктатуры», доказывая, что демократический переворот неизбежно будет поддержан большинством населения, на которое и должна опираться революционно-демократическая диктатура. Ясные очертания приобретает идея о революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства как первой фазе революции, ибо, как пишет Ленин, «сколько-нибудь прочной… может быть лишь революционная диктатура, опирающаяся на громадное большинство народа. Русский же пролетариат составляет сейчас меньшинство населения России. Стать громадным, подавляющим большинством он может лишь при соединении с массой полупролетариев, полухозяйчиков, т. е. с массой мелкобуржуазной и сельской бедноты». Как видим — никаких призывов к непосредственному захвату власти революционерами. Но при этом — убежденность в том, что вооруженное восстание практически неизбежно.

На чем основывалась эта убежденность? Ленин считал, что самодержавие никогда и не под каким видом добровольно не уступит своих позиций, а русская буржуазия предпочтет лучше договориться, сторговаться с царизмом, чем выступить под революционными лозунгами. В этой ситуации единственной силой, способной возглавить ан- тисамодержавные выступления пролетариата и мелкобуржуазных масс, является социал-демократия. И если основные вопросы (включая предоставление конституции) самодержавием решены не будут — революционный взрыв предрешен.

Стоит отметить, что в революционном потенциале русской буржуазии сомневался и Мартов. Он не исключал такого развития событий, при котором социал-демократам в виду политической инертности русской буржуазии надо будет самим брать власть. Но если в этом случае русская революция не найдет поддержки у европейского пролетариата и никакой социалистической революции в Западной Европе не произойдет, русскую революцию ждет судьба Парижской Коммуны. Мартов в то время оценивал ситуацию гораздо более реалистично, чем Ленин, но этот реализм мешал ему в его роли одного из вождей социал-демократии. Лидерам революции надо быть адекватным самым радикальным настроениям масс, надо, чтобы планка поставленной цели всегда была выше возможного. Только в этом случае массы могут ответить «взаимностью». И это интуитивно уловил Ленин.

Непосредственно в России основную организационную работу по проведению третьего съезда взял на себя А.Л. Богданов, объехавший всю Россию и обеспечивший признание легитимности съезда большинством местных

организаций. Его правой рукой в этой работе стал Лев Каменев, тогда еще юный студент. Именно с этого момента Богданов становится известен партии и превращается в крупную фигуру большевизма. Уже тогда философские изыски Богданова (его увлечение философией Маха и Авенариуса) вызывали определенный скепсис у Ленина, но в вопросах тактики между ними никаких расхождений не было. Богданов притягивал к себе интеллектуалов и был крайне полезен Ленину в его полемике с меньшевиками.

Меньшевистская конференция в Женеве, на которой присутствовали представители 15 комитетов РСДРП, приняла общую политическую резолюцию, в которой было указано на буржуазный характер начинающейся в России революции, а потому категорически отрицалась возможность захвата власти (власть можно было взять только в том случае, если революция перекинется в передовые страны Западной Европы). Социал-демократической партии предписывалось оставаться «партией крайней революционной оппозиции». Однако, противореча самим себе, меньшевики включили в резолюцию пункт о завоевании органов местного самоуправления. В целом на фоне третьего съезда, организованного большевиками, Женевская конференция выглядела бледно, и это вынуждены были признать сами меньшевики.

Влияние Ленина на третьем съезде выросло неимоверно. Его взгляды на ход и перспективы революции нашли свое отражение во всех резолюциях, принятых съездом. Некоторые мысли, высказанные им на съезде, заслуживают внимания. В частности, Ленин отметил, что «ответить категорически, следует ли участвовать в земском соборе — нельзя. Все будет зависеть от политической конъюнктуры, системы выборов и других конкретных условий, которые заранее учесть нельзя». Налицо признание взаимной опосредованности объективных и субъективных факторов. Однако резолюции были составлены в гораздо менее прагматичном духе. Съезд признал основной зада- чей партии организацию пролетариата для непосредственной борьбы с самодержавием путем вооруженного восстания и массовых политических стачек. Съезд постановил, что «в зависимости от соотношения сил и других факторов, не поддающихся точному предварительному определению, допустимо участие во временном революционном правительстве уполномоченных нашей партии, в целях беспощадной борьбы со всеми контрреволюционными попытками и отстаивания самостоятельных интересов рабочего класса»[186]. В резолюции «По вопросу об открытом политическом выступлении РСДРП» говорилось о необходимости «пользоваться каждым случаем открытого выступления для противопоставления общедемократическим требованиям самостоятельных классовых требований пролетариата, для организации его в самом ходе таких выступлений в самостоятельную социал-демократиче- скую силу»[187]. Резолюция также призывала «принять меры к тому, чтобы наши партийные организации, наряду с сохранением и развитием своего конспиративного аппарата, приступили немедленно к подготовке целесообразных форм перехода во всех случаях, когда это возможно, к открытой деятельности социал-демократической партии, не останавливаясь при этом и перед столкновением с вооруженной силой правительства»[188]. Фактически тем самым легализация РСДРП ставилась на одну доску с инициированием гражданской войны. В резолюции «Об отношении к крестьянскому движению» содержался призыв организации революционных крестьянских комитетов, целью которых Ленин считал проведение революционно-демократических преобразований в деревне и избавление крестьян от полицейско-чиновничьего и помещичьего гнета. Одновременно резолюция призывала «стремиться к самостоятельной организации сельского пролетариата, к слиянию его с пролетариатом городским под знаменем социал-демократической партии и к проведению представителей его в крестьянские комитеты»[189].

Особый интерес вызывает резолюция «Об отколовшейся части партии». Уже само название говорит о том, что Ленин в мае 1905 года считал себя победителем во внутрипартийной борьбе и названием резолюции подчеркивал, что большая часть РСДРП идет за ним. Меньшевикам тем самым было отказано даже в праве называть себя фракцией РСДРП. Это не помешало Ленину одобрить тайную (не подлежащую разглашению) резолюцию съезда «О подготовке условий слияния с меньшевиками», которой Центральному Комитету поручалось выработать условия слияния с «отколовшейся частью» РСДРП. Ленину приходилось считаться с настроениями в низовых организациях, значительная часть которых выступала за слияние «большинства» и «меньшинства» в единую партию. В то же время Ленин настоял на принятии съездом резолюции, позволяющей ЦК распускать те комитеты, которые откажутся признать решения третьего съезда, и утверждать параллельные им большевистские комитеты. Правда на практике эта резолюция почти не выполнялась. Более того, в дальнейшем в некоторых регионах начинается стихийное объединение большевистских и меньшевистских организаций «снизу», по инициативе рядовых партийцев. Одной из первых организаций, где произошло такое слияние, стал Одесский комитет РСДРП.

Стоит отметить также, что съезд поручил ЦК и местным организациям «в случае надобности входить во временные боевые соглашения с организациями социалистов-революционеров»[190]. Это было признание ведущей роли эсеров в лагере «революционно-буржуазной демократии». Эсеры рассматривались как возможный союзник не только при свержении самодержавия, но и в установлении диктатуры пролетариата и крестьянства.

Резолюция «Об отношении к либералам» лишь подтвердила старую ленинскую линию на изоляцию либеральной буржуазии, призывая «разъяснять рабочим антиреволюционный и противопролетарский характер буржуазно-демократического направления…»[191].

Таким образом, съезд фактически оформил курс на свержение самодержавия и участие во временном революционном правительстве. Подобные положения выходили за рамки программы-минимум, принятой на втором съезде партии, но полностью отвечали ленинскому видению развития событий.

Однако далеко не по всем вопросам делегаты съезда единодушно пошли за Лениным. Ленин решительно стоял за сохранение в партии двух центров (ЦК и ЦО). Подавляющее большинство делегатов проголосовало за единый центр (ЦК), действующий в России. По этому вопросу Ленин и Боровский воздержались от голосования. В ЦК были выбраны Ленин, Рыков, Богданов, Красин и Постоловский. Редактором ЦО — газеты «Пролетарий» был избран Ленин, причем было заявлено, что «Пролетарий» является общепартийным органом, в отличие от газеты «Вперед», являвшейся органом Бюро комитетов большинства, а потому прекращающей свое существование. Это не было формальностью, это была заявка на возможность восстановления единства в партии на платформе «большинства».

На съезде выявился еще один больной вопрос — о желательности (по мнению Ленина и Богданова) активного включения рабочих в местные комитеты партии. Выяснилось, что в партии, именующей себя «рабочей», рабочих в руководстве почти нет: в Петербургском комитете — один, в Бакинском — один, в Севастопольском — ни одного, и так — по всей России. Большинство делегатов, однако, не поддержали мнения Ленина и Богданова. При голосовании по этому вопросу теоретики и литераторы (т. е. в основном представители эмиграции) поддержали Ленина, а практики, ведущие работу в подполье, почти единогласно высказались против. Было решено никакой резолюции по этому вопросу не принимать[192]. Тем не менее, проблема не утратила своей остроты, оставаясь «камнем преткновения» до 1917 года, когда партия действительно стала быстро обрастать «пролетарскими» кадрами. Несмотря на заявление Ленина о том, что у рабочих есть «классовый инстинкт» и они быстро становятся выдержанными социал-демократами, большинство делегатов, принадлежавших в основном к разночинной интеллигенции, предпочли довериться своему опыту. Подпольная работа требовала гибкости ума и принятия, порой, нетривиальных решений, на что рабочие в большинстве своем просто не были способны. Кроме того, рабочим часто не хватало самостоятельности, которой обладали прошедшие школу революционного подполья интеллигенты. Кстати, и сами выступления делегатов в ходе съезда, вполне самостоятельные и аргументированные, показали, что этой партии трудно навязать что-либо, противоречащее ее духу и видению ситуации. М. Лядов отмечал, что именно на этом съезде происходила окончательная закалка большевистской идеологии: «Каждый делегат высказывался буквально по всем вопросам. Еще недавно меньшевики глумились над нами, что все большевики — это стадо безмолвных баранов, которые слепо идут за Лениным, единственным свои вождем. На третьем съезде уже ясно наметилась наряду с Лениным сильная группа теоретиков и не менее сильная группа практиков, которые на деле показали, что они могут руководить движением»[193].

Очевидно, М.Н. Лядов имел в виду А.Л. Богданова и его окружение, Леонида Красина (взявшего под свой контроль Боевую техническую группу при ПК РСДРП, а после поражения декабрьского вооруженного восстания — возглавившего ее), а также А.И. Рыкова, выдвинувшего на съезде идею создания «единого русского центра», способного противостоять влиянию заграничных комитетов.

После окончания съезда 10 мая 1905 года в Лондоне прошло заседание (пленум) ЦК, на котором были распределены основные обязанности. За технику, типографию, транспорт и финансы должен был отвечать Л.Б. Красин, в помощь которому были выделены М.М. Литвинов и А.И. Любимов. Им подчинялось и Центральное техническое бюро, которым руководил И.М. Бибиков. Ленин был избран от ЦК РСДРП в Международное социалистическое бюро, являясь фактически руководителем заграничной части ЦК. В состав Бюро ЦК в России вошли А.Л. Богданов, Л.Б. Красин и Е.Д. Стасова.

Третий съезд конституировал большевизм в виде небольшой по численности, но четко структурированной и хорошо организованной партии профессиональных революционеров. По самым приблизительным данным, численность партии большевиков в тот момент не превышала восьми тысяч человек. Примерно 40 % членов партии составляла интеллигенция, в основном студенты и учащаяся молодежь, учителя и медики. Но в большинстве своем это были люди, преданные идее социальной революции, хорошо образованные, психологически готовые к самопожертвованию. Это была действительно элитарная партия, т. е. Ленину удалось на какое-то время сплотить вокруг себя контрэлиту российского общества и выработать более или менее реальную программу свержения самодержавия. Биографии людей, заявивших о себе в тот период большевизма, поражают воображение. «Иннокентий» (Дубровинский), Иван Бабушкин, тов. «Маркс» (Арцыбушев), «Марат» (Шанцер) и многие другие — все они принадлежали к числу явных нонконформистов, не желающих признавать законность тех общественных устоев, которые существовали в России. Весьма показательна в этом отношении биография Василия Петровича Ар- цыбушева. Этот человек еще в 1879 году пошел в ссылку в Восточную Сибирь, а затем участвовал в неудачной попытке побега из ссылки через Северный Ледовитый океан. В 1890-е годы он стал марксистом (по уверениям его товарищей, знал первый том «Капитала» наизусть). В его характере сочетался здоровый рационализм и необузданная фантазия. Например, исправно работая в Управлении Самаро-Златоустинской железной дороги, Арцыбушев во время русско-японской войны намеревался взорвать Сыз- ранский мост через Волгу (в мае 1905 года), чтобы воспрепятствовать продвижению войск на Дальний Восток, а затем распропагандировать скопившиеся войска в революционном духе. Именно В.П. Арцыбушев, являясь членом Восточного бюро ЦК, решительно способствовал переходу восточных комитетов РСДРП на позиции «большинства».

Но был и другой тип революционера-нонконформиста, тип рядового бойца партии, абсолютно лишенного каких-либо амбиций, а честно и незаметно выполнявшего порученную ему работу. Так, например, М. Лядов сообщает в своих воспоминаниях о некоей Ирине, дочери инспектора гимназии, содержавшей конспиративную квартиру: «Такие технические работники, как Ирина, как сотни других, разбросанных по нелегальным складам, подпольным типографиям, представляли из себя настоящих подвижников… Они урывками узнавали про… жизнь партии. Вот к такому типу настоящего крота-подпольщика, оторванного от жизни, но слепо верующего в революцию и в партию, принадлежала и эта Ирина…»[194]

Более известной в партии была хранительница склада нелегальной литературы в Петербурге Ольга Михайловна Генкина, трагически погибшая в 1905 году. Через ее склад прошла не одна сотня неофитов революционного подполья. Побывавший у нее на квартире в 1902 году Андрей Шотман (будущий видный большевик) вспоминал: «От такого количества и такого разнообразия нелегальных брошюр и газет у меня глаза разбежались»[195]. Люди, подобные О.М. Генкиной и Ирине, сделали революцию смыслом своей жизни, и без таких людей существование партии большевиков было бы просто невозможно. Но такие люди не могли бы появляться неведомо откуда, их рождала сама среда, их нонконформизм питала обстановка дикого произвола власти и господства обывательщины. К моменту третьего съезда эти люди уже психологически были готовы идти до конца, и именно к ним апеллировали резолюции съезда.

Между тем, сама ситуация в России отвечала самым сокровенным чаяниям лидеров революционного подполья. На протяжении весны и лета 1905 года происходила дальнейшая революционизация массовых настроений и активизация забастовочного движения. Мартын Лядов вспоминал впоследствии: «Чисто заговорщический террор отдельных интеллигентов-эсеров летом 1905 года превратился в массовую, чисто пролетарскую партизанскую войну против всяких представителей государственной власти. Убийства жандармов, полицейских, губернаторов, провокаторов стали повседневным явлением. Очень часто эти убийства совершались помимо какой бы то ни было организации, задумывались и приводились в исполнение отдельными группами рабочих, а иногда под влиянием рабочих и отдельными группами крестьян. Почти всюду создавались боевые дружины, делались почти открыто сборы на приобретение оружия…»[196] Причем эти сборы производились в основном в среде буржуазной публики, в ту пору откровенно симпатизирующей в своем большинстве революционным партиям. Воспоминания Леонида Красина рисуют довольно красочную картину: «В те времена, при минимальном дифференцировании классов и при всеобщей ненависти к царизму, удавалось собирать деньги на социал-демократические цели даже в кругах сторонников «Освобождения» Струве. Считалось признаком хорошего тона в более или менее радикальных или либеральных кругах давать деньги на революционные партии, и в числе лиц, довольно исправно выплачивающих ежемесячные сборы от 5 до 25 рублей, бывали не только крупные адвокаты, инженеры, врачи, но и директора банков и чиновники государственных учреждений… Давались спектакли, вечера, концерты, сборы от которых шли в пользу с.-д. Были случаи, когда в пользу партий передавались имения».[197] Можно смело сказать, что начинавшаяся революция была буржуазной хотя бы в силу того, что финансировалась радикальными буржуазными кругами. Однако это финансирование прекратилось почти сразу же после опубликования царского манифеста 17 октября 1905 года. Отсюда — и рост числа «экспроприаций» в 1906 и 1907 годах.

После окончания третьего съезда ленинская публицистика приобретает все более и более антибуржуазный характер. Образчиком этой публицистики является статья «Политические софизмы», появившаяся в последнем номере газеты «Вперед» (№ 18 от 5(18) мая 1905 года).

Анализируя сложившуюся в России ситуацию, Ленин замечает, что буржуазия оказалась в более выгодном положении, чем пролетариат. Появившаяся в России относительная свобода слова используется в основном «буржуазными» газетами, идет процесс легализации либерального движения, в то время как рабочее движение по-прежнему вне закона. В центре внимания Ленина — «Проект русской конституции», опубликованный в неподцензурной либеральной газете «Освобождение». Ленин предлагает своим читателям «классовый анализ» этого проекта, обращая внимание на сохранение монархии, двухстепенные выборы в верхнюю палату предполагаемого парламента, ценз оседлости. Причем авторы этого проекта и не скрывают, а наоборот, пытаются оправдать тот факт, что преобладающее значение в таком парламенте получат крупные землевладельцы и предпринимательский класс. Называя это политическими софизмами, Ленин заявляет, что если уже сейчас наиболее радикальные из либералов оправдывают подобную «демократию», то что же будет дальше? На чем сторгуются дельцы либерализма? — задает он вопрос. И в дальнейшем слово «сделка» все чаще и чаще начинает появляться в ленинских работах. В мае — июне одна за другой в «Пролетарии» появляются статьи, разоблачающие соглашательство буржуазии. Эта тема становится наиболее болезненной для Ленина. Об этом уже не раз писали историки. В частности, Ю.В. Степанов, анализируя содержание ленинских работ «Советы консервативной буржуазии», «О временном революционном правительстве», «Разгром», «Революционная борьба и либеральное маклерство» и некоторых других, обращает внимание на тот факт, что «чем активнее становится либеральная буржуазия на своих съездах, чем требовательнее обращения к царю с напоминанием о его обещании созвать «выборных», тем больше ярости в нападках В.И. Ленина на либералов, тем строже становятся его напоминания рабочим о том, что либералам верить нельзя, что они обязательно обманут и заключат сделку с царизмом, что только рабочее восстание может дать свободу»[198].

В контексте данного вывода наибольший интерес представляет статья «Демократические задачи революционного пролетариата», опубликованная в газете «Пролетарий» № 4 от 4 (17) июня 1905 года. «Центр тяжести, — заявляет Ленин, — передвигается теперь с вопроса о созыве всенародного учредительного собрания на вопрос о способах его созыва. Мы стоим накануне решительных событий. Не доверяя общедемократическим лозунгам, пролетариат должен противопоставлять им свои пролетар- ски-демократические лозунги во всей их полноте. Только сила, руководимая этими лозунгами, может обеспечить на деле полную победу революции»[199].

Созвать учредительное собрание, по мысли Ленина, должно временное революционное правительство. Таким способом Ленин намеревается выбить лозунг учредительного собрания из рук либеральной буржуазии.

Развитие событий подтверждает вывод Ленина о том, что происходит эскалация революционной активности. Баррикады в Варшаве и Лодзи, политические забастовки в Иваново-Вознесенске и городах юга России, наконец, восстание на броненосце «Потемкин» — все это не может не внушать оптимизма. Восстание на броненосце Ленин в статье «Революционная армия и революционное правительство» называет «попыткой образования ядра революционной армии»? Именно на эту армию и должно опираться временное революционное правительство. «Революционное правительство, — убежден Ленин, — необходимо для политического руководства народными массами, — сначала в той части территории, которая уже отвоевана у царизма революционной армией, а потом и во всем государстве».

Эта оговорка Ленина убедительно свидетельствует о том, что революция и гражданская война — для него тождественные понятия, что было уже заметно по содержанию работы «Что делать?». Он убежден, что революция в России неизбежно должна вылиться в гражданскую войну, которую и должно вести временное революционное правительство. Известным является и тот факт, что именно восстание на «Потемкине» побудило Ленина к первым практическим действиям. По его поручению в Одессу с целью установления связей с потемкинцами едет большевик М.И. Васильев-Южин. Однако к тому времени, как Васильев-Южин прибыл в Одессу, «Потемкин» уже ушел к крымским берегам.

Статья «Революционная армия и революционное правительство» интересна также и тем, что в ней Ленин в концентрированном виде излагает программу будущего временного революционного правительства, формулируя ее в шести пунктах: 1) всенародное учредительное собрание, 2) вооружение народа, 3) политическая свобода, 4) полная свобода угнетенным и неполноправным народностям, 5) 8-часовой рабочий день, 6) крестьянские революционные комитеты. Уже одно то, что Ленин ставит на один уровень политическую свободу и вооружение народа, говорит о том, что политическая свобода понимается им как базовое условие для инициирования гражданской войны, а отнюдь не как инструмент для созидания гражданского общества. Скорее всего, и само понятие гражданского общества на основе капиталистической экономики для Ленина — суть химера, ибо антагонистическое общество по определению не может быть гражданским, так как количество и качество прав прямо пропорционально количеству и качеству собственности.

Еще более убеждает в этом анализ черновых набросков, известных под заглавием «Картина временного революционного правительства», написанных Лениным примерно в тот же период. Ю.В. Степанов с полным основанием называет эти наброски «настоящим «сценарием» революции и деятельности временного революционного правительства»[200]. Сценарий предлагает гипотетический вариант развития событий в случае свержения самодержавия, которое, однако, «разбито, но не добито, не убито, не уничтожено, не вырвано с корнем». В данной ситуации — по Ленину — временное революционное правительство апеллирует к народу. Далее: «Самодеятельность рабочих и крестьян. Полная свобода. Народ сам устраивает свой быт. Программа правительства = полные республиканские свободы, крестьянские комитеты для полного преобразования аграрных отношений. Программа социал- демократической партии сама по себе. Социал-демократы во временном правительстве = делегаты, приказчики социал-демократической партии… Бешеное сопротивление темных сил. Гражданская война в полном разгаре, — уничтожение царизма»[201].

При этом Ленин прогнозирует резкое увеличение влияния социал-демократии на массы. Этот прогноз он обосновывает популярностью (как он предполагает) тех мер, которые будет предпринимать временное революционное правительство. А именно: «Крестьянство само взяло в руки все аграрные отношения, всю землю. Тогда проходит национализация.

Громадный рост производительных сил — вся деревенская интеллигенция, все технические знания бросаются на подъем сельскохозяйственного производства, избавление от пут (культурники, народники etc. etc.)… Гигантское развитие капиталистического прогресса…

Война: из рук в руки переходит крепость. Либо буржуазия свергает революционную диктатуру пролетариата и крестьянства, либо эта диктатура зажигает Европу и тогда..?»[202]

Как видим, капиталистический прогресс в развитии производительных сил в трактовке Ленина также есть не катализатор развития гражданского общества, а нечто, стимулирующее классовую борьбу. Следствием этого является неизбежность гражданской войны. И Ленин не исключает, что пожар этой войны перекинется на Западную Европу. Таким образом, логика Ленина имеет в своем основании совершенно другое понимание демократии, отличное от того смысла, который вкладывали в это понятие сторонники Мартова и Плеханова. Оперируя термином «демократия», Ленин имеет в виду исключительно т. н. «прямую» демократию, то есть власть комитетов или каких-либо других органов, непосредственно выбранных народом. Подразумевался, конечно же, опыт Парижской Коммуны. Парламентская демократия — по Ленину — это власть буржуазии, а, следовательно, не демократия в полном смысле этого слова. Понимание демократии как компромисса интересов множества социальных групп глубоко чуждо Ленину, ибо он мыслит другими, классовыми категориями. Причем классы буржуазии и пролетариата в логике Ленина есть социально гомогенные категории, без учета разнородности социальных групп, их составляющих. Подобное упрощение позволяет говорить о единстве интересов, хотя Ленин прекрасно отдает себе отчет в том, что на практике все гораздо сложнее. Но именно такое понимание демократии позволило Ленину создать политическую теорию социальной революции, достаточно четко изложенную им в работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции». Книга эта, написанная в июне 1905 года, в период развития революционных событий в России, несомненно, в своем содержании несла отражение этих событий. Истина для Ленина всегда конкретна. Но именно этим сочинением продолжилась теоретическая шлифовка большевизма в более широком смысле — как радикального политического течения в международном социал-демократическом движении. Обобщения и выводы, сделанные Лениным в этой книге, в полной мере были реализованы на практике в 1917 году.

В то же время данная работа — еще и полемическое сочинение, содержащее критику меньшевистских схем развития буржуазно-демократической революции в России.

Ленин фиксирует три политических направления в вопросе созыва народных представителей: первое — проправительственное, направленное на создание совещательного органа при монархе, но при крайней ограниченности свободы выборов; второе — либерально-буржуазное, не отказывающееся от лозунга учредительного собрания, но и не настаивающего на свержении самодержавия; третье — революционное социал-демократическое, выступающее за созыв учредительного собрания на основе всеобщего избирательного права с последующей передачей всей полноты власти временному революционному правительству.

Ленин особо подчеркивает допустимость участия социал-демократов в этом правительстве — в пику меньшевикам, выступающим против такого участия. Ленин убежден, что социал-демократы должны действовать не только «снизу», оказывая давление на власть, но и «сверху», используя все преимущества обладания властью в своих интересах. При этом он раскрывает свое понимание задач, стоящих перед временным революционным правительством — для него это «правительство революционной эпохи, непосредственно сменяющее свергнутое правительство и опирающееся на восстание народа, а не на какие-нибудь представительные учреждения, действующие именем народа. Временное революционное правительство есть орган борьбы за немедленную победу революции, за немедленное отражение контрреволюционных попыток, а во- все не орган осуществления исторических задач буржуазной республики вообще»[203]. Иными словами, это орган не организации буржуазного парламентаризма, а орган гражданской войны в ситуации, когда реализация «прямой демократии» неизбежно вызовет активизацию контрреволюционных сил. Сразу же возникают ассоциации с якобинской диктатурой 1793 года. И понятно — почему. Ленин настаивает, что либеральная буржуазия стремится к сделке с царизмом, и притом к такой сделке, «при которой бы больше всего власти досталось ей, буржуазии, всего менее — революционному народу, пролетариату и крестьянству»[204]. Поэтому единственно возможной победой над царизмом может стать лишь революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства. «Буржуазии выгодно, — пишет Ленин, — чтобы буржуазная революция не смела слишком решительно все остатки старины, а оставила некоторые из них, т. е. чтобы эта революция была не вполне последовательна, не дошла до конца, не была решительна и беспощадна»[205]. Буржуазия, считает Ленин, боится демократического прогресса, т. к. он работает на усиление позиций пролетариата. Ленин убежден: «Мы не можем выскочить из буржуазно-демократических рамок русской революции, но мы можем в громадных размерах расширить эти рамки, мы можем и должны в пределах этих рамок бороться за интересы пролетариата, за его непосредственные нужды и за условия подготовки его сил к будущей полной победе»[206].

И далее следует анализ буржуазной демократии, которая в разных странах и при разных условиях имеет различные степени демократизма. Ленин критикует «ново- искровцев» (т. е. меньшевиков) за их абстрактное понимание буржуазной демократии, говоря о том, что «надо уметь провести разницу между республикански-револю- ционной и монархически-либеральной буржуазией». Земцу-конституционалисту, готовому заключить сделку с царизмом, Ленин предпочитает крестьянина, с оружием в руках отстаивающего свое право на землю. И тот, и другой — буржуазные демократы, но насколько различно содержание их демократизма, говорит Ленин. И трудно с ним не согласиться. Революционный демократизм крестьянства Ленин намеревается использовать не только в целях свержения самодержавия, но и целях победы в неизбежной (как он предполагает) гражданской войне. И вот тогда можно будет перейти к целям и задачам социальной революции, но при условии победы социализма в Западной Европе. Собственно, это не единственное условие, которое оговаривает Ленин. Однако он убежден, что международная политическая ситуация складывается «как нельзя более выгодно для русской революции». Движение рабочих и крестьян пока раздроблено и стихийно, но в том и заключается роль социал-демократии, чтобы объединить эти силы и возглавить штурм самодержавия. Ленин признает, что если этих сил не хватит, — «тогда царизм успеет заключить сделку, которую и готовят уже с двух концов и господа Булыгины, и господа Струве. Тогда кончится дело куцей конституцией или даже — на худой из худых концов — пародией на нее. Это будет тоже «буржуазная революция», только выкидыш, недоносок, ублюдок»1. В этом случае, разумеется, уже ни о каком самостоятельном значении социал-демократии в революционном процессе не может быть и речи. Вывод Ленина более чем категоричен: «Удастся буржуазии сорвать русскую революцию посредством сделки с царизмом, — тогда у социал-демократии фактически руки окажутся именно связанными против непоследовательной буржуазии, — тогда социал-демократия окажется «растворившейся» в буржуазной демократии в том смысле, что пролетариату не уда- стся наложить своего яркого отпечатка на революцию, не удастся по-пролетарски или, как говорил некогда Маркс, «по-плебейски» разделаться с царизмом.

Удастся решительная победа революции, — тогда мы разделаемся с царизмом по-якобински или, если хотите, по-плебейски»[207]. Но для этого социал-демократам надо «поднять… крестьянство до уровня последовательного демократизма пролетариата, сохраняющего свою полную классовую особность». Классовая особность пролетариата — фикция, один из элементов идеализации в анализе Ленина, равно как и пресловутый пролетарский «революционный инстинкт» или «последовательный демократизм». Место социальной психологии занимает метафизика, некие абсолютизированные категории — и это самое слабое место в теоретических построениях Ленина. Но в ситуации общего системного кризиса самодержавия идеализация пролетариата не суть важна, ибо фактически его роль в революционном процессе берет на себя социал-демократическая партия. Именно она, а не метафизический «пролетариат», берет на себя функции руководителя, «гегемона» буржуазно-демократической революции с тем, чтобы, возглавив временное революционное правительство и получив власть, использовать ее для быстрейшего перехода к революции социальной.

Таким образом, элементы идеализации в ленинской теории революции компенсируются сугубым реализмом конкретных целей и задач и четким анализом исторической ситуации, о чем говорит и сам Ленин: «Конкретные политические задачи надо ставить в конкретной обстановке. Все относительно, все течет, все изменяется»[208]. История все время рождает новые ситуации, новые отношения между классами и социальными группами, новую расстановку сил. Осознание этого есть один из осново- полагающих аспектов ленинского большевизма.

Критикуя тезисы меньшевиков, особенно их призыв не участвовать в захвате власти, а оставаться «партией крайней революционной оппозиции», Ленин вновь не может удержаться от сарказма: «Новоискровцы смешивают сделку с царизмом и победу над царизмом. Они хотят участвовать в буржуазной революции. Они несколько ушли вперед от «Двух диктатур» Мартынова. Они согласны даже руководить восстанием народа, — с тем, чтобы отказаться от этого руководства тотчас после победы (или, может быть, непосредственно перед победой?), то есть с тем, чтобы не пользоваться плодами победы, а отдать все плоды целиком буржуазии. Это называют они «использовать восстание в интересах рабочего класса»…»

Ленин поясняет, что одно дело — участие в буржуазном правительстве в условиях парламентарной республики, что подлежит бесспорному осуждению, и совсем другое дело — участие в буржуазном правительстве в условиях народной революции. По сути дела, призывая к организации восстания, вполне логично призывать и к пользованию его плодами, т. е. властью. Ленин бесспорно логичен. При этом союз между пролетариатом и крестьянством он мыслит как временный компромисс на базе общих интересов, суть которых — в свержении царизма и установлении демократического режима (по Ленину — демократической диктатуры). По мнению Ленина, «за пределами демократизма не может быть и речи о единстве воли между пролетариатом и крестьянской буржуазией. Классовая борьба между ними неизбежна, но на почве демократической республики эта борьба и будет самой глубокой и самой широкой народной борьбой за социализм. У революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства есть, как и у всего на свете, прошлое и будущее. Ее прошлое — самодержавие, крепостничество, монархия, привилегии. В борьбе с этим прошлым, в борьбе с контрреволюцией возможно «единство воли» пролетариата и крестьянства, ибо есть единство интересов. Ее будущее — борьба против частной собственности, борьба наемного рабочего с хозяином, борьба за социализм. Тут единство воли невозможно». Ленин считает, что перед пролетариатом лежит не дорога от самодержавия к республике, а дорога от мелкобуржуазной демократической республики к социализму.

В данной цитате также прослеживается определенная логика, но беда в том, что крестьянство — вполне реальный социальный класс, а вот пролетариат (как единое целое) — скорее умозрительное понятие. А потому воля пролетариата — это воля социал-демократической партии. Происходит осознанная или не осознанная Лениным подмена понятий. Если нет конкретного класса с реальными конкретными интересами, нет и согласования интересов. Это место занимает партия, но ее видение интересов «пролетариата» идет от доктрины, а не от реальной жизни. Рабочий класс в России слишком разнороден, причем большинство рабочих — вчерашние крестьяне. «Пролетариат» (в качестве некоего идеального класса) существует лишь как умозрительная конструкция в воображении Ленина, позволяя ему выступать не от своего имени, не от имени группы единомышленников, а от лица «массы эксплуатируемых». Это достаточно выигрышная позиция, тем более что Ленин, скорее всего, искренне считал себе выразителем воли «пролетариата», пусть даже этим пролетариатом и не осознанной. Отсюда и его категоричность: «Социал-демократ никогда и ни на минуту не должен забывать о неизбежной классовой борьбе пролетариата за социализм с самой демократической и республиканской буржуазией и мелкой буржуазией. Это несомненно. Из этого вытекает безусловная обязательность отдельной и самостоятельной строго-классовой партии социал- демократии… Наступит время — кончится борьба с русским самодержавием — минет для России эпоха демократической революции — тогда смешно будет и говорить о «единстве воли» пролетариата и крестьянства, о демократической диктатуре и т. д. Тогда мы подумаем непосредственно о социалистической диктатуре пролетариата и подробнее поговорим о ней».

Парадокс в том, что логика Ленина в достаточной мере учитывает расстановку классовых сил и всю глубину противоречий, порождаемых кризисом самодержавия, но не выходит за рамки марксистской парадигмы. Кроме того, она основывается на принципе причинно-следствен- ных связей, а не на принципе обоснованной экономической целесообразности. Экономические интересы выводятся исключительно из логики классовой борьбы. Логика Ленина возводит классовую борьбу в базовый принцип существования общества. Он не мыслит общества без классовой борьбы. А чтобы сама эта классовая борьба была объективно обоснована с точки зрения общественного прогресса, необходимо существование самого демократического, по мнению Ленина, класса — «пролетариата». В противном случае классовая борьба не имеет ясной перспективы, т. е. не обоснована в контексте «исторической необходимости». Таким образом, теория политической революции, создаваемая Лениным, вполне логична и рациональна, однако только при том условии, что рабочий класс действительно представляет собой сплоченное сообщество людей, проникнутых социал-демократическим сознанием. Но это — не так. В свое время, и мы уже говорили об этом, Ленин вплотную подошел к выводу, что рабочий класс существует как класс только в силу деятельности социал-демократической партии. Без руководящей и организующей деятельности партии нет и класса. Следовательно, именно партия, как системообразующий элемент класса, должна все время быть на высоте положения, должна отвечать вызовам каждой новой исторической ситуации. Поэтому она реально должна быть элитарной партией — партией демократически настроенных интеллектуалов, имеющей прочные «обратные» связи с рабочей массой. Это — один вариант решения проблемы, на практике трудно реализуемый, но в принципе возможный при определенных условиях. Другой вариант — попытаться превратить рабочую массу в тот самый идеальный класс. Это, на наш взгляд, — совершенная утопия. После поражения первой русской революции именно этот вариант попытались реализовать левые больше- вики во главе с А.А. Богдановым, но эта попытка успехом не увенчалась. Мы попытаемся ответить на вопрос — почему. А пока — ленинская теория политической революции принимается большевиками в качестве программы действия. Книга Ленина имела успех в его партии. По крайней мере, партия получила конкретную программу действий — подготовка и проведение вооруженного восстания, создание (или способствование созданию) временного революционного правительства и участие в его деятельности. В случае подобного развития событий диктатура рабочих и крестьян под эгидой социал-демократии казалась не такой уж невозможной вещью. Хотя тезис о перерастании демократической диктатуры пролетариата и крестьянства в диктатуру пролетариата и беднейшего крестьянства, т. е. осуществление социальной революции в максимально сжатые сроки с использованием тех преимуществ, которые дает власть — этот тезис был воспринят многими без особых восторгов даже внутри большевистской партии.

Одновременно с появлением ленинской теории революции появляется и другая теория, связанная с именами Парвуса и Троцкого. Выше уже говорилось, что после событий 9 января 1905 года Парвус заговорил об организации революционного процесса, а также о том, что именно социал-демократия должна выполнить роль такого организатора, не только политического, но и технического. Троцкий, в развитие идей Парвуса, заявил об исключительной роли пролетариата в развивающейся революции — крестьянство слишком неоднородно и подвержено мелкобуржуазным настроениям, демократические слои городского населения лишь частично идут за пролетариатом, большая их часть подвержена влиянию либеральной буржуазии, которая фактически контрреволюционна. Следовательно, русская революция, в случае, если она пойдет по пути радикализации требований масс, неизбежно выведет на авансцену истории пролетариат как самый революционный класс. Крестьянство, скорее, инструмент разрушения старого, чем созидания нового. Одновременно Парвус и Троцкий были уверены, что победа революции в России приведет к цепной реакции пролетарских революций на Западе.

Лидеры меньшевизма, характеризуя уже гораздо позднее позицию, занятую Парвусом и Троцким, должны были признать: «В отличие от Парвуса и Троцкого, Н. Ленин и другие большевистские идеологи рассматривают эти движения непролетарских масс не как стихийно-разрушительный лишь фактор, могущий быть просто, как пассивный объект, использоваться сознательной силой пролетариата. В гораздо большем соответствии с действительной картиной соотношения общественных сил в 1905 году, Ленин и его единомышленники предвидят появление на политической авансцене громадной, по классовому своему характеру мелкобуржуазной демократии… Эта схема отличалась — по сравнению со схемой Парвуса — Троцкого — значительно большей реалистичностью и более глубоким проникновением в сущность исторического момента»[209].

Таким образом, Л. Мартов и его единомышленники были вынуждены в 1914 году признать реалистичность ленинской оценки расстановки классовых сил в 1905 году. Надо отметить, что и позиция самих меньшевиков в 1905 году была отнюдь не такой уж однозначной. Логика революции заключает в себе развитие массовых настроений от умеренных к радикальным, и эта логика (по мере развития событий) подчиняет себе даже самые умеренные элементы революционного лагеря. Меньшевики, на определенном этапе первой русской революции, также были захвачены этой логикой. Это дало возможность хотя бы временного объединения двух частей партии в одно целое. Ленин, отслеживая содержание меньшевистских газет и листовок, констатирует сближение позиций «большинства» и «меньшинства», но акцентирует внимание именно в том смысле, что лозунги меньшевиков все более и более начинают походить на большевистские. Ю.В. Степанов по этому поводу замечает: «В статье «Революция учит» («Пролетарий» № 9 от 13 (26) июля 1905 г.) Ленин комментирует меньшевистскую листовку по поводу восстания на броненосце «Потемкин». Он расценивает ее как ясный призыв к восстанию и «прикрытый и недоговоренный» призыв к образованию временного революционного правительства. «Нелепая теория, будто революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства, их совместное участие во временном революционном правительстве есть «измена пролетариату» или «вульгарный жоресизм (мильеранизм)», — напоминает Ленин, — просто забыта новоискровцами, которые теперь сами обращаются именно к рабочим и крестьянам с призывом захватывать городские учреждения, отделения государственного банка, оружейный склады, «вооружать весь народ» (очевидно, теперь уже вооружать оружием, а не только «жгучей потребностью самовооружения»), провозглашать низвержение царской монархии и т. д. — одним словом, действовать целиком по программе, данной в резолюции третьего съезда, действовать именно так, как указывает лозунг революционно-демократической диктатуры и временного революционного правительства»[210].

Содержание данной статьи определенно говорит о том, что для Ленина слияние двух фракций в данный момент возможно только на основе большевистских лозунгов. Справедливости ради надо признать, что к лету 1905 года некоторые меньшевистские организации на местах в своих практических действиях мало чем отличались от большевистских. Кстати, и восстание на броненосце «Потемкин» — и этим гордились меньшевики — было организовано меньшевистской ячейкой («товарищем Кириллом» и неким Фельдманом).

Между тем, учитывая принятую на третьем съезде тайную резолюцию «О подготовке условий слияния с меньшевиками», ЦК большевиков приступил к переговорам с меньшевистским руководством по вопросу об объединении РСДРП. Было проведено несколько совещаний ЦК РСДРП и ОК меньшевиков, первое из которых состоялось 12 июля 1905 года. Протокол этого совещания был опубликован «Искрой». Меньшевики предложили провести объединение партии «путем взаимных уступок обеих частей партии», организацию ЦК на паритетных началах и сохранение в качестве официальных партийных органов печати газет «Искра» и «Пролетарий». Последнее условие вызвало большие споры. Однако когда Ленину стали известны эти условия, он возмутился. В письме членам ЦК от 14.08.05 он весьма эмоционально заявляет: «Как можно было не поставить меньшевикам принципиального ультиматума в организационном вопросе: (1) съезды вместо плебисцитов, как верховный орган партии; (2) безусловное подчинение партийной литературы партии; (3) прямые выборы в ЦК; (4) подчинение меньшинства (без кавычек) большинству и т. д.??»[211]

Ленина беспокоит плохая связь с Россией, он ощущает все минусы своей плохой информированности о положении дел внутри партии (непосредственно в России). Интеллектуалы из его окружения оказываются неадекватными его представлениям о типе профессионального революционера. В письмах Луначарскому он делает критические замечания (весьма характерные!) по адресу Ольминского, Лепешинского и некоторых других старых большевиков. «Галерка», который год назад вполне устраивал его в борьбе с мартовцами, в условиях революции кажется ему никуда не годным — «добер он уж очень»[212]. Жесткость и беспощадность, — вот свойства, необходимые профессиональному революционеру, особенно в условиях начавшейся революции. Представители старой народнической и марксистской интеллигенции, воспринявшие ленинский большевизм на теоретическом уровне, к революционной практике в большинстве своем были явно не приспособлены. Хотя присутствовали и исключения — М. Лядов, П. Красиков, Леонид Красин. Необходимы новые кадры, и Ленин уверен, что революция сама выпестует эти кадры. В письме Луначарскому от 02.08.05 Ленин критикует ЦК, который «тоже добр слишком, тоже страдает недостатком цепкости, оборотливости, чуткости, неуменьем политически использовать каждую мелочь в партийной борьбе»[213].

Ленина явно тяготит пребывание в Женеве (формально в этом есть необходимость — ведь он заграничный представитель ЦК и редактор «Пролетария», но…), он понимает, что в этом есть какая-то двусмысленность — вождь партии находится в «прекрасном далеке». Все значащие фигуры его окружения — в России, Луначарский уехал в Италию, и лишь Вацлав Боровский на некоторое время задержался в Женеве. А.А. Богданов в Москве выпускает газету «Рабочий», Л.Б. Красин (при помощи М.М. Литвинова) занимается техническими вопросами (типографии и оружие), другие члены ЦК разъезжают по России, агитируя местные организации за признание решений третьего съезда. Правда, некоторые комитеты вообще предпочитают не относить себя ни к той, ни к другой фракции. Так, например, Орловско-Брянский комитет, заслушав доклад о третьем съезде РСДРП, не признал «для себя возможным стать на ту или иную точку зрения» и рекомендовал «меньшинству», не представленному на съезде, «слиться с партией», заявив в то же время, что «в районе своей революционной работы он не будет делать различия между товарищами из «меньшинства» и «большинства», равно считая их членами единой Российской с.-д. рабочей партии». В низовых организациях РСДРП раскол явно не понимали и не принимали. Ленин знал об этом, и это тоже не могло его не беспокоить.

Не менее беспокоит его и столь быстрое оформление легальной, по сути, либерально-монархической оппозиции. В июле один за другим проходят три съезда буржуазно-оппозиционных кругов: съезд промышленников и торговцев 4–6 июля в Москве; съезд «Союза союзов» в Финляндии 1–3 июля (под идейным руководством лидеров «Союза освобождения»); съезд земских и городских деятелей в Москве 6–8 июля. Ленин отвечает на эти события статьей «Пролетариат борется, буржуазия крадется к власти» («Пролетарий» № 10 от 20 июля (2 августа н. ст.) 1905 г.). Ленин еще раз высказывается по вопросу о характере буржуазной демократии, «представляющей интересы имущих классов, отстаивающей дело свободы непоследовательно и своекорыстно». Буржуазия, по мнению Ленина, вынуждена прибегать к помощи народа, идти к нему, потому что без него она бессильна бороться с самодержавием. В ход пускаются довольно язвительные эпитеты — «торгаши», «маклеры». И вновь все сводится к одному выводу: «Победа восстания не будет еще победой народа, если она не поведет к революционному перевороту, к полному свержению самодержавия, к отстранению непоследовательной и своекорыстной буржуазии, к революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства».

Между тем, манифест 6 (19) августа возвестил о возможном созыве Государственной думы (названной по фамилии министра внутренних дел «булыгинской») не позднее половины января 1906 года. Еще до опубликования манифеста в «Пролетарии» появляется статья «Бойкот булыгинской думы и восстание», в которой Ленин вновь бьет в одну и ту же точку, в очередной раз призывая «звать к восстанию… звать к немедленной организации революционной армии».

В сентябре 1905 года в Риге состоялась Всероссийская конференция социал-демократических организаций по вопросу об отношении к булыгинской думе. Абсолютное большинство высказалось за бойкот.

Накануне, в конце августа, Ленин пишет черновые наброски статьи, известные под названием «Рабочий класс и революция». Этот документ, по существу, представляет конспективное изложение взглядов Ленина на желательное развитие событий, а именно: приход к власти революционного правительства в ходе вооруженного восстания. Ленин убежден, что в этом заинтересован только русский рабочий класс, который должен повести за собой мелкобуржуазные слои города и деревни.

Надо отметить, что большевики в этот период почти не интересовались организацией профессиональных союзов, в то время как многие меньшевистские организации целиком сконцентрировались на этой работе. И в этом был определенный смысл. Меньшевики тоже не особен-

но верили в самодостаточность рабочего движения, но, в отличие от большевиков, стремились организовать его не через подпольные партийные структуры, а через профессиональные союзы, предназначенные для легальной деятельности. Без этой работы вряд ли было бы возможно столь быстрое развитие событий, последовавшее в сентябре-октябре 1905 года и имевшее своим результатом Октябрьскую всероссийскую политическую стачку. Поэтому можно смело сказать, что, несмотря на раскол, меньшевики и большевики в этот период как бы дополняли друг друга в своей революционной практике, и развитие событий до определенного момента работало на их программу. Меньшевизм ведь в принципе не отвергал восстание, а обставлял его проведение множеством условий. В основе признания права на поддержку восстания со стороны социал-демократии была заявлена «объективная обусловленность» этого восстания. По мнению меньшевиков, надо было, чтобы массы и сама ситуация в России «созрели» для восстания. Весь вопрос заключался в степени «зрелости». А вот что делать, если восстание победит — для меньшевиков этот вопрос составлял серьезную проблему, в отличие от большевиков, для которых ответ был ясен — брать власть.

Между тем события в Москве в период сентября — октября 1905 года показали, что успешное развитие революции возможно лишь на базе широкой коалиции оппозиционных сил. Движение началось с митингов и собраний в университетских аудиториях (незадолго до этого университетам вернули автономию в очередной раз), и студенчество проявило себя как наиболее активная составляющая революционного движения на этом этапе. Затем движение перекинулось на уже оформивших свои профессиональные союзы рабочих. В последней декаде сентября начались забастовки булочников и типографских рабочих. 25 сентября в Москве был образован Совет депутатов от типографий, попытавшийся взять на себя координацию забастовочного движения[214]. Затем забастовка перекинулась на железные дороги. 7 октября прекратилось движение на московско-казанской железной дороге, а к 15 октября бастовали уже все железнодорожные служащие Европейской России. 12 октября забастовали Московский городской почтамт и телеграф, а затем и рабочие центральной электрической станции, после чего остановился трамвай. К забастовке присоединились рабочие большинства московских заводов и фабрик, банковские служащие, чиновники некоторых других ведомств. Забастовка стала всеобщей. Именно к этому призывал Ленин еще несколько месяцев назад, но сама эта забастовка стала результатом деятельности не только и не столько большевиков, сколько тех оппозиционных сил, для которых главным смыслом революции было провозглашение конституции. Только на основе этого лозунга было возможно столь предельно широкое объединение оппозиционных сил в октябре 1905 года.

Знаменитый царский манифест 17 октября 1905 года стал реальностью в результате двух факторов: массового организованного забастовочного движения (в Петербурге не было освещения, бастовали аптеки, типографии, почта, телеграф, и даже Государственный банк) с одной стороны, с другой — целенаправленного давления на царя С.Ю. Витте и поддерживавшей его группы высокопоставленных чиновников. Николай вначале склонялся к решительным действиям, но топить революцию в крови означало запятнать и свою репутацию перед Европой. Царь не пошел на установление диктатуры по той простой причине, что с диктатором надо было делиться властью (вполне возможно ее было и потерять), а дарование манифеста давало, по крайней мере, передышку без особого ущерба для его царских прерогатив. Действительно, правовая основа нового государственного строя вызывала в последующем неоднозначные толкования и даже иронию. Профессор М.А. Рейснер, например, писал об «абсолютизме, принявшем формы лжеконституционализма», а Готский альманах дал такую трактовку юридических основ государственного строя: «Конституционная империя с самодержавным царем»[215].

Ленин оценил появление Манифеста 17 октября как первую победу революции, но эта оценка говорит как раз о том, что социально-психологический аспект происходящих событий Лениным не воспринимался. Он оценил появление этого документа в рамках своей «шахматной» логики, как очередной удачно отыгранный у самодержавия ход. Ленин был убежден, что революционный процесс находится на подъеме, что эта уступка самодержавия активизирует энергию масс, и, прежде всего, пролетариата. Как мы увидим, в данном случае «марксистско-плехановские очки» помешали правильному анализу реальной ситуации. Оценка текущих событий исключительно с точки зрения классовой борьбы и идеализация категории «пролетариат» в очередной раз подводит Ленина. Иногда он противоречит сам себе, сочетая глубокий и проницательный анализ политической ситуации с более чем сомнительными выводами. В данном случае Ленин не осознал, что дарование манифеста выбивает из революционного процесса не только буржуазию (для него это был даже желательный момент), но и значительные мелкобуржуазные слои города и деревни, т. е. те слои, которые он видел потенциальными союзниками «пролетариата» в борьбе за временное революционное правительство. Их революционность и их «демократизм» Ленин явно переоценил. Кроме того, в своей статье «Между двух битв» (последней статье, написанной в ноябре на пути в Россию), Ленин уже «хоронит» и Государственную думу. «Государственная дума, эта презренная и гнусная комедия народного представительства, оказалась похороненной: ее разбил вдребезги первый удар могучего пролетарского натиска»[216]. Ленин воспринимает события в России как приближение к гражданской войне, для него свобода на основе царской бумажки неприемлема. «Толкуют о свободе, говорят о народном представительстве, ораторствуют об учредительном собрании, и забывают постоянно, ежечасно и ежеминутно, что все эти вещи — пустые фразы без серьезных гарантий. А серьезной гарантией может быть только победоносное народное восстание… Полную свободу выборов, полную власть учредительного собрания может обеспечить только полная победа восстания, свержение царской власти и замена ее временным революционным правительством… Долой же всякое лицемерие, всякую фальшь и всякие недомолвки! Война объявлена, война кипит, мы переживаем маленький перерыв между двумя битвами. Середины не может быть… Кто не за революцию, — тот черносотенец»[217].

Надо заметить, что эта статья, написанная эмоционально и хлестко, лучше других раскрывает психологию Ленина, его «манихейское», черно-белое восприятие реальности. В этой статье одной фразой — «гражданская война не знает нейтральных» — Ленин обозначил те черты своего мировосприятия, которые в будущем принесут ему недобрую репутацию. И, — что надо отметить особо, — эта статья объясняет, почему Ленин в ноябре 1905 года бросился в Россию. Он был уверен в грядущей гражданской войне, которая, рано или поздно, выведет на первые роли партию большевиков в качестве представителя интересов революционного пролетариата.

Сама большевистская партия в эти осенние месяцы 1905 года довольно быстро превращается из строго законспирированной организации профессиональных революционеров в действительную партию, начинающую создавать наряду с подпольными ячейками и полулегальные структуры. Тон задавал Петербургский комитет, в который в то время входили В. Невский, М. Эссен, И. Теодорович, А. Шотман, П. Красиков, Н. Крыленко. В ноябре 1905 года была проведена реорганизация партийных структур, после чего основой партийной организации стали заводские и фабричные социал-демократические группы («ячейки»). Эти группы избирали из своего состава заводской или фабричный комитет и представителей в районный комитет, по одному на 10 членов партии. Кроме этих выборных представителей в районный комитет входили также представители коллегии пропагандистов и агитаторов. При Петербургском комитете работали т. н. «агитаторская», пропагандистская, литературная и военно-боевая коллегии (последняя под руководством Николая Скрыпника и Владимира Невского)[218].

В Москве большевики сделали основой своей деятельности пропагандистскую работу. Была создана литературно-лекторская группа МК, в которую вошли И.И. Сквор- цов-Степанов, М.Н. Покровский, А.Н. Рожков, В. М. Фри- че, С.И. Мицкевич, П.Л. Дауге, С.Я. Цейтлин. Эти люди занимались пропагандистской работой не только среди рабочих, но и в среде интеллигенции, и среди мелкобуржуазных слоев городского населения[219]. Кроме того, по воспоминаниям Осипа Пятницкого, московский комитет вел большую пропагандистскую работу в деревне, куда было переправлено громадное количество с.-д. литературы и прокламаций[220]. Достаточно быстро создаются легальные структуры. «Долой подполье! Мы слишком долго задыхались в нем» — этот клич характерен в этот период как для сторонников «большинства», так и для меньшевиков. Активно начинают создаваться легальные социал-демократи- ческие клубы — в Петербурге первый такой клуб, созданный меньшевиками, открылся уже 15 ноября. Меньшевики пытаются легализовать и партийные структуры — создаются т. н. районные союзы и «заводские собрания». Большевики с легализацией партийных структур не спешат, но в деятельности клубов участвуют весьма охотно. Скрытый ранее антагонизм между интеллигентской и чисто рабочей частями социал-демократии прорывается наружу (особенно с созданием первых профсоюзов), и в социал-демократии появляется синдикалистское течение, связанное с еженедельником «Рабочий голос», под лозунгом «Освобождение рабочих — дело самих рабочих». Однако большого влияния на рабочую массу синдикалисты в то время не имели.

Надо также отметить, что усилившееся после 17 октября погромно-черносотенное движение потребовало от революционеров (не только большевиков) определенной координации деятельности боевых дружин, которыми к тому времени располагали и большевики, и меньшевики, и эсеры. В какой-то мере сбылись прогнозы Ленина, что революционное действие рано или поздно вызовет ответное противодействие самодержавия. Скорее всего, Ленин надеялся, что сам этот процесс приведет к эскалации гражданской войны и выльется в массовое вооруженное восстание. Однако все же масштабы этого противоборства оказались гораздо меньше ожидаемых. Русский обыватель не торопился присоединяться ни к тому, ни к другому лагерю, да и армия оказалась гораздо более верноподданной и инертной, чем мог предположить Ленин. Кроме того, русскому правительству удалось удержать страну на грани финансовой катастрофы.

Еще в конце лета в газете «Пролетарий» № 15 от 23 августа (5 сентября) 1905 года было помещено редакционное примечание к статье «Финансы России и революция». В данном примечании, ссылаясь на книгу Рудольфа Мартина «Будущность России и Япония», редакция (Ленин) выражала полную уверенность в неизбежности финансового банкротства России. Прогнозировался дальнейший рост дефицита бюджета и государственного долга России.

Сегодня достоверно известно, что в декабре 1905 года Россия действительно оказалась на грани банкротства. По данным Б.В. Ананьича, реальная свободная наличность золота составляла не более 675 млн. рублей, в то время как на 8 (21) декабря 1905 г. выпуск кредитных билетов превысил 1250 млн. рублей. Однако царское правительство при- няло решение не объявлять о прекращении размена и использовать золотой запас до предела, «лишь бы не давать в руки революционеров явного свидетельства непрочности самодержавия. На заседании Комитета финансов 14 (27) декабря Шванебах прямо заявил, что прекращение платежей золотом может быть использовано в революционной пропаганде как свидетельство государственного банкротства»[221]. От банкротства, как известно, самодержавие спас крупный заем 1906 года у французских, английских, австрийских и голландских банков. 500 млн. рублей предоставили русские коммерческие банки[222].

Таким образом, можно констатировать, что прогнозы Ленина в своей основе были верны, но развитие событий определялось слишком большим количеством факторов, результат взаимодействия которых было трудно предугадать. Так или иначе, но Ленин спешит в Россию.

Вечером 8 ноября 1905 года он прибыл в Петербург, где был встречен членом боевой группы при ПК РСДРП Н.Е. Бурениным, который привез его на квартиру к своей сестре В.Е. Ивановой на Можайской улице. В тот же вечер он встретился с членом ЦК Л.Б. Красиным, отвечавшим за деятельность боевой группы. Первое время Ленин пытается соблюдать легальность, но, обнаружив за собой слежку, с 4 декабря переходит на нелегальное положение[223].

Ситуация, сложившаяся в России в ноябре 1905 года, была уникальной. По воспоминаниям А.В. Луначарского, который вернулся в Россию чуть раньше Ленина, в Петербурге не ощущалось власти правительства, «правительство как-то спряталось»[224]. В Петербурге открыто проходили заседания Совета рабочих депутатов, выходили оппозиционные газеты. С 27 октября в столице легально издавалась большевистская газета «Новая жизнь», имевшая в качестве издательницы известную актрису и гражданскую жену Горького М.Ф. Андрееву, а в качестве официального редактора — известного поэта и публициста Н. Минского. Наряду с видными большевиками (П.П. Румянцевым, Н.А. Рожковым, А.А. Богдановым, А.В. Луначарским, Лениным и др.) в газете сотрудничали представители литературной богемы — К. Бальмонт, Г. Чулков, Тэффи, Л. Андреев, Е. Чириков, Л. Галич. Печатался в газете и М. Горький. Редакция газеты помещалась на Невском проспекте, в громадных, богато обставленных комнатах. У входа в редакцию посетителей встречал роскошный швейцар. Многие мемуаристы отмечают, что первый номер легальной большевистской газеты имел громадный успех. М. Лядов вспоминал, что «газета превзошла все наши ожидания. Появление первой социал-демократической и притом определенно большевистской газеты, выступившей с первого номера с ярким, четким лицом (в приложении дана программа партии), произвело на публику потрясающее впечатление. Публика разбирала номера буквально нарасхват. К вечеру за отдельные номера платили уже по 3 рубля… номер разошелся в 80 тыс. экземпляров»[225].

До приезда Ленина фактическим редактором газеты был П. Румянцев, и, судя по воспоминаниям Лядова, его вполне устраивала респектабельность газеты, как и сотрудничество в ней «классово чуждых» элементов. Однако вернувшегося из эмиграции Ленина внешний блеск газеты выводил из себя. Он считал, что газета, издающаяся для рабочих, могла бы иметь гораздо более скромные редакционные помещения. В дальнейшем редакция «Новой жизни» постаралась избавиться от модных литераторов, однако сам факт такого, пусть даже временного единения, говорит о том, что большевизм в ту пору воспринимался интеллигенцией как радикальное течение внутри всемирно признанной социал-демократии, но не более того. Вообще идея социализма в годы первой русской революции становится очень популярной в обывательской среде, чему способствует массовое издание частными типографиями социалистической литературы всех направлений и оттенков (прежде всего потому, что это было коммерчески выгодно!).

В Москве большевики начинают издавать легальную газету «Борьба», а меньшевики — «Московскую газету». В руки Парвуса и Троцкого перешла «Русская газета», а меньшевики стали издавать в Петербурге газету «Начало».

Между тем, события октября — ноября 1905 года вызвали новые спорные вопросы, по-разному трактующиеся большевиками и меньшевиками. Прежде всего, весьма неоднозначной оказалась роль возникших после распубли- кования Манифеста Советов рабочих депутатов, главным образом — в Петербурге и Москве. Меньшевики, инициировавшие создание этих Советов, вполне сознательно способствовали их политической нейтральности. По их мнению, Советы должны были стать легальными центрами рабочего движения, на равных сотрудничающих со всеми политическими партиями. По сути, это отвечало давним идеям некоторых меньшевиков о демократическом преобразовании общества через опосредованный контроль над органами самоуправления. Но это никак не могло устраивать большевиков, которые видели в подобной тактике отказ от реализации идеи временного революционного правительства, от партийного руководства рабочим движением. Да и сама фигура председателя Петербургского Совета Хрусталева-Носаря, еще недавно принимавшего участие в попытках «освобожденцев» организовать несоциалистическую рабочую партию, у большевиков вызывала большие сомнения. Однако тяга рабочих к массовой организации, а также тот факт, что Совету удалось провести в начале ноября в Петербурге новую политическую стачку, значительно изменили отношение лидеров «большинства» к Совету р.д. Хотя эту стачку не удалось превратить во всероссийскую, все же на какое-то время Петербургский Совет превратился в неофициальный орган революционной власти, и это давало надежду на поступательное развитие событий.

Весьма неоднозначным продолжало оставаться и отношение к либеральной демократии, ибо представители этого движения после царского Манифеста повели себя по-разному в разных регионах России. В Москве, Одессе, Н. Новгороде произошел разрыв между левыми и буржуазно-либеральными партиями, до этого сотрудничавшими в период Октябрьской всеобщей политической стачки. В Сибири городские думы (где преобладали буржуазные элементы) часто работали рука об руку с местными комитетами социал-демократов, а в Тифлисе, где возникла угроза масштабной межнациональной резни, власти сами пошли на сотрудничество с социал-демократией. Кое-где на такое сотрудничество пошли и представители буржуазно-демократических кругов, но в большинстве случаев это было вызвано угрозой массовых черносотенных погромов. Погромная волна октября — ноября 1905 года действительно (в полном соответствии с прогнозами Ленина) привела к революционизации массовых настроений, но эти вспышки баррикадных боев носили локальный характер (Харьков, Екатеринослав, Чита и некоторые другие города). В крупных городах России один за другим возникают Советы рабочих депутатов, причем в абсолютном большинстве этих Советов доминируют представители социал-демократии. Лишь в Белостоке Совет р.д. оказался в руках эсеров и анархистов.

Во время погромов социал-демократия понесла первые жертвы: зверски были убиты в Москве Н.Э. Бауман и П. Грожан, в Иваново-Вознесенске Федор Афанасьев и Ольга Генкина, в Армавире — Прасковья Дугенцова. Характерно, что в похоронах Баумана приняли участие не только рабочие, но и т. н. «чистая публика». Газета «Новое время» оценила количество участников похорон в 300 тыс. человек. Черносотенная волна в какой-то мере способствовала если не единению, то, по крайней мере, осознанию общих угроз.

Таким образом, можно констатировать, что прогнозы Ленина, сделанные им в течение первой половины 1905 года, имели под собой определенные основания и в какой- то мере воплотились в жизнь. Но очень многого Аенин не учел. Его теория политической революции исходила из априорного признания максимальной революционности пролетариата, его «классового инстинкта», его «демократизма». Именно этот элемент идеализации пролетариата, игнорирование его социальной неоднородности и идейной разобщенности, не позволил адекватно оценить ситуацию и сделать более реалистические выводы. Партия большевиков в той конкретной ситуации не смогла до конца сыграть роль «авангарда пролетариата», т. к. самодержавие в лице своих немногих талантливых чиновников (прежде всего, С.Ю. Витте) сумело удержать страну от падения в хаос (чего не смогло сделать Временное правительство осенью 1917 года), проявив способности к маневрированию. Надо отметить, что и в самой партии отсутствовала цельность, большевики не ощущали себя отдельной партией, еще не были порваны все нити, связывающие «большинство» с «меньшинством», отсутствовал и действенный руководящий центр. Тактические вопросы решались неодинаково разными комитетами, которые во многом действовали, исходя из конкретных обстоятельств. Приезд Ленина в Россию не слишком радикально изменил ситуацию. Первое время Ленин вынужден был посвятить анализу положения в стране и партии, да и вообще он не демонстрировал желание афишировать свое лидерство.

Ноябрь был для Ленина весьма насыщенным месяцем: работа в редакции «Новой жизни», участие в партийных собраниях, конспиративные встречи с членами ЦК. Идет подготовка к Четвертому (как предполагалось — опять чисто большевистскому) съезду. Съезд должен был решить вопрос о слиянии с «меньшинством» в единую партию (предварительная договоренность между ЦК большевиков и ОК меньшевиков к тому времени уже была достигнута). Съезд предполагалось провести в Финляндии, в Таммерфорсе (ныне — г. Тампере). Однако забастовки на железной дороге (как и вооруженное восстание в Москве) помешали значительному числу делегатов добраться вовремя до Петербурга. К 10 декабря сюда прибыло около 40 человек, представляющих всего лишь 26 парторганизаций, что было недостаточно для кворума. Было решено вместо съезда провести конференцию. В это время в Москве началось вооруженное восстание, но, судя по всему (вопреки официальной советской историографии), в Таммерфорсе об этом узнали только 17 декабря, когда восстание уже было фактически подавлено.

Конференция в Таммерфорсе приняла решение о слиянии с «меньшинством» в одну партию. (Ранее такое же решение приняла меньшевистская конференция, состоявшаяся в Петербурге в ноябре, на которую в качестве официальных гостей были приглашены А.Л. Богданов и Ленин.) В Таммерфорсе (как и в Петербурге) было принято и решение о бойкоте выборов в Государственную думу, хотя затем меньшевики все же решили участвовать в избрании выборщиков.

Почему фракционное руководство большевиков и меньшевиков после такой яростной борьбы друг с другом решилось на объединение со своими идейными противниками? Тому есть несколько причин. Прежде всего, на такое объединение толкали своих лидеров низовые организации (как большевистские, так и меньшевистские). Кое-где объединение фракционных групп в единые организации происходило по инициативе «низов» без санкции фракционных центров, как, например, это произошло в Одессе по инициативе Эдуарда Эссена («Барона»). В середине ноября на общем собрании одесских рабочих — социал-демократов было принято постановление о слиянии фракционных групп в единую организацию. Подобное имело место в Саратове, Перми и Петербурге, где в Выборгском районе местные организации большевиков и меньшевиков слились в одну еще до принятия соответствующего решения своего руководства.

Второй немаловажной причиной был идейный разброд среди меньшевиков и появление в их среде групп, чьи программные установки оказались весьма близки большевистским. Наиболее близкие к большевикам позиции занимала группа Парвуса — Троцкого, а также группа меньшевистских идеологов, объединившаяся вокруг редакции газеты «Начало».

Не менее, а, может быть, и более важным стимулом для объединения стало появление на политической арене к осени 1905 года весьма окрепшей и возросшей численно Партии социалистов-революционеров, влияние которой на рабочих росло с каждым днем. ПСР довольно быстро смогла из немногочисленной организации интелли- гентов-радикалов превратиться в полноценную партию, начавшую после 17 октября активно создавать легальные структуры. Ее программа находила весьма сочувственный отклик в среде тех рабочих, которые сохраняли связи с деревней, а таких было немало. (Кстати, эсеры также решили бойкотировать выборы в думу).

Наконец, к объединению подталкивали и единомышленники из европейской социал-демократии, и представители национальных социал-демократических партий.

Ноябрь стал воистину поворотным моментом в развитии событий. Попытка Петербургского Совета явочным порядком объявить 8-часовой рабочий день привела к массовому локауту. Часть заводов и фабрик (как казенных, так и частных) была просто закрыта, а на улицу было выброшено не менее ста тысяч рабочих. Организовать же в ответ всеобщую стачку не удалось. Это было явным свидетельством слабости Совета, и правительство сразу же сделало выводы. В начале декабря Петербургский Совет был разогнан, а его руководство — арестовано. Этот факт послужил новым подтверждением правомерности ленинского скептицизма в отношении «царских свобод». Жестокое подавление московского восстания показало, что правительство не остановится перед применением самых крайних мер в случае обоснованной необходимости. Это тоже в какой-то мере играло на ленинскую теорию революции. Слабость этой теории была в другом: в переоценке революционного потенциала российского общества в целом, в определенной идеализации самой категории «пролетариат», в субъективности и неадекватности т. н. «классового анализа» ситуации. Уже много лет спустя один из участников московского восстания М. Лядов весьма критически оценивал это событие: «Конечно, сейчас можно гадать о том, развились бы события иначе, если бы мы действовали тогда более решительно, если бы мы захватили (как это было вполне возможно до 13–14 числа) весь правительственный аппарат в Москве. После окончания Московского восстания я очень много думал об этом, часто толковал об этом с многими товарищами и, в частности, с Ильичем. Объективно ничего не изменилось бы. При отсутствии восстания в Ленинграде (имеется в виду Петербург. — А. Б.), переход даже в удачное наступление в Москве все равно кончился бы поражением. Наше несчастье было то, что партия в целом не была подготовлена к руководству единым всероссийским восстанием в 1905 г. Колоссальная революционная энергия, проявленная в 1905–1907 гг. всем российским пролетариатом и крестьянством, благодаря отсутствию единого руководящего центра, неизбежно должна была вылиться в ряд изолированных друг от друга, друг с другом не связанных, местных восстаний»[226].

Действительно, по подсчетам советских историков, в декабре 1905 — январе 1906 года вооруженные выступления состоялись в 55 городах и рабочих поселках, в большинстве из которых возникали Советы рабочих депутатов[227]. Но это были локальные, разрозненные выступления, которые очень легко подавлялись властями. По мысли Ленина, эти выступления должны были неизбежно вылиться в гражданскую войну, но этого не произошло. В дальнейшем Ленин внесет определенные коррективы в свою теорию революции, и это даст свой результат осенью 1917 года. Пока же он сохраняет убежденность в революционном потенциале городских мелкобуржуазных слоев, готовых, как ему думается, поддержать демократическую революцию. Между тем тот же М. Лядов дал весьма интересную зарисовку поведения этих слоев в период московского восстания: «Сейчас же после ликвидации Московского восстания отход от революции стал массовым явлением. Первой отшатнулась обывательская улица. В декабре она строила баррикады, с благоговением говорила о дружинниках, с гордостью отмечала, что за все время господства революции совершенно прекратились кражи, грубости, разврат, каждый обыватель торжественно называл другого «товарищ»… При первом наступлении реакции обыватель этот отшатнулся далеко вправо. «Товарищ» стало бранной кличкой. Он начал выдумывать всякие небылицы про дружинников, революционеров. Он, как близкого, встретил вернувшегося на пост городового»[228].

Московское восстание, заранее обреченное на поражение, тем не менее дало и позитивный результат. На московских баррикадах плечом к плечу сражались боевики из большевистских, меньшевистских и эсеровских дружин. Были и беспартийные рабочие дружины. То же происходило и в других городах. В дальнейшем это ускорило процесс стихийного объединения большевистских и меньшевистских партийных низов, что не могли не учитывать руководители фракционных центров. Происходит и определенное идеологическое сближение в оценке текущего момента и перспектив революции.

В это время в политическом лексиконе Ленина появляется новая категория — «партийность». Учитывая, сколь важно смысловое содержание ленинской терминологии для анализа стиля и характера его мышления, необходимо уделить этой категории особое внимание. В статье «Социалистическая партия и беспартийная революционность» Ленин заявляет: «Беспартийность есть идея буржуазная. Партийность есть идея социалистическая».[229] В той же статье есть и следующий постулат: «Охрана идейной и политической самостоятельности партии пролетариата есть постоянная, неизменная и безусловная обязанность социалистов».[230] Собственно в этом и заключается идея партийности — в идейном и политическом единстве и самостоятельности всех, кто исповедует социал-демократические взгляды. Не случайно тогда же Ленин пишет и публикует в «Новой жизни» свою нашумевшую статью «Партийная организация и партийная литература», которую продолжают цитировать и по сей день.

«Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Свобода буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содержания»[231]. Иными словами, в классовом обществе не может быть общеклассовой морали, общеклассовых творческих интересов и единой системы ценностей. Всем движет классовый (партийный) интерес. Если ты от- носишь себя к партии большевиков — изволь соотносить свое творчество с партийной программой. Это одно из самых скандальных и противоречивых произведений Ленина. Мало кто обращает внимание на оговорку: «Спору нет, в этом деле безусловно необходимо обеспечение большего простора личной инициативе, индивидуальным склонностям, простора мысли и фантазии, форме и содержанию». Звучит не слишком убедительно в контексте тотального идейного единения на базе социал-демократической программы. А между тем Ленин вполне искренен и логичен. Его понимание свободы есть производное от спинозовской «осознанной необходимости», но в рамках сугубо классового восприятия общества: «Свобода слова и печати должна быть полная. Но ведь и свобода союзов должна быть полная». В условиях демократической революции подобные призывы еще не несли в себе идеологической нетерпимости, признавая право на выражение любого мнения. Будущее покажет, что партийность литературы имеет и обратную сторону.

За десять лет до появления этой ленинской статьи, в 1895 году на банкете нью-йоркских журналистов один из них — некто Свинтон — разразился речью в ответ на тост за «независимую печать»: «В Америке нет такой вещи, которую можно было бы назвать «независимой печатью». Вы это хорошо знаете, и я это знаю. Среди вас здесь нет никого, кто осмелился бы выражать в печати собственное мнение… Назначение нью-йоркских журналистов состоит в том, чтобы искажать истину, не церемониться с ней, извращать ее, клеветать, ползать у ног мамоны и продавать свою страну и народ за свой ежедневный хлеб… Мы орудия, мы — слуги богачей, находящихся за кулисами. Мы — просто куклы. Они дергают нас за ниточку, а мы пляшем…

Мы — интеллектуальные проституты»[232]. Так что, как видим, подобные мысли приходили в голову не только Ленину, зависимость прессы в буржуазном обществе от денежного мешка была слишком очевидной. Но решение проблемы, предлагаемое Лениным, изначально несло в себе угрозу нивелировки литературы в угоду партийным интересам (реальным или мнимым — все равно). Судя по всему, Ленина это мало волновало.

Оценивая ситуацию, сложившуюся в России на начало 1906 года, Ленин констатирует, что в стране идет гражданская война. В статье «Рабочая партия и ее задачи при современном положении» он признает, что политическая забастовка, как форма давления на самодержавие, исчерпала себя. Надежды на новую фазу революции он связывает с крестьянским движением, которое, как он считает, представляет собой «гигантский горючий материал». Ленин уверен, что это движение обязательно вспыхнет ближе к весне.

«Долой конституционные иллюзии! Надо собирать новые, примыкающие к пролетариату, силы. Надо «собирать опыт» двух великих месяцев революции (ноябрь и декабрь). Надо приспособиться опять к восстановленному самодержавию, надо уметь везде, где надо, опять залезть в подполье»[233].

Стоит отметить, что на территории Российской империи правительству удалось справиться с локальными вооруженными восстаниями, но ситуация в целом оставалась крайне нестабильной. Только в январе произошло несколько десятков терактов, в том числе: в Чернигове был тяжело ранен губернатор Хвостов, в Иркутске убит полицмейстер, в помещении Одесского жандармского управления взорвалась бомба, в Тифлисе убит начальник Кавказского военного округа генерал Ф.Ф. Баранов, а через несколько дней там же — убит генерал Грязнов. 16 января на станции Борисоглебск Марией Спиридоновой был убит советник Тамбовского губернского правления Луженов- ский. Произошло восстание Иннокентьевской артбатареи во Владивостоке, в Гурии шли бои восставших крестьян с правительственными войсками, в Риге напали на охранное отделение и освободили несколько заключенных. Сегодня принято говорить, что первая русская революция достигла своего пика в октябре-декабре 1905 года, а затем начался спад. Это так. Но у современников революционных событий не было такого ощущения, наоборот, каждый день приносил известия о новых забастовках, терактах, столкновениях с войсками. Нет ничего удивительного в том, что Ленин сохранял уверенность в неизбежности нового подъема революции. Сохранился черновик ленинского документа, получивший название «Этапы, направление и перспективы революции», относящийся, скорее всего, к началу 1906 года. Это своеобразная «программа революции», напоминающая «Картину временного революционного правительства» (лето 1905 года). Причем, как верно подметил Ю.В. Степанов, в четвертом, еще только наступающем периоде революции, переплетаются реальные и предполагаемые (т. е. воображаемые) факты, «какие должны проявиться в результате дальнейшего развития революции по ожидаемому Лениным пути»1. Ленин прогнозирует победу пролетариата в демократической революции и успешное крестьянское восстание в деревне. Ленин предполагает, что в этом случае либеральная буржуазия станет откровенно контрреволюционной, а в крестьянстве произойдет раскол между беднейшей и зажиточной его частью. При этом Ленин вновь демонстрирует уверенность в неизбежности социалистического переворота в Европе.

Фактически ленинская теория революции сводит всю проблематику революции к апробированной в предыдущие месяцы тактике гражданской войны. Новый подъем революции неминуем, считает Ленин, следовательно, наиболее обоснованной является тактика бойкота выборов в Государственную думу. Участие в выборах Ленин считает и нецелесообразным, и практически неосуществимым, т. к. выборы будут контролироваться полицией. Меньшевики, как всегда, непоследовательны — они за участие в выборах уполномоченных и выборщиков, но против участия в Думе.

Ленин же в статье «Государственная дума и социал- демократическая тактика» заявляет: «Выборы в Думу по закону 11-го декабря при господстве Дубасовых и Дурново есть чистейшая игра в парламентаризм. Пролетариату недостойно участвовать в игре».

В феврале Ленин публикует статью «Современное положение России и тактика рабочей партии», в которой доказывает, что партизанские действия боевых дружин радикально отличаются от индивидуального (народнического) террора, являясь необходимой составной частью происходящего восстания. Понятия «революция» и «гражданская война» для Ленина тождественны. Ленин полагает, что эти партизанские действия будут стимулировать рост классовой борьбы. Он не оставляет надежды на вовлечение в революционный процесс крестьянства.

Чуть позже, в марте 1906 года, живя в Куоккале на даче «Ваза», Ленин пишет программную статью «Русская революция и задачи пролетариата», в которой объявляет главной задачей пролетариата доведение до конца демократической революции, призывая «удесятерить усилия по организации боевых дружин и вооружению их».

В «Тактической платформе к Объединительному съезду РСДРП», составленной «группой единомышленников из редакторов и сотрудников «Пролетария» и нескольких практиков», в набросках одиннадцати предполагаемых резолюций, дана конкретная программа большевиков, возводящая тактические вопросы на теоретический уровень.

В этом документе констатируется углубление экономического и финансового кризиса, переживаемого Россией, а также резкий поворот буржуазии от оппозиции к сделке с самодержавием в целях подавления революции. Это соответствует действительности. Вместе с тем, в документе говорится о массовой поддержке мелкой буржуазией и крестьянством лозунгов политической свободы и социально-экономических преобразований. В данном случае желаемое выдается за действительное. Ленин и его окружение не хотят признавать инертность этих социальных слоев, их глубокий психологический консерватизм. Крестьянское движение не выходит за рамки локальных бунтов и возмущений, захватов и разграблений помещичьих имений. Организованное крестьянское движение, воспринявшее эсеровские лозунги, еще слишком слабо и далеко от осознания своей роли в демократической революции.

Тенденции к абсолютизации понятий и категорий, присущие ленинскому мышлению, проявляются и в этом документе. В данном случае абсолютизируется декабрьское вооруженное восстание, которое предлагается рассматривать как высшую форму революционной активности масс («декабрьское восстание выдвинуло новую баррикадную тактику и доказало вообще возможность открытой вооруженной борьбы народа даже против современного войска»). В связи с этим декларируется необходимость «развить еще более энергичную деятельность по увеличению числа боевых дружин», причем не только партийных, а партии предлагается признать «выступления дружин, входящих в нее или примыкающих к ней, принципиально допустимыми и целесообразными в настоящий период». Фактически речь идет об искусственной эскалации гражданской войны, т. к. главной задачей боевых выступлений называется «разрушение правительственного, полицейского и военного аппаратов» и беспощадная борьба с активно-черносотенными организациями. Кроме того, в документе открыто заявляется, «что допустимы также боевые выступления для захвата денежных средств, принадлежащих неприятелю, т. е. самодержавному правительству, и для обращения этих средств на нужды восстания, причем необходимо обратить серьезное внимание на то, чтобы интересы населения были возможно менее нарушаемы».

Из содержания документа следует, что Ленин и его единомышленники предполагают объединить локальные восстания в одно общенародное, и объединяющим органом видят временное революционное правительство, при одновременной организации на местах органов местного революционного самоуправления. Своим союзником они видят «революционную демократию», под которой понимается партия социалистов-революционеров, Крестьянский союз, профессиональные союзы. В случае успеха такой тактики и создания временного революционного правительства, следующей целью революции является созыв учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования. Государственная дума названа в документе «грубой подделкой народного представительства».

Именно с этой тактической платформой большевики пришли на объединительный съезд. Но в течение марта и в начале апреля Ленин пишет еще одну весьма объемную работу, содержание которой представляет определенный интерес. Эта работа, опубликованная под названием «Победа кадетов и задачи рабочей партии», носит аналитический характер. Ленин заявляет о том, что в России нет парламентского режима, а потому Дума — лишь игрушка, зависящая от все время меняющейся ситуации. Победа кадетов на выборах в Думу рассматривается Лениным в контексте нарастающего в стране политического кризиса, с точки зрения той выгоды, которую получает от этого факта рабочее движение. Ленин прогнозирует быстрое разочарование кадетской Думой со стороны ее избирателей из числа городской мелкой буржуазии и крестьянства. Есть опасность, признает Ленин, что интеллигентское крыло нашей партии прельстится победой кадетов и начнет проповедовать поддержку «кадетской Думы». Однако можно ли назвать кадетов партией буржуазной демократии? Ленин заявляет, что кадеты — не единая, не сильная, не жизнеспособная и не парламентская партия. Их социальная опора противоречива: от демократической мелкой буржуазии до контрреволюционного помещика. Это партия конституционных иллюзий, заявляет Ленин. А конституционные иллюзии как раз и помогают спасти самодержавие. Кадетская Дума нам необходима лишь потому, что она дает отсрочку наступлению реакционных сил, т. е. время, необходимое для перегруппировки и подготовки нового этапа революции. Таким образом, даже деятельность Думы Ленин оценивает с точки зрения ее полезности в условиях гражданской войны. Наша задача, говорит он, не поддержка кадетской Думы, а использование конфликтов внутри этой Думы и связанных с этой Думой для выбора наилучшего момента нападения на врага, восстания против самодержавия. Наша цель — не поддержка буржуазной демократии в ее играх с самодержавием, а свержение самого самодержавия. «Нам нет основания завидовать успехам кадетов!» — заявляет Ленин.

С 10 по 25 апреля 1906 года в Стокгольме проходил Объединительный съезд РСДРП, в котором участвовали представители фракций большевиков и меньшевиков, социал-демократии Польши и Литвы, Бунда, Социал-демократии Латышского края, финской и украинской социал- демократических партий. Общее число делегатов и гостей составило 156 человек. Делегаты имели 112 решающих голосов и 22 совещательных. Меньшевики имели 62 решающих голоса, большевики — только 46. Это предопределило как содержание решений, принятых на съезде, так и общий тон заявлений.

Съезд должен был официально решить вопрос о слиянии двух фракций в единую партию, хотя решение было предопределено заранее. Заранее было и предопределено решение организационных вопросов. Меньшевики еще в ноябре 1905 года на своей конференции заменили мартовскую формулировку первого пункта устава на ленинскую. Однако это была, по сути, единственная (продиктованная революционной практикой) уступка большевикам. Все остальные вопросы решались исключительно в меньшевистском ключе. Съезд должен был обсудить две главные проблемы — аграрный вопрос и вопрос об отношении к Государственной думе. После долгой полемики меньшевики провели резолюцию о желательности «муниципализации» земли, т. е. передаче отчужденной в пользу крестьян земли в распоряжение местных органов власти. Ленин выступил на съезде за национализацию земли, но так как этот проект не прошел, голосовал за позицию «раздели- стов», т. е. тех, кто выступал за раздел земли между крестьянами по т. н. «трудовой» норме. Съезд также признал желательным образование социал-демократической фракции в Государственной думе. Таким образом, была отвергнута тактика бойкота. Декабрьское вооруженное восстание фактически осуждалось, хотя большинство делегатов не приняло заявления Плеханова: «Не надо было браться за оружие».

Гораздо более интересна позиция, занятая Лениным, в оценке перспектив революции. Ленин категорически заявил, что русская революция может победить, но она ни в коем случае не может своими собственными руками удержать и закрепить своих завоеваний, если на Западе не произойдет социалистический переворот. Главной опасностью Ленину представлялся «мелкий хозяйчик», который, после того как общие (его и пролетариата) враги (капиталисты и помещики) будут сброшены, неизбежно повернет против пролетариата и может даже стать опорой реставрации. Этот пассаж говорит о том, что к этому времени

Ленин уже начинает осознавать слабость русского рабочего класса, хотя и не признает это открыто. Однако его следующее заявление говорит само за себя: «У нашей демократической республики нет никакого резерва, кроме социалистического пролетариата на Западе…»

В дальнейшем мысль Ленина, пусть и в рамках марксистской парадигмы, будет неоднократно возвращаться к этой проблеме. И это приведет к дальнейшим качественным изменениям в самом большевизме.

Почему большевики пошли на этот съезд? В воспоминаниях М. Лядова приводятся следующие слова Ленина: «Если мы сорвем съезд, националы к нам, одним большевикам, не присоединятся. А кроме того, — говорил Ильич, — рабочие массы не поймут сейчас раскола, у них настолько велика тяга к единой партии, что они осудят нас за срыв съезда. Надо, чтобы меньшевики, взяв руководство партией в свои руки, на деле доказали, что они руководить не могут, что они фактически боятся революции»[234].

Съезд избрал новый (единый) ЦК в составе трех большевиков и семи меньшевиков. Членами ЦК от большевиков стали А.И. Рыков (которого вскоре заменил А.А. Богданов), Л.Б. Красин и В.А. Десницкий (Строев). Однако преобладание в ЦК меньшевиков делало присутствие в ЦК большевиков пустой формальностью. Фактически под маркой одной партии объединились две различные партии, единства не было. Большевики имели свое собственное руководство — т. н. «коллегию трех» в составе В.И. Ленина, Л.Б. Красина и А.А. Богданова. Ленин заранее предвидел, что его не изберут в ЦК, и встретил это решение спокойно. Будущее показало, что он и не собирался подчиняться политическим решениям этого съезда.

25 — 26 апреля 1906 года он пишет «Обращение к партии делегатов Объединительного съезда, принадлежавших к бывшей фракции «большевиков». Ленин назвал ошибочными все три главные резолюции съезда. Он заявил, что крестьяне не примут плана «муниципализации» земли, они потребуют либо прямого раздела земли, либо перехода всех земель в собственность народа. Говоря о решении создать свою фракцию в Государственной думе, Ленин заметил, что «съезд, таким образом, вступил на путь парламентаризма, не оградив партию даже теми гарантиями, которые выработал в этом отношении опыт революционной социал-демократии в Европе» (имелось в виду, чтобы кандидаты в депутаты выдвигались исключительно рабочими организациями). И, наконец, Ленин указал на двусмысленность резолюций о вооруженном восстании: «Съезд не сказал рабочему классу открыто и ясно, что декабрьское восстание было ошибкой; но в то же время в прикрытой форме съезд осудил декабрьское восстание». Вместо этого, считал Ленин, необходима ясная оценка опыта октября — декабря 1905 года. Ленин не отказывается ни от лозунга вооруженного восстания, ни от лозунга временного революционного правительства. Но в «Обращении» бросаются в глаза явные изменения в оценках. Ленин признает, что широкая масса крестьянства «еще не вполне сознательна». Мало сознательна и революционно-демократическая часть мелкой буржуазии городов. До конца революционным классом, заявляет Ленин, является лишь пролетариат. В «Докладе об Объединительном съезде РСДРП», представляющим собой письмо питерским рабочим, избравшим его делегатом съезда, лидер большевиков достаточно подробно передает содержание полемики между большевиками и меньшевиками, отстаивая логику большевизма. Между тем, многим казалось, что дни большевизма сочтены. М. Лядов вспоминал: «Разъехались мы со съезда довольно сумрачными. Для всех было ясно, что мир кажущийся. Передавали фразу, сказанную плохим пророком Даном, в то время являвшимся настоящим диктатором меньшевиков: «С большевиками теперь покончено, они побарахтаются еще несколько месяцев и совсем расплывутся в партии»[235].

Проходит совсем немного времени, и взгляды Лени- на начинают быстро меняться. Отправным моментом по- служила убедительная победа кавказских социал-демократов на довыборах в первую Думу, которой Ленин посвятил статью в газете «Волна». В статье особо подчеркивалось, что в Думу прошли действительно партийным путем действительно партийные с.-д. А это значит, что в Думе они будут выполнять волю партии. Для Ленина это едва ли не главный критерий для позитивной оценки. Проходит чуть более двух месяцев, и Ленин в статье «Неверные рассуждения «беспартийных» бойкотистов» заявляет: «Итак, из бойкота выводить отказ использовать Думу и отказ образовать в ней партийную фракцию нельзя. Вопрос ставится иначе: нужна сугубая осторожность… Нужно посмотреть, можно ли теперь использовать Думу посредством работы внутри ее, есть ли для того подходящие с.-д. и подходящие внешние условия? Мы думаем, что есть»[236].

Пересмотр Лениным его отношения к Думе происходит опять-таки в рамках его «шахматной логики». Ленин рассчитывает в будущем сделать Думу орудием революции. Это очень характерно для Ленина, как и то, что он редко до конца раскрывает мотивы пересмотра тех или иных оценок.

В это же время происходит еще одно важное событие — первое и последнее публичное выступление Ленина в ходе первой русской революции. На народном митинге в доме графини Паниной Ленин выступил под фамилией Карпов, полемизируя с народным социалистом Мякоти- ным и меньшевиком Даном. Главный тезис его выступления — не поддерживать Думу должны рабочие, а накапливать силы для последнего решительного боя с самодержавием. При этом, по воспоминаниям В. Базарова, Ленин впервые вынес на публичную эстраду слово «гражданин», «и это слово… революционизировало атмосферу митинга; в зале как будто почувствовалось дыхание великой французской революции, — ия отчетливо помню, что стоявшие рядом со мной кадетские дамочки бледнели и вздрагивали каждый раз, когда оратор произносил «гражданин Мякотин»1. Выступление оказалось созвучным настроениям питерских рабочих, составлявших большинство аудитории, и потому прошло «на ура». Судя по всему, это придало Ленину уверенности в правильности его оценки текущего момента.

Роспуск первой Государственной думы в июле 1906 года Ленин опять-таки воспринимает как блестящее подтверждение своих прогнозов. Конституционные иллюзии остались только иллюзиями. Кадеты оказались лишь «пеной», их сила была производной от силы революции. Народное представительство без гарантий со стороны властей — ноль. Вместе с тем, разгон Думы, по мысли Ленина, создает превосходную возможность для проведения всероссийского восстания.

Сразу же после роспуска Думы действительно происходят восстания в Свеаборге и Кронштадте, но самодержавие очень быстро ликвидирует эти революционные вспышки. В эти дни происходит еще одна попытка поднять российский пролетариат на всеобщую политическую стачку, причем меньшевики целью стачки считают поддержку разогнанной Думы, а большевики — поддержку восстаний в Свеаборге и Кронштадте. В ночь с 20 на 21 июля 1906 года (ст. ст.) в Петербурге происходит совещание представителей левых партий (ЦК РСДРП, ЦК Бунда, ЦК ПСР, ЦК ППС, социал-демократической фракции и трудовой группы первой Думы), на котором принимается обращение «Ко всему народу!». 21 июля в Петербурге начинается забастовка, но 25 июля она прекращается. Это была последняя попытка вызвать новую революционную волну. Неудача этой попытки заставила пересмотреть свои взгляды многих лидеров революционного движения, включая Ленина.

В течение августа — ноября 1906 года ленинская мысль эволюционирует в направлении признания думской тактики основной в создающихся условиях. Еще в августе он призывает признать необходимость избирательного соглашения социал-демократов и трудовиков на случай новых выборов. Однако при этом лозунг «всенародного вооруженного восстания» Лениным не снимается. Он одержим жаждой нового революционного подъема. Он считает, что гражданская война продолжается (и события августа — партизанские выступления ППС, покушение на Столыпина, убийство генерала Мина — как будто подтверждают это). В конце сентября «Пролетарий» публикует ленинскую статью «Партизанская война». В этой статье особо оговаривается, что партизанские выступления должны быть хорошо организованы и проходить под контролем партии, в противном случае это бандитизм. Ленин защищает партизанские формы классовой борьбы ссылкой на то, что гражданская война есть война двух частей народа, поэтому партизанские выступления надо сообразовывать с настроениями широких масс, с конкретными условиями каждого нового момента. 16–22 ноября (ст. ст.)

1906 года в Таммерфорсе проходит первая конференция военных и боевых организаций РСДРП, на которой было представлено 11 военных и 8 боевых организаций. Среди делегатов — известные уральские боевики братья Иван и Эразм Кадомцевы, большевики И.Х. Лалаянц, М.Н. Лядов, И.А. Саммер, Е.М. Ярославский. Выступления делегатов показывают, что они полны решимости продолжать партизанскую войну.

Но в целом эти настроения нехарактерны для членов РСДРП, — прежде всего, меньшевиков. Многие рядовые социал-демократы считают, что «экспроприации», в ходе которых гибнут случайные люди, слишком отдают уголовщиной. Не совсем ясно, кто распоряжается экспроприированными деньгами. Газетные заметки об «эксах» полны сообщений о том, что среди боевиков много бывших уголовников. Кроме того, в дружинах, выступающих под флагом РСДРП, много людей с анархистским и эсеровским прошлым. Речь идет о дискредитации партии, и в местных партийных организациях все явственнее слышны протестующие голоса. Однако до определенного момента Ленин не воспринимает это как серьезную проблему.

В октябре объявлены выборы во вторую Думу, и Ленин постепенно втягивается в избирательную кампанию. В ноябре он пишет текст листовки «Кого выбирать в Государственную думу?», где дается сравнительный анализ предвыборных программ трех основных политических сил — черносотенцев, кадетов и социал-демократов. Кроме того, его внимание привлекает усиливающийся кризис меньшевизма, который он торопится использовать в собственных интересах.

Меньшевики все более и более ориентируются на легальные формы партийной работы, рассматривая Думу как единственное серьезное достижение революции. ЦК РСДРП фактически попадает под влияние Плеханова и Дана, которые видят в Думе орган власти, способный в случае нового революционного подъема созвать Учредительное собрание. Признается ведущая роль кадетов в качестве официальной оппозиции, а потому постепенно приобретает популярность идея блока с кадетами на новых выборах в Думу. Идея «левого блока» (т. е. союза с левыми неонародниками), исходящая от большевиков, отвергается. Кроме того, все большую популярность завоевывает лозунг широкого внепартийного рабочего движения, на которое меньшевики собираются влиять опосредованно — через прессу, социал-демократические клубы и профсоюзы.

Еще осенью 1905 года П.Б. Аксельрод выдвинул идею беспартийного рабочего съезда, которая ввиду издания Манифеста 17 октября и последующих событий дальнейшего развития не получила. Будучи ярым противником руководства рабочим классом со стороны радикальной интеллигенции, Аксельрод на всех конференциях и съездах социал-демократии отстаивал самостоятельность рабочего движения, полагая, что это единственная гарантия от превращения рабочих в инструмент «русских якобинцев», т. е. большевиков. Осенью 1906 года эта идея опять была запущена со страниц меньшевистской печати, но теперь явно с умыслом — отвлечь рабочих от требований нового экстренного съезда партии, которые зазвучали уже в июне

1906 года. Одновременно Плехановым и его сторонниками начинается кампания за организацию выборного блока с кадетами, против чего категорически возражает Ленин. Он пишет статью «Кризис меньшевизма», в которой впервые признает упадок революционного движения, заявляя при этом, что именно измены буржуазии и шатания мелких хозяйчиков погубили революцию. Но именно измены буржуазии, заявляет Ленин, и заставляют большевиков пойти в обходной путь, пойти в Думу. Таким образом, Ленин связывает необходимость присутствия социал- демократов в Думе не с оппозиционностью буржуазии и оппозиционностью Думы, а с возможностью сделки между буржуазией и царизмом за спиной левых партий. Надо полагать, что в эти дни начинается мучительная переоценка Лениным итогов революции и перспектив российской революционной социал-демократии. Буквально через две недели после появления этой статьи «Пролетарий» публикует новую ленинскую работу «Пролетариат и его союзник», в которой Ленин в очередной раз апеллирует к авторитету К. Каутского. Вывод Каутского, что «в России нет прочного остова буржуазной демократии», приводит Ленина в восторг. «Сотни раз говорили мы и показывали на бесчисленных заявлениях меньшевиков, что понимать категорию «буржуазная революция» в смысле признания за буржуазией главенства и руководящей роли в русской революции есть опошление марксизма. Буржуазная революция вопреки неустойчивости буржуазии…» — особо акцентирует внимание на этом тезисе Ленин.

Еще раз Ленин обращается к авторитету Каутского в своем предисловии к русскому переводу его брошюры «Движущие силы и перспективы русской революции», вышедшему из печати в начале 1907 года. Вывод Каутского, что в России буржуазия больше боится революции, чем реакция, и что политическая свобода нужна буржуазии для прекращения революции, Ленин использует как довод в пользу правильности своей позиции и ошибочности позиции Плеханова.

Дискуссия между большевиками и меньшевиками по поводу избирательного блока с кадетами началась еще на Второй («Первой Всероссийской») конференции РСДРП, проходившей в Таммерфорсе 3–7 ноября (ст. ст.) 1906 года. Конференция приняла меньшевистскую резолюцию о возможности блока с кадетами. Большевики внесли тогда свое «Особое мнение» и повели в газете «Пролетарий» кампанию против этого решения.

В январе на конференции Петербургской организации РСДРП происходит раскол, меньшевики уходят с конференции. Причиной тому послужило решение конференции не заключать избирательного блока с кадетами, а предложить соглашение трудовикам и эсерам (на определенных условиях). В вышедшей затем ленинской брошюре «Выборы в Санкт-Петербурге и лицемерие 31-го меньшевика» меньшевики были обвинены в том, что они вступили в переговоры с кадетской партией «для продажи кадетам голосов рабочих» и что «меньшевики торговались с к.-д., чтобы протащить своего человека в Думу, вопреки рабочим, при помощи к.-д.».

Эти обвинения меньшевики назвали надуманными, и по решению ЦК над Лениным был назначен партийный суд. Суд состоялся накануне пятого съезда и имел всего два заседания, которые прошли формально. Точку в этом деле поставил сам съезд.

Пятый съезд РСДРП проходил в Лондоне (ни в Дании, ни в Швеции, ни в Бельгии российские социал-демократы разрешения на съезд не получили) с 30 апреля (13 мая) по 19 мая (1 июня) 1907 года. На съезде присутствовало 303 делегата с решающим голосом и 39 с совещательным голосом (среди последних был М. Горький). Качественно новым было то, что почти треть делегатов составляли рабочие. Большевики имели 89 мандатов с решающим голосом, меньшевики — 88, Социал-демократия Польши и Литвы — 45, Социал-демократия Латышского края — 26, Бунд — 55. Они представляли примерно 140 тысяч членов российской социал-демократической партии. Присутствие в национальных с.-д. организациях (кроме Бунда) большого количества радикалов, близких к большевикам, помогло последним значительно повлиять на характер принятых съездом резолюций. Однако реального перевеса у большевиков не было, и это серьезным образом отразилось как на тоне полемики, так и на общих результатах съезда.

Основным дискуссионным вопросом на съезде был вопрос об отношении к буржуазным партиям. Докладчиком по этому вопросу от большевиков выступил Ленин, который сумел наглядно показать связь этой проблемы с аграрным вопросом: «Объективно, не с точки зрения наших желаний, а с точки зрения данного экономического развития России, основной вопрос нашей революции сводится именно к тому, обеспечит ли она развитие капитализма через полную победу крестьян над помещиками или через победу помещиков над крестьянами. Буржуазно-демократический переворот в экономике России абсолютно неизбежен… Но этот переворот возможен в двоякой форме: по прусскому, если так можно выразиться, или по американскому типу»[237]. Иными словами, либо превращение помещичьего хозяйства в капиталистическое, либо конфискация помещичьей земли в пользу крестьянства и развитие капитализма на основе мелкотоварной крестьянской собственности. Отсюда следовал вывод о том, что поддержка кадетов означает поддержку «прусского» пути развития аграрного капитализма (и, фактически, укрепление буржуазной монархии), в то время как поддержка неонародников (эсеров и трудовиков) работает на «американский» путь. Ленин считал этот вариант более прогрессивным. Однако стоит отметить, что убедительных доказательств выгодности этого пути с точки зрения перспектив социалистической революции Ленин в своем докладе не привел. Он еще раз подчеркнул необходимость самостоятельности социал-демократического движения, заявив, что в данный момент «самостоятельная политика рабочей партии подменяется политикой зависимости от либеральной буржуазии». То, что неонародники не торопятся протянуть руку социал-демократам — не страшно, так как «колебания крестьянства и крестьянских демократических партий неизбежны» в силу противоречивости их места в классовой структуре.

Докладчик по этому вопросу от меньшевиков Мартынов, в свою очередь, заявил о том, что тактика большевиков, отрицающих лозунг «общенациональной оппозиции», в принципе неверна, т. к. изолирует социал-демократию от огромного большинства населения и увеличивает за ее счет влияние и силу кадетов. Чтобы придать своим словам большую убедительность, Мартынов сослался на тактику бойкота выборов в первую Думу, которая принесла победу кадетам. Однако сама позиция кадетов, отнюдь не спешащих заключать избирательные блоки с социал-демократами, делала доводы Мартынова малоубедительными. Неудивительно, что стараниями меньшевиков из повестки съезда был исключен пункт об оценке текущего момента — это было не в их интересах. Можно сказать, что съезд мало что изменил в позициях обеих фракций — каждый «остался при своем».

Это заметно по весьма противоречивой формулировке резолюции «Об отношении к непролетарским партиям», где нет четкого запрета на блоки с кадетами, но в то же время содержится призыв противопоставлять ли- цемерно-демократической фразеологии либералов «последовательный демократизм пролетариата… беспощадно борясь против их гегемонии над демократической мелкой буржуазией».

В то же время в какой-то мере были найдены общие подходы к вопросу о тактике социал-демократов в Государственной думе. В резолюции съезда по этому вопросу говорилось: «На первый план должна быть выдвинута критическая, пропагандистская, агитационная и организационная роль с.-д. думской фракции, как одной из наших партийных организаций… Общий характер думской борьбы должен быть подчинен всей внедумской борьбе пролетариата…»

И, наконец, достаточно общим было осуждение «партизанских методов» борьбы и вооруженных экспроприаций, которые, по мнению меньшевиков, превратились в уголовный бандитизм. Однако и в этом вопросе значительная часть делегации большевиков осталась при особом мнении, отказавшись голосовать за данную резолюцию.

В избранный на съезде ЦК вошли 5 большевиков и 4 меньшевика, а также радикально настроенные представители СДПиЛ (Социал-демократической партии Польши и Литвы) А.С. Барский и Ф.Э. Дзержинский вместе с представителем латышей К.Х. Данишевским. Однако последние далеко не по всем вопросам разделяли позиции большевиков, поэтому соотношение сил было неустойчивым. На заседании большевистской фракции съезда был создан Большевистский Центр (хотя фактически он уже существовал с 1906 года в лице Ленина, Красина и Богданова). В состав Центра были избраны В.И. Ленин, А.А. Богданов, И.П. Гольденберг, И.Ф. Дубровинский, Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, Л.Б. Красин, В.П. Ногин, А.И. Рыков, М.Н. Покровский, И.А. Теодорович, В.К. Таратута, Г.Д. Линдов, Н.А. Рожков и В.А. Шанцер. Надо отметить, что в Русское бюро ЦК, взявшее на себя связь с нелегальными организациями, вошли три члена ЦК от большевиков (Гольденберг, Дубровинский и Ногин) и два меньшевика (Н.Н. Жордания и Н.В. Рамишвили). Меньшевики не проявили никакого энтузиазма в отстаивании своих позиций в Русском бюро, что говорит о том, что уже тогда руководством этой фракции был взят курс на легализацию своих структур и уход из подполья.

В целом и общем, пятый съезд РСДРП подвел итоги первой русской революции и отразил в своих материалах противоречия между позициями большевиков и меньшевиков по большинству вопросов, подтвердив тем самым, что объединение фракций в одну партию было чисто техническим. Более того, из материалов съезда видно, что уже тогда и среди большевиков, и среди меньшевиков наметился разлад, чреватый глубоким идейным и структурным кризисом внутри обеих фракций, что и произошло впоследствии. Для большевиков фатальным оказалось решение о роспуске боевых дружин. К этому времени из большевистской партии уже начался отток интеллигенции и различного рода случайных элементов, примкнувших к большевикам на гребне революционной волны и воспринявших их радикализм на эмоциональном уровне («Все прогнило… Россию спасет лишь революционная диктатура»). Один из старых большевиков так описал это время в своих воспоминаниях: «1907 год был не только годом самой темной и тяжелой реакции, но и годом распада революционных сил эпохи пятого года… Вся буржуазная интеллигенция — врачи, адвокаты, разного рода преподаватели, мелкое чиновничество, — обуянная восторгом первых побед пятого года, широкой волной полилась в социал-демократическую рабочую партию… Реакция быстро погасила в этой шумливой толпе ее трескучий и дешевый энтузиазм»[238]. Примерно то же самое происходило и у меньшевиков, хотя в их среде кризис в большей мере проявился в возрождении «кружковщины», т. е. дроблении партии на множество мелких групп.

Но для большевиков главная опасность заключалась не в оттоке случайных элементов (это был скорее положительный для них момент), а в том, что к весне 1907 года наиболее преданные идеям большевизма люди, «ядро партии», в основном были сосредоточены в боевых дружинах. Фабрично-заводские ячейки были обескровлены постоянными арестами, многие рабочие выходили из партии в силу жизненных обстоятельств (надо было кормить семью, а потому держаться за работу). Настроенная на активную борьбу революционная молодежь уходила в подполье, в дружины. Решение пятого съезда о роспуске боевых дружин ударило именно по этой молодежи. Тот же старый большевик в своих воспоминаниях признает: «Роспуск боевых организаций, временный отказ от тактики вооруженной борьбы усилил распад партии. Значительная часть боевых дружин, особенно молодежь, не поняла решений партии и не подчинилась им. Некоторая часть дружин ушла из партии, объявив себя самостоятельными революционными организациями, продолжающими вооруженную борьбу с самодержавием. Однако скоро деятельность этих групп свелась к систематическим эксам и мелким террористическим актам. Сжатые железным кольцом полицейщины, жандармов и провокаторов, они стали быстро разлагаться, превращаясь в простых грабителей, и потом окончательно распались»[239]. Скорее всего, речь здесь идет о т. н. «Первом Пермском революционном партизанском отряде» А.М. Лбова, боевой группе А.С. Сергеева (Саши Охтенского) и латышских «лесных братьях». Однако (по крайней мере — до 1909 года) сохранялись и чисто партийные дружины, формально заявившие о са- мороспуске. Боевые настроения сохранялись и среди рабочей молодежи в фабрично-заводских ячейках. Именно к этой революционной молодежи обращается часть большевистского руководства, недовольная смещением акцентов в сторону «думской политики». Настроения этих большевиков выразил Богданов в легальном журнале «Вестник жизни» в феврале 1907 года, поставив имя Ленина в один ряд с Плехановым и Аксельродом. Это было начало скрытого кризиса внутри большевистской партии, ознаменовавшего впоследствии появление т. н. «левого большевизма».

Столыпинский переворот 3 июня 1907 года, выразившийся в роспуске второй Государственной думы и аресте 16 членов социал-демократической фракции, многократно усилил позиции сторонников Богданова и сделал уязвимой позицию Ленина. На проходившей в Котке (Выборг) с 21 по 23 июля 1907 года Третьей («Второй общероссийской») конференции РСДРП Ленин, по существу, оказался в изоляции внутри собственной фракции, отказавшись голосовать за резолюцию о бойкоте выборов в новую Думу. Более того, объединившись с меньшевиками, бундовцами и некоторыми националами, Ленин провел свою резолюцию, в которой говорилось: «…тактика бойкота была бы правильной лишь при наличии широкого, всеобщего и быстрого революционного подъема, сопряженного с прямым натиском на старую власть, или в целях борьбы с распространенными конституционными иллюзиями (как это было при бойкоте булыгинской и виттевской Дум)»[240].

Почему Ленин с таким упорством отстаивал «думскую тактику»? Некоторые исследователи видят в поведении Ленина стремление «строить РСДРП по образцу Социал-демократической партии Германии (СДПГ), а большевистскую фракцию по образцу каутскианского «центра»[241]. Думается, однако, что логика Ленина заключалась в другом. К этому времени он уже твердо решил для себя, что революция на данном этапе себя исчерпала. В то же время основные проблемы, вызвавшие эту революцию (и в первую очередь аграрный вопрос) — решены не были. Ленин имел возможность убедиться в слабости и неподготовленности рабочего класса к революции, в том, что пролетариат без поддержки мелкобуржуазных слоев города и деревни совершить демократическую революцию не в силах. Ставка на партизанские действия была бита. Буржуаз- но-демократическая революция, считал Ленин, неизбежна в России, но для ее успешного проведения необходим период созревания широких слоев мелкобуржуазной демократии и их революционное просвещение. (Мелкая буржуазия, как показали события, еще не вполне революционна и часто демонстрирует желание идти за либералами). С левыми неонародническими партиями не удалось создать единого боевого союза в ходе революции, но вполне возможно создать коалицию в Думе. Именно эта коалиция и будет готовить почву для буржуазно-демократического переворота. В случае нового революционного кризиса (а в неизбежности такого кризиса Ленин не сомневался) такая коалиция станет основой для демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Государственная дума как инструмент для подготовки новой революции — вот суть ленинской позиции в отстаивании думской политики партии. Таким образом, логика ленинской тактики в основе осталась прежней.

Однако значительная часть большевиков, имевших за плечами большой опыт практической работы, выражала сомнения в том, что самодержавие позволит социал-демократам проводить свою линию в Думе. Их пугала неизбежность компромиссов, которые, как они полагали, очень быстро дискредитируют партию в глазах рабочих. Кроме того, опыт первой и второй Дум показал, что социал-демократические депутаты часта теряют связь с партийными организациями и не торопятся подчиняться партийной дисциплине. Среди них, в силу различных обстоятельств, оказывается много случайных людей. Большевики со стажем подпольной работы, известные полиции, просто не смогут участвовать в выборах. Эти доводы также не были лишены логического основания, иначе не было бы дискуссии. Причем подобные настроения были распространены в наиболее «сознательных» партийных комитетах Петербурга и Центрального промышленного района, составлявших основу российских организаций фракции большевиков. Так внутри большевистской фракции появились течения «отзовистов» и «ультиматистов», из которых впоследствии вырастет «левый большевизм».

Характерно, что идеи «левого большевизма» поддержали большевики, находившиеся в течение революционных лет в гуще практической работы и столкнувшиеся с тем, что реальный «пролетариат» весьма отличается от той абсолютизированной категории, от имени которой выступает в своих трудах Ленин. Не случайно в эти годы в социал-демократической прессе все чаще употребляется термин «сознательный пролетариат», отделяющий тех, кто идет за социал-демократами, от остальной массы. Чтобы победить, пролетариат должен преобразовать сам себя — эта мысль Богданова есть плод горьких уроков 1907 года, когда многие из тех, кто проявил себя в 1905 году, поспешили осмеять свой былой энтузиазм. Мемуарная литература полна таких примеров. «Революционный инстинкт» пролетариата, его «демократизм» и т. п. штампы ленинских предреволюционных работ воспринимаются уже по-другому. Но цель — борьба с самодержавием за демократическую республику — остается прежней. Лозунг партизанской борьбы, брошенный Лениным в 1906 году, оказался созвучным настроениям наиболее радикально настроенной части большевистской партии. По их мнению, партизанская борьба и депутатская деятельность в Думе — несовместимы.

Однако тактические расхождения между «отзовистами — ультиматистами» и Лениным сами по себе вряд ли могли привести к расколу. Раскол был следствием крайне негативного отношения Ленина к попыткам «усовершенствовать» философскую базу марксизма на основе идей Маха и Авенариуса, т. е. пересмотреть естественнонаучную трактовку материализма, позаимствованную у эпохи Просвещения. Кроме того, у раскола имелись и личные мотивы, обусловленные давним антагонизмом между эмигрантской и «русской» частями партии, условно говоря — между «публицистами» и «практиками». Этот антагонизм, существовавший еще с 1903 года, был углублен различным восприятием самого хода первой русской революции и ее печальных итогов. К исходу революции «практики» уже гораздо более критично воспринимали революционные потенции российского рабочего класса, используя все чаще термин «сознательные рабочие», как бы подчеркивая тем самым, что революционно настроенных рабочих объединяет не принадлежность к классу, а революционное сознание. Ленин же был склонен объяснять слабость русского рабочего класса обилием в нем мелкобуржуазных элементов, т. е. исходил все из той же классовой логики, основанной на принципе причинно-следственных связей.

Можно также констатировать, что в расколе прослеживаются и мотивы личного соперничества за влияние в партии между Богдановым и Красиным, с одной стороны, и Лениным — с другой. Однако Богданов и Красин проявили удивительную сдержанность в этой борьбе, а затем практически без боя сдали свои позиции. Это можно объяснить как проблемами личного характера, возникшими у Красина в эмиграции, так и сознательным нежеланием Богданова доводить идейные противоречия до организационного раскола.


Глава 5
Генезис большевизма
Между двумя революциями

1907 год — это не просто окончание первой революции в России, не только начало кризиса в революционном движении. Это еще и глубокий духовный кризис «образованного» общества, имевшего случай наглядно увидеть, что представляет собой революция в реальности, а не в книжках. У многих эта реальность вызвала отторжение былых идеалов. В конце концов, в России появилось что- то похожее на парламент, возникли бесцензурные газеты, легальные политические партии. А возможно ли в России добиться чего-то большего? Отток интеллигенции из революционных партий увлек с собой и многих из тех интеллигентов, которые стояли у истоков социал-демократи- ческого и неонароднического движения. Большевистская партия не была исключением. Большевики 1907 года — это преимущественно практики, интеллигенты-теорети- ки и публицисты составляют явное меньшинство. В российской части партии остались только те интеллигенты, которые изначально были пропитаны духом нонконформизма и революционного максимализма, и именно эти интеллигенты звали к продолжению борьбы.

Уже поведение социал-демократической фракции во Второй думе сильно разочаровало многих старых большевиков. Поведение социал-демократов в Третьей думе вызвало еще более сильные негативные эмоции. Часть большевиков во главе со Ст. Вольским (А.Н. Соколовым) составила группу, выступающую за отзыв социал-демократических депутатов из Думы («отзовисты»). Ст. Вольский, исполнявший в 1908 году обязанности секретаря Московского Областного Бюро партии, пользовался большим авторитетом в партийных организациях Центрального промышленного района, поэтому в этих организациях течение «отзовизма» получило широкое распространение.

Другая группа большевиков восприняла лозунги Г.А. Алексинского и А.А. Богданова, призывавших ультимативно добиваться от социал-демократической фракции подчинения партийной дисциплине («ультиматисты»).

В ноябре 1907года Большевистский Центр принимает решение перебазировать редакцию «Пролетария» в Европу. Входящие в состав редакции Ленин, Богданов и Дуб- ровинский в декабре один за другим покидают Россию и в январе 1908 года появляются в Швейцарии. Формально РСДРП продолжает оставаться единой партией с единым ЦК. Но формальность этого единства постепенно превращается в серьезную проблему, стимулируя кризис внутри российской социал-демократии. В России — массовые аресты, единой тактики нет, взгляды на многие вопросы — диаметрально противоположны. Чтобы поддерживать связь между членами ЦК, находящимися в эмиграции, и членами ЦК, работающими в России, в 1908 году создается Заграничное Бюро Центрального Комитета. Социал-демократические заграничные группы (в которых доминируют меньшевики) признаются «группами содействия РСДРП».

Ленин находится почти в полной изоляции, рядом лишь Дубровинский и Каменев. Зиновьев в марте 1908 года арестован в России. Все более и более усиливаются расхождения с Богдановым и его сторонниками, но тактические взгляды Богданова (в отличие от философских) находят поддержку среди все большего числа большевиков.

В это же время в газете «Голос социал-демократа» (№ 8–9) один из идейных лидеров меньшевизма Ф.И. Дан выступает против восстановления нелегальных партийных структур. Московская группа меньшевиков во главе с Лариным и Череваниным призывает к ликвидации партии вообще, заявляя, что партия есть анахронизм. Так возникает чисто меньшевистское течение «ликвидаторов». Попытка ЦК распустить Заграничное Центральное Бюро приводит к обособлению меньшевиков, которые отказываются подчиняться Центральному Комитету, избранному на пятом съезде, и проводят в начале декабря 1908 года в Базеле съезд «заграничных групп содействия». В ответ на это ЦК (по инициативе Ленина и его группы) собирает 21 декабря 1908 года «пятую всероссийскую конференцию» в Париже.

Но борьба внутри большевистской фракции началась гораздо раньше. Еще в январе 1908 года в печати и на публичных рефератах началась полемика между Плехановым и Богдановым в области эпистемологии. Редакционная коллегия «Пролетария» своим решением от 11 февраля 1908 занимает в этих дебатах позицию нейтралитета.

Ленин до определенного момента также воздерживается от публичных нападок на философские взгляды Богданова, но после знакомства с вышедшим в начале 1908 года сборником «Очерки по философии марксизма» приходит в негодование и начинает подготовку собственного ответа на «подрыв философских основ марксизма». В письмах однопартийцам он дает волю своим эмоциям, заявляя, что взгляды Богданова есть левый оппортунизм, а взгляды большинства авторов сборника (имелись в виду прежде всего Луначарский и Базаров) — смесь бердяевщины и поповщины.

Однако надо заметить, что до осени 1908 года в большевистской партии влияние Богданова и его сторонников было весьма ощутимо. Отзовисты и ультиматисты слились в единое течение, провозгласив себя «подлинными большевиками». Ленин примерно до сентября 1908 года находится «в обороне». Он оказывается чужим внутри своей собственной фракции, но сохраняет контроль над редакцией «Пролетария», где сумел привлечь на свою сторону Дубровинского и изолировать Богданова, введя, фактически, цензуру на статьи Богданова и его сторонников.

Между 10 и 17 апреля 1908 года Ленин и его оппоненты (Богданов, Базаров, Луначарский, Горький) встретились на острове Капри, где в то время проживал М. Горький, в попытке найти какой-то компромисс. Но компромисса достичь не удалось. Ленин предпринимает экскурс в область философии и в течение года пишет свою знаменитую книгу «Материализм и эмпириокритицизм».

Философские и тактические расхождения дополняются конфликтом на финансовой почве. В этом конфликте одну из ведущих ролей играл другой оппонент Ленина — Л.Б. Красин, также не принявший переход к «думской» тактике. Красин в течение всех лет революции возглавлял военно-техническое бюро, и в этом качестве проявил себя как искусный организатор боевой работы партии. Кроме того, с определенного момента он превратился и в главного финансиста партии, т. к. все «экспроприации» проводились подчиненными ему боевиками (хотя официальным казначеем партии с 1907 года был В.Л. Шанцер). В полемике между «отзовистами-ультиматистами» и ленинцами Красин примкнул к первым. Он же постарался, чтобы деньги от экспроприаций попадали в первую очередь тем, кто пытался продолжать борьбу. Ленин и его сторонники предъявляли свои права на эти деньги. Речь шла о весьма крупных суммах, полученных в ходе знаменитой экспроприации в Тифлисе, проведенной группой Камо в июне 1907 года, а также о не менее знаменитом наследстве Н.П. Шмита, племянника известного промышленника С.Т. Морозова.

В ноябре 1907 года берлинской полицией был арестован руководивший тифлисской «операцией» Камо (С.А. Тер-Петросян). В январе 1908 года при попытке одновременного размена 500-рублевых купюр, похищенных из Тифлисского казначейства и переправленных в Европу, в банках Берлина, Мюнхена, Стокгольма, Парижа и Цюриха были задержаны большевистские агенты. (Это был результат работы тайного осведомителя охранки Житомирского, являвшегося видной фигурой среди эмигрантов-болыиеви- ков, близких к Ленину.) Поскольку речь шла об экспроприации, проведенной уже после запрета, наложенного на «эксы» решением Пятого съезда, меньшевики подняли скандал. Действия большевистских боевиков дискредитировали российскую социал-демократию в целом, ибо формально РСДРП была единой. В европейских странах начались аресты эмигрантов, хотя большинство из них к деятельности боевых групп не имело никакого отношения (в частности, в январе 1908 года был арестован Н.А. Семашко). В это же время немецким социал-демократам становится известно о намерении Красина печатать в Германии фальшивые русские деньги. Этот скандал сделал положение большевиков еще более уязвимым. Сам Красин появился в Европе в апреле 1908 года, когда отношения между Лениным и Богдановым были уже на грани разрыва. Красин становится на сторону Богданова, отстаивая продолжение партизанской борьбы и высказывая большие сомнения в целесообразности участия в думских играх. Красин был полноправным членом Большевистского Центра, и его поддержка на какое-то время укрепила позиции Богданова. В самой России с мая 1908 года Мартын Лядов и Ст. Вольский развернули кампанию за созыв сепаратного большевистского съезда (или конференции) одновременно с общепартийным съездом. В письме В.В. Воровскому от 18 июня 1908 года Ленин писал: «…Надвигается раскол с Богдановым, истинная причина — обида на резкую критику на рефератах (отнюдь не в редакции) его философских взглядов… Дело разразится быстро. Драка на ближайшей конференции неизбежна. Раскол весьма вероятен. Я выйду из фракции, как только линия «левого» и истинного «бойкотизма» возьмет верх». Само содержание письма говорит о том, насколько Ленин был не уверен в своих возможностях противостоять «левому большевизму».

Однако в августе ситуация резко меняется. Богданов по указанным зыше причинам не проявил особой решимости возглавить большевистскую фракцию. Некоторые исследователи объясняют это опасением нового раскола партии в тот момент* когда усилились нападки на ЦК (считавшегося большевистским) со стороны ликвидаторов. Богданов выходит из редакционной коллегии «Пролетария» (его место занимает Шанцер). Красин и Богданов отлучены от партийных финансов. Сформирована новая «финансовая комиссия» БЦ, в которой теперь преобладают сторонники Ленина. Декабрьская конференция 1908 года принимает резолюции с осуждением как ликвидаторства, так и отзовизма и ультиматизма. В феврале 1909 года на заседании Большевистского Центра Богданов и Красин были обвинены в присвоении партийных денег и в клевете. БЦ принимает жесткие меры против тех большевистских организаций (в основном в Петербурге и Центральном промышленном районе), где идеи отзовизма пользуются большой популярностью. Их просто лишают финансовых дотаций. В июне 1909 года Богданов был удален из расширенной редакции «Пролетария», что было тождественно исключению из Большевистского Центра. Также были удалены из расширенной редакции «Пролетария» Л.Б. Красин, В.Л. Шанцер и М.Н. Покровский. Нельзя не заметить, что это вызвало протесты даже среди очень близких к Ленину большевиков. Например, в письме тов. «Филиппа» (Ш.И. Голощекина) Г.Е. Зиновьеву от 25 июля 1909 года было заявлено: «Резкая кампания против «впередовцев» (отзовистов, ультиматистов) является «формально незаконной» и «практически вредной», т. к. настроение, которое мы можем назвать отзовистским… есть просто настроение широких масс».

Несколько ранее этого события, в апреле того же года выходит из печати ленинский труд «Материализм и эмпириокритицизм», посвященный критике философских взглядов Богданова и его сторонников (прежде всего, Базарова и Луначарского).

Надо особо отметить, что тактические взгляды «левых большевиков», призывающих к продолжению боевых действий против царизма, самым удивительным образом никак не коррелировались с их философскими взглядами, хотя и те, и другие в значительной мере были реакцией на неудачу первой русской революции. Хотя богданов- ская теория эмпириомонизма стала складываться еще накануне революции, законченный вид она приобрела лишь к 1907 году. Богданов и его сторонники заявили о теоретической слабости плехановской интерпретации марксизма, которую в основных чертах воспринял и большевизм. Ленин никогда не отказывался от общих положений этой интерпретации, обвиняя Плеханова лишь в «тактическом оппортунизме». Но вера в поступательное движение Истории, общественный прогресс, необходимость и историческую предопределенность появления буржуазно-демократической республики, историческое предназначение рабочего класса — было общим и у Плеханова, и у Ленина. Общим было и использование в своих работах абсолютизированных категорий, правда, у Ленина это были категории социально-политического и политэкономического характера, а Плеханов позволял себе углубляться и в философию. Считая Плеханова центральной фигурой российской социал-демократии, несущей ответственность за теоретическое содержание ее идеологических постулатов, сторонники Богданова весь огонь критики направили именно по этой цели. Однако их критика слабых мест плехановской интерпретации марксизма была слишком односторонней, ориентированной на позитивизм Маха и Авенариуса.

Сборник «Очерки по философии марксизма» открывался статьей В. Базарова «Мистицизм и реализм нашего времени», в которой прямо говорилось, что плехановская мысль склонна абсолютизировать некоторые абстрактные категории, в частности категорию «материя». Вульгарный материализм восемнадцатого века, в котором данная категория выступала в роли реальности эмпирического мира, уже отжил свое. Наука вышла на новые рубежи, раздвинув рамки представлений человека о неорганической природе и показав относительность представлений восемнадцатого века о «материи». Однако плехановские теоретические построения базируются именно на этом философском хламе. Базаров считает это проявлением религиозного мышления. Вообще говоря, добавим от себя, присутствие в любой теории некоторых «абсолютных» истин придает данной теории метафизический характер. Просто «Бог» спрятан за метафизикой понятий. По мнению Базарова, реален лишь позитивный опыт. Говоря о категориях «пространство» и «время», Базаров констатирует, что «пространство» и «время» не «созерцания», а понятия, поэтому не приходится говорить об их априорности. Человек сам конструирует свой мир, исходя из своего и общечеловеческого опыта. «Строй понятий с величайшей точностью «отражает» строй общества», — замечает Базаров. Человечество сковано в своем развитии господством частной собственности. Уничтожение фетиша собственности создает предпосылки для свободы коллективного творчества, способного изменять мир.

«Между материализмом Маркса и Энгельса и материализмом Плеханова, — заявляет Базаров, — дистанция огромного размера. Материализм Маркса и Энгельса строго реалистичен, — материализм Плеханова иерогли- фичен»1. Иными словами, для обоснования своих философских взглядов Плеханов использует понятия-симво- лы, чисто умозрительные категории, не пытаясь выявить их соотносимости с реальностью. Ленин в данной статье, разумеется, не упоминается, ибо никаких философ-

ских работ у Ленина в ту пору не было. Но вполне логично было бы экстраполировать критическое отношение к «абсолютным истинам» и на теоретические работы Ленина, т. к. его также отличала страсть к использованию в своих работах абсолютизированных категорий — «рабочий класс», «классовая борьба», «классовое сознание», «диктатура пролетариата» и др. В работах Ленина эти категории часто наделяются самодостаточностью, которой они в реальности не обладали и не могли обладать. Однако ни Богданов, ни кто-либо из его сторонников не подвергают сомнению абсолютизированный смысл этих категорий. Логика левого большевизма использует тот же понятийный аппарат, что и большевизм ленинский. Сомнению подвергаются лишь качественные характеристики «рабочего класса», «думская тактика» и предопределенность результатов классовой борьбы («исторический фатализм», по определению Богданова), а критика в основном направлена на авторитарный стиль руководства партийных вождей.

Не меньший интерес представляет и статья Богданова «Страна идолов и философия марксизма». В этой статье Богданов интуитивно приблизился к проблеме отчуждения, той самой, которую исследовал Маркс в своих «Экономико-философских рукописях 1844 года» (в ту пору еще не опубликованных, а потому никому не известных). Используя термин, позаимствованный у Бэкона, Богданов заявляет: «Вся экономическая жизнь современного человечества насквозь проникнута фетишизмом меновой стоимости, который трудовые отношения людей воспринимает как свойства вещей. Вся правовая и нравственная жизнь протекает под действием идолов — юридических и этических норм, которые представляются людям не как выражение их собственных реальных отношений, но как независимые от них силы, оказывающие давление на людей и требующие себе повиновения. Даже в области познания природы ее законы большинством людей понимаются не как реальные отношения вещей, но как самостоятельные реальности, управляющие миром, реальности, которым подчиняются вещи и люди. Многобожие не умерло, — оно только обескровилось и потускнело, из яркой религиозной формы перешло в бледную метафизическую»[242]. Однако сама проблема отчуждения не была воспринята Богдановым, ибо он озабочен другим. Он поднимает бунт против Абсолютного: «Абсолютное — это последнее обобщение всех идолов познания»[243]. Богданов предлагает свое решение проблемы — накопление опыта на базе практического исследования. И это касается как естественных наук, так и общественных отношений. Здесь Богданов, возможно даже неосознанно для себя, замахивается на принцип причинно-следственных связей, подставляя вместо «классовых интересов» формы мышления, возникающие из определенных производственных отношений. Действительно, классовые интересы предполагают внутреннее единство класса, но опыт революции показал, что это не более чем иллюзия. Заслуга Богданова в том, что он увидел действительную проблему, реальное слабое место в плехановской интерпретации марксизма (которую, повторим еще раз, воспринял в общих чертах и Ленин). Однако его собственный ответ на поставленные вопросы более чем проблематичен. В дальнейшем Богданов, восстав против Абсолютного, создает свой собственный абсолют. Он ставит задачей большевизма изменение сознания пролетариата, для чего, собственно, и потребовалась пролетарская культура. Но изменение сознания Богданов мыслит в позитивистском ключе, в качестве механизма изменения сознания рассматривается крупное машинное производство, а моделью «пролетарской культуры» Богданов считает отношения между рабочими, складывающиеся в процессе трудовой практики. Богданов считает, что именно в рамках коллективного труда рождаются от: ю- шения солидарности и взаимопонимания, на основе которых можно строить новую этику межчеловеческих отношений. Сделать поведение людей социальным не через принуждение «диктатуры пролетариата», а через духовную эволюцию самого пролетариата — вот сверхзадача, поставленная Богдановым.

Ютта Шеррер, одна из наиболее вдумчивых исследовательниц творчества Богданова, особо подчеркивает, что пролетарская культура — по Богданову — включает в себя всю каждодневную практику пролетариата, его быт и жизнь в обществе. Семейная жизнь, по мнению Богданова, не может быть частным делом для социалистов. «Даже в семье политически сознательных и активных трудящихся сохраняются пережитки варварства, такие, как полная зависимость женщины от мужчины, слепое повиновение детей родителям. Товарищеский дух солидарности, лежащий в основе трудовых отношений между рабочими на производстве, должен проникнуть также и в рабочую семью в качестве социалистического сознания».

Таким образом, Богданов апеллирует к самодеятельности масс, что противоречит ленинской идее элитарной рабочей партии, являющейся авангардом (и, в определенной степени, системообразующим элементом) рабочего класса. Более того, он ставит знак равенства между идеологией и пролетарской культурой, пытаясь создать теорию функциональной зависимости идеологии от социальной структуры. Вот основные идеи Богданова в изложении Ютты Шеррер: «По сравнению с экономической жизнью идеология играет далеко не второстепенную роль: «надстройка» — это не просто прямое и необходимое следствие «базиса», а «орудие организации общества, производства, классов и вообще всяких общественных сил и элементов, без которых эта организация невозможна…

В более общих терминах, идеология есть общественное сознание людей, служащее им для организации собственной жизни… Развитие классового сознания равнозначно организации классовых сил».

Богданов создает весьма примитивную модель идеологии коллективизма, отрицая за индивидом право на какой-нибудь авторитет в области мышления. Из одной крайности он бросается в другую. Классовое сознание (равнозначное классовой идеологии) превращается в универсум, определяющий направление жизни. Восстав против спрятавшегося Бога, Богданов создает нового. Весьма спорна и оценка машинного труда как творческого, особенно если мы вспомним, что представляет собой труд рабочего у конвейера. В изложении Ютты Шерер концепция Богданова выглядит достаточно логичной и цельной: «Физический мир есть социально согласованный, социально упорядоченный или социально организованный опыт. В соответствии с этим мировоззрением такие категории, как время, пространство, причинность, закономерность, величина, качество и т. д., не являются свойствами окружающего мира или вещами в себе — они теряют всякий объективный характер и становятся простыми формами организации, или упорядочения опыта, лишь позволяющими человеку формировать объективный мир… Реальность в своей совокупности есть, следовательно, результат организационного опыта, в основе которого лежат первоначально данные ощущения и который достигает своей универсальной ценности в конечном счете благодаря общественному соглашению об использовании определенных форм и определенных упорядоченных понятий… По Богданову, истинно то, что представляет собой социальную ценность для определенной эпохи. Значит, все знание есть техника общественно полезной организации опыта и его элементов, ощущений. Такое знание истинно лишь в том случае, если оно помогает определенным группам людей создать себе мировоззрение, делающее возможным их существование. Истина есть «машина, с помощью которой кроится, перекраивается и сшивается реальность»… Смысл любой организации — создание состояний равновесия самых разнообразных противоположных сил. Но любое равновесие, однажды достигнутое, может быть вновь нарушено появлением новых, свободных сил. Следовательно, борьба за достижение равновесия становится не только высшим принципом организаторской деятельности человека, но и законом развития мира и истории; в этом смысле и диалектика, по мысли Богданова, есть борьба — борьба за ликвидацию неустойчивости, порождаемой в результате противостояния различно ориентированных сил».

Но в 1909 году теоретические взгляды Богданова еще не сложились в единую и стройную концепцию. Было лишь разочарование в том, как проявил себя «пролетариат» в ходе революции, а также желание изменить ситуацию в свою пользу. По мысли Богданова, это было возможно лишь в том случае, если на смену интеллигентам (которым присущ буржуазный авторитаризм) к руководству партийными организациями придет сознательный рабочий. А кадры сознательных рабочих вполне реально подготовить при помощи «социалистического просвещения», создав «высшую партийную школу» для рабочих. Надо заметить, идея была не нова. Еще в ноябре 1905 года в Екатеринбурге была организована партийная школа на 50 рабочих-активистов, в которой читали лекции, в частности, Н.Н. Батурин и Я.М. Свердлов. О желательности создания такой школы было заявлено и на Парижской конференции РСДРП в декабре 1908 года. Ленин и его сторонники в принципе не возражали против создания такой школы, но были против использования ее во фракционных интересах.

Как известно, инициатива создания такой школы принадлежала не только Богданову. Его полностью поддержали Горький и Луначарский, с января 1908 года разрабатывающие планы создания энциклопедического пособия для рабочих, по их мысли — некоторого подобия Энциклопедии философов эпохи Просвещения. Старая мечта о преобразовании человечества с помощью приобщения его к Знанию ожила вновь, но уже в несколько ином виде, поскольку объектом просвещения виделся исключительно рабочий класс.

Стоит несколько слов сказать и о взглядах Луначарского. Его мировидение той поры лучше всего отражено в его же книгах — «Отклики жизни» (СПб., 1906) и двухтомнике «Религия и социализм». Еще в 1906 году Луначарский был потрясен письмом к учительнице одного молодого рабочего, с которым та познакомила самого Луначарского. Тяжело больной туберкулезом молодой человек готовился к встрече со смертью, но то, что ему преподавали в вечерней школе, не внушало никакого оптимизма: «Радости на своем веку я никакой не видел и как могу так сделать, чтобы усладилися мои последние дни? Не вижу тому никаких способов; но крепко веровал доселе, что еще не приходит последний конец, что не в телесах жизнь, а в душах, и что есть Господь справедливый… И старался быть добрым я, и не делать никаких дурных поступков; и так, хотя могу сказать накануне смерти, умирая в 20 с небольшим лет, нашел себе спокой, и отошли от меня страхи. Госпожа учительница! Вы и прочие господа учителя в школе спокой мой нарушили вовсе, потому что, если человек из лесу и есть ничто, как разумный скот, тогда скажите мне, за что мне ухватиться, чем себя утешить, чем прогнать предсмертные страхи? Значит, должен теперь, поверив вашей науке, утерять всякую надежду? — и рождение мое и жизнь должен я считать насмешкой и мукой? От малых лет я работаю и могу либо помереть, либо работать же, пока не свезут в больницу, и там, значит, крышка мне. Не могу ждать пробуждения, но лишь тления только. Во что же вы меня превратили в моих глазах: в пищу червей»[244].

Очевидно, именно это письмо послужило отправной точкой в создании теории «богостроительства», подчеркнем, — именно теории, а не новой религии, как это пытаются представить некоторые исследователи. Эта теория также в какой-то степени заполняла определенный вакуум, ибо область духовного, вопросы смысла жизни и смысла бытия в плехановской интерпретации марксизма отходили далеко на задний план. Ленина же (по крайней мере, в тот период) они вообще мало интересовали.

Луначарский далеко не во всем согласен с Богдановым, он даже позволяет себе критиковать некоторые положения его философских взглядов. Ссылаясь на Маркса, Луначарский заявляет, что «существуют две основные формы решения религиозной проблемы… — или мы должны найти такое истолкование природы, при котором законы ее, или скрывающегося за ней Бога, будут казаться нам обеспечивающими в конечном счете благо человека; или мы выдвигаем на первый план практику и говорим не о желательном для нас истолковании мира, а о желательном и активном изменении его»[245].

Богданов же, по мнению Луначарского, ошибочно считает, что религия несет в себе отражение дуализма реального мира, а потому она суть принадлежность любого авторитарного строя и вне этого строя немыслима. Религиозное мировоззрение, по Богданову, несет в себе все признаки авторитарного мышления. Луначарский, в отличие от Богданова, говорит о религиозном чувстве как форме самопознания. «Мещанство знает лишь две формы такого самопознания: во-первых: центр тяжести в Боге, человек, так сказать, вращается вокруг него, — старое религиозное самопознание, теоцентризм; во-вторых: центром является Я, весь мир вращается вокруг него, точка зрения антирелигиозная, эгоцентризм. Пролетариат несет с собой совершенно новую форму самопознания: центром является Вид, коллектив, личность вращается вокруг него, но чувствует свое коренное единство с ним, это антропоцентризм, одинаково далекий от обеих предыдущих точек зрения, но представляющий собою нечто столь же противоположное антирелигиозности, как и старой религиозности. А так как это новое миросозерцание своеобразно разрешает основную религиозную проблему, чего антирелигиозное миросозерцание дать не в состоянии, то мы и склонны называть его высшей формой религиозности»[246]. По мнению Луначарского, в его системе взглядов нет ничего, противоречащего идеалам пролетарской революции и социализма: «Движение духа превращается в реальную борьбу одной группы человеческой против другой, объективный момент — движение общества вперед, — сливается с субъективным — стремлением людей активно двинуть вперед общество»[247]. На наш взгляд, «богостроительство» Луначарского было следствием неразрешенно- сти социально-психологических проблем в современном ему марксизме, отсутствия марксистской теории личности. Луначарский обозначил Проблему, хотя и не дал вразумительного ответа о способах ее разрешения. Человеческая природа — вот что осталось за рамками его интеллектуальных спекуляций. Все проблемы человеческой индивидуальности предлагалось решать с помощью создания псевдорелигиозного культа коллективизма. Но было и то, что объединяло его с Богдановым, — он признает абсолютным критерием познания коллективный опыт как результат коллективной практики.

Так или иначе, но первым делом, объединившим этих людей в практической плоскости, стало создание т. н. «первой Высшей социал-демократической пропагандистско-аги- таторской школы для рабочих» на острове Капри, начавшей функционировать уже в августе 1909 года. Причем в основу программы отнюдь не были положены теоретические построения Богданова, каждый из приглашенных читать лекции был абсолютно свободен в выборе тем и их истолковании. В числе лекторов были сам А.А. Богданов, М. Горький,А.В. Луначарский, Г.А. Алексинский, В. Базаров, Ст. Вольский и некоторые другие «левые большевики».

Стоит отметить, что среди объединившихся вокруг Богданова «левых большевиков» (образовавших в декабре 1909 года т. н. группу «Вперед») были люди весьма различных взглядов. Это была не единая фракция единомышленников, а коалиция оппонентов Ленина. Красин и Базаров ни вошли официально в группу, теоретические взгляды Богданова разделяли далеко не все отзовисты-ультиматисты, а в основном члены «женевского идейного кружка с.-д. большевиков», богостроительство Луначарского и Горького не нашло отражения в теоретической платформе группы, как и синдикализм Станислава Вольского. Алексинский был приверженцем партизанских методов борьбы и тактики подготовки вооруженного восстания, весьма критично воспринимая философские взгляды Богданова и его теорию «пролетарской культуры». Эта теория вызывала большие сомнения еще у двух крупных представителей группы «Вперед» — историка М.Н. Покровского и партийного публициста В.Р. Менжинского.

Что же в таком случае объединяло этих людей? Мы можем указать на два основных мотива их дистанцирования от Ленина и проводимой им внутри партии линии в этот период. Во-первых, это критическое отношение к «думской тактике» ленинского БЦ, а во-вторых — явное нежелание консолидироваться с Плехановым и его сторонниками. Между тем Ленин был уверен в правильности именно этой линии поведения в сложившихся условиях. Сохранить нелегальную партию и, одновременно, развивать легальные формы работы — такая тактика устраивала в тот момент и Плеханова. Предвосхищая события, Плеханов сделал в 1908 году первый шаг навстречу Ленину. В декабре он выходит из редакции меньшевистской газеты «Голос социал-демократа» и начинает создавать новое течение внутри меньшевизма, получившее название «антиликвидаторского», а затем организационно оформившегося в группы «меньшевиков-партийцев». В марте 1910 года Ленин официально заявил своим сторонникам о желательности сближения с Плехановым. В августе произошла их личная встреча, подтвердившая союз, который просуществовал до декабря 1911 года.

Этому предшествовал знаменитый январский пленум ЦК РСДРП 1910 года, последний пленум ЦК, проведенный совместно большевиками и меньшевиками. Интересен состав участников пленума. От большевиков присутствовали Ленин, И.Ф. Дубровинский, И.П. Гольденберг, Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев и В.П. Ногин; от меньшевиков — А.С. Мартынов, Ю.О. Мартов, Б.И. Горев, Н.В. Ра- мишвили, Н.Н. Жордания: от польской социал-демократии — Ян Тышка и А. Барский; от Бунда — Ф.М. Койген и И.Л. Айзенштадт; от группы «Вперед» — А.А. Богданов и В.А. Шанцер; от латышских социал-демократов — М. Озо- лин. На пленуме присутствовал и приглашенный в качестве гостя Л.Д. Троцкий. Вот описание этого пленума в воспоминаниях Осипа Пятницкого: «Тт. Ногин и Иннокентий (Дубровинский. — А. Я), собравшие большинство среди членов ЦК — большевиков, провели на пленуме (на словах) объединение всех течений в РСДРП, с единым ЦК и ЦО из представителей большевиков, меньшевиков и «националов». Согласно постановлениям пленума ЦК, меньшевики-ликвидаторы должны были закрыть свой заграничный орган — «Голос социал-демократа», послать в русский ЦК (Русское бюро. — А. Б.) трех своих представителей и помогать восстановить нелегальные партийные организации; с другой стороны, большевики должны были закрыть свой фракционный орган «Пролетарий», сдать типографию, транспорт и все финансы ЦК, который создал заграничное Бюро ЦК из представителей (по одному) большевиков, меньшевиков, СДПиЛ, Бунда и С.-Д Латышского края… тов. Ленин оказался решительным противником всех вышеназванных постановлений пленума, хотя и подчинился решению большинства членов ЦК — большевиков. Тов. Ногин с горечью мне говорил, что т. Ленин не понимает, насколько важно для работы в России единство. Большевики выполнили постановление пленума: закрыли свой орган, передали крупную сумму денег держателям… (Каутскому, Мерингу и К. Цеткин), а также передали весь технический аппарат ЗБЦК. А меньшевики своего органа не закрыли, и никто из них в Русское Бюро ЦК не вошел».

Действительно, создается крайне неприятная для Ленина ситуация, когда при чисто формальном объединении с меньшевиками (меньшевики саботировали решения ЦК), он вынужден был допустить в редакцию ЦО (газеты «Социал-демократ») Мартова и Дана и терпеть их там до июня 1911 года. Более того, близкие к нему Зиновьев и Каменев настояли на примирении с группой Троцкого и принятии решения о делегировании Каменева в редакцию венской «Правды», издававшейся Троцким.

РСДРП этого периода более походит на лоскутное одеяло — масса групп и фракций при формально существующем единстве. И, тем не менее, Ленин смиряется с данным положением, надеясь, очевидно, с помощью авторитета Плеханова перетянуть хотя бы часть меньшевиков-мартовцев на свою сторону. Он вынужден считаться с тем, что значительная часть его сторонников испытывает тягу к примиренчеству. Наиболее радикальных большевиков увел за собой в группу «Вперед» Богданов.

Решения январского пленума ЦК побудили членов группы «Вперед» выступить с обращением к рядовым членам партии (большевикам). Они констатировали, что большевизм, как организованное идейное течение, объявлен не существующим, Большевистский Центр самораспустился, а газета «Пролетарий» по решению пленума закрыта. Ленинский Большевистский Центр, по мнению «впередовцев», предал идеалы большевизма, так же, как и его организационные и тактические принципы. Ленинцы были обвинены в присвоении чужого имени («БЦ»), растрате чужого имущества (отдали большевистские деньги), «распущении» чужой организации.

В самой России положение в этот период было близким к критическому. В подпольные структуры РСДРП полиция легко внедряла своих агентов (качественный состав партии за годы революции и постреволюционный период резко изменился), поэтому провалы подпольных ячеек и аресты следовали один за другим. Немногочисленные большевистские организации с большим трудом восстанавливались после таких провалов. Туда из центра направлялись революционеры-профессионалы с большим стажем партийной работы, они налаживали работу, восстанавливали связь с рабочими местных заводов и фабрик, но следовал новый провал и новые аресты. И так повторялось много раз. Работа РСДРП в России благодаря агентам-осведомителям была в 1908–1914 годах практически «прозрачной» для охранки. Многие большевики, работавшие в это время в подполье и оставившие потом мемуары, свидетельствовали о высокой степени информированности полиции, ее знакомства с положением дел внутри партии. Под особым контролем охранки находилась московская организация большевиков, считавшаяся наиболее опасной. Весной 1910 года в Москве были арестованы члены Русского бюро Дубровинский и Гольденберг, а затем, в Туле, через некоторое время, еще два члена бюро — Ногин и Лейтейзен. Особенно крупным провалом ознаменовался 1913 год, когда в ночь на 20 февраля было арестовано все руководство московских большевиков. На фоне кризиса нелегальных структур вполне естественным был переход к легальным формам работы. Большевики активно идут в профсоюзы, просветительские организации, создают рабочие клубы, открывают легальные периодические издания. 16 декабря 1910 года в Петербурге выходит первый номер легальной газеты «Звезда» (при участии Плеханова и «меньшевиков-партийцев»). Впоследствии Г.Е. Зиновьев очень высоко оценил значение появления в тот период этой газеты, заявив, что «Звезда» сыграла такую же роль для нового поколения рабочих, какую «Искра» сыграла в начале 1900-х годов[248]. В Москве начинает выходить легальный журнал «Мысль», в котором ведущую роль играли ветераны интеллектуального большевизма — В.В. Боровский, М.С. Ольминский, И.И. Скворцов-Степанов. С конца 1911 года в Петербурге издается легальный марксистский журнал «Просвещение», в котором активно сотрудничали большевики. В мае 1912 года выходит первый номер знаменитой газеты «Правда», издававшейся вначале совместными усилиями большевиков и «меныпевиков-партийцев». К весне 1914 года тираж газеты достиг 40 000 экземпляров. В том же году в России большевики начинают издавать легальные журналы «Вопросы страхования», «Вестник приказчика», «Спутник чиновника», для учащейся молодежи издается журнал «Утро жизни». 8 марта 1914 года на прилавках Петербурга появляется первый номер легального журнала «Работница». Деньги на издание идут от вполне легальных сборов среди рабочих и добровольных пожертвований от состоятельных лиц. Например, регулярные сборы проводятся среди членов и посетителей «Общества образования имени Стасюлевича» в Петербурге, а также других рабочих клубов. Разумеется, деятельность легальных структур РСДРП тем более находится под бдительным оком полиции, что вынуждает соблюдать определенные правила игры. Но возможности для легальной пропаганды большевики использовали, надо признать, весьма неплохо.

В эмигрантской колонии социал-демократов положение было более противоречивым. Среди эмигрантов было много случайных людей, людей с темным прошлым, примкнувших к социал-демократии в бурные годы революции и уже успевших разочароваться и в революционных идеалах, и в эмигрантской жизни. Однако многие из них продолжали формально числиться членами партии и даже принимать участие в некоторых мероприятиях. Среди этих людей были и те, кто называл себя большевиками, и те, кто причислял себя к меньшевикам. Осип Пятницкий вспоминал об этом времени: «Многим ответственным работникам нашей партии приходилось разносить молоко, мыть стекла в окнах магазинов и перевозить на ручных тележках домашние вещи русских из одной квартиры в другую, зарабатывая себе таким образом средства на пропитание. Но не все хотели так зарабатывать. И многие эмигранты так опустились, что даже не искали работы. Они находили, что жить на чужой счет куда лучше и всеми правдами и неправдами выманивали франки («стреляли», как это тогда называлось) у работающих, нередко обманывая русских и французов… Доходило до того, что ни один вечер в русской колонии в пользу эмигрантской кассы или какой-нибудь революционной партии не проходил без скандала и драки хулиганов из случайной эмиграции. Несмотря на разложение части эмиграции, громадное число политэмигрантов нашей партии стойко переносили эмиграцию…».

Вместе с тем, продолжали углубляться идейные разногласия. Раскалываются не только большевики, но и меньшевики. Они группируются вокруг различных печатных органов. Крайние ликвидаторы (фракция А.Н. Потресова и В.О. Левицкого) издают журналы «Наша заря» и «Дело жизни», умеренные ликвидаторы-центристы (фракция Ю.О. Мартова, Ф.И. Дана и П.Б. Аксельрода) продолжают издавать «Голос социал-демократа», Плеханов в конце 1910 года в Париже начинает сотрудничать в «Рабочей газете» (в которой печатался и Ленин), в том же Париже выходит и одноименная газета группы «Вперед», а в Вене Л.Д. Троцкий продолжает издавать свою «Правду».

Итак, левые большевики обвинили Ленина в предательстве большевизма. Человек, чье имя до сих пор ассоциировалось исключительно с большевизмом, человек, стоявший у истоков большевизма, его родоначальник и теоретик вдруг пошел на компромисс с Плехановым. Для подобного поведения были необходимы серьезные мотивы. Были ли они у Ленина? В чем был смысл его поведения? Неужели сходство в решении тактических вопросов оказалось для Ленина настолько важным, что он переступил через все обиды и былые (весьма серьезные) разногласия?

Можно предположить, что Лениным в этот период двигала все та же логика шахматиста. Находясь под огнем критики «левых большевиков» (продолжавших пользоваться определенной поддержкой в России и располагавших крупными суммами), будучи весьма зависимым от примиренцев (доминирующих в заграничных структурах партии и весьма тяготеющих к объединению всех разрозненных групп в единое целое), Ленин предпочел объединиться с Плехановым, чье мировоззрение считал наиболее близким к своему собственному пониманию марксизма. Кроме того, неопределенность ситуации (вера в близость революции угасала с каждым днем) заставляла подумывать о длительном сотрудничестве с европейской социал-демократией, в которой постепенно завоевывала популярность позиция «центра» во главе с Каутским. Плеханов был своим среди «центристов». Компромисс помогал выжить в этой ситуации. Однако можно ли утверждать, как это делают некоторые исследователи, что большевизм в эти годы умер, а всех большевиков (имелись в виду Ленин, Каменев и Зиновьев) можно было разместить на одном диване? Разумеется, это заблуждение. Ленин в области политики был способен на смелые прагматические решения, но и в России, и в эмиграции сохранялись люди, чьи настроения отвечали принципам раннего большевизма. При любом резком изменении ситуации в России партия большевиков имела все шансы вновь так же резко увеличить свою численность (что и произошло в 1917 году). В самой России сохранялся костяк профессиональных революционеров, продолжающих вести партийную работу как в легальных, так и в нелегальных формах. Большевизм после раскола не умер, и последующие события доказали это.

Ленину необходима была консолидация тех сил, которые продолжали считать идеи раннего большевизма своими, и, в то же время, не ушли к левым большевикам. Речь идет о людях, примкнувших к партии в годы революции. Ленин считал необходимым убедить их в правильности своего видения задач и целей, возникших в новой ситуации. Для этого весной 1911 года и была создана школа для рабочих (фактически — для молодых партийных работников) в Лонжюмо под Парижем. Из 18 слушателей 10 были большевиками-ленинцами, 1 — «впередовцем», 4 — «меньшевиками-партийцами», двое не входили ни в какие фракции, а один был польским социал-демократом. Ленину (а он был основным лектором в этой школе) необходимо было не только доказать преимущества сочетания нелегальной и легальной работы, но и показать преемственность постулируемых им идей по отношению к идеологии раннего большевизма. Большевизм не отказался ни от программы-минимум, ни от программы-максимум, заявленных на Втором и Третьем съездах партии, он просто адаптировал некоторые положения этих программ к реальной ситуации.

Разумеется, подобная позиция была несовместима с идеологией группы Мартова, Дана и Аксельрода, продолжавших выступать за блокирование с либеральной буржуазией и организацию «единой оппозиции» самодержавию.

И Ленин приступает к размежеванию. Русского бюро ЦК к этому времени не существовало (его члены были арестованы в России), а Заграничное бюро ЦК (ЗБЦК) контролировалось ликвидаторами. В конце мая 1911 года из ЗБЦК выходит (вместе с кассой) единственный большевик среди членов ЗБЦК, и, одновременно, его секретарь Н.А. Семашко. Меньшевики поднимают скандал, на что большевики никак не реагируют. В июне 1911 года в Париже состоялось совещание членов ЦК РСДРП, находящихся за границей. На совещании отсутствовал только бундовец Ф.М. Ионов. Ленин, выступая на этом совещании, заявил, что ЦК не может выполнять свои функции в данной ситуации. Необходима общепартийная конференция. Создаются Заграничная организационная комиссия (ЗОК) и техническая комиссия (ТК) по созыву конференции. Мартов и Дан выходят из редакции «Социал-демократа», не признавая решений июньского совещания. В сентябре появляется Российская организационная комиссия (РОК), в которой главную роль играли С. Орджоникидзе, И.И. Шварц и С. Шаумян. И хотя большинство членов этой комиссии были арестованы во время совещания в Баку в сентябре 1911 года, процесс размежевания был запущен.

14—17 (27–30) декабря 1911 года в Париже собирается совещание заграничных большевистских групп, созванное по инициативе Парижской группы содействия «Рабочей газете», на котором был создан Комитет заграничной организации (КЗО) РСДРП. В него вошли Н.К. Крупская, Н.А. Семашко, М.Ф. Владимирский, И.Ф. Арманд, Н.В. Кузнецов («Сапожков») и В.Н. Манцев. Меньшевики-мартовцы не признали этот комитет. Фактически речь шла о создании чисто большевистского комитета — впервые после Четвертого (объединительного) съезда.

Следующим шагом стал созыв шестой конференции РСДРП в Праге в январе 1912 года, на которую приехали лишь большевики и двое меныпевиков-партийцев. Остальные (сторонники Потресова и Мартова, и некоторые меньшевики-партийцы) сочли эту конференцию, как и ее решения, незаконной и «узурпаторской». Плеханов, хотя и получил приглашение, на эту конференцию не приехал, сославшись на болезнь.

Пражская конференция обозначила собой новое обособление большевистской фракции в отдельную партию, но теперь уже большевики позволили себе говорить от имени всей социал-демократической рабочей партии, конференция была объявлена Всероссийской. Именно поэтому их и обвинили в «узурпаторстве». Один из участников этой конференции, А. Воронский, впоследствии писал: «С первого взгляда наше решение казалось узурпаторским и безумным. Из отчетов и докладов было видно, что мы представляем небольшие, разрозненные, почти не связанные друг с другом подпольные группы и кружки. Даже в таких городах как Одесса, Киев, Николаев, Саратов, Екате- ринослав наши организации насчитывали тридцать, сорок, изредка пятьдесят человек. У нас не было ни открытых газет, ни денег, нам не хватало работников, у нас отсутствовала интеллигенция… И мы брали на себя смелость объявить, что мы — единственный верный оплот грядущей революции»[249].

Резолюции Пражской конференции свидетельствуют о явной преемственности идеологии воссоздающейся партии по отношению к идеологии предреволюционного большевизма. Было заявлено, что главной задачей партии на выборах, как и будущей с.-д. фракции в самой Думе, является «социалистическая классовая пропаганда и организация рабочего класса». В качестве основных избирательных лозунгов были предложены главные положения программы-минимум («три кита»): демократическая республика, восьмичасовой рабочий день и конфискация всей помещичьей земли. В качестве организационной основы партии была заявлена нелегальная партийная ячейка, немногочисленная по составу, сформированная как по территориальному, так и по производственному принципу и окруженная сетью легальных рабочих организаций. Такая структура партии позволяла вести как легальную, так и нелегальную пропаганду, а, кроме того, в случае необходимости, была удобной для развертывания стачечной борьбы. Отдельная резолюция говорила о необходимости расширения с.-д. пропаганды среди крестьянства.

Содержание резолюций говорит о том, что Ленин продолжал рассматривать крестьянство и мелкобуржуазные слои городского населения в качестве потенциальных союзников рабочего класса в демократической революции, а саму демократическую революцию продолжал считать необходимым этапом в поступательном развитии событий. Но целью этой демократической революции виделось не Учредительное собрание и установление парламентской демократии (хотя такая возможность не исключалась), а создание системы «прямой демократии», в которой временное революционное правительство брало бы на себя функции нейтрализации либеральной демократии и подавления монархической контрреволюции. Подобное развитие событий, по мысли Ленина, не могло не привести к гражданской войне. Гражданская война создавала бы в стране критическую ситуацию, из которой можно было выйти только за счет установления диктатуры — диктатуры революционного меньшинства (или — по Ленину — диктатуры пролетариата). Таким образом, ленинская теория политической революции вполне учитывала логику развития событий в Великой французской революции, закончившихся якобинской диктатурой, и в этом смысле была абсолютно реалистичной. Разумеется, говоря о «диктатуре пролетариата», Ленин подразумевал диктатуру партии большевиков (в качестве «сознательного авангарда» пролетариата). Предполагался раскол крестьянства и присоединение беднейшего крестьянства к пролетариату, что обеспечило бы будущей диктатуре массовую поддержку. Однако подобный сценарий развития событий можно было реализовать только в случае глубокого экономического и политического кризиса, а пока российское самодержавие продолжало демонстрировать устойчивую стабильность.

Во время конференции явно обозначился некоторый антагонизм между российскими и заграничными организациями. Хотя этот антагонизм существовал практически всегда, начиная с 1903 года, но то обстоятельство, что в Русском бюро теперь доминировали кавказцы (Орджоникидзе, Спандарян, Сталин) в сочетании с весьма импульсивным Голощекиным, делало ситуацию еще более острой. Примиренчество Каменева, Зиновьева и Рыкова ушло в прошлое. Большинство примиренцев было или арестовано полицией, или дезориентировано происходящими внутри партии процессами. Зарубежная часть партии большевиков не могла теперь навязывать свою волю российским комитетам. Обычно, говоря о Пражской конференции, многие исследователи акцентируют внимание на том факте, что на конференции присутствовало сразу два агента охранки — Р. Малиновский и А. Романов. Да, Департамент полиции был полностью информирован обо всем, что происходило в Праге, находя, очевидно, в углублении раскола между социал-демократами явную выгоду для себя. Однако 1917 год все расставит по местам. Объективно Пражская конференция лишь организационно оформила фактический процесс распада бывшей РСДРП и сплочения значительной части большевиков пострево- люционного периода на ленинской платформе.

На процесс размежевания весьма сильно повлияла и другая сторона, а именно Лев Троцкий, сколотивший на конференции в Вене в августе 1912 года так называемый Августовский блок из сторонников Потресова, Мартова, своих собственных, а также латышей и бундовцев. Представитель группы «Вперед» (Г. Алексинский), не поладив с

Троцким, покинул конференцию. Плеханов под благовидным предлогом вообще не приехал, точно так же, как и в январе он не приехал в Прагу к большевикам. Единства (прежде всего организационного) внутри блока добиться не удалось. Идейные разногласия, хотя и не такие острые, как в отношениях с ленинцами, тоже сохранились.

В последующие два года до начала Первой мировой войны большевизм оставался на той же идейной платформе и в тех же организационных формах, в которых он сформировался к 1912 году. Эти два года прошли под лозунгом, выдвинутым Лениным на Краковском совещании ЦК РСДРП в декабре 1912 — январе 1913 года: «Наступило время собирания сил». Ленина в этот период в основном интересуют проблемы пропаганды (в том числе с думской трибуны), организации стачечного движения и легальных форм классовой борьбы через профсоюзы. Особое внимание — развитию легальной и нелегальной печати. В начале 1913 года в Петербурге стало функционировать легальное большевистское издательство «Прибой», позволившее издавать (и легально распространять) некоторые книги и брошюры. Ленин особо сосредотачивается на полемике с ликвидаторами, свидетельством чего является сборник «Марксизм и ликвидаторство», вышедший в 1913–1914 годах. В серии статей «Спорные вопросы» («Открытая партия и марксисты») Ленин доказывает, что оппортунистический реформизм ничем не отличается от либерального. В статье «Исторические судьбы учения К. Маркса» Ленин писал: «Внутренне сгнивший либерализм пробует оживить себя в виде социалистического оппортунизма… Улучшение положения рабов для борьбы против наемного рабства они (оппортунисты. — Л. Б.) разъясняют в смысле продажи рабами за пятачок своих прав на свободу».

Постепенно внимание Ленина привлекает и национальный вопрос, доклад по которому он сделал на Поронинском совещании ЦК РСДРП в сентябре — октябре 1913 года. Лениным были отмечены две тенденции в национальном вопросе, наметившиеся за последнее время: активизация национально-освободительной борьбы угнетаемых народов и, одновременно, ломка национальных перегородок, интернационализация капитала, а также экономики, политики, науки. Известно, что большевизм в то время базировался на лозунге «полного равенства всех наций», признавая право наций на самоопределение вплоть до отделения. В первую очередь, разумеется, этот лозунг затрагивал проблемы в национальном вопросе трех последних европейских империй — Германской, Австро- Венгерской и Российской. Австромарксисты предложили гораздо более мягкую концепцию национально-культурной автономии, разделив тем самым национальные права и право на территорию (власть на данной территории). Борис Кагарлицкий справедливо считает, что австромарксистская программа представляла собой попытку спасти целостность Австро-Венгерской империи, одновременно удовлетворив требования многочисленных национальных меньшинств. Право на собственную культуру и язык не предполагало права на создание собственного государства. Ленин же подчинил национальный вопрос интересам политики, полагая, что национально-освободительное движение в такой стране, как Россия, в принципе прогрессивно, а, следовательно, будет союзником в борьбе с самодержавием. Здесь заметно влияние Маркса, искренне считавшего русский царизм деспотией, поработившей другие народы.

Против лозунга о праве наций на самоопределение выступила Роза Люксембург, заявив, что этот лозунг отвечает, прежде всего, интересам буржуазных националистов. Ответом Ленина был весьма сомнительный тезис о том, что национализм угнетающих и порабощенных наций якобы различен по своей природе. Будущее покажет, что национально-освободительная борьба может привести к появлению и сугубо националистических режимов, подавляющих все остальные этносы. Борис Кагарлицкий, уделивший внимание этой проблеме, указывает на то, что Роза Люксембург, будучи польской еврейкой, в своих выводах опиралась на знакомство с польским национализмом, который показал себя во всей красе в 1920-е годы[250].

Но критика Р. Люксембург все же оказала известное влияние. В резолюции Поронинского совещания по национальному вопросу, в частности, говорилось: «Вопрос о праве наций на самоопределение (т. е. обеспечение конституцией государства вполне свободного и демократического способа решения вопроса об отделении) непозволительно смешивать с вопросом о целесообразности отделения той или иной нации. Этот последний вопрос с.-д. партия должна решать в каждом отдельном случае совершенно самостоятельно с точки зрения интересов всего общественного развития и интересов классовой борьбы пролетариата за социализм»[251].

Многие исследователи считают, что толерантность большевиков по отношению к национальным движениям объясняется их желанием использовать политический потенциал «националов» в борьбе с самодержавием. В этих движениях и партиях были группы, идейно весьма близкие к большевикам, в частности, в Социал-демократии Польши и Литвы (т. н. «розламовцы»), среди латышских и финских социал-демократов. В феврале 1914 года на Украине большевики провели показательную кампанию в связи со столетием со дня рождения Тараса Шевченко, действуя совместно с левыми элементами «Спилки» (в годы гражданской войны большинство этих людей стали «боротьбистами», а затем влились в партию большевиков). Не подлежит сомнению, что вопросы национально-освободительной борьбы рассматривались Лениным через призму марксистских представлений о прогрессивности этого явления. Национальное угнетение, как правило, сопряжено с экономическим угнетением. Ленин выступает против привилегий одной нации перед другими. Но проблема соотношения национального и классового никогда подробно и конкретно Лениным не анализировалась, потому что перед ним такие проблемы не вставали. Он только отметил, что рабочие конституируются как класс национально1. Абстрактно же Ленин связывал национальную проблему с вопросом о демократии, считая, что проблема мирного сосуществования или расхождения наций должна решаться только демократическим путем.

Главной проблемой европейской социал-демократии в 1912 году становится возможность войны. В ноябре 1912 года в Базеле состоялся экстренный Международный социалистический конгресс, вызванный обострением ситуации в Европе в связи с Балканскими войнами. «Базельский манифест» — это манифест против войны, и большевики самым естественным образом были среди подписавших его. Не прошло и двух лет, как европейские социал-демократы в своем абсолютном большинстве поддержали военную политику своих правительств, оказавшись по разные стороны линии фронта и выкинув идеи пролетарского интернационализма на помойку истории.

Есть разные объяснения такого поведения. Многие объясняют это «легализмом» — психологической неспособностью отказаться от легальности во имя пропаганды антивоенных лозунгов. Кто-то говорит о прямом подкупе партийных верхов европейских социалистов. Не забыты и чисто психологические причины — понятия родины и патриотизма всплыли на поверхность и подавили все остальные идеи. Надо заметить, что в европейской социал-демократии идея «пролетарского интернационализма» никогда не пользовалась особой популярностью. Социал-

демократический реформизм к этому времени, по сути, мало чем отличался от буржуазного социал-либерально- го реформизма, а, следовательно, понятие свободы в нем было неотделимо от понятия собственности, материального благополучия. Европейская социал-демократия была вся пропитана духом буржуазности, поставив во главу угла здравый смысл обывателя. Этот здравый смысл и продиктовал европейским социалистам логику поведения — защищая отечество, ты защищаешь свой дом, свое благополучие, свою семью. Ведь и реформы — ради благополучия, и социализм — ради благополучия. Все логично.

Для Ленина крах Второго Интернационала — закономерное следствие его последовательного оппортунизма, измены революционному марксизму. Отношения между большевиками и Международным социалистическим бюро с 1912 года становились все напряженнее. В декабре 1913 года на сессии МСБ Розой Люксембург был инициирован вопрос об объединении РСДРП, причем она обвинила в расколе прежде всего Ленина. Именно тогда Каутский произнес свою знаменитую фразу о том, что старая социал-демократическая партия в России умерла, страшно возмутившую Ленина.

Накануне Первой мировой войны Исполком МСБ Второго Интернационала сделал последнюю попытку примирить большевиков и меньшевиков, созвав т. н. Брюссельское «объединительное» совещание всех групп и фракций РСДРП 16–18 июля 1914 года. Но большевики (в делегацию входили И.Ф. Арманд, М.Ф. Владимирский, И.Ф. Попов) отказались голосовать за предложенную К. Каутским резолюцию, в которой говорилось об отсутствии принципиальных разногласий между большевиками и меньшевиками.

Начавшаяся война и крах Второго Интернационала позволили Ленину перейти к активной пропаганде своих идей в среде европейской социал-демократии. Если верить воспоминаниям А.К. Воронского, Ленин подумывал о расколе в среде европейских социал-демократов с 1911 года.

Особенно его интересовали немецкие левые («А пора бы устроить среди немцев хороший раскольник и окончательно отмежеваться от реформистов»)[252]. Теперь сама ситуация предоставила ему эту возможность. В письме к А.М. Коллонтай в декабре 1914 года Ленин откровенно заявил: «Европейская война принесла ту великую пользу международному социализму, что наглядно вскрыла всю степень гнилости, подлости и низости оппортунизма, дав тем великолепный толчок к очищению рабочего движения от накопленного десятилетиями мирной эпохи навоза»[253].

На конференции заграничных секций РСДРП в Берне в феврале 1915 года было заявлено о желательности превращения империалистической войны в гражданскую. В резолюции конференции говорилось: «Больше, чем когда бы то ни было, верны теперь слова «Коммунистического Манифеста», что «рабочие не имеют отечества». Только интернациональная борьба пролетариата против буржуазии может охранить его завоевания и открыть угнетенным массам путь к лучшему будущему»[254]. Характерно, что в этот период Ленин все чаще и чаще апеллирует к Марксу, ибо интернационализм Маркса выгодно подчеркивает неуязвимость позиций самого Ленина с точки зрения верности постулатам основоположников. В то же время на Бернской конференции Ленину впервые пришлось столкнуться с появлением в среде большевиков новых тенденций, представителем которых выступил Н.А. Бухарин от лица т. н. «Божийской группы» (Елены Розмиро- вич и Николая Крыленко, живших в деревне Божи недалеко от Лозанны). Мировая война изменила расстановку классовых сил, — считал Бухарин. — Демократические лозунги утратили свою актуальность. Мелкий буржуа вряд ли пойдет за пролетариатом. Самой войной созданы все условия для социалистической революции. В то же время «Божийская группа» выступила против лозунга поражения России в войне. Бухарин считал, что можно обеспечить переход основных инструментов военно-государственного регулирования (включая хлебную монополию) в руки рабочих и без социалистической революции, хотя и не исключалась возможность превращения империалистической войны в гражданскую. Однако разногласия между Бухариным и Лениным не были принципиальными, в Берне по итогам конференции была принята компромиссная резолюция. Вот выдержка из этой резолюции: «Крах Второго Интернационала есть крах социалистического оппортунизма. Последний вырос как продукт предыдущей «мирной» эпохи развития рабочего движения. Эта эпоха научила рабочий класс таким важным средствам борьбы, как использование парламентаризма и всех легальных возможностей, создание массовых экономических и политических организаций, широкой рабочей прессы и т. д. С другой стороны, эта эпоха породила тенденцию к отрицанию классовой борьбы и к проповеди социального мира, к отрицанию социалистической революции, к принципиальному отрицанию нелегальных организаций, к признанию буржуазного патриотизма и т. д. Известные слои рабочего класса (бюрократия в рабочем движении и рабочая аристократия, которой перепадала частичка доходов от эксплуатации колоний и от привилегированного положения их «отечества» на мировом рынке), а также мелкобуржуазные попутчики внутри социалистических партий явились главной социальной опорой этих тенденций и проводниками буржуазного влияния на пролетариат»[255]. Поражение России в мировой войне было названо в резолюции «наименьшим злом».

К моменту появления на Бернской конференции Н.А. Бухарин уже пользовался определенной известностью благодаря теоретическим статьям в журнале «Просвещение» и газете «Правда». Однако его работа «Политическая экономия рантье» еще не была широко известна. Работа над этой книгой позволила Бухарину глубже узнать политэкономическое содержание австромарксиз- ма и, прежде всего, изучить труд Рудольфа Гильфердин- га «Финансовый капитал. Новейшая фаза в развитии капитализма». С. Коэн считает, что эта книга оказала большое и длительное влияние на Бухарина.

Бухарин принадлежал к группе московских большевиков «второй волны», выдвинувшихся в ходе первой русской революции. Появившись в эмигрантской среде в 1912 году, он сосредоточился на теоретической работе, очевидно, не случайно поселившись в Вене — центре австромарксизма.

К этому времени многие идеи австромарксизма уже приобрели популярность среди европейской социал-де- мократии. Философия раннего марксизма (с опорой на левое гегельянство) рассматривалась австромарксистами как метафизическая спекуляция. Макс Адлер и Отто Бауэр в своей интерпретации социальных процессов ориентируются на посткантианство, Карл Реннер апеллирует к махизму. И в том, и в другом случае акцентируется исторически преходящий характер социальных отношений и теорий, их отражающих. Отсюда делается вывод о том, что все время меняется и человеческое сознание, индивидуальные и групповые системы ценностей, которые влияют на интересы и запросы конкретной социальной группы или класса. Не отказываясь полностью от идеи революции, австромарксисты считали необходимой повседневную реформистскую работу на благо общества. Они высоко оценивали адаптационные возможности капиталистической системы. Именно эти идеи австромарксистов и привлекли внимание Бухарина.

Первая встреча Бухарина и Ленина состоялась лишь в сентябре 1912 года. Коэн считает, что темой их разговора, скорее всего, был Роман Малиновский — вновь избранный член ЦК. Бухарин был убежден в том, что этот человек — провокатор, Ленин же явно питал слабость к Малиновскому. Ленину импонировали его повадки «рабочего вожака», умение остро реагировать на ситуацию.

Уязвимость позиции Ленина в «деле Малиновского» — тема отдельного разговора. Важно то, что принципиальных идейных расхождений между Лениным и Бухариным в тот период не было, хотя Ленин и заблокировал попытку Бухарина и «Божийской группы» издавать газету «Звезда». Разногласия появились после Берна, где к Бухарину присоединился бывший анархист (ставший убежденным большевиком) Юрий Пятаков. Летом 1915 года Бухарин, Пятаков и Евгения Бош перебрались в Швецию, вскоре получив известность в социал-демократических кругах как «стокгольмская группа». С Лениным эту группу развел национальный вопрос. Стокгольмцы поддержали в этом вопросе точку зрения Розы Люксембург, выступавшей против поддержки любого национализма и считавшей, что лозунг самоопределения наций работает на буржуазию. Однако практическое сотрудничество с Лениным продолжалось. Летом 1915 года была предпринята попытка издания теоретического журнала «Коммунист», в редакцию которого вошли Ленин, Бухарин, Зиновьев, Бош и Пятаков. Вышел единственный двойной номер (в сентябре). В это же время Бухарин пишет новую книгу «Мировое хозяйство и империализм», которая, как считает Коэн, оказала влияние на Ленина, приступившего в начале 1916 года к работе над трудом «Империализм, как высшая стадия капитализма». Коэн также убежден, что Бухарин воспользовался теорией империализма Гильфердинга с тем, чтобы придать ей более радикальный характер. Отталкиваясь от идей Гильфердинга, Бухарин создает собственную теорию государственного капитализма, а также приходит к выводу о неизбежности войн при империализме. Слияние промышленного и банковского капитала с государственной властью, считает Бухарин, превращает государство в «крупнейшего пайщика государственно-капиталистического треста». Это приводит к тому, что государство является одновременно и организатором хозяйственного механизма, и выразителем его интересов в политической области. А это далеко ведущий процесс.

Первая мировая война показала определенные преимущества государственного капитализма в ситуации социально-политической нестабильности, одновременно выявив тенденции к милитаризации труда и ограничению демократических свобод. Миру грозило появление капиталистической диктатуры, полностью отказавшейся от политической демократии. Образ подобной диктатуры нарисовал Джек Лондон в своем знаменитом романе «Железная пята». По мнению Коэна, Бухарина пугала возможность появления политического антидемократического режима с несоциалистической (по принципу распределения) и, одновременно, нерыночной экономикой (в силу уничтожения товарного способа производства и свободной конкуренции). Такой режим более напоминал бы рабовладельческое государство, в котором рабство могло быть закамуфлировано особыми отношениями между государством и непосредственными производителями. С. Коэн по этому поводу пишет: «Даже в теории такая возможность вызывала ужас. Ведь это означало, что историческое развитие не обязательно приведет к социализму, что послекапиталистическое общество может породить другую, еще более жестокую систему эксплуатации. Если это верно, то рушится убеждение в неизбежности возникновения нового, справедливого строя и в закономерности исторического развития, провозглашенного марксистской доктриной»1.

Иными словами, одни и те же тенденции монополистического капитализма рассматривались Бухариным и австромарксистами с совершенно разных позиций. Для австромарксистов «организованный капитализм» — это оптимальная модель разрешения всех противоречий капитализма как экономической системы, и задача социал-демократов придать этой системе характер классового компромисса (исходя из пресловутого принципа экономической целесообразности). Классовая борьба при этом не отвергалась, но вести ее предлагалось, по выражению Георга Ледебура, «обычными средствами». Для Бухарина эта модель выступает как потенциальная угроза демократическому устройству государства и общественному прогрессу в классическом марксистском понимании. При этом, как считает С. Коэн, Бухарин так и не смог однозначно ответить на вопрос: способен или не способен «организованный капитализм» разрешить свойственные ему противоречия. Вопрос был в том, как именно государство организует процесс перераспределения доходов. Вряд ли Бухарин идеализировал роль государства как гаранта хоть какой- то социальной справедливости.

Продолжающаяся мировая война и рост антивоенных настроений в Европе заставил многих лидеров европейской социал-демократии по-иному взглянуть на военную проблему. В июне 1915 года Каутский, Гаазе и Бернштейн ставят свои подписи под воззванием «Требование момента», в котором призывают к скорейшему заключению мира. То, что инициатива исходила от немецких социал-демократов, скорее всего, не случайно. Они лучше, чем кто либо, осознавали слабость германской монархии и ее кайзера, а потому предвидели возможность поражения Германии, о которой в тот момент представители других политических сил Германии не задумывались.

Вполне логичным выглядит и созыв Международной социалистической конференции в деревне Циммервальд (Швейцария) в сентябре 1915 года. Возглавили конференцию центристы Роберт Гримм и знаменитый Христиан Ра- ковский, погибший в 1941 году в сталинской тюрьме. Реакцией на ужасы войны стал рост пацифистских настрое

ний среди европейской социалистической интеллигенции. Но сама мысль использовать мировую войну для эскалации классовой борьбы казалась многим кощунственной. Тем не менее на этой конференции Ленину удалось организовать левую интернациональную группу, в которую вошли, в частности, Я.А. Берзин, К. Радек, Ю. Борхардт, Ф. Платтен, К. Хеглунд, Т. Нерман. Это не были в полном смысле слова единомышленники Ленина, но это были последовательные интернационалисты. Далеко не все из них поддержали лозунг Карла Либкнехта: «Гражданская война, а не гражданский мир!» Собственно говоря, этот лозунг тоже воспринимался европейскими социал-демократами не так буквально, как его воспринимал Ленин. Ленин заявил о необходимости превращения империалистической войны в гражданскую еще в сентябре 1914 года в манифесте ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия». Для Ленина этот лозунг тогда означал общеевропейскую революцию (или, по крайней мере, революции в Германии, Австро-Венгрии и России) в форме гражданской войны, результатом которой виделось образование республиканских Соединенных Штатов Европы. Но затем под влиянием критики европейских «левых» он заявляет о существующей неравномерности экономического и политического развития капиталистических стран (названной им законом капитализма). Далее следует вывод о возможности победы социализма (точнее, социалистической революции) в одной или нескольких странах, наиболее развитых экономически и политически. Речь явно не идет о России. Одновременно лозунг Соединенных Штатов Европы в 1915 году снимается как неправильный. Ленин заявляет и о неправильности лозунга разоружения и отрицания войн как общечеловеческого зла. Логика Ленина проста: «Гражданские войны — тоже войны. Кто признает борьбу классов, тот не может не признавать гражданских войн, которые во всяком классовом обществе представляют естественное, при известных обстоятельствах неизбежное продолжение, развитие и обострение классовой борьбы».

Для европейских левых начинать гражданскую войну в ситуации незаконченной мировой войны было равноценно краху европейской цивилизации. Это объясняет их метания между центризмом и революционным интернационализмом.

После Циммервальда начинается борьба Ленина за учреждение Третьего Интернационала, и это еще более обострит его противостояние с остальной частью РСДРП, т. к. большинство антиленинцев (включая Мартова и Троцкого) выступит за восстановление Второго Интернационала. Ленин же объединяет европейских левых в одну группу — Циммервальдскую левую. Целью этой группы было объединение вокруг себя всех антиреформаторских (т. е. революционных) элементов в международной социал-демократии. Ленин открыто приветствовал появление радикально настроенных групп в среде голландских, шведских, швейцарских и некоторых других европейских социалистов. Не случайно накануне Циммервальдской конференции отдельной брошюрой выходит работа Ленина «Социализм и война», в которой вся четвертая глава была посвящена истории раскола и внутрипартийной борьбы в РСДРП. Это был своеобразный ликбез для западноевропейских левых, которых сознательно знакомили с генезисом большевизма. Немецкое издание брошюры «Социализм и война» распространялось среди делегатов Циммервальдской конференции. Ленин убеждал своих потенциальных сторонников: «Из бесчисленных ругательств, которыми нас осыпали, всего чаще повторялось обвинение в «узурпаторстве» и «раскольничестве». Наш ответ на это состоял в приведении точных и допускающих объективную проверку цифр, доказывающих, что наша партия объединила 4/5 сознательных рабочих России… Если бы «единство» было возможно в России на основе социал-демократической тактики, без исключения группы «Нашей Зари», то отчего же не осуществили его даже между собой наши многочисленные противники? С января 1912 года прошло целых 3,5 года, и за все это время наши противники не смогли создать, при всем своем желании, с.-д. партию против нас. Этот факт есть лучшая защита нашей партии. Вся история с.-д. групп, борющихся с нашей партией, есть история развала и распада»[256]. Вывод многозначительный — в России есть только одна социал-демократическая партия — это большевики. Большевизм есть революционный марксизм, противостоящий оппортунизму уже и на европейской арене.

Однако еще раз подчеркнем, было бы большой ошибкой отождествлять европейских левых этого периода и большевиков. Сохранялись (как и в случае со «стокгольмской группой») довольно глубокие теоретические разногласия, прежде всего, по национальному вопросу. Европейским левым была ближе позиция Розы Люксембург. Бухарин, во многом отражая их взгляды, в письме к Ленину заявил: «По отношению к лозунгу самоопределения… вы стоите на точке зрения «прошлого века»[257]. Это было мнение не только Бухарина, но и большинства европейских «левых». В 1916 году в теоретических взглядах Ленина и Бухарина появляются новые разногласия, связанные со статьей последнего «К теории империалистического государства», в которой говорилось о необходимости революционного разрушения буржуазного государства. До этого времени проблема государства не привлекала особого внимания Ленина. Революционно-демократическая диктатура по-прежнему ассоциировалась у него с образом Парижской Коммуны. Парижская Коммуна, как известно, не разрушала государство, а попыталась взять под свой контроль старый аппарат управления, лишь придав ему, по мере возможностей, более демократические формы. Однако процессы оформления государственно-монополистического капитализма не могли не привлечь внимания к проблеме слияния государственной машины с капиталистической экономикой. Бухарин первым увидел здесь проблему и осознал ее важность. Ленин же вначале увидел в антигосударственном посыле Бухарина анархическую тенденцию. Когда Бухарин послал свою статью в «Сборник «Социал-демократа», Ленин ее не опубликовал. Вот как излагает события Коэн: «Сначала Ленин хотел публиковать статью Бухарина в качестве «дискуссионной». Но, рассерженный еще другими их разногласиями, он вскоре изменил свое мнение и решил, что статья «безусловно не годна». В течение двух месяцев он не информировал об этом Бухарина и не объяснял ему своих соображений. Наконец в сентябре 1916 года он сообщил ему о том, что статья отвергнута («к сожалению»). Часть статьи, объяснял он, посвященная государственному капитализму, — «хороша и полезна, но на 9/10 легальна» и может быть опубликована где-нибудь в другом месте «после очень небольшой переделки». Теоретическая же трактовка Бухариным вопроса об отношении марксизма к государству, считал Ленин, «решительно неверна». Ленин возражал против «социологического» анализа Бухариным государства; цитаты из Энгельса, обвинял он, вырваны из контекста, а вывод Бухарина о том, что марксисты и анархисты не расходятся в вопросе о государстве, что «социал-демократия должна усиленно подчеркивать свою принципиальную враждебность государственной власти», по мнению Ленина, «либо архинеточен, либо неверен». Идеям Бухарина Ленин советовал дать «дозреть».

Однако очень быстро, в течение полугода, взгляды Ленина на эту проблему меняются. Коэн придает особое значение следующему факту: «По возвращении Бухарина в Москву в мае 1917 года Крупская передала просьбу вождя — «ее первыми словами были: В. И. просил Вам передать, что в вопросе о государстве у него теперь нет разногласий с Вами»[258]. Ленин на протяжении 1916 и 1917 годов продолжает в своих работах использовать образ Парижской Коммуны, но трактовка этого образа в 1917 году значительно меняется.

Особенно хорошо это заметно в статье «О двоевластии», где Ленин впервые конкретизирует свое видение революционной диктатуры. Ленин пишет: «Эта власть — власть того же типа, какого была Парижская Коммуна 1871 года. Основные признаки этого типа: 1) источник власти — не закон, предварительно обсужденный и проведенный парламентом, а прямой почин народных масс снизу и на местах, прямой «захват», употребляя ходячее выражение; 2) замена полиции и армии, как отделенных от народа и противопоставленных народу учреждений, прямым вооружением всего народа; государственный порядок при такой власти охраняют сами вооруженные рабочие и крестьяне, сам вооруженный народ; 3) чиновничество, бюрократия либо заменяются опять-таки непосредственной властью самого народа, либо по меньшей мере ставятся под особый контроль, превращаются не только в выборных, но и в сменяемых по первому требованию народа, сводятся на положение простых уполномоченных; из привилегированного слоя с высокой, буржуазной, оплатой «местечек» превращаются в рабочих особого «рода оружия», оплачиваемых не выше обычной платы хорошего рабочего»[259]. В.И. Ленин наполняет образ Коммуны своим видением конкретной модели революционной власти в условиях 1917 года, ибо в реальности Коммуна не соответствовала тому образу, который нарисовал Ленин.

Но это будет заявлено в апреле 1917 года, а в 1915 году Ленина больше занимает проблема доминирования оппортунистических тенденций в международной социал- демократии, которая создает серьезную угрозу рабочему движению. Идею классового компромисса в условиях сохранения буржуазного империалистического государства Ленин считал крайне вредной, разрушающей «классовое сознание», в силу чего рушилась и вся логика революционного процесса. Лучше всего свою мысль он выразил в работе «О лозунге Соединенных Штатов Европы»: «Капитализм есть частная собственность на средства производства и анархия производства. Проповедовать «справедливый» раздел дохода на такой базе есть прудонизм, тупоумие мещанина и филистера. Нельзя делить иначе, как «по силе»1. Как видим, Ленин отторгает принцип экономической целесообразности, якобы заложенный в капиталистической социально-экономической системе. Для него классовая борьба есть объективная данность самого исторического процесса. Буржуазия, по мысли Ленина, никогда не пойдет на классовый компромисс с рабочим классом в целом, она способна лишь подкупать его квалифицированную верхушку. Материальное благополучие без ликвидации системы эксплуатации и института частной собственности, порождающего эту эксплуатацию, для Ленина — мещанство и проявление рабской психологии. Материальное благополучие только тогда является полноценным, по мнению Ленина, когда оно имеет трудовую природу и исключает эксплуатацию. Конкретная модель достижения такого благополучия в текстах Ленина не приводится. Очевидно, он убежден, что творчество масс, освобожденных революцией, само создаст эту модель. Но это не более чем иллюзия. Несколько постреволюционных лет уйдет на то, чтобы Ленин преодолел эту иллюзию.

Тезис Ленина о постоянном подкупе отдельных прослоек рабочих, что создает почву для связи империализма с оппортунизмом, вызвал саркастическую реакцию Л. Мартова, который заявил, что дело противников капитализма было бы безнадежно, если бы именно наилучше оплачиваемые рабочие оказывались склонны к оппортунизму. Мартов, очевидно, не до конца осознал, что в отношении западноевропейской ситуации он сказал чистую правду. Ленин в работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» ответил Мартову софизмом, сравнив оппортунизм со злокачественным нарывом на здоровом теле. Это с очевидной убедительностью доказывает, что социально-психологический аспект заподноевропейского реформизма Ленин просто не воспринимал.

Однако это никак не умаляет значимости самой книги. «Империализм, как высшая стадия капитализма» — это аналитическая работа. Ленин указал на подлинные реалии формирующейся на Западе социально-экономической и политической системы, но при этом абсолютизировал некоторые тенденции этой системы, что позволило ему сделать вывод о неотвратимости ее гибели. Многие исследователи указывают на связь многих положений этого труда с работой Гобсона «Империализм. Исследование», вышедшей еще в 1902 году и переведенной Лениным на русский язык (текст перевода так и не был найден). Выше уже говорилось и о влиянии на Ленина труда Бухарина, а, следовательно, присутствовало и опосредованное влияние Гильфердинга. Но суть в том, что Ленин описал империализм в категориях классического марксизма XIX века, без учета постоянной эволюции социальных отношений внутри данной социально-экономической системы.

Еще раз стоит подчеркнуть, что Ленин не принимал положения, что в основе социально-экономических отношений внутри капиталистического общества лежит принцип экономической целесообразности, многократно увеличивающий адаптационный потенциал системы, хотя и не исключающий наличия самых острых противоречий. Империализм представлен в работе Ленина как социально-экономическая модель, переносящая свои внутренние противоречия на «периферию», причем господство финансового капитала характеризуется как признак загнивания всей системы в целом, ибо создает мощную социальную группу, паразитирующую на прогрессивных потенциях индустриального капитализма. Тенденции обозначены правильно, но вся сложность внутрисистемных отношений не учитывается, как не учитывается и возможность максимального расширения паразитирующей социальной группы за счет модернизации технологических процессов. Проблема рассматривается в своей конкретной фазе: мировая война, создание государственно-монополистических форм организации производства, милитаризация труда, рост антидемократических настроений в правящей верхушке. Ленин никогда не признавал за капиталистической системой потенциальной готовности к социализации труда и перераспределению доходов. Для него это нонсенс. Не учитывалось и влияние на производственный процесс достижений научно-технической мысли и последующая возможная трансформация всей совокупности социально-экономических отношений на базе научно-тех- нической революции. Ленин убежден в том, что никакие трансформации капиталистической системы не уничтожат основного ее противоречия между общественным характером труда и частным характером присвоения прибавочного продукта. При этом он акцентирует внимание, что капитализм в империалистической стадии своего развития благодаря концентрации производства и капитала вплотную подходит «к самому всестороннему обобществлению производства». Однако при капитализме прогрессивные тенденции системы обращаются в свою противоположность в силу частного характера присвоения — монополии обращают сверхконцентрацию капитала и ресурсов на удушение конкурентов. Честной и свободной конкуренции больше нет, монополии подчиняют производство не интересам социума, а интересам своего собственного господства. Одновременно усиливается тяга к спекулятивным финансовым операциям. В своих оценках Ленин ссылается на немецкого экономиста Кестнера: «Наибольшим успехом пользуется не купец, умеющий на основании своего технического и торгового опыта всего лучше определить потребности покупателей, найти и, так сказать, «открыть» спрос… а спекулятивный гений, умеющий наперед усчитать или хотя бы только почуять организационное развитие, возможность известных связей между отдельными предприятиями и банками…»[260]. Отсюда Ленин делает вывод: «Хотя товарное производство по-прежнему «царит» и считается основой всего хозяйства, но на деле оно уже подорвано, и главные прибыли достаются «гениям» финансовых проделок. В основе этих проделок и мошенничеств лежит обобществление производства, но гигантский прогресс человечества, доработавшегося до этого обобществления, идет на пользу… спекулянтам»[261].

Итак, Ленин особо подчеркивает паразитизм финансовой олигархии, как одну из причин возрастания внутренних противоречий империализма. Бухарин же в своей работе акцентирует внимание на резко возрастающем значении государственной власти в ситуации, когда «народное хозяйство» превращается в один гигантский комбинированный трест, пайщиками которого являются финансовые группы и государство. Бухарин писал: «Само являясь крупнейшим пайщиком государственно-капиталистического треста, современное государство является высшей и всеобъемлющей организационной инстанцией этого последнего. Отсюда его исполинская, почти чудовищная мощь»[262]. То есть, по логике Бухарина, государство утрачивает в подобной ситуации свое первоначальное значение арбитра общественных отношений, все более сра- щиваясь с капиталистической системой. Такое государство в случае революции необходимо уничтожить. Ленин же, по сути, воспринимал государство именно как аппарат классового господства, практически не признавая за ним самостоятельного значения или сводя такое значение к минимуму. Он не воспринимал государство в роли арбитра, для него это всегда инструмент влияния и господства. До определенного момента он продолжал мыслить старыми формулами, предполагая использование старого государственного аппарата победившим пролетариатом в своих целях. И только в 1917 году он постепенно преодолевает свои старые взгляды. Вначале это было связано с его убеждением, что мировая война не может не закончиться европейской революцией, которую он мыслил себе в форме гражданской войны. Европейское же государство — насквозь буржуазно. Уже в феврале 1917 года он начинает осознавать логичность Бухарина в этом вопросе. Оказавшись в революционной России, он уже воочию видит, насколько старый государственный аппарат царской России не приспособлен к управлению (как административному, так и экономическому) в условиях революции. Он принимает «теорию взрыва государства» Бухарина, но наполняет ее своим видением организации диктатуры пролетариата.

Однако главное острие полемики в работе Ленина направлено против Каутского. Ленин последовательно подвергает критике определение империализма, данное Каутским («Он состоит в стремлении каждой промышленной капиталистической нации присоединять к себе или подчинять все большие аграрные (курсив Каутского) области, без отношения к тому, какими нациями они населены».) Ленин возражает: «Для империализма характерен как раз не промышленный, а финансовый капитал…»1 При этом он ссылается на Гобсона, который еще в 1902 году утверждал, что свойством империализма является господство над торговыми интересами интересов финансовых или относящихся к помещению капитала. Далее следует вывод: «Определение Каутского не только неверное и не марксистское. Оно служит основой целой системы взглядов, разрывающих по всей линии и с марксистской теорией и с марксистской практикой… Суть дела в том, что Каутский отрывает политику империализма от его экономики, толкуя об аннексиях, как «предпочитаемой» финансовым капиталом политике, и противопоставляя ей другую возможную будто бы буржуазную политику на той же базе финансового капитала. Выходит, что монополии в экономике совместимы с немонополистическим, ненасильственным, не захватным образом действий в политике…»[263]. Речь идет о взглядах Каутского на возможность фазы «ультраимпериализма», «т. е. сверхимпериализма, объединения импе- риализмов всего мира, а не борьбы их, фазу прекращения войн при капитализме, фазу «общей эксплуатации мира интернационально-объединенным финансовым капиталом»[264]. Ленин возвел эти взгляды в ранг «теории ультраимпериализма», хотя никакой теории здесь не было, были лишь предположения возможных путей развития капитализма (и Каутский оказался не так уж неправ, хотя современному «ультраимпериализму» предшествовали две мировые войны и крах колониальной системы в виде многочисленных локальных войн). В работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» Ленин называет разговоры Каутского об ультраимпериализме бессодержательными. Но чуть позже, в предисловии к брошюре Н. Бухарина «Мировое хозяйство и империализм» Ленин признает: «Рассуждая абстрактно-теоретически, можно придти к выводу, к которому и пришел… Каутский, именно: что не очень далеко уже и всемирное объединение этих магнатов капитала в единый всемирный трест, заменяющий соревнование и борьбу государственно-обособленных финансовых капиталов интернационально-объединенным финансовым капиталом»[265]. Ленин, однако, называет такой вывод абстрактным и упрощенным. Тем не менее в том же предисловии он заявляет: «Типичным «владыкой» мира стал уже финансовый капитал, который особенно подвижен и гибок, особенно переплетен, внутри страны и интернационально (курсив наш. — А. Б.), особенно безличен и оторван от непосредственного производства, особенно легко концентрируется и особенно далеко уже сконцентрирован, так что буквально несколько сот миллиардеров и миллионеров держат в руках судьбы всего мира».

Скорее всего, Ленин в данном вопросе поддался полемическому запалу, не желая признавать правоты Каутского ни в малейшей степени, однако тенденцию к интернационализации финансового капитала он видел так же хорошо, как и Каутский. В 1916 году для него главным врагом становится именно каутскианство (или «центризм»), противостоящее радикализации западноевропейской социал-де- мократии, мешающее развернутой Лениным борьбе с оппортунизмом. Ленин все более и более сосредотачивается на работе в Циммервальдской левой группе, образованной в сентябре 1915 года. Пропагандистская работа среди европейских социал-демократов, оставшихся на позициях интернационализма, — вот теперь его главная задача. На Кинтальской конференции в апреле 1916 года группа объединила уже 12 из 43 делегатов. Выходит два номера теоретического журнала левых «Vorbote» («Предвестник»). Ленин надеется шаг за шагом перетянуть на свою сторону большинство циммервальдского объединения, т. е. повторить то, что он сделал в российской социал-демокра- тии в начале века.

4 ноября 1916 года, выступая на открытии съезда швейцарской социалистической партии, Ленин выразил надежду, что «эта партия будет и впредь поддерживать международное объединение революционных социал-демократов, которое началось в Циммервальде и должно окончиться полным разрывом социализма с его министерскими и социал-патриотическими предателями»[266].

Незадолго до этого, в октябре 1916 года Ленин пишет письмо члену Русского бюро ЦК А.Г. Шляпникову, в котором сообщает: «Кстати, раскол в международном масштабе тоже назрел. Я считаю вполне своевременным теперь, чтобы все сознательно-руководящие рабочие России поняли это и принимали резолюции в пользу организационного разрыва со Вторым Интернационалом… в пользу построения Третьего Интернационала только против каутскианцев всех стран… только в сближении с людьми, стоящими на позиции Циммервальдской левой… Самое больное место теперь: слабость связи между нами и руководящими рабочими в России!! Никакой переписки!!»[267]

Таким образом, можно констатировать, что Ленин в 1916 году все более и более втягивается в борьбу за новый Интернационал на позициях Циммервальдской левой, одновременно пытаясь наладить связь (весьма ослабленную за годы войны) с организациями в России.

В самой России положение внутри большевистской партии оставляло желать лучшего. Точные данные о численности партийных организаций отсутствуют, но, по самым общим оценкам, она вряд ли превышала 10 ООО человек. В петроградской организации насчитывалось в 1916 году не более 1200 человек, в московской — не более 500. Состав Бюро ЦК в России все время менялся из-за постоянных арестов и вынужденных эмиграций. Осенью 1916 года Бюро в очередной раз было реорганизовано, уже в том составе, в котором ему предстояло встретить Февральскую революцию. В него входили П.Л. Залуцкий, В.М. Молотов и А.Г. Шляпников. Большевики почти не вели в это время легальной работы (все попытки таковой блокировались полицией), однако участвовали в некоторых легальных изданиях (например, в журнале «Вопросы страхования») и выпускали теоретические сборники. Так, в Саратове в 1916 году вышел сборник «Под старым знаменем» с участием М. Ольминского, И. Скворцова-Степанова, А. Ломова-Оп- покова, Б. Авилова и некоторых других авторов. Это был ответ большевиков на меньшевистский сборник «Самозащита». Статьи были посвящены проблемам борьбы империалистических государств за колонии и влияния мировой войны на европейскую политику, характеристике русского либерализма и, в частности, тактике «Прогрессивного блока» в четвертой Думе, анализу экономической (прежде всего — таможенной) политики правительства. Б. Авилов предпринял попытку экономического прогноза последствий мировой войны. Конечно же, в легальном издании вряд ли можно было откровенно пропагандировать революционные лозунги, но стоит отметить, что общий настрой статей отличался умеренностью. О желательности и возможности революции говорилось намеками: «Во всяком случае, к демократизации приведет не плеха- ново-потресово-милюковский путь, а совсем иная дорога…»[268]. Планировалось издать и второй сборник под тем же заглавием, в котором Ленин надеялся поместить свою статью с критикой Каутского и каутскианства, но средств на это издание не хватило.

Однако в общем и целом положение в большевистских организациях было гораздо лучше, чем у меньшевиков. Известно, что в январе 1916 года Мартов написал П.Б. Аксельроду: «В России наши дела плохи… Ф.И. [Дан] боится, что все живое уйдет к ленинцам…»[269]

В конце 1916 года Ленин с головой уходит в работу над «Сборниками «Социал-Демократа». Вышло два номера (октябрь и декабрь). На третий номер денег не нашлось (это, кстати, наглядно показывает вздорность обвинений в том, что большевики безбедно жили на деньги немецкого Генерального штаба). В первых двух сборниках были опубликованы ленинские работы «Социалистическая революция и право наций на самоопределение (Тезисы)», «О брошюре Юниуса», «Итоги дискуссии о самоопределении» и некоторые другие. Ленин отстаивает свою правоту в национальном вопросе, недостаточность и непоследовательность критики оппортунизма (в том числе и каутскианства) левыми социал-демократами Европы, свое понимание марксизма в новых условиях. В третьем номере, который издать не удалось, Ленин предполагал поместить свою статью «О карикатуре на марксизм и об «империалистическом экономизме», являющуюся ответом на статью Г. Пятакова (П. Киевского) «Пролетариат и «право наций на самоопределение» в эпоху финансового капитала». Еще ранее, в августе-сентябре 1916 года, была написана статья (в виде открытого письма) «Ответ П. Киевскому». В этой статье Ленин оспорил тезис о неосуществимости демократии при империализме, а, следовательно, и о ненужности борьбы за демократию. Эта статья интересна тем, что в ней Ленин откровенно раскрыл свое понимание значения демократии: «Капитализм вообще и империализм в особенности превращает демократию в иллюзию — и в то же время капитализм порождает демократические стремления в массах, создает демократические учреждения, обостряет антагонизм между отрицающим демократию империализмом и стремящимися к демократии массами. Свергнуть капитализм и империализм нельзя никакими, самыми «идеальными» демократическими преобразованиями, а только экономическим переворотом, но пролетариат, не воспитывающийся в борьбе за демократию, не способен совершить экономического переворота. Нельзя победить капитализма, не взяв банков, не отменив частной собственности на средства производства, но нельзя осуществить этих революционных мер, не организуя демократическое управление захваченными у буржуазии средствами производства всем народом, не привлекая всей массы трудящихся, и пролетариев, и полупролетариев, и мелких крестьян, к демократической организации своих рядов, своих сил, своего участия в государстве»[270]. Из контекста цитаты явно следует, что Ленин говорит о «прямой» демократии, своего рода проекции внутрипартийной демократии на государственный механизм.

Отрицание программы-минимум (борьбы за демократию) Ленин называет левым «империалистическим экономизмом» (по аналогии с «экономизмом» конца XIX века), а отрицание права наций на самоопределение — правым «империалистическим экономизмом». Можно, конечно, обвинить Ленина в пристрастии к ярлыкам, которые он нередко «дарил» своим противникам. Думается, однако, что это просто склонность видеть за теоретическими тезисами определенные тенденции. Тем более что в «Ответе П. Киевскому» Ленин связывает обе тенденции в одно большое, по его мнению, зло: «Без демократической организации отношений между нациями на деле, — а следовательно, и без свободы государственного отделения — гражданская война рабочих и трудящихся масс всех наций против буржуазии невозможна»[271].

Анализ ленинских работ и его переписки 1916 — начала 1917 года убеждает в том, что Ленин в этот период был углублен в проблемы европейского социал-демокра- тического движения и связывал свои надежды на революционный переворот в России с вероятностью европейской революции, как возможного результата экономического кризиса, обусловленного мировой войной. Борьба за создание левого социал-демократического движения в Европе сопровождалась рядом неудач. В частности, попытки организовать единый теоретический орган такого движения (сначала журнал «Коммунист», затем — «Vorbote») заканчивались плачевно. Отношения со многими левыми в этот период были напряженными из-за теоретических разногласий. Особенно непростыми они были у Ленина с Карлом Радеком, откровенно поддержавшим взгляды Бухарина и его сторонников (Г. Пятакова и Е. Бош). Многие из членов Циммервальдской левой колебались между радикализмом Ленина и позицией центра. Зимой 1916/17 года Ленин втягивается в борьбу левых и правых внутри Социал-демократической партии Швейцарии, принимает активное участие в деятельности т. н. «Кегельного клуба». Одновременно в феврале 1917 года он усиленно работает над статьей об отношении марксизма к государству, все более и более пересматривая свое отношение к тезисам Бухарина. Так начинался для Ленина 1917 год.


Глава 6 Ленин


Несомненно, центральной фигурой большевизма был Ленин. Большевизм опосредован личностью Ленина, его энергией, его непримиримостью, его логикой. Однако было бы неверно утверждать, что большевизм был замкнут исключительно на фигуру Ленина. Это отрицал и сам Ленин. В неопубликованной работе «О рождающемся направлении «империалистического экономизма», написанной в сентябре 1916 года, он признавал: «Я не придаю значения желанию держаться за слово «большевизм», ибо я знаю таких «старых большевиков», что упаси боже»[272]. Большевизм в своей основе был многовариантен, но в силу волевого доминирования личности Ленина мы знаем именно ленинский вариант большевизма. Ленинский большевизм не нуждался в абстрактной теории, он исходил из анализа каждой новой исторической ситуации и постановки целей на основе этого анализа: «Для нас теория есть обоснование предпринимаемых действий»[273]. Теоретизирование Ленина — это всегда попытка коррелировать утопизм сверхцелей идейного коммуниста с конкретными целями политика-прагматика. Для Ленина никогда не существовало фетишей, он всегда жил реальностью конкретной минуты. В письме к Н. Кикнадзе Ленин особо подчеркивает: «Марксизм стоит на почве фактов, а не возможностей»[274]. Это — сугубо ленинское понимание марксизма, к которому мы еще вернемся в процессе анализа развития ленинских взглядов на ситуацию 1917 года в России.

О Ленине написаны сотни книг, оценки его личности, его жизни и политической деятельности очень противоречивы. Абсолютное большинство биографических трудов, посвященных Ленину, крайне политизировано, несмотря на тенденции к объективизму, проявляющиеся в последнее время. Ленин воспринимается как революцио- нер-максималист, приспособивший марксистские постулаты к своей теории пролетарской революции и попытавшийся с помощью революционного насилия изменить ход Истории. Кто-то говорит о нем как о фанатике, кто-то видит в нем прагматика.

Самое оригинальное мнение о Ленине высказал человек, достаточно хорошо его знавший, — Максим Горький, — в газете «Новая жизнь». Это было в ноябре 1917 года, т. е. в тот период, когда Горький резко разошелся с Лениным в оценке октябрьского переворота. В статье «Вниманию рабочих», опубликованной в газете от 10 (23) ноября, Горький заявил: «Сам Ленин… является одною из наиболее крупных и ярких фигур международной социал-демократии; человек талантливый, он обладает всеми свойствами «вождя», а также и необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс… Ленин «вождь» и — русский барин, не чуждый некоторых душевных свойств этого ушедшего в небытие сословия, а потому он считает себя вправе проделать с русским народом жестокий опыт, заранее обреченный на неудачу».

Очевидно, Горький давно увидел в Ленине следы «русского барства», но это, по сути, единственная статья, в которой он сказал об этом откровенно. Впоследствии эту тему затронул в своих мемуарных книгах Н. Валентинов (Вольский), также увидевший в Ленине черты русского барина. Если верить этому автору, то любимым писателем Ульянова-Ленина был Тургенев, а любимым произведением — «Дворянское гнездо». Когда один из старых большевиков, М. Ольминский, попытался в присутствии Ленина осмеять Валентинова за любовь к дворянскому быту, Ленин, по свидетельству Валентинова, резко встал на защиту дворянской культуры: «Ваши суждения бьют по лучшим страницам Тургенева, Толстого, Аксакова. Ведь до сих пор наша литература в преобладающей части писалась дворя- нами-помещиками… В старых липовых аллеях, по вашему мнению, никакой красоты не может быть, потому что их сажали руки крепостных и в них прутьями драли крестьян и дворовых. Это отголосок упростительства, которым страдало народничество… Следуя за вами, нужно отвернуться и от красоты античных храмов. Они создавались в обстановке дикой, зверской эксплуатации рабов. Вся высокая античная культура, как заметил Энгельс, выросла на базе рабства… Извольте в таком случае обратить внимание и на меня. Я тоже живал в помещичьей усадьбе, принадлежащей моему деду. В некотором роде я тоже помещичье дитя. С тех пор много прошло лет, а я все еще не забыл приятных сторон жизни в этом имении, не забыл ни его лип, ни цветов. Казните меня. Я с удовольствием вспоминаю, как валялся на копнах скошенного сена, однако не я его косил; ел с грядок землянику и малину, но я их не сажал; пил парное молоко, не я доил коров».

Трудно сказать, насколько в этом монологе сохранен подлинный текст Ленина, а что прибавлено автором. Ведь мемуары писались через много лет после данного разговора, а память может и подвести. Но смысл этого монолога не оставляет сомнения, что в Ленине «сидел» скрытый барин, несмотря на всю его внешнюю простоту и даже плебейство (особо подчеркиваемое в воспоминаниях П.Б. Струве и Н.А. Бердяева). Страсть к липовым аллеям («самое-самое любимое мое дерево!»), к уединению от людей, к определенному уровню комфорта говорят сами за себя.

Известно, что человеческая личность формируется в детском возрасте, примерно с четырех до восьми лет. Детство и отрочество юного Владимира Ульянова прошли в атмосфере устроенного быта чиновно-интеллигентской семьи, в которой царил культ дворянской культуры. То, что дворянская культура сочеталась с внутренним демократизмом семейного быта, лишь усиливало ее этический аспект. Семья выписывала либеральную газету «Русские ведомости», журнал «Русское богатство», для детей — соответственно детские журналы «Семья и школа», «Детское чтение», «Родник». В выпускном классе гимназии старший брат Владимира Александр выписывал «Исторический вестник». Члены семьи пользовались услугами городской Карамзинской библиотеки. В домашней библиотеке можно было найти произведения почти всех крупных писателей XIX века. Позднее Ленин несколько раз проговаривался о своих литературных вкусах — они были откровенно консервативными (Пушкин, Аксаков, Тургенев, Щедрин, Лев Толстой). Ульянов-Ленин любил русскую поэзию XIX века, а она почти вся была дворянской (включая столь ценимого Лениным Некрасова).

«Он соединял социальную революционность с духовной реакционностью», — скажет о нем впоследствии Н.А. Бердяев. Это очень интересное замечание. Область духовного для Ленина действительно заповедна и не подвержена никаким революционным изменениям. Гармонию человеческих отношений он видит через призму интеллигентского мировосприятия XIX века, и он не согласен что-либо менять в этой области. Его отношение к бунтарству в области культуры — резко отрицательное.

До определенного момента Володя Ульянов воспитывался в духе умеренной религиозности, в которой также доминировал этический аспект. Его отец, Илья Николаевич, был глубоко верующим человеком, но главным в религии он считал ее воспитательную, облагораживающую функцию. Отвечая на вопросы переписи 1922 года, Ленин отметил в анкете, что перестал быть верующим с 16 лет. Многие связывают его отказ от веры со смертью отца, хотя есть основания полагать, что религиозность Володи Ульянова окончательно исчезла после ареста и трагической смерти старшего брата (на момент ареста Александра ему еще было 16 лет).

Влияние отца, Ильи Николаевича, на маленького Володю несомненно. Акцент на этической стороне религиозного воспитания в сочетании с влиянием элитарной дворянской культуры, судя по всему, привел к развитию у детей Ульяновых своеобразного эмоциального дуализма, черно-белого восприятия мира. Зло для них было воплощено в меркантильности и ханжестве окружающего их общества, а Добро — в тех идеалах, которые несла в себе русская литература XIX века (прежде всего — духовность и нестяжательство). Смерть на эшафоте старшего брата, после чего симбирское «общество» отвернулось от Ульяновых, надо полагать, усилила этот дуализм.

До 1887 года юного Ульянова вряд ли интересовали социально-политические проблемы. Его детство — это детство благополучного барчука, с чтением интересных книжек, с игрой в индейцев, в фантастические «брыкаски» (богатая фантазия!), в крокет, с выездами в имение Кокушкино на природу. Некоторые авторы обращают внимание на тот факт, что в раннем детстве маленький Володя очень любил ломать игрушки. Кое-кто даже делает на основании этого факта далеко идущие выводы о врожденной жестокости будущего пролетарского вождя. Однако если внимательно проанализировать воспоминания, то можно заметить, что маленький Володя ломал те игрушки, которые не соответствовали миру реальных явлений (например, серую лошадку, так не похожую на живую). В этом есть свой смысл. Что касается дерзости и вызывающего поведения юного Ульянова, то оно тем более свидетельствует о ярко выраженном дуализме восприятия окружающего мира. Наглядно это проявилось в отношении Володи к учителю французского языка, добившемуся места в «обществе» выгодной женитьбой. Ульянов откровенно издевался над ним. Корыстный интерес в отношениях между людьми, лицемерие и ханжество общества вызывали у юного Ульянова не просто отвращение, а отторжение, стремление ни в коем случае не становиться частью этого общества.

Это наиболее радикальный вариант нонконформизма, когда человек смотрит на общество как бы со стороны, не считая себя его частью, критически рассматривая его через призму собственных идеалов. Для такого мироощущения характерны черты сектантства, отстраненности от реального мира, оценка повседневной жизни с позиций некоторых нравственных абсолютов. Но в личной жизни Владимира Ульянова было заложено глубокое противоречие. Отсутствие близких друзей, стремление к уединению, — и в то же время желание быть лучшим в той социальной микросреде, где протекала его жизнь. Отсюда — жизненный прагматизм, внешнее подчинение порядкам окружающей его социальной среды.

Впоследствии, когда Владимир Ульянов станет марксистом, он найдет удобную форму для своего нонконформизма* В более поздние годы оценка реальности во всех своих проявлениях как бы давалась от лица некоего идеального класса («пролетариата»), класса-сим- вола, наделенного априори особой нравственной природой в силу своей «угнетаемости», независимости от вещных отношений, порождающих социальную несправедливость и эксплуатацию* С реальным и весьма аморфным рабочим классом тот класс, который существовал в воображении В,И, соотносился через понятия «интересов» и «целей». То есть в мышлении Ленина все время происходили подстановки — рабочий класс как идеальная модель человеческой общности (или универсальная категория) замещался реальным рабочим классом (как сообществом рабочих), и наоборот. Отсюда — и противоречивость характеристик «пролетариата» в ленинских текстах. Ульянов-Ленин рассматривал себя как представителя интересов этого класса в той борьбе, которая в его понимании являлась сутью исторического прогресса, и это наполняло его жизнь особым смыслом, придавало его нонконформизму содержательность и значимость. В работах Ленина понятие «класс» превращается поистине в универсальную категорию, которая каждый раз толкуется в зависимости от контекста ленинского видения данной исторической ситуации и расстановки «классовых сил».

Зависимость одних людей от других, угнетение человека человеком — вот то Зло, которое Володя Ульянов уже в свои ранние годы считал основным. Известно, что среди его любимых в детстве книг была «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу, а тема угнетения негров в Америке волновала его и в более зрелые годы.

Еще один характерный штрих — любовь к шахматной игре. Играть в шахматы Владимир Ульянов начал уже в восемь-девять лет. Он был эмпирическим игроком, и, если верить воспоминаниям его близких, никогда не изучал теорию шахмат систематически. Но сама по себе шахматная игра интересовала его как интеллектуальный поединок, в котором для победы необходимо соединение ума и воли. Знание теории обесценивает интеллектуальный потенциал игры. Володя не любил игры «на равных». Воспоминания Д.И. Ульянова донесли до нас фразу брата: «Какой же интерес для меня играть на равных силах, когда нет надобности думать, бороться, выкручиваться»1. В шахматной игре тоже присутствует черно-белое деление, когда твой ошибочный ход становится выигрышным для противника.

Необходимо навязать противнику свой вариант игры — и тогда победа обеспечена. В дальнейшем шахматная логика станет составной частью его политического мышления. Не случайно, надо полагать, одним из первых псевдонимов Ульянова станет фамилия «Ильин» — это была фамилия лучшего шахматного игрока в Симбирске, к тому же на- поминающая о рано ушедшем отце — Илье Николаевиче.

Н.А. Бердяев, характеризуя Ленина в своей книге «Истоки и смысл русского коммунизма», выделяет следующие его черты: простоту, цельность, грубоватость, нелюбовь к прикрасам и к риторике, практичность мысли, склонность к нигилистическому цинизму на моральной основе[275]. Последняя черта особо привлекает внимание. Бердяев имеет в виду, очевидно, нигилизм по отношению к буржуазному обществу и буржуазной морали, которые пропитаны духом меркантильности и фальшивы в своей основе. Ленин убежден, что по отношению к такому обществу не стоит задумываться в выборе средств. Разве можно быть моральным по отношению к аморализму? Буржуазное общество стоит на вселенском обмане, и Ленин был далеко не первым, кто пришел к такому выводу. Лучше всех это мироощущение отобразил видный деятель партии кадетов, а впоследствии — «сменовеховец», Н.А. Гредескул. Став советским профессором, он в 1926 году выпустил книжку «Россия прежде и теперь», в которой заявил, что весь буржуазный мир существует благодаря обману. «Этот обман — сложный и тонкий. Он рядится в самые привлекательные моральные цвета. Он проповедует «моральные» и «культурные» ценности. Он взывает к нравственности, праву, справедливости и пр. Но из всего этого хитро плетется сеть, которая предназначена к тому, чтобы не допустить страдающих от эксплуатации к «прямому действию» против насилия… Поверх этого плетется еще более тонкое кружево, сотканное уже не столько из определенных мыслей, сколько из неуловимых настроений, — что всякое грубое насилие со стороны «хороших» людей недопустимо, что лучше быть «жертвой», но не посягать на чужую жизнь»[276]. Это сказал не Ленин, но это соотносится с мироощущением Ленина. И подобное мироощущение не могло не делать его чужим в среде интеллигенции. Бердяев подчеркивает, что Ленин не был типичным русским интеллигентом, и это действительно так, ибо Ленин был абсолютно чужд любой рефлексии: «Он соединял в себе простоту, прямоту и нигилистический аскетизм с хитростью, почти с коварством. В Ленине не было ничего от революционной богемы, которой он терпеть не мог. В этом он противоположен таким людям, как Троцкий или Мартов, лидер левого крыла меньшевиков»[277].

Можно сказать, что наиболее ярко выраженной чертой мироощущения Ленина была именно антибуржуазность, полное неприятие корыстных интересов в отношениях между людьми. В этой антибуржуазности был, скорее всего, и личный мотив. Почему-то многие исследователи проходят мимо истории с купцом Арефьевым, о которой поведал в своих воспоминаниях Д.И. Ульянов. Во время переправы через Волгу (в самарский период) помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов и его родственник Марк Елизаров воспользовались услугами лодочника. Местный купец Арефьев, владелец паромной переправы, счел это ущемлением собственных интересов и велел своим людям догнать лодку и пересадить ослушников на паром, что и было сделано. Ульянов вылез на палубу парома вне себя от гнева и заявил, что он этого так не оставит. Первым делом он переписал фамилии всех матросов (в качестве свидетелей), и при первой же возможности подал иск в суд. И хотя рассмотрение дела несколько раз откладывалось, хотя ездить приходилось в другой город (что было очень неудобно), хотя купец бросил на подкуп чиновников изрядные средства, Ульянов выиграл дело — Арефьева за самоуправство присудили к месяцу тюрьмы. Один из знакомых Марка Елизарова потом рассказывал ему: «А ведь Арефьев-то просидел тогда месяц в арестном доме. Как ни крутился, а не ушел. Позор для него, весь город знал, а на пристани-то сколько разговору было. До сих пор не может забыть»[278].

Думается, что этот эпизод привнес в ленинское отношение к буржуазии мотив личной нетерпимости и враждебности, в то время как остальные политические противники были для него, по меткому замечанию эсера В.М. Чернова, лишь абстрактными величинами.

Бердяев пишет о невысоком типе культуры Ленина, об отсутствии у него большой умственной культуры. Если подразумевать под умственной культурой страсть к философствованию на основе книжного знания, то этого у Ленина действительно не было. Не было в нем и способности к созерцанию. Это противоречило цельности его натуры, ориентированной исключительно на постановку целей и их достижение. Все прочее — от лукавого. Но в социально-экономической и политической сферах знания Ленина находились на уровне, достаточном для проведения анализа и теоретических обобщений, хотя эти обобщения не выходили за рамки марксистской историко-философской парадигмы конца XIX века.

Уже в 1920-е годы в сборниках «Леф», в статьях Эйхенбаума, Якубовского и Тынянова присутствовали указания на то, что конструкция ленинских фраз — латинская. Крупская по этому поводу вспоминала, что Ленин говорил ей о своем увлечении в юности латинским языком. Об этом же сообщает в своих воспоминаниях А.И. Ульянова-Елизарова[279]. Трудно представить увлечение латынью у такого человека, как Ленин, без определенной цели и без чтения текстов древних авторов. А знание античной истории и культуры — достаточный базис для адекватного восприятия культуры в целом. Другое дело, что у Ленина отношение к культуре носило довольно избирательный характер. Валентинов в своей книге приводит фразу Вацлава Воровского: «Он делит литературу на нужную ему и ненужную, а какими критериями пользуется при этом различии — мне неясно»[280].

0 Ленине написано много воспоминаний апологетического характера, либо — весьма негативных. Лишь немногие из его идейных врагов попытались остаться на почве объективности — это Мартов, лидер эсеров Виктор Чернов и еще два-три человека. Тем ценнее свидетельства людей, хорошо его знавших, но оставшихся вне политики. Жорес Трофимов в своей книге «Ульяновы и их современники» ссылается на воспоминания одноклассника Володи Ульянова, А.Н. Наумова, ставшего затем крупным чиновником, а после революции — белоэмигрантом. Вряд ли у этого человека были личные основания превозносить вождя Октябрьской революции, но, тем не менее, он свидетельствовал: «Способности он имел совершенно исключительные, обладал огромной памятью, отличался ненасытной любознательностью и необычайной работоспособностью… Воистину, это была ходячая энциклопедия… Ульянов охотно помогал всем, но, насколько мне тогда казалось, он все же недолюбливал таких господ, норовивших жить и учиться за чужой труд и ум… в классе всегда ощущалось его умственное и трудовое превосходство, хотя — надо отдать ему справедливость — сам Ульянов никогда его не выказывал и не подчеркивал»[281].

С этим свидетельством перекликаются воспоминания еще одного человека, которого никак нельзя отнести к поклонникам Ульянова-Ленина, — князя В.А. Оболенского, близко его знавшего в 1900 году: «Ленин… своим внешним видом скорее напоминал приказчика мучного лабаза, чем интеллигента… Поселившись во Пскове, Ленин вошел в наш марксистский кружок, в котором сразу сделался центральной фигурой, благодаря своей эрудиции в экономических вопросах и в особенности в их марксистской интерпретации. Историю социализма от Сен-Симона до Бебеля и Бернштейна он знал превосходно, знал — что и где сказали Маркс и Энгельс, где и как объяснял слова своих учителей Каутский, подробно изучил полемику между ортодоксальным Каутским и еретиком-ревизионистом Бернштейном и т. д. Ленин не принадлежал к числу людей, поражающих силою и оригинальностью мысли. Во всяком случае, мысль его была замкнута в трафарете марксистских идей. Больше поражал он своей феноменальной памятью и совершенно исключительными способностями. Раз как-то я запоздал на заседание нашего кружка и, войдя в комнату, застал Ленина, который читал вслух какую- то книжку. Читал он совершенно бегло и гладко. Каково же было мое изумление, когда, заглянув в его книжку, я увидел, что он читает статью Каутского в немецком журнале. Смотря глазами в немецкий текст, он без всякого усилия читал его нам по-русски на вполне отделанном литературном языке… Я затруднился бы сказать, насколько Ленин был широко образованным человеком. Он был настолько поглощен социально-политическими вопросами, что никогда на другие темы не разговаривал с нами. Я даже представить себе не могу его разговаривающим о поэзии, живописи, музыке; еще меньше — о любви, о сложных духовных переживаниях человека, а тем более о каких-то житейских мелочах, не связанных с конспирацией. Интерес к человеку ему был совершенно чужд»[282].

Не стоит забывать, что это мнение человека из совершенно чуждой Ленину социальной среды, ставшего затем его убежденным идейным противником. Вряд ли Ленин полностью раскрывался перед подобными людьми. Но свидетельство В.А. Оболенского достаточно объективно, и дает представление о том, какое впечатление мог производить Ленин на рядовых разночинцев или рабочих.

Многие мемуаристы отмечают исключительную простоту Ленина в общении с другими людьми. Правда, Мартов в своих мемуарах подчеркивает, что простота в общении была свойственна только молодому Ленину: «В то время В.И. Ульянов производил при первом знакомстве несколько иное впечатление, чем то, какое неизменно производил в позднейшую эпоху. В нем не было или, по меньшей мере, не сквозило той уверенности в своей силе, — не говорю уже: в своем историческом призвании, — которая заметно выступала в более зрелый период его жизни. Ему было тогда 25–26 лет»[283]. В дальнейшем, считает Мартов, Ленин пропитался презрением и недоверием к людям. Однако элементов личного тщеславия Мартов у Ленина никогда не замечал.

Д.В. Колесов связывает простоту Ленина с полным отсутствием комплексов. Комплексы — это защитные реакции в чем-то ущемленной личности. Ленин же, по мнению Колесова, находился в гармонии с окружающей его социальной средой, ибо его естественным состоянием была постоянная борьба за осуществление поставленных целей. Именно поэтому он «был лишен тенденции самоутверждения: при его безграничной самоуверенности и преданности делу, для этого у него вообще не оставалось места»[284]. Однако с этим утверждением можно поспорить, думается, по крайней мере, один комплекс у Ленина был — он крайне редко и с большим трудом признавал свои ошибки. А иногда вообще не признавал, хотя и сознавал. Так, известному большевику А.К. Воронскому (одному из участников Пражской конференции) уже после 1917 года захотелось напомнить Ленину о том, с какой энергией тот при выборах в ЦК отстаивал кандидатуру Романа Малиновского, оказавшегося провокатором.

«Почему-то очень хотелось, — писал Воронский, — чтобы Ленин признал эту свою ошибку. Я ждал, что он с готовностью скажет: — да, да, вы были правы, я тогда опростоволосился. Выслушав меня, Ленин отвел взгляд куда- то в сторону, мельком скользнул им по густым группам делегатов, перевел его затем вверх, куда-то сначала на стенку, потом на потолок, прищурился и, как бы не понимая, куда я направляю разговор, действительно с сокрушением промолвил: — Да, что поделаешь, помимо Малиновского у нас был тогда еще провокатор»[285]. (Имелся в виду А. Романов.)

И все же, говоря о простоте Ленина, особенно в первую половину его жизни, надо признать, что он был естественно прост, и это притягивало к нему людей. Один из старейших социал-демократов Пантелеймон Лепешинский вспоминал, что вначале, находясь в ссылке и зная о Ленине исключительно понаслышке, он и его напарник по ссылке — Ленгник (кстати, ставший вскоре одним из самых близких помощников Ленина), считали Ленина этаким «генералом» от социал-демократии, высокомерным и любящим власть. «И мы с Ленгником, — писал Лепешинский, — очень гордились тем приятным сознанием, что нас нельзя упрекнуть в подражании «моде», и что мы нисколько не заражены всеобщим среди других социал-демократов фетишистским отношением к имени Владимира Ильича…»[286]. Однако прошло некоторое время, и Лепешинский получил письмо от своей супруги, в котором та сообщала, что Ленин, находившийся в Красноярске в то время, когда она проезжала через этот город, поспешил ее разыскать, чтобы познакомиться и предложить свои услуги при поездке на пароходе в Минусинск. Лепешинский вспоминал: «Произвел он на нее впечатление самого милого и обходительного человека, каких только ей когда- либо приходилось встречать. Дорогой он был очень заботлив и внимателен и к ней, и к Л.М. Старковой, ехавшей к мужу. Когда во время шестидневного пути на пароходиш- ке, не имевшем буфета, оказался продовольственный кризис, он вызвался раздобыть для пассажиров продуктов у местных крестьян и быстро стал карабкаться на крутую, высокую гору, которая чуть ли не отвесной стеной спускалась к Енисею. «Гм… — подумал я тогда же при чтении письма жены, что-то это не похоже на генеральские замашки…»[287] В то же время Лепешинский подчеркивает целеустремленность и азартность ленинской натуры: «Высыпает, например, своя компания на гладкий лед замерзшей реки, чтобы «погиганить» на коньках. Возбужденный и жизнерадостный Ильич уже первый там и задорно выкрикивает: «ну-ка, кто со мной вперегонку»… И вот уже несколько пар ног на славу работают, «завоевывая пространство». А впереди всех Ильич, напрягающий всю свою волю, все свои мышцы, наподобие излюбленных персонажей Джека Лондона, лишь бы победить во что бы то ни стало и каким угодно напряжением сил»[288].

Если говорить о наиболее характерных свойствах натуры Ленина, то, исходя из ответов Крупской на анкету Института мозга в 1935 году, можно выделить следующее (подтверждаемое данными из мемуаров людей, хорошо знавших Ленина): большая впечатлительность в сочетании с высокой степенью эмоциональности, азартность, целеустремленность, преобладающее настроение — напряженная сосредоточенность. При этом надо отметить быструю утомляемость — Крупская вспоминала, что Ленин быстро уставал при пешеходных прогулках, а также — когда слушал классическую музыку (особенно Вагнера). Был музыкален и имел хорошую музыкальную память. (При этом совершенно не умел рисовать, хотя и проявлял интерес к живописи.) Любил напевать и насвистывать. Любил театр. Очень быстро читал и также очень быстро писал, однако, надо заметить, почерк имел неразборчивый. Крупская особо отмечала, что ленинский почерк становился более четким, когда Ленин писал о чем-то, что его волновало (например, в письмах). Рукописи писал практически без черновиков — сразу набело. Имел прекрасную зрительную память и хорошо ориентировался в незнакомой местности. Не имел страха высоты — в горах любил ходить «по самому краю». Любил быструю езду. В быту был так же прост, как и в общении с людьми. Ел все, что дадут, однако, обладая не совсем здоровым желудком, к некоторым блюдам относился настороженно. (У Ленина, например, была идиосинкразия на землянику.) Любил полевые цветы и весенние запахи. Гимнастикой специально не занимался, но плавал, хорошо катался на коньках, любил ездить на велосипеде. Был азартным грибником и охотником. Физической работой заниматься не любил, но если нужда заставляла — старался все сделать качественно (Крупская вспоминала, что в ссылке Ленин сам починил изгородь, т. к. надеяться было не на кого.) Еще одну отличительную черту характера Ленина отметил А.К. Воронский: «Ленин не любил проигрывать и уступать даже в мелочах. Случилось, что дважды подряд Леонид (один из делегатов Пражской конференции. — А. Б.) обыграл Ленина в шахматы. Ленин отказался играть в третий раз, торопливо поднялся со стула, полусерьезно и полушутливо промолвил: — ну, это не дело мат за матом получать»[289].

Весьма интересна была его манера общения с людьми. А.К. Воронский вспоминал: «У Ленина была привычка повторять иногда конец фразы. Кроме этого он и в статьях, и в речах, и в разговоре любил кряду употреблять несколько глагольных и прилагательных форм. Это усиливало убедительность, силу, выразительность и без того энергичной его манеры говорить и писать… Поражало также его обращение: он никогда, хотя бы и невзначай, не давал собеседнику почувствовать свое превосходство, он целиком отдавался беседе, сосредоточенно и внимательно слушая, выпытывая и узнавая нужное»[290]. Эти воспоминания относятся к 1912 году (период Пражской конференции), противореча мнению Мартова, что простота была свойственна Ленину только в 1890-е годы. Надо заметить, что А.К. Воронский отличался объективностью суждений и выводов.

Вопреки распространенному мнению о сверхцентрализме большевистской партии и царившем внутри ее культе вождя, в истории большевизма есть и случаи мятежей против центрального руководства. Тем более интересно поведение Ленина в таких ситуациях. Один из таких случаев описан П.Н. Лепешинским: «Помню также один эпизод нашего коллективного бунта против верховной воли самого Ильича. Дело, в общем и целом, плевое, началось из-за какой-то ссоры между не поладившими между собою с одной стороны супругами Лядовыми…, а с другой — Бончами… Группа (политэмигрантов-боль- шевиков. — А. 2>.) стала на сторону Бончей, — Лядовым было предложено уступить во имя партийной дисциплины. Но те обратились с жалобой к Владимиру Ильичу. Ленин в резких выражениях предписал группе пустяками не заниматься. Старшие члены группы (Галерка, Бонч, Олин) сочли себя обиженными таким третированием их достоинства, и группа ответила протестом на предписание высшего фракционного центра. Получился даже разрыв дипломатических сношений на протяжении нескольких недель.

Конфликт разрешился, однако, совершенно незаметно и очень просто. Однажды вечером в столовую Олина (Лепешинского. — А. Б.) является редкий гость: не более, не менее, как сам Ильич… Олин растерянно принимает столь неожиданного гостя.

— Не хотите ли сыграть в шахматишки, — спрашивает добренький и кроткий Ильич.

— С восторгом…

Сыграли две-три партии, и Ильич ушел. На другой день группа пересмотрела свои решения о ссоре партийных «Иванов Никифоровичей» с «Иван-Ивановичами», и прочный мир был восстановлен по всей линии наших общественных отношений». Этот эпизод свидетельствует не только о способности лидера большевиков к компромиссу, но и готовности, в случае необходимости, самому сделать первый шаг. Однако эта его способность почти не затрагивала сферу идеологии, причем Ленин в политике четко отделял революционный компромисс (партия подчиняет политические и тактические задачи момента стратегической цели) от оппортунистического (партия поступается стратегическими целями ради реальной или иллюзорной выгоды момента). Понимание компромисса в политической борьбе опять-таки в рамках шахматной логики.

Ульянов-Ленин воспринял в основных чертах плехановскую интерпретацию марксизма, но затем, в последующие годы, подверг плехановское изложение весьма значительной коррекции. Ленин стремился уйти от абстракций и замыкает философию на политику, создавая своего рода политическую философию. Но — весьма упрощенную и — в рамках марксистской парадигмы исторического процесса. При этом для Ленина характерно использование определенных доминант: «классовая борьба», «классовое сознание», «пролетариат», «крупная буржуазия», «мелкая буржуазия», «пролетарская демократия» (она же «диктатура пролетариата») и т. п. Присутствие в оценках и рассуждениях Ленина неких абсолютизированных категорий говорит о метафизичности (до известной степени) его мышления. Но непосредственно в политической сфере

он выдвигает требование конкретизации понятий и ситуаций (то, что он сам называет диалектическим методом), и это, в сочетании с шахматной логикой, делает его свободным в оценках, суждениях и выводах. Таким образом, ориентация на некие абсолютные цели и использование универсальных категорий для описания той или иной исторической ситуации нисколько не мешает политическому прагматизму на практике, лишь рационально подчиняя последний целям высшего порядка.

Наиболее часто Ленин использует в своих работах категорию «рабочий класс». Если внимательно вчитаться в ленинские тексты, то главная сущность рабочего класса, которая интересует Ленина и заставляет его все время обращаться к этому классу, — это его функция могильщика капитализма. Сам по себе рабочий класс (как сообщество наемных работников) Ленина интересует мало. Он его интересует с точки зрения классовой борьбы. Если Ленин и проявляет внимание к материальным интересам рабочих, то лишь в том аспекте, в котором это выступает как причина социального конфликта. Рабочий класс — это некая категория, наделенная в мышлении Ленина полной самодостаточностью. Выше уже говорилось, что для Ленина это был класс-символ, соотносящийся с реальностью постольку, поскольку. Если же рабочий класс упоминается в практической плоскости, то (до 1917 года) он воспринимается как гомогенная общность, единая в своей основе, хотя Ленин отдавал себе отчет в том, что рабочий класс состоит из разных слоев и групп. Единство рабочего класса для Ленина суть априорно именно в силу марксистского видения классовых отношений, в основу которого положен принцип причинно-следственных связей. Классовое угнетение не может не вызывать протест, борьба за свои классовые интересы не может не объединять. Мышление отдельных рабочих, их индивидуальное восприятие реальности не суть важно, ибо в условиях коллективного труда и коллективной борьбы за свои права действуют законы массовой, а не индивидуальной психологии.

Известный старый большевик (погибший как троцкист в годы сталинских репрессий) Е.Л. Преображенский приводит в своем очерке «В.И. Ленин» следующее любимое выражение В.И.: «Вождь считает миллионами и миллиардами, а не сотнями и тысячами»[291]. Это одно из самых слабых мест ленинской политической философии. Мотивация индивидуального поведения рабочего сводится к «революционному инстинкту». На уровне коллектива поведение — по Ленину — определяется «классовым сознанием», под которым понимается восприятие мира через призму классовой борьбы, стремление к материальному и социальному равенству, т. е. коммунистической организации общества. Да, соглашается Ленин, часть рабочих можно подкупить, поэтому партия и должна стоять на защите рабочего класса от его «обуржуазивания». Иными словами, кто внесет в рабочий класс свое мировидение, тот и сумеет овладеть рабочим классом. Но внесение миро- видения не единичный акт, а постоянный процесс. Таким образом, борьба за социализм есть постоянная борьба за рабочий класс. И эту функцию выполняет партия.

Однако ленинское видение партии предполагало (до определенного момента) наличие внутрипартийной демократии. Сам Ленин подходил к принципу партийной демократии с точки зрения революционной целесообразности. Если ситуация того требовала, он ломал всю демократию и навязывал партии свою волю, будучи уверен в своей исключительной правоте. При этом сам демократический принцип никогда сомнению не подвергался. Д.В. Колесов совершенно прав в следующем своем утверждении: «При всех своих диктаторских качествах Ленин был диктатором достаточно лояльным к своим соратникам и достаточно демократичным. Видимо, он ощущал себя не единоличным диктатором (подобных амбиций у него не было), а доверенным лицом «пролетариата» для руководства делом построения нового общества. При этом не имело значения, что он сам себя поставил на это место: ведь именно он создал партию, он обосновал ее деятельность, он принимал конкретные удачные решения. Его диктаторство психологически было опосредовано делом и никак не было связано с личностным самоутверждением: через власть он не самоутверждался, а реализовывал себя как личность»[292].

Очевидно, подобное отношение к власти предопределило и ленинское восприятие власти в целом как инструмента для достижения социально ориентированных целей. В этом он следовал за своими учителями Марксом и Энгельсом. На это обратил внимание Бертран Рассел: «Марксисты никогда вполне не осознавали, что жажда власти является таким же сильным побудительным мотивом и таким же величайшим источником несправедливости, как и страсть к наживе…»[293].

Характерной чертой ленинского мышления является нетерпимость к меркантильным отношениям (частная выгода), к институту частной собственности, к отношениям «купли-продажи» внутри общества, при которых сам человек превращается в товар. Идеалом Ленина являлся социализированный труд, приносящий не прибыль, а некий обобществленный продукт, распределяющийся между членами общества по неким нормам социальной справедливости. Ленин понимал, что произвольно или абстрактно эти нормы, как и сам механизм распределения, создать не удастся. Для него единственной гарантией справедливого распределения была (до определенного момента) «пролетарская демократия», понимаемая им достаточно примитивно. Он проецирует систему внутрипартийной демократии на государственный аппарат, т. е. демократия — по Ленину — это «прямая демократия», где все вопросы решаются большинством голосов, а выборные руководители непосредственно связаны с массой, избравшей их, и могут быть отозваны, если масса останется не удовлетворена ими. Однако социальная масса и гражданское общество — явления различного порядка. Когда Ленин говорит о воспитании масс демократией, надо полагать, он осознает в какой-то степени, что массу необходимо к демократии подготовить. Однако ясного понимания глубокого различия между гражданским обществом и социальной массой у Ленина, скорее всего, не было. Это, в свою очередь, являлось следствием ленинского восприятия права как одного из инструментов классового господства. То, что гражданский коллектив предполагает наличие индивидуальных прав и свобод, для Ленина неочевидно. Индивидуальные права и свободы в буржуазном обществе обеспечиваются собственностью, а, следовательно, законы являются инструментами классового господства. Ленин отторгает основной постулат буржуазной демократии XIX века — нет гражданина без собственности, но не объясняет, как свои права будет отстаивать обезличенный «человек массы» в случае, если его личные интересы войдут в конфликт с интересами массы. Априори предполагается, что интересы рядовых пролетариев тождественны интересам всего класса в целом. Такой коллективизм, по остроумному замечанию Д.В. Колесова, природа создала «на уровне» муравейника или пчелиного роя. Но как «поднять» людей до этого уровня?

Однако в последние годы жизни Ленина заметно изменение его отношения к хозяйственной самостоятельности людей как субъектов экономического механизма, в частности, изменение отношения к кооперации. Об этом речь впереди.

Для многих остается парадоксом ленинское отождествление «пролетарской демократии» и «диктатуры пролетариата». Но если следовать ленинской логике, никакого парадокса здесь нет. Выше уже говорилось, что для Ленина теоретический пролетариат — это класс-символ, идеальный класс, внутри которого в принципе отсутствуют меркантильные отношения, отсутствует «буржуазность» как таковая, в то время как оставшаяся часть общества заражена в той или иной степени буржуазным сознанием. Участие всего общества в системе «прямой» демократии (особенно в силу неподготовленности самого пролетариата) привело бы рано или поздно к возрождению буржуазных отношений (на основе своекорыстного интереса), массовой буржуазной психологии, буржуазных политических институтов и, в конечном итоге, к реставрации буржуазного государства. Именно поэтому Ленин говорит о необходимости диктатуры пролетариата, т. е. о создании таких условий, которые в принципе препятствовали бы реставрации буржуазного государства. Иными словами, «пролетарская демократия» должна быть демократией для пролетариев и, в то же время, диктатурой по отношению к остальной части общества. В противном случае — по Ленину — пролетарская демократия просто неосуществима, как и построение социализма. В этом есть своя логика, но практически совместить демократию и диктатуру оказалось просто невозможно. Это оказалось тем более невозможно в силу того, что реальный рабочий класс в России весьма и весьма отличался от того класса-символа, который существовал в мышлении Ленина. Это была деклассированная масса, которую гражданская война сделала еще более деклассированной. И это в 1921 году был вынужден признать сам Ленин. Кроме того, если следовать постулатам Маркса и Энгельса, рабочие, уничтожившие частную собственность и обратившие средства производства в общественную собственность, перестают быть пролетариями. Они создают уже совершенно новую систему общественных отношений, основанную на совершенно иной социальной психологии. Ленинская трактовка диктатуры пролетариата предполагает длительный период классовой борьбы, которая не заканчивается со взятием власти. А, следовательно, необходимо существование и самого класса пролетариев, и его экстракта в виде коммунистической рабочей партии. Партия опекает класс, препятствуя его «обуржуазиванию», класс в своей непосредственной деятельности преображает и поглощает все остальное общество. Именно эту схему Виктор Михайлович Чернов называл «диктаториальным опекунским социализмом». Но именно ленинская схема учитывает тот факт, что социализм строится в отсталой (вопреки Марксу) крестьянской стране, поэтому в данном случае никакого противоречия между Лениным и Марксом нет. Есть достаточно трезвая оценка реальной ситуации, хотя и страдающая механистическим восприятием социальных отношений.

Весьма интересен анализ личности Ленина, данный лидером эсеров и давним оппонентом Ленина Виктором Михайловичем Черновым. В статье, написанной уже после кончины Ленина, Чернов заявил: «Я думаю, что в лице Ленина сошел в могилу самый крупный характер из выдвинутых русской революцией»[294]. Чернов не слишком высокого мнения об уме Ленина: «Ум у Ленина был энергический, но холодный. Я бы сказал даже — это был прежде всего насмешливый, язвительный, цинический ум»[295]. В то же время «воля Ленина была сильнее его ума. И потому ум его в своих извилинах и зигзагах был уродливо покорен его воле»[296]. «Воля же Ленина поистине была из ряда вон выходящей психоэнергетической величиной»[297]. Чернов, на наш взгляд, очень близок к пониманию подлинной сути личности Ленина, когда говорит о том, что его конструктивная деятельность строилась на тех же принципах, что и политическая борьба (деятельность, по определению Чернова, деструктивная): «Надо не бояться ошибок, учиться на ошибках, бросать неудачное, переделывать сызнова и сызнова, действовать где прямо, где обходными путями»[298]. Ленин, по мнению Чернова, — эмпирик, экспериментатор, игрок, и с этим нельзя не согласиться. Однако утверждение Чернова о том, что Ленина «вовремя спасали ошибки врагов», и это был «просто слепой дар судьбы», достаточно спорно, тем более что сам Чернов признает, что Ленин был большим мастером в оценке наличной политической ситуации. В Ленине соединялся фанатик коммунистической идеи и политик-реалист, строивший свою тактику на принципах шахматной логики, исходивший из анализа каждой новой конкретной ситуации, просчитывающий возможные варианты борьбы и использующий каждую ошибку своих оппонентов в свою пользу. Его единственной страстью «была его профессия, сама борьба, само переливание своей воли в формы политических событий. И аморализм его был простым производным из монопольного владычества над ним этой страсти. Его моноидеизм был его слабостью и его силой, его своеобразной красотой и его уродством»[299].

Под моноидеизмом Чернов, скорее всего, разумеет идею диктатуры пролетариата, отождествляемую Лениным с социализмом — социализмом освобождения труда от эксплуатации. Чернов, как указывалось выше, называет такой социализм диктаториальным и опекунским. Сам же он является приверженцем другого социализма, под которым он понимает, как и большинство европейских социалистов, систему хозяйственной демократии. Подобное видение социализма отрицает диктатуру в принципе, ибо, как и европейская социал-демократическая доктрина, исходит из принципа экономической целесообразности.

Как считает Чернов, Ленину была свойственна доктринальная узость и однобокость мысли, «граничащая с ограниченностью», но в пределах этой ограниченности «он достигал большой и своеобразной силы, эта сила сказывалась, главным образом, в необычайной, в абсолютной ясности, можно сказать, прозрачности всех положений. Тут уж он шел неумолимо до политического конца… не оставляя ничего расплывчатого, ничего неопределенного (кроме тех случаев, когда это надо было ему сознательно допустить из соображений дипломатии): все конкретизировалось и упрощалось до последних пределов возможного»[300]. Политическая ситуация уподоблялась шахматной партии. Ясное видение мельчайших деталей общей картины каждой конкретной ситуации помогало Ленину нащупать те слабые места в положении его противников, которые не были видны даже им самим. Кроме того, «упрощение до последних пределов возможного» позволяло Ленину-ора- тору находить общий язык с массой, быть ею понимаемым. А то, что Ленин был неплохим оратором, признавали многие. Суханов называет Ленина не оратором законченной, круглой фразы, а оратором огромного напора, силы, разлагающего на глазах слушателя сложные системы на простейшие, общедоступные элементы и долбящего ими слушателей до полного приведения их к покорности. Однако Суханов считал, что после 1917 года Ленин как оратор утратил и силу, и свою индивидуальность.

Можно согласиться с Черновым, что мышление Ленина было замкнуто на его волю и всецело подчинено ей. Как пишет Д.В. Колесов, «даже адаптивность Ленина имела волевой характер. Если обычные люди приспосабливаются к ситуации для того, чтобы в ее рамках чувствовать себя комфортнее, то Ленин приспосабливался к ситуации для того, чтобы, выбрав удобный момент, «подмять ее» под себя и подчинить идее, которая направляла всю его деятельность»[301]. В очередной раз мы имеем дело с шахматной логикой действий. В своей конкретной политической деятельности Ленин-коммунист всегда подчинялся Ленину- прагматику. При этом высшая цель оставалась неизменной и никакой ревизии не подлежала. Д.В. Колесов особо подчеркивает, что «ленинизм — не столько учение, сколько стиль политической деятельности и тактика политической борьбы… Ленинский стиль борьбы за власть характеризуется максимализмом, напористостью и готовностью идти до конца. Но если сделано абсолютно все, что только было возможно, Ленин был готов довольствоваться и реально достигнутым»[302]. Довольствоваться до того момента, когда сама ситуация не представит возможности сделать больше, чем было сделано на данную минуту.

Чрезмерная эмоциональность Ленина, как и мало сбалансированное состояние его психики, не могли не отложить своего отпечатка на деятельность Ленина-политика и Ленина-революционера. Н. Валентинов (Вольский) описывает состояние психики Ленина своеобразной синусоидой, с периодическими взлетами и падениями психической энергии, когда состояние одержимости какой-либо идеей, доходящее до последних степеней исступления, сменялось полным упадком сил и тяжкой депрессией. Валентинов, вслед за Крупской, называет состояния неистовства Ленина словом «раж». Поставленная цель или найденная им в мучительном поиске идея заполняли его мозг полностью, и он не мог успокоиться, пока не находил способа практической реализации данной идеи. Для этого мобилизовались все его интеллектуальные и физические ресурсы. Об этом, кстати, писал и Троцкий: «В наиболее острые моменты он как бы становился глухим и слепым по отношению ко всему, что выходило за пределы поглощавшего его интереса. Одна уж постановка других, нейтральных, так сказать, вопросов ощущалась им, как опасность, от которой он инстинктивно отталкивался»[303]. Политика была для него сферой, на которую он распространил законы гражданской войны, и его психологический настрой идти до конца вопреки всему не раз выводил его победителем из самых проигрышных ситуаций.

При этом надо учитывать и своеобразие мышления Ленина, особенностью которого были, как уже упоминалось, постоянные «подстановки» идеальных элементов на место реальных, и наоборот. Например, замещение конкретных социальных субъектов некими абсолютизированными категориями (крупная буржуазия, мелкая буржуазия, пролетариат), что помогало при анализе конкретной ситуации, которая максимально упрощалась, но затем вело к двусмысленностям и натяжкам в прогнозах на будущее в силу полного игнорирования социально-психологической проблематики. Полностью игнорировался психологизм, все сводилось к причинно-следственной связи, имеющей в своей основе классовый интерес. Как верно заметил Бертран Рассел, единство экономических интересов возводилось в абсолют. Именно в этом слабость ленинского прогнозирования и его неадекватность реальности. В прогнозах на первое место выступал не политический шахматист, а приверженец коммунистической идеи, глубоко уверенный в предначертанности революционного преобразования общества. Недаром в упомянутом уже очерке «В.И. Ленин. Социологический набросок» Е.А. Преображенский говорит о том, что Ленин в своей практической деятельности всегда ошибался «влево», а не «вправо». Это было следствием постоянной внутренней борьбы коммуниста и реалиста-прагматика, исходившего из анализа сиюминутной ситуации.

С определенными оговорками можно согласиться с В.М. Черновым и в том, что Ленин, «как человек «с истиной в кармане»… не ценил творческих исканий истины, не уважал чужих убеждений, не был проникнут пафосом свободы…» В то же время мемуарная литература полна примеров того, как Ленин тратил огромное количество времени (особенно когда это касалось рабочих), чтобы переубедить «идейно заблудших», обратить их в свою веру, доказать логическую обоснованность выдвигаемых им идей. Что касается свободы, то у Ленина, скорее всего, было собственное понимание свободы, отличное от всех прочих. Ленин абсолютно не ценил политическую свободу, ибо сама политика была атрибутом ненавидимого и презираемого им буржуазного общества, но охотно пользовался этой свободой в своих целях. Сам он под свободой подразумевал, прежде всего, социальную свободу (хотя подобным термином он никогда не пользовался), т. е. полную независимость одного человека от другого человека. Однако и здесь акцент делался, прежде всего, на материальной независимости. То, что организация общества в условиях беспрерывной борьбы требует концентрации власти в чьих-то руках, а из концентрации власти, как писал Бертран Рассел, вытекают те же самые бедствия, что и из капиталистической концентрации богатства, проходит как-то мимо сознания Ленина. Для него власть — исключительно инструмент для реализации поставленных целей, а внутренний демократизм «пролетариата» — естественное препятствие для злоупотребления властью во чье-либо благо. Ленин считал, что в рамках прямой демократии зарвавшегося руководителя можно легко отозвать, т. е. лишить власти. То, что власть создает свою социальную иерархию, а эта иерархия живет уже по собственным законам — им не осознавалось, или осознавалось слабо. И только незадолго до смерти, в «Письме к съезду», говоря о Сталине, Ленин высказывает опасение в том, насколько в меру тот может этой властью пользоваться.

Разумеется, как личность Ленин был подвержен эволюции. И у него происходят подвижки в сознании и случаются переоценки ценностей. Но в этих случаях Ленин никогда не дезавуирует оценок и высказываний прежнего Ленина — он просто в данную минуту мыслит иначе, чем какое-то время назад и не считает обязанностью для себя объяснять людям — почему он стал думать немножко по-другому. Часто он вообще предпочитает не тратить времени на логическое обоснование тех или иных своих тезисов, строить теоретический фундамент под своими выводами с обязательным для этого критическим разбором теоретических посылок оппонентов, экскурсами в историю и т. п. Он просто выводит некоторые положения из анализа конкретной политической ситуации (на основе причинно-следственных связей) и пытается соотнести эти положения с программными целями и задачами большевизма, сформулированными в категориях классовой борьбы. Что-то соотносится с реальной логикой развития событий, что-то — нет, но на это «нет» Ленин чаще всего внимания не обращает, либо загоняет не увязываемые с его логикой факты в «прокрустово» ложе абсолютизированных категорий. Через какое-то время эти факты уже выстраиваются в совершенно иной логический ряд, и Ленин охотно апеллирует к ним. Поэтому ленинские тексты очень противоречивы, на что неоднократно обращали внимание исследователи.

Ленин не был философом, о чем сам неоднократно заявлял в эмигрантской среде. Его обращение к философии после поражения первой русской революции было вынужденным и связано с появлением «махистской» и «богоискательской» ересей среди большевиков, группировавшихся вокруг А.А. Богданова и А.В. Луначарского. Книга «Материализм и эмпириокритицизм» преследовала цель отстоять изначальную истинность материализма, главенства бытия над сознанием. Ничего нового в философию Ленин не внес, но, почувствовав недостаточность своих знаний в этой области, углубился в штудирование современных ему философов, а затем и Гегеля. Однако, судя по всему, интерес к философии у Ленина также был замкнут на политику. Изучение «Философских тетрадей» Ленина позволяет сделать вывод о том, что его особо интересовали проблемы соотнесения человеческого сознания и объективного мира (отражения бытия сознанием), активности самого сознания, диалектики как теории познания. В свое время Б.М. Кедров посвятил изучению ленинских «Философских тетрадей» целую книгу[304]. Отдельная глава в этой книге была посвящена следующему тезису: «Сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его». Кедров задается вопросом: исходит ли эта мысль от Ленина, или это мысль Гегеля, «переведенная» Лениным с языка гегелевских туманных категорий на обычный язык. В том случае, если это мысль Ленина, тогда, замечает Кедров, должно признать, что «Философские тетради» противостоят «Материализму и эмпириокритицизму», «т. к. в этом последнем на каждой странице опровергается аналогичное положение, гласящее, что сознание, ощущение, психическое способно творить мир, творить вещи»[305]. Кедров приходит к выводу, что это тезис Гегеля, переосмысленный материалистически Лениным. «Мир творит… не сознание, а человек, обладающий сознанием, т. е. человек, составивший себе «объективную картину мира» и своими практическими действиями изменяющий мир. Значит, хотя сознание само и не творит мир, но оно активно участвует через практическую деятельность человека в его творении»[306].

Только на этом тезисе мог быть основан социальный оптимизм Ленина. Его цель — создать такую социальную среду, которая сама заставляла бы человека быть коллективистом. Вначале он будет коллективистом по принуждению, но новые поколения, не знавшие другой среды и вырастающие в рамках новой социальной реальности, будут отражать в своем сознании уже только этот преображенный мир и жить по правилам этого мира. Человеку свойственна адаптивность, способность приспосабливаться к меняющимся условиям окружающего мира. Использовать эту адаптивность для изменения самого человека, а затем и всего общества в целом — вот задача, которую ставит перед коммунистами в России Ленин. И опять бросается в глаза игнорирование психологизма, неоднозначности психологической составляющей личностных структур, сложности всей совокупности межличностных отношений. Хотя, надо заметить, взгляды Ленина на этот предмет все время меняются.

Особенно явственно видны изменения в ленинском мышлении и мировосприятии после 1917 года. В сущности, со стороны кажется, что вся деятельность Ленина после захвата большевиками власти есть последовательное преодоление собственного утопизма предыдущих лет. Он отказывается на практике от многих положений, заявленных до октября 1917 года, но только тогда, когда их абсурдность или нежизненность становятся вопиющими. Иногда то, что он декларирует в своих статьях (предназначенных массовому читателю) резко расходится с тем, что он заявляет в узком кругу или документах, предназначенных для ограниченного круга лиц. Поэтому весьма интересен вопрос — насколько реальный Ленин (в данный период) соответствует ленинским текстам? Можно предположить, что тексты, написанные Лениным, отражают его умонастроение в данной конкретной ситуации, но в самой малой степени должны рассматриваться как теоретическое обоснование его политической деятельности в целом. Для Ленина характерно очень быстрое и резкое изменение тактики, публицистика необходима для обоснования этих изменений, для увязывания их с марксистской теорией. Это своеобразный пиар, помогающий в каждой новой ситуации обосновать для себя свою собственную логику в ключе марксистской парадигмы и, в то же время, найти общий язык с пролетарской массой.

Интересен и сам процесс целеполагания в ленинском мышлении. Цель, которую ставит Ленин, он выводит из некоторых теоретических посылок, но затем в абсолютном большинстве случаев вступает в работу его шахмат- на я логика и цель коррелируется с реальной ситуацией. Причем цель может быть максимально утопичной с точки зрения здравого смысла, это не имеет для Ленина значения. Для него важно, что в процессе движения к этой цели будет разрешена определенная конкретная проблема и достигнут какой-то результат. Самое главное, чтобы этот результат вписывался в логику развития ситуации. То, что ситуационная логика описывается Лениным в терминах марксистской историософии не является само по себе проблемой.

В какой степени Ленину-практику удавалось в каждой новой ситуации преодолеть Ленина-утописта — отдельный и не менее интересный вопрос. Мы знаем, что от своего главного постулата — ставки на революционное насилие — Ленин не отказался до самого конца. Однако и здесь видны определенные подвижки. Если в 1917 году Ленин говорит о диктатуре класса и о классовом насилии, которое класс творит над классом, то с течением времени он требует все более адресного и все более дозированного применения террора. Он не отрекается от террора как инструмента революционного переустройства мира, но под конец жизни он уже с большим сомнением относится к абсолютизации насилия. И он более не верит в скорое пришествие социализма. Это был закономерный итог пребывания у власти в стране, охваченной гражданской войной, которую так и не удалось перевести в фазу мировой революции. В своей книге «Советские управленцы. 1917–1920» (М., 1998) Е.Г. Гимпельсон приводит в пересказе Н. Валентинова (Вольского) «напутствие» Ленина старому большевику М.К. Владимирову (в революционном подполье имевшему кличку «Лева»), сделанное в 1922 году: «Не будьте поэтом, говоря о социализме! — говорил Ленин. — Время Смольного и первых лет революции далеко позади. Если к самым важным вопросам мы, после пяти лет революции, не научимся подходить трезво, по-деловому, по-настоящему, значит мы или идиоты, или безнадежные болтуны. Вследствие въевшейся в нас привычки, мы слишком часто вместо дела занимаемся революционной поэзией. Например, нам ничего не стоит выпалить, что через 5–6 лет у нас будет полный социализм, полный коммунизм, полное равенство и уничтожение классов. Услышав такую болтовню, не стесняйтесь, Лева, вопить и кричать: «Друг мой, Аркадий Николаевич, не говори бессмыслицы!» Вы можете поймать меня: врач, исцелися сам! Сознаюсь, все партийные недостатки присущи и мне. Давая волю языку, я тоже могу ляпнуть, что в самом непродолжительном времени, даже меньше десяти лет, мы войдем в царство коммунизма. Не стесняйтесь и в этом случае, хватайте меня за фалды, из всей силы кричите: «О, друг мой Аркадий, об одном прошу, не говори так красиво»[307]. Из вышесказанного можно сделать вывод, что в конце жизни Ленин преодолел собственный утопизм и предполагал становление социализма как длительный процесс, рассматривая государство как инструмент такого становления. Но государство по-прежнему мыслилось им как диктатура пролетариата, которая обеспечивает условия для развития хозяйственной кооперации и, в то же время, исключает реставрацию капитализма на любом уровне. Это в корне отличает ленинское понимание роли государства от присущего австромарксизму (особенно у Карла Реннера) взгляду на государство, как главное орудие построения социализма, но только в роли всеобщего примирителя различных классовых интересов. Ленинское государство патронирует интересы только одного класса, но допускает известную хозяйственную самостоятельность этого класса. Никакой другой вывод из работы Ленина «О кооперации» не следует.

Ставка на насилие и жестокость Ленина — наиболее расхожие темы в сочинениях негативного толка о Ленине, большевизме и событиях 1917 года. Однако постановка этих вопросов всегда грешит субъективизмом. Советские историки, говоря о гражданской войне, выделяли жестокость «белого» террора и подчеркивали объективную обусловленность террора «красного». Та же тенденция, только с обратным знаком, заметна у апологетов белого движения в России. Между тем, каждому, кто хоть в малейшей степени стремится сохранить объективность, ясно видно, что в той ситуации, которая возникла в России после февральско-мартовских событий 1917 года (причем большевики были далеко не главными фигурантами этих событий), кризис государственности стал необратимым, следствием чего стала неизбежность гражданской войны. Вопрос был лишь в том, какие формы она примет. В гражданской войне нет правых и виноватых, в ней каждая сторона имеет свою «правду», и никаких других путей достижения этой «правды», кроме вооруженной борьбы, в этом мире не существует. Для Ленина это было просто очевиднее, чем для кого бы то ни было, ибо он с 1900 года жил и мыслил категориями гражданской войны. В гражданской войне компромиссы и перемирия невозможны (или почти невозможны), она ведется на полное физическое уничтожение противника, и это предопределяет ее крайнюю степень жестокости, иногда, быть может, даже против воли ее отдельных участников. Нет сомнения, что жестокость проявлялась и со стороны белых, и со стороны красных. Концлагеря были и у тех, и у других, массовые расстрелы применялись и с той, и с другой стороны. Ленин на этом фоне выделяется лишь тем, что принимал это как данность и не считал жестокость в данной ситуации чем-то противоестественным. И полагал необходимым «вколачивать мысль о неизбежности террора», как вспоминал Троцкий1, в головы своих однопартийцев. Перед ним все время стоял образ Парижской Коммуны, погибшей, по его глубокому убеждению, из-за мягкотелости и излишнего «демократизма» ее вождей. В то же время и ответный террор контрреволюции был для него так же естественен и логически обоснован. Максим Горький вспоминал, что когда он пришел к выздоравливающему после покушения на него Ленину, тот, в ответ на возмущение Горького, нехотя и совершенно спокойно сказал: «Драка. Что делать? Каждый действует как умеет»[308]. А потом, говоря о том, что именно большевики указали массе путь к человеческой жизни из рабства нищеты и унижения, Ленин «засмеялся и беззлобно сказал: — За это мне от интеллигенции и попала пуля»[309]. Нет никаких оснований не верить этому свидетельству.

Ленин не исключал возможности собственной гибели и относился к этому вполне философски, о чем свидетельствует Троцкий: «А что, — спросил меня однажды совершенно неожиданно Владимир Ильич, — если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Бухарин со Свердловым справиться?

— Авось не убьют, — ответил я шутя.

— А черт их знает, — сказал Ленин и сам рассмеялся.

На этом разговор закончился»[310].

Осталось множество письменных распоряжений Ленина с угрозами расстрелов или «засадить того-то и того- то в каталажку». Но, как справедливо отмечает Н. Васецкий в своем послесловии к сборнику «Вождь. Ленин, которого мы не знали», фактов использования этих распоряжений что-то неизвестно. «Шума было больше, чем фактического дела»[311]. Более того, в воспоминаниях соратников Ленина есть указания на то, что и свое ближайшее окружение в памятный день 25 октября 1917 года Ленин грозился расстрелять, если они проворонят власть, свалившуюся к их ногам. Это была риторика, говорившая о максимальном психическом напряжении, если хотите — эмоциональная разрядка этого напряжения. Своеобразная, с этим никто не спорит, но не более того. Этот тезис можно подтвердить ссылкой на письмо Ленина А.А. Богданову и

С.И. Гусеву от 11 февраля 1905 года, в котором Ленин пишет: «Нужны молодые силы. Я бы советовал прямо расстреливать на месте тех, кто позволяет себе говорить, что людей нет. В России людей тьма, надо только шире и смелее, смелее и шире, еще раз шире и еще раз смелее вербовать молодежь…»[312]. Вряд ли кто будет оспаривать то, что в данном случае призыв расстреливать на месте не более чем выражение эмоций, и не более того. Это — что касается распоряжений о судьбе индивидуальных лиц. По отношению к классовому противнику (конкретным социальным группам) это уже была не риторика, для Ленина это была данность классовой борьбы, перешедшей в фазу гражданской войны. Если не мы их, то они нас — третьего не дано.

Когда Лев Каменев в период своего кратковременного пребывания на посту председателя ВЦИК издал декрет, отменяющий смертную казнь, Ленин пришел в бешенство: «Вздор, — повторял он. — Как же можно совершить революцию без расстрелов? Неужели же вы думаете справиться со всеми врагами, обезоружив себя? Какие еще есть меры репрессии? Тюремное заключение? Кто ему придает значение во время гражданской войны, когда каждая сторона надеется победить?»[313]

Для Ленина гражданская война — это игра без правил. Он апеллирует к истории Великой французской буржуазной революции, к истории Парижской Коммуны, убеждая своих сторонников, что игра по правилам — это путь к поражению, к гибели. Центральной формулой всей его деятельности в этот период становится положение, высказанное им в работе «Очередные задачи Советской власти» (март-апрель 1918 года): «Недостаточно быть революционером и сторонником социализма или коммунистом вообще. Надо уметь найти в каждый особый момент то особое звено цепи, за которое надо всеми силами ухватиться, чтобы удержать всю цепь и подготовить прочно переход к следующему звену, причем порядок звеньев, их форма, их сцепление, их отличие друг от друга в исторической цепи событий не так просты, и не так глупы, как в обыкновенной, кузнецом сделанной цепи»[314].

Очевидно, Ленину была хорошо известна английская поговорка: «Каждая цепь не крепче своего самого слабого звена». Но и в этом положении присутствует вера в активного человека, способного подчинить своей воле реальность, способного к преобразованию этой реальности.

Уже находясь у власти, Ленин пытается в процессе становления всей социально-политической и экономической конструкции придать ей системный характер. Явно видно, что это у него не получается. И это его, несомненно, мучило. Он пытался создать систему власти, способную к самоконтролю, но при этом остающуюся сверх- централизованной. Он явно видел нарастающую концентрацию власти в партийном аппарате, и пытался найти противовес. Именно этой проблеме посвящена одна из его последних работ — «Как нам реорганизовать Рабкрин», в которой он призывает «превратить пленумы ЦК в высшие партийные конференции, собираемые раз в 2 месяца при участии ЦКК. А эту ЦКК соединить… с основной частью реорганизованного Рабкрина»[315]. Но это более смахивает на политическую алхимию.

До 1920 года, до краха знаменитого «похода на Варшаву» он сохраняет надежду раздуть пламя мировой революции. С 1918 па 1920 год он неоднократно заявляет о близком ее начале. Трудно сказать, что это было: своеобразный пиар, попытка внушить массам оптимизм, веру в необратимость революционных перемен, или искренняя жажда мировых классовых битв. Но когда он осознает, что надежда на близкую мировую революцию становится все более и более призрачной (хотя в ленинских текстах 1922–1923 гг. мировая революция по-прежнему подается как неизбежность мирового революционного процесса), а вокруг Кремля лежит разоренная и озлобленная крестьянская страна, не принимающая «военный коммунизм», он делает резкий (не все достаточно представляют себе, насколько резкий!) поворот, преодолевает чудовищное сопротивление внутри своей собственной партии (к тому времени качественно весьма изменившейся), признает право на легализацию рыночных отношений (как единственный выход из хозяйственного тупика) и начинает строить государственный капитализм на уже совершенно иной социально-экономической основе.

В мемуарах бывшего секретаря Сталина Бориса Бажанова, бежавшего на Запад, содержится пассаж о том, что в 1922 году секретарши Ленина Гляссер и Фотиева спрашивали Ленина, означает ли нэп крах коммунистической теории. Ленин якобы ответил им так: «Конечно, мы провалились. Мы думали осуществить новое коммунистическое общество по щучьему велению. Между тем, это вопрос десятилетий и поколений. Чтобы партия не потеряла душу, веру и волю к борьбе, мы должны изображать перед ней возврат к меновой экономике, к капитализму как некоторое временное отступление. Но для себя мы должны ясно видеть, что попытка не удалась, что так вдруг переменить психологию людей, навыки их вековой жизни, нельзя. Можно попробовать загнать население в новый строй силой, но вопрос еще, сохранили ли бы мы власть в этой всероссийской мясорубке»[316]. Данный тезис резко контрастирует с последними печатными работами Ленина, который сохранил неизменным главное — убеждение в том, что обладание государственной властью в конечном итоге поможет сохранить контроль за социально-экономическими процессами и переломить ситуацию. (См. работы «О кооперации», «Лучше меньше, да лучше».) Скорее всего, данный пассаж из воспоминаний Бажанова вобрал в себя отголоски реальных дискуссий, которые шли среди старых большевиков, и был выдан Бажановым за личное мнение Ленина. Но то, что в последние годы взгляды Ленина изменились, он признал сам в работе «О кооперации»: «Мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм»1. Однако времени для детального анализа этой коренной перемены История Ленину уже не оставила.


Глава 7 1917 год. Триумф большевизма


1917 год явился «звездным часом» большевизма, его «моментом истины», когда все потенции этого политического движения были реализованы ради достижения конкретного результата — взятия власти. Сам захват власти произошел в момент острого системного кризиса государственности и экономики России. Но природа этого кризиса, вопреки схемам, построенным в советское время в контексте т. н. «исторического материализма», в самой малой степени была связана с активизацией классовой борьбы пролетариата.

Самодержавие, как форма политической организации российской государственности, было обречено с того момента, когда в легальном русском сатирическом журнале появилась первая карикатура на царя, а интимная жизнь царских покоев стала достоянием не сплетен узкого круга столичной знати, а массовых слухов. Тем самым была уничтожена сакральность символа власти в массовом восприятии. Священное и предначертанное свыше оказалось вполне земным и обыденным.

Десакрализация символа сама по себе не была бы столь важна, если бы не сопровождалась кризисом всей системы власти, обусловленным мировой войной и той новой ролью, которую начинает играть в этой ситуации политизированная верхушка русской буржуазии. В условиях войны экономическая власть гораздо более чем в период стабильности нуждается во взаимодействии с политической властью. То, с чем мирились в мирные годы, стало весьма болезненным и раздражающим в годы войны.

И дело здесь не только в зависимости от опеки государства и ограничении в получении прибыли (они были более чем относительны) — здесь уже весьма большую роль играет чисто психологический момент. Верхушка русской буржуазии впервые почувствовала вкус к власти.

Мировая война сыграла свою роль и в том смысле, что сделала ранее немыслимое и невозможное возможным — она обеспечила поддержку политическим притязаниям русской буржуазии на Западе, со стороны западноевропейских лидеров, заинтересованных в том, чтобы Россия продолжала войну в составе антигерманской коалиции. В любой другой момент политическая революция в России быстро могла оказаться в международной изоляции. Мировая война привела Россию к финансовому кризису, превратив во вселенского должника. Мировая война снабдила винтовками миллионы «мужичков». Мировая война качественно изменила состав офицерского корпуса российской армии, во много раз увеличив процент т. н. «офицеров военного времени» — вчерашних инженеров, учителей, студентов и выходцев из нижних чинов.

На этом фоне деятельность т. н. Прогрессивного блока, образовавшегося в 4-й Государственной думе в августе 1915 года, выглядит вполне рационально, а его притязания на политическую власть — вполне логично и обоснованно.

Блокирование самодержавием легитимных попыток создать центр власти, независимый от власти царя, вынужденно толкали политическую оппозицию на поиск обходных путей. В этой ситуации единственно возможным вариантом действий оставался дворцовый переворот. Вся логика деятельности оппозиционных буржуазных кругов вела именно к заговору, к дворцовому перевороту.

Знаменитая речь П.Н. Милюкова в Думе 1 ноября 1916 года на тему «глупость или измена?», в которой он позволил себе обвинить царскую фамилию в желании заключить сепаратный мир с Германией за спиной народа, а супругу царя — едва ли не в шпионстве, — эта знаменитая речь, по воспоминаниям Екатерины Кусковой, сыграла более революционизирующую роль, чем все «закулисные махинации» революционных партий. Дискредитация царской фамилии, судя по всему, должна была подготовить почву для дворцового переворота, упреждающего революцию. Фактически же эта речь подготовила массовую почву для революции. Растиражированная на гектографах и простых пишущих машинках, эта речь превратилась в прокламацию, которая распространялась среди офицеров, чиновников, интеллигенции, рабочих, внушая отвращение к царствующему монарху. Но тем самым подвергался глубокому сомнению сам принцип абсолютной монархической власти.

Если верить С.П. Мельгунову[317] (а его книга основана на вполне объективных данных), уже осенью 1916 года в Петрограде активизируются группы заговорщиков, связанных с легальной (в том числе и думской оппозицией) посредством масонских, или квазимасонских, лож. Не суть важно, было ли русское политизированное масонство истинным и связанным с «Великом Востоком», или нет. Главное в том, что эти ложи помогли объединить на какое-то время интересы различных политических и социальных групп — от представителей социалистических партий до великих князей. И не только объединить, но и придать всей деятельности оппозиции и заговорщиков единый вектор. В попытке оседлать рабочее движение с целью удержать ситуацию в стране в случае дворцового переворота под контролем, заговорщики не учли, что сами своей деятельностью способствуют революционизации массовых настроений. И, одновременно, подталкивают революционные партии к более активной пропагандистской деятельности. Между тем это было именно так. Об этом

свидетельствует в своих мемуарах видный большевик, в то время — член Русского бюро ЦК РСДРП(б) и связной между Русским и Заграничным бюро ЦК партии А.Г. Шляпников. Этот человек, вступивший в РСДРП еще в 1901 году, до раскола на большевиков и меньшевиков, являлся хранителем традиций русского рабочего революционного движения и был глубоко убежден в предначертанности пролетарской революции и избранности пролетариата как класса-преобразователя: «Все мы, большевики того времени, были единодушны в том, что основными двигателями грядущей революции во время войны будут пролетарии и крестьяне, одетые в серые шинели»[318].

А.Г. Шляпников, находившийся в то время в Петрограде и связанный со многими представителями думской оппозиции, свидетельствует о том, что буржуазная оппозиция, поддерживаемая фракциями меньшевиков и трудовиков, готовила массовые выступления в поддержку Государственной думы в день ее предполагаемого открытия 14 февраля 1917 года. В своих мемуарах он сообщает о собрании, состоявшемся накануне 14 февраля на квартире присяжного поверенного Гальперна (как выяснилось впоследствии — видного масона): «Собрание у Гальперна было посвящено предполагавшемуся выступлению в день открытия Государственной Думы. На нем присутствовали: от фракции меньшевиков — Н.С. Чхеидзе, Скобелев; от социалистов-революционеров — А.Ф. Керенский и Александрович (он же Дмитриевский, он же Пьер Ораж)[319]; от большевиков был один я. Там же присутствовали: Н.Д. Соколов, хозяин квартиры Гальперн и еще несколько человек, имена и фамилии которых не сохранились в моей памяти.

На этом собрании мне поставили вопрос о том, как мы относимся к тому движению, которое подготовляется в населении Петрограда и связывается с днем открытия заседаний Государственной Думы. Я заявил, что наша партия решительно не согласна обманывать рабочих надеждами на Государственную Думу и ее «прогрессивный блок». Мы будем выступать, как и раньше, с разоблачением политики Государственной Думы; в противовес единению с ней и борьбе через нее будем призывать к немедленной борьбе с царизмом…»1.

Надо, однако, отметить, что большевистская организация Петрограда не превышала в то время 1500 человек (по официальным данным — около 2000). Ни легальной, ни нелегальной газеты у большевиков в тот момент не было, а размноженные на гектографе листовки распространялись только на крупных заводах. Устная агитация велась также весьма слабо из-за нехватки пропагандистских кадров. Петербургский комитет партии был обескровлен арестами, а Русское бюро ЦК насчитывало, как уже говорилось выше, всего трех человек — П.А. Залуц- кого, А.Г. Шляпникова и В.М. Молотова (Скрябина), находившихся на нелегальном положении. Влияние большевиков в Петрограде было незначительным, хотя и преувеличивалось их политическими противниками. Московская организация, насчитывающая не более 600 человек, пользовалась, по крайней мере, большим (по сравнению с Петроградом) влиянием среди студенчества и интеллигенции. Еще хуже обстояло дело в провинции, где численность организаций редко где превышала сто человек.

Шляпников в своих мемуарах сообщает, что на квартире у Гальперна он заявил о том, что большевики не собираются препятствовать выступлению 14 февраля, но поддерживать демонстрации в защиту Думы и «думского министерства» своим авторитетом не будут. Скорее всего, так и было. Шляпникову, а через него и верхушке питерских большевиков, было известно о подготовке дворцового переворота (Шляпников называет в качестве своего информатора Н.Д. Соколова). Вот изложение данного сюжета самим Шляпниковым: «План заговорщиков состоял в том, чтобы, опираясь на верхи воинских частей, арестовать Николая Второго, принудить его к отречению от престола в пользу сына Алексея. При Алексее предполагалось организовать регентство с Михаилом Александровичем во главе, а кн. Львова поставить во главе министерства, пользующегося доверием «общества»[320].

Примерно так же излагает план переворота и С.П. Мельгунов в своем исследовании. Приезд с фронта в январе 1917 года в Петроград генерала Крымова и его встречи с высокопоставленными представителями оппозиции, фиксировавшиеся охранкой ночные беседы офицеров с нижними чинами в гвардейских частях, фрондирование отдельных членов императорской фамилии — все это говорит о том, что подготовка дворцового переворота действительно имела место. Невозможно сегодня установить, как далеко зашли в своих действиях заговорщики. Попытка устроить какие-то «события» 14 февраля провалилась, и Керенский, если верить Шляпникову, обвинял в этом большевиков и его лично[321]. Однако пропагандистские акции меньшевиков и эсеров не пропали даром, чему весьма способствовала нехватка продовольствия в Петрограде, вылившаяся в настоящий продовольственный кризис. Некоторые историки считают, что этот кризис был организован искусственно, в рамках подготовки к дворцовому перевороту. Это невозможно доказать, но трудно себе объяснить, почему составы с сибирским зерном (а в Сибири летом 1916 года собрали неплохой урожай) застревали на узловых станциях.

Так или иначе, но в Петрограде начинаются забастовки и демонстрации. На улицы Петрограда вышли голодные женщины, в демонстрациях принимают активное участие не только рабочие, но и так называемая «чистая» публика. Запасные батальоны Волынского, Преображенского и Литовского полков, выведенные на улицы, практически бездействовали, а уже 27 февраля в казармах этих полков начался форменный бунт. Стоит отметить, что один из инициаторов этого бунта, фельдфебель Волынского полка Т.И. Кирпичников был позднее награжден Временным правительством Георгиевским крестом и произведен в прапорщики. Никакого отношения к революционным партиям Кирпичников не имел. В период с 25 по 27 февраля солдаты неоднократно поддерживали демонстрантов, а затем стали открыто переходить на сторону восставшего народа. Более того, на улицах Петрограда во время столкновения народа с полицией, на сторону восставших перешли и казаки, повернувшие оружие против полиции и жандармов.

Последовавший вечером 26 февраля указ об отсрочке открытия Государственной Думы фактически подтолкнул депутатов к более активным действиям. В ночь на 27 февраля частное совещание членов Думы, проходившее в Полуциркульной зале Таврического дворца, поручило своему Совету старейшин выбрать Временный комитет Государственной Думы, причем задачи этого комитета вначале были ограничены лишь «восстановлением порядка и сношениями с государственными учреждениями и лицами, имевшими отношение к движению». Все призывы немедленно взять власть в свои руки и объявить Думу Учредительным собранием были отвергнуты. Вечером 27 февраля представителями социалистических партий (количество большевиков было минимальным) был создан Петроградский Совет рабочих депутатов, разместившийся также в Таврическом дворце. До определенного момента Временный комитет Государственной думы не выдвигал никаких притязаний на власть, а просто формировал правительство во главе с князем Г.Е. Львовым. Чтение мемуаров участников этих событий оставляет ощущение, что до 2 марта большинство действующих лиц думской оппозиции либерального толка полагало, что все происходящее — в рамках дворцового переворота, — и никаких сомнений в положительном исходе дела не испытывало. В то же время появление Петроградского Совета, а еще более — Исполнительного комитета этого Совета, внесло в развитие ситуации новые штрихи. Это революционизировало массу и дало ей совершенно другие ориентиры, отличные от тех, которые выставляли лидеры либерального движения.

Характерно, что когда 1 марта на совместное заседание Временного комитета Думы и членов формирующегося Временного правительства явилась депутация Исполкома Петроградского Совета во главе с Н.С. Чхеидзе и Ю.М. Стекловым, предложившая обсудить условия поддержки Временного правительства со стороны «демократических организаций», при дискуссии пункт о форме правления в будущей России был снят с обсуждения. Как раз в это время представители Временного комитета Думы вели переговоры с великим князем Михаилом о его возможном регентстве. Однако участники переговоров не учли быстрой радикализации настроений петроградских демократических слоев населения и петроградского гарнизона.

Фактически в Петрограде в конце февраля — начале марта 1917 года параллельно происходили два процесса — попытка дворцового переворота, при достаточно широком участии представителей правящей верхушки, а, с другой стороны, быстро развивающаяся революционная ситуация, обусловленная как кризисом власти, так и массовым недовольством экономическим и политическим положением в стране» Эти два процесса как бы «наложились» друг на друга, что блокировало «иммунную систему» самодержавия, действие его защитных механизмов»

Именно в этом разгадка скоротечности и относительной легкости падения самодержавия в России. Свою роль в этом сыграла и позиция верхушки генералитета, не совсем адекватно воспринявшей происходящие события. В отречении Николая Второго эти люди видели единственный шанс спасти Россию от анархии и продолжить войну. По этой же причине русский генералитет не поддержал идею военного подавления «Петроградского бунта». Есть все основания полагать, что командование армии сознательно не пошло на крайние меры, т. к. для того, чтобы «потушить революционное движение», было необходимо снять с фронта несколько дивизий. Но это могло сказаться на ходе боевых действий. Кроме того, не исключалась возможность, что в этом случае быстро справиться с «мятежниками» не удастся, а это означало гражданскую войну в тылу в то время, когда положение на фронте продолжало ухудшаться. Это повело бы к подписанию сепаратного мира, а сама мысль об этом казалась русским генералам ужасной. А.Г. Шляпников ссылается на воспоминания генерала Лукомского, который следующим образом оценивал складывающуюся тогда ситуацию: «Решение подавить революцию силой оружия, залив кровью Петроград и Москву, не только грозило прекращением на фронте борьбы с врагом, а было бы единственно возможным только именно с прекращением борьбы, с заключением позорного сепаратного мира. Последнее же было так ужасно, что представлялось неизбежным сделать все возможное для мирного прекращения революции — лишь бы борьба с врагом на фронте не прекращалась»1. По этой же причине генералитет предпринял откровенное давление на царя через генерала Рузского, хотя сам Рузский в разговоре с императором предпочел ссылаться на мнение председателя Думы Родзянко.

Отречение Николая Второго от престола от своего имени и от имени своего сына, цесаревича Алексея, (как мы сегодня знаем — не соответствующее закону о престолонаследии, а потому нелегитимное) было следствием невероятного стечения объективных и субъективных факторов и обстоятельств. Но к этой ситуации самодержавие пришло само, в силу своих внутренних противоречий. И даже попытка перехитрить Историю, а именно отказ Михаила принять престол с указанием на то, что только Учредительное собрание должно решить вопрос о будущем строе России, попытка дать шанс монархии возродиться, привела к обратному — нарастанию анархии.

Как действовали в этой ситуации находившиеся в России большевики, каковы были их оценки происходящих событий?

С момента начала революционных событий петроградские большевики активизировали свою пропагандистскую деятельность в армейских казармах. Но полиция сработала на опережение, и утром 26 февраля собравшийся на свое заседание Петербургский комитет большевиков был арестован. Члены Бюро ЦК и несколько членов ПК избежали ареста. Оставшийся на свободе член Бюро Шляпников на основе Выборгского районного комитета создает новый ПК. Однако уже вечером 27 февраля арестованные члены прежнего ПК были освобождены революционной толпой. Рядовые большевики, по воспоминаниям Шляпникова, уже в тот момент требовали оружие и были готовы на самые активные действия. Руководящая верхушка большевиков в самом Петрограде насчитывала не более десятка человек. Разумеется, они принимали активное участие в разворачивающихся событиях, но скорее как статисты, нежели руководители. Уличные события носили стихийный характер. Главной задачей большевиков было внести свои лозунги в массовое сознание, овладеть настроениями толпы, но их для этого было слишком мало. Среди большевиков в тот момент, и это признает Шляпников, не было единства в ответе на вопрос: что можно ожидать от развивающихся событий? А ведь именно от трезвой оценки происходящего зависело и адекватное ситуации содержание лозунгов.

Часть членов ПК склонялась к идее создания боевых рабочих дружин (в традициях 1905 года), сам Шляпников настаивал на том, что главным в действиях большевиков должна быть пропаганда в казарме, присоединение армии к революционному движению. Без этого победа револю- ции, считал Шляпников, в принципе невозможна. Поэтому большевики призывают рабочих к братанию с солдатами. Одновременно в ход были пущены лозунги всеобщей всероссийской стачки, свержения самодержавия, создания «народной республики» и Временного революционного правительства. По сути, все эти лозунги были заимствованы из арсенала первой русской революции. Однако события развивались с такой быстротой, что питерские большевики оказались в положении не ведущих, а ведомых, и в дальнейшем им приходилось в какой-то мере адаптироваться к ситуации, а не создавать ее.

Малочисленность большевиков и их некоторая дезорганизация предопределили и их малое представительство в Совете рабочих депутатов, а затем и в Исполкоме Совета. Шляпников вспоминал, что первое заседание Совета происходило довольно сумбурно и избрание членов Исполкома носило случайный характер. Кто первым явился и напомнил о себе — того и избрали. Правда, Шляпникову удалось «погасить» кандидатуру Хрусталева-Носаря, бывшего в 1905 году председателем первого Петроградского Совета, а затем ставшего едва ли не монархистом. Но это был единственный отвод. Заседания Исполкома Совета проходили уже более организованно и деловито. В первые дни из примерно 30 членов Исполкома Совета только шестеро (А.Г Шляпников, П.А. Залуцкий, В.М. Молотов, К.И. Шутко и два солдата питерского гарнизона) были большевиками, и еще два человека (эсер — интернационалист П. Александрович и член «междурайонной» организации РСДРП Юренев) поддерживали в основном их программные заявления. Однако среди членов Исполкома было много социал-демократов левого толка (на платформе Циммервальда), что создавало на первых порах благоприятные условия для работы большевиков. Пока Исполком решал чисто технические вопросы о вооружении рабочих, об организации рабочей милиции и комиссариатов, вводил демократические порядки в армии (приказ № 1) и т. п. — особых разногласий между большевиками и представителями других социалистических партий не было. Камнем преткновения стал лозунг большевиков о создании Временного революционного правительства из представителей всех социалистических партий. Меньшевики и эсеры-оборонцы выступали за передачу власти буржуазии, а Петроградский Совет рассматривали как некое подобие революционного парламента, с помощью которого они смогут влиять на принятие решений. Вопрос о власти развел большевиков и их оппонентов по разные стороны революционного потока и положил начало стремительно нараставшей конфронтации. Вторым дискуссионным вопросом, еще более усилившим эту конфронтацию, стал вопрос об отношении к войне. Большевики не приняли лозунг «революционного оборончества» и не прекратили антивоенную пропаганду.

Позицию Русского Бюро ЦК и Петербургского комитета в тот момент признали правильной все крупные российские организации РСДРП, за исключением московской. Поддержав антивоенные и интернационалистские лозунги питерцев, московская организация заняла самостоятельную позицию в вопросе о поддержке Временного правительства. Московский комитет, в котором ведущую роль играли М.Ольминский, И. Скворцов-Степанов и В. Соловьев, считал, что есть все основания поддержать Временное правительство постольку, поскольку оно честно исполнит принятые на себя обязательства, а потому не стоит слишком торопить события1. Однако позиция московских большевиков все же отличалась от позиций меньшевиков и эсеров, готовых безоговорочно поддерживать Временное правительство. Надо также отметить, что в некоторых большевистских организациях (в том числе и московской) раздавались голоса о необходимости объединения всех групп и фракций в единую социал-демократическую партию. Эти настроения были следствием общей эйфории от легкой победы революции, но затем довольно быстро сошли «на нет». Таким образом, уже через неделю после создания Петроградского Совета рабочих депутатов наметилось противостояние большевистской фракции, с одной стороны, и влиятельного блока всех остальных левых партий — с другой.

Подобная расстановка сил заставляла большевиков усилить организационную работу внутри собственной партии, а также агитацию и пропаганду среди рабочих и солдат. Уже 5 марта (в воскресенье) вышел первый номер газеты «Правда», тираж которого составил 100 ООО экз. и раздавался бесплатно. Второй номер был уже платным, а затем большевикам срочно пришлось искать людей, готовых спонсировать это издание, ибо издержки были слишком велики. Одним из первых крупную сумму (3000 руб.) внес Максим Горький, хотя в то время он не разделял взглядов, пропагандируемых «Правдой». Статья «Социал-демократия и война», помещенная во втором номере «Правды» от 7 марта, пропагандировала знаменитое воззвание Кинтальской конференции, призыв к прекращению братоубийственной войны. В эсеровских и меньшевистских газетах сразу же появились отклики, расценивающие данную статью как «призыв к пораженчеству». Позиция, занятая питерскими большевиками, рассматривалась их политическими противниками как весьма уязвимая и использовалась для дискредитации большевиков, особенно среди полуграмотной крестьянско-солдатской массы. Редакция вышедшей 7 марта в Москве газеты «Социал- демократ» в своих статьях старалась не слишком заострять внимание на разногласиях с другой частью «революционной демократии», а предпочитала принимать реальность такой, как она есть, и искать точки соприкосновения с меньшевиками и эсерами. Даже в самой питерской организации, по признанию Шляпникова, чувствовалось недовольство «слишком острой и резкой постановкой вопроса об отношении к Временному правительству»1. Свое неудовольствие высказывали и представители левой социал-демократической интеллигенции, близкой к большевикам. Многие из них входили в Исполком Петроградского Совета или другие советские организации, и с их мнением нельзя было не считаться.

С 1 марта 1917 года Совет объединил рабочее и солдатское представительство и стал называться Советом рабочих и солдатских депутатов, причем эта идея принадлежала большевикам. Однако меньшевики и эсеры-оборонцы использовали это обстоятельство для того, чтобы размыть рабочее представительство в солдатской массе. Манипулировать солдатскими голосованиями было гораздо легче, чем рабочими, как и убедить солдат в необходимости обороны «революционного Отечества» от реакционера кайзера Вильгельма. Постепенно большевики оказываются в Исполнительном комитете все в большей изоляции, их призывы и заявления откровенно игнорируются. На какое-то время новые ноты в ситуацию внес приезд в Петроград из сибирской ссылки бывшего депутата 4-й Госдумы от большевиков Муранова, члена ЦК партии Джугашвили-Сталина и бывшего члена редакции «Правды» Каменева. Эти люди были настроены на сотрудничество с «революционной демократией», т. е. с партиями меньшевиков и эсеров, а потому принимали лозунги поддержки Временного правительства и «революционного оборончества». Позиции, занимаемые членами Русского бюро ЦК, не нашли у приехавших из Сибири понимания. Следствием этого стал конфликт, основной причиной которого послужила попытка вновь прибывших установить контроль над редакцией газеты «Правда» и публикация в этой газете ряда весьма двусмысленных статей.

Это привело к выяснению отношений между «умеренными» и радикалами в самой питерской организации большевиков. Позиции радикалов оказались сильнее, и Муранов вместе со Сталиным вынуждены были признать ошибочность своих взглядов, оставив Каменева в одиночестве. Радикалы взяли верх. Однако следствием этого стало дистанцирование от большевиков тех левых социал-демократов, которые до этого служили «связующим звеном» между большевиками и остальными социалистами. Они считали лозунг Временного революционного правительства малопригодным в данной ситуации, а позицию большевистского руководства — неконструктивной.

В течение марта позиции большевиков внутри Исполкома Петроградского Совета значительно ослабли, но большевики пытались компенсировать потерю своего влияния в центре усилением на местах. Они активизируют пропаганду в армии и на флоте, в крупных рабочих коллективах, в советских учреждениях. Тактика большевиков в этот период сводится исключительно к лавированию между революционно настроенным меньшинством питерских рабочих и массовыми настроениями, лояльными по отношению к политике Петроградского Совета, а потому — и к Временному правительству. В этой ситуации большевикам оставалось только выжидать и вести планомерную пропаганду своих лозунгов.

В то же время надо отметить, что политика, проводимая Временным правительством, с самого начала была неадекватной реальной ситуации в стране, что способствовало быстрому нарастанию кризисных явлений.

Весьма сомнительным был государственно-правовой статус Временного правительства. Действие старых законов фактически было приостановлено, а многочисленные указы Временного правительства не имели реальных механизмов их исполнения. Официально форму правления должно было установить Учредительное собрание, но никто не знал, когда оно будет созвано. Авторитет Временного правительства первые полтора месяца поддерживался за счет эффективной пропагандистской кампании, организованной «революционной демократией», прежде всего — посредством прессы и выступлений известных литераторов и артистов. Но уже первый (апрельский) кризис Временного правительства показал, насколько быстро может измениться настроение массы.

Административная деятельность правительства носила сумбурный, если не сказать — хаотический характер. Члены правительства полагали, что организация революционного порыва масс в некоторые приемлемые формы — дело Петроградского Совета, лидеры Исполкома, в свою очередь, верили в «самоорганизацию масс». Бывший управляющий делами Временного правительства В.Д. Набоков впоследствии вспоминал: «В первое время была какая-то странная вера, что все как-то само собою образуется и пойдет правильным, организованным путем. Подобно тому, как идеализировали революцию — «великая», «бескровная», — идеализировали и население. Имели, например, наивность думать, что огромная столица, со своими подонками, со всегда готовыми к выступлению порочными и преступными элементами, может существовать без полиции или же с такими безобразными и нелепыми суррогатами, как импровизированная, щедро оплачиваемая милиция, в которую записывались профессиональные воры и беглые арестанты. Всероссийский поход против городовых и жандармов очень быстро привел к своему естественному последствию. Аппарат, хоть кое- как, хоть слабо, но все же работавший, был разбит вдребезги. И постепенно в Петербурге и Москве начала развиваться анархия»[322].

Действительно, первые недели существования Временного правительства сопровождались форменным разгромом силовых структур. Уже на заседании 4 марта Временное правительство постановило упразднить особые гражданские суды, охранные отделения, отдельный корпус жандармов, железнодорожную полицию. 10 марта последовал официальный указ об упразднении Департамента полиции, а 19 марта — о расформировании отдельного корпуса жандармов. Разумеется, все эти акты были во многом следствием давления Исполкома Петросовета, но можно предположить, что свою роль сыграла и давняя нелюбовь к репрессивным органам власти той либеральной профессуры, что составила ядро Временного правительства. Тем самым Временное правительство само лишало себя не только важнейших инструментов реализации власти, но и в буквальном смысле выбивало почву из-под собственных ног. Что касается милиции, то появившееся с большим опозданием Главное управление по делам милиции не имело четкой структуры и осуществляло лишь самое общее руководство милицией, не слишком вмешиваясь в дела местного начальства.

Губернские и уездные комиссары Временного правительства, назначаемые в основном из числа земских деятелей, быстро увязли в текучке дел и в самой малой степени могли контролировать ситуацию на местах. Как вспоминал писатель Е. Лундберг, «уездные комиссары стали исправниками, правда, честными и, подчас, с университетскими значками. Они заняты сплошь представительством, борьбою с преступностью, земскими повинностями и выдачею разного рода удостоверений»[323]. В деятельность местных Советов и их многочисленных комиссий уездные комиссары, как правило, не вмешивались. А поскольку местные Советы контролировались в основном крайними элементами «революционной демократии» (как правило, левыми эсерами) или большевиками, в провинции многие проблемы решались явочным порядком, без оглядки на позицию Временного правительства. Начинаются самочинные захваты помещичьей земли, а иногда и имений, секвестр отдельных частных предприятий. Применять силу в большинстве подобных случаев представители Временного правительства остерегались, репрессии применялись крайне редко. Это вело к появлению массового настроения вседозволенности, к разрастанию анархии.

Одной из ключевых проблем, требующих немедленного разрешения, являлся земельный вопрос, упорядочивание отношений между крестьянами и помещиками. Однако Временное правительство ограничилось созданием земельных комитетов, а затем — Главного земельного комитета во главе с профессором политической экономии Петроградского политехнического института А.С. Посниковым, при запрещении любых форм решения земельного вопроса до созыва Учредительного собрания. К подобным паллиативам Временное правительство прибегало и в остальных социально-экономических вопросах, ссылаясь на то, что в период ведения боевых действий на фронте внутренняя политика требует особой осторожности. В частности, в рабочем вопросе правительство предпочитало занимать положение арбитра, пытаясь как-то примирить интересы буржуазии и рабочих, но тем самым лишь провоцировало рабочих на предъявление все больших и больших требований, а буржуазию — на проведение локаутов.

Однако ситуация не оставалась постоянной и неизменной, кризис приобретал системный характер. Отсутствие единства мнений по большинству проблем среди самих членов Временного правительства, явно видимый страх превратить политическую революцию в социальную (спровоцировать эскалацию экономических требований к имущим слоям), усиливающаяся зависимость Временного правительства от «революционной демократии», непродуманные, рассчитанные на внешний эффект высказывания отдельных министров — все это вело к постоянным конфликтам внутри самого правительства и, как следствие, его дискредитации. В будущем ни один из составов Временного правительства так и не приступил к структурным изменениям в экономике, хотя регулярно печатались программы экономических реформ.

В то же время нарастающий финансово-экономический кризис не только заставлял усиливать de facto государственное вмешательство в сферу экономики, но и подталкивал к проведению мероприятий в духе «государственного социализма». К примеру, А.С. Посников объявил себя приверженцем идеи государственного землевладения уже на первом заседании Главного земельного комитета 19 мая 1917 года. В № 1 и 2 «Известий Главного земельного комитета» были опубликованы статьи Н.П. Оганов- ского, в которых фактически признавалось право крестьян на помещичью землю. Это вызвало резкий протест со стороны представителя Министерства юстиции в ГЗК

В.П. Семенова Тянь-Шанского, поддержанный обер-прокурором 2-го Департамента Сената проф. И.М. Тютрюмовым. Не менее противоречивой была политика, проводимая министерством земледелия во главе с А.И. Шингаревым. Настроенный крайне враждебно, по воспоминаниям В.Д. Набокова, к Керенскому и «социалистическому болоту», сам Шингарев способствовал созданию земельных комитетов и передаче им необрабатываемых помещичьих земель. Позднее, уже находясь на посту министра финансов, он же поддержал решение о повышении ставок подоходного налога, что резко усилило враждебность имущих классов к Временному правительству.

Еще большей враждебностью было встречено имущими классами введение хлебной монополии. На открывшемся 20 марта (2 апреля) в Москве Всероссийском съезде торгово-промышленных организаций созданная съездом продовольственная комиссия отвергла правительственные предложения о хлебной монополии и о твердых ценах. Тем не менее, уже 25 марта (7 апреля) Временное правительство утвердило постановление о передаче хлеба в распоряжение государства и временное положение о местных продовольственных комитетах. В постановлении о хлебной монополии указывалось, что в случае обнаружения скрытых хлебных запасов таковые будут отчуждаться в пользу государства по половинной цене. От этого постановления до организации комбедов и продразверстки, конечно же, дистанция известного размера, но следует признать, что первый робкий шажок в направлении ущемления «священного» права собственности был сделан уже 25 марта 1917 года. Глашатаями подобной политики выступали т. н. «советские экономисты», в том числе В.Г. Громан и известный аграрник-кооператор А.В. Чаянов, работавшие в период нэпа с большевиками и ставшие затем жертвами сталинского режима. Парадокс заключался в том, отмечал Н. Суханов, что, будучи по своим убеждениям правыми социал-демократами или народниками, именно эти люди в 1917 году призывали к усилению государственного вмешательства в экономику, т. е. к той экономической политике, которая через некоторое время станет ассоциироваться уже с большевизмом.

Надо отметить, что Временное правительство отдавало себе отчет в том, что хлебная монополия есть один из элементов «государственного социализма». Выступая на съезде кооператоров, А.И. Шингарев указал, что если хлеб становится государственной собственностью, то государство должно предоставить деревне необходимые ей продукты — мануфактуру, железо, керосин и пр. — в должном количестве по твердым ценам. Обеспечить подобные поставки Временное правительство оказалось не в состоянии ни весной, ни летом, ни, тем более, осенью 1917 года. В условиях военного времени, дальнейшего роста инфляции, бесконтрольных спекуляций частных банков, повсеместной остановки производства — обеспечение деревни необходимым минимумом товаров по твердым ценам возможно было лишь при условии жесткого контроля за системой товарного распределения, однако реального механизма такого контроля у Временного правительства не было, да и в условиях нарастающего кризиса и быть не могло. Было лишь понимание того, что если излишки зерна выкачать по твердым ценам из деревни не удастся — в городах начнется голод.

Таким образом, можно констатировать, что в своей практической политике, вопреки декларациям и собственному желанию, Временное правительство уже с самого начала было вынуждено исходить из признания необходимости государственного регулирования экономики. Это было вызвано в большей мере объективными факторами, чем давлением «революционной демократии». В свою очередь, российская буржуазия уже в марте 1917 года осознала, что это Временное правительство — не то правительство, которого она хотела и на которое она могла бы рассчитывать. Начался процесс быстрого сужения социальной базы новой власти.

Не менее противоречивым было положение в армии, где после публикации знаменитого приказа № 1 (к составлению которого приложили руку солдаты-большеви- ки А.Н. Падерин и А.Д. Садовский) начинается создание выборных солдатских комитетов. Вначале этот процесс начинается в частях Петроградского военного округа, а затем распространяется и на фронтовые части. Солдатские комитеты подчинялись Петроградскому Совету и осуществляли контроль за действиями командного состава. Нередко они отстраняли от командования монархически настроенных генералов и офицеров, бывали и случаи самосуда. Впоследствии это привело к нарастанию конфликта между солдатскими комитетами и офицерским составом. Однако большинство комитетов оказалось под контролем эсеров и меньшевиков, и вплоть до корниловского мятежа большевики не имели устойчивой поддержки солдатской массы. Это не означало, что они не вели своей пропаганды и агитации среди солдат, но этой пропаганде чинили препятствия прежде всего эсеровские и меньшевистские солдатские комитеты. По воспоминаниям Шляпникова, в конце марта и в начале апреля вся армия была охвачена политической агитацией и борьбой различных направлений. Шляпников признает: «В марте месяце влияние нашей партии на фронте было еще слабое»[324]. В то же время уже в марте отмечались случаи братания российских и австро-немецких солдат, но происходило это не под влиянием пропаганды, а стихийно. Лозунги «революционного оборончества» в какой-то мере спасали положение, помогая сохранять остатки дисциплины и нейтрализуя конфликты между солдатской массой и офицерским корпусом. Отсюда вытекала та парадоксальная ситуация, которую Шляпников определил следующим образом: «Русская буржуазия с каждым днем убеждалась, что армию могут двинуть в бой только «левые»… Союзники также настаивали на продолжении войны, требуя перехода в наступление. Для выполнения задачи продолжения войны нужны были «левые и чем левее, тем лучше»[325].

Однако лозунги «революционного оборончества» грешили внутренними противоречиями. Призывая вести войну против кайзера Вильгельма за революционную Россию, за мир без аннексий и контрибуций, Временное правительство не могло обещать, что этот лозунг поддержат союзники, которые вряд ли откажутся в случае победы от аннексий и контрибуций. Получалось, что русская армия воюет безвозмездно — за интересы союзников. Вначале полуграмотная солдатская масса не обратила внимание на этот нюанс, но затем интернационалистская пропаганда постепенно стала делать свое дело — и у солдат стали возникать сомнения в истинности лозунгов Петроградского Совета и Временного правительства.

В конце марта в Петрограде была созвана Всероссийская конференция представителей Советов. Бюро ЦК РСДРП (б) накануне конференции, 28 марта 1917 года, проводит совещание партийных работников. На совещании были заслушаны доклады с мест, доклад Бюро, а затем проведена дискуссия по следующим вопросам:

1. РСДРП и Советы рабочих и солдатских депутатов.

2. Отношение к Временному правительству.

3. Отношение к войне.

4. Борьба с контрреволюцией.

5. Подготовка к Учредительному собранию.

6. Аграрный вопрос.

7. Восьмичасовой рабочий день.

Последние шесть вопросов соответствовали порядку дня конференции представителей Советов.

На совещании проявились значительные разногласия между радикальными и умеренными большевиками, а, кроме того, выделилась численно небольшая, но активная группа большевиков-оборонцев. Умеренных и оборонцев совершенно не устраивал лозунг превращения империалистической войны в гражданскую, оборонцы настаивали на включение в текст резолюции пункта о недопустимости дезорганизации армии, что, по существу, означало поддержку политики «революционного оборончества». Формально образовалось три направления — радикальное, правое оборонческое и умеренный центр. Первое направление возглавили Шляпников, За- луцкий, Молотов, Коллонтай, Падерин, Скрыпник. Центр был представлен фигурами Каменева, Сталина, Муранова, Ногина, Серебрякова. Оборонцы были немногочисленны, среди них наиболее активными были Авилов, Войтинский и прапорщик Севрук.

На совещании по-прежнему отдельные делегаты с мест ставили вопрос о необходимости объединения всех социал-демократических групп и направлений в единую партию, но эта тенденция не доминировала. В конечном итоге совещание приняло согласованную резолюцию (исправленный вариант резолюции Бюро ЦК) следующего содержания:

«Признавая, что Временное правительство состоит из представителей умеренно-буржуазных классов, связанных с интересами англо-французского империализма; что возвещенную им программу осуществляет оно лишь отчасти и только под напором Советов рабочих и солдатских депутатов; что организующиеся силы контрреволюции, прикрываясь знаменем Временного правительства… уже начали атаку против Советов рабочих и солдатских депутатов; что Советы солдатских и рабочих депутатов являются единственными органами воли революционного народа, — совещание призывает революционную демократию:

1. Осуществлять бдительный контроль над действиями Временного правительства в центре и на местах, побуждая его к самой энергичной борьбе за полную ликвидацию старого режима.

2. Сплотиться вокруг Советов рабочих и солдатских депутатов, как выдвинутых революцией центров организации революционных и демократических сил, единственно способных в союзе с другими прогрессивными силами охранять от попытки царистской и буржуазной контрреволюции и упрочить и расширить завоевания революционного движения».

Характер резолюции говорит о том, что в данный момент партия большевиков не слишком отличалась от остальных партий «революционной демократии», занимая в ее рядах почетное место на левом фланге, но не проявляя излишней радикальности и агрессивности по отношению к Временному правительству. Более того, Каменев неоднократно высказывал мысль о том, что революционной демократии в дальнейшем необходимо будет от простой поддержки Временного правительства переходить к политике сотрудничества и, возможно, даже войти в его со-

став. По его мнению, это было совершенно логично. Собственно говоря, логика Каменева исходила из тактических построений первой русской революции, когда большевики ставили своей целью вхождение (в случае победы революции) в гипотетическое Временное революционное правительство. Каменев ассоциировал с ним реальное Временное правительство 1917 года. Шляпников же и его сторонники по левому крылу считали, что Временное революционное правительство — дело будущего, и его создание многие связывали с волей Учредительного собрания. Этой же точки зрения придерживались тогда и представители левого крыла партии эсеров, и левые меньшевики. Таким образом, можно констатировать, что четкого и конкретного видения своих задач в революции у большевиков до возвращения из эмиграции Ленина не было. Тем более не прослеживается желание ускорить каким-либо образом ход событий и превратить данную революцию в социальную. Речь шла лишь об упрочении и постепенном расширении завоеваний революционного движения. Такова была позиция большевиков накануне приезда Ленина в революционный Петроград.

Между тем Ленин при получении первых же сведений о революции в России начинает разрабатывать варианты возвращения на родину. Его оценка текущего момента исходит из признания факта захвата власти буржуазией. Но уже в письме Л.М. Коллонтай от 3 (16) марта он заявляет, что «этот «первый этап первой (из порождаемых войной) революции» не будет ни последним, ни только русским». В этом же письме в сжатом виде дается программа действий на ближайший период: «Ни за что снова по типу второго Интернационала! Ни за что с Каутским! Непременно более революционная программа и тактика (элементы ее у К. Либкнехта, у S. L. Р. в Америке, голландских марксистов и т. д. есть) и непременно соединение легальной работы с нелегальной. Республиканская пропаганда, борьба против империализма, по-прежнему революционная пропаганда, агитация и борьба с целью международной пролетарской революции и завоевания власти «Советами рабочих депутатов» (а не кадетскими жуликами)»[326].

Таким образом, следует констатировать, что с самого начала Ленин рассматривал события в России как начальный этап общеевропейской революции, и не исключал возможности переведения ее в фазу социальной (социалистической), ибо завоевание власти Советами рабочих депутатов отождествлялось Лениным с диктатурой пролетариата. Бросается в глаза, что Ленин явно игнорирует проблему объективных социальных и экономических предпосылок такой революции, а просто выводит ее неизбежность из империалистической мировой войны, т. е. он убежден в том, что эта война не может не закончиться глубоким социально-экономическим кризисом и революционной ситуацией в Европе. В своем следующем письме от 4 (17) марта к Л.М. Коллонтай Ленин формулирует и желательную партийную тактику: «вооруженное выжидание, вооруженная подготовка более широкой базы для более высокого этапа»[327]. Через несколько дней, в письме к В.А. Карпинскому Ленин конкретизировал этот тезис: «Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству, Керенского особенно подозреваем, вооружение пролетариата — единственная гарантия, немедленные выборы в Петроградскую думу, никакого сближения с другими партиями»3. В мышлении Ленина явно присутствуют ассоциации того, что происходит в России, с событиями 1871 года во Франции. В письме Луначарскому в 20-х числах марта появляется тезис «через демократический переворот к коммуне».

Одновременно Ленин прорабатывает все возможные варианты возвращения в Россию. Он отдает себе отчет в том, что английское правительство не пропустит его, и, скорее всего, попытается интернировать. Возращение через территорию Германии с разрешения берлинского правительства для него неприемлемо. Как за спасительную соломинку он ухватывается за план Мартова проехать через Германию в обмен на интернированных в России немцев. Но этот план практически не реализуем. 30 марта Ленин узнает, что английское правительство не пропустило через свою территорию лидера эсеров-интернационалистов В.М. Чернова. После этого он принимает предложение лидера Циммервальдского объединения Р. Гримма о посредничестве перед германскими властями в вопросе о возвращении российских эмигрантов через территорию Германии. Ленин прекрасно понимал, что сам факт проезда через территорию враждебного государства будет использован против него, но никакой другой возможности попасть в революционную Россию у него не остается. Известно, что Мартов и его окружение вкупе с левыми эсерами предлагали ждать санкцию на проезд через Германию от Петроградского Совета. Однако Ленин рвется в Россию. Единственное условие: обставить этот проезд достаточным количеством свидетелей и исключить любые контакты с представителями германских властей. Впрочем, это слабая гарантия от нападок со стороны «социал-патриотов», и это тоже вполне ясно Ленину. Он готов идти даже на такие издержки, ибо в его планах ставка делается на овладение массовым сознанием, а это дело времени, которого может и не хватить. Лидер левых меньшевиков Л. Мартов, как известно, также вернулся в Россию через территорию Германии, но уже в мае, и фактически остался не у дел: все политические значимые роли к тому времени были расхватаны. Правда, никаких обвинений в шпионаже и пользовании германскими деньгами ему не предъявляли.

Сразу же после получения первых известий о революции в России Ленин пишет свои знаменитые «Письма из далека», причем особый интерес представляет первое письмо. Его привезла в Петроград и передала 19 марта в редакцию «Правды» А.М. Коллонтай. 21 марта письмо было опубликовано, но редакция «Правды» позволила себе значительно сократить текст этого письма. Характеризуя первый этап революции, Ленин обращает внимание на следующие моменты: во-первых, за февральскими событиями стоят четко очерченные (как результат осознанной классовой борьбы) классовые и партийные интересы; во-вторых, эти события обусловлены мировой войной и усилившимися за время войны связями русского и западноевропейского капитала, что спровоцировало заговор против Николая Романова; в-третьих, февраль- ско-мартовская революция стала следствием временного слияния совершенно разнородных классовых интересов, совершенно противоположных политических и социальных стремлений. Временное правительство абсолютно не свободно в своей деятельности, ибо зависит, с одной стороны, от интересов стран Антанты, а с другой, вынуждено считаться с массовыми революционными настроениями и усилившимся влиянием революционных партий. Однако, поскольку все эти партии, за исключением большевиков, идут на сотрудничество с буржуазий, большевики ни в коем случае не должны блокироваться с этими партиями, а обязаны проводить свою самостоятельную линию. Смысл этой линии — добиться передачи всей власти Советам рабочих депутатов. У революционного пролетариата России есть два союзника — масса полупролетарского и мелкобуржуазного (главным образом, крестьянского) населения, которую необходимо организовать и заинтересовать лозунгами мира, хлеба, свободы и земли, а также международный пролетариат, прежде всего, пролетариат воюющих стран. Ленин убежден в том, что русская революция ускорит процесс освобождения европейского пролетариата из-под влияния социал-шовинистов, а это даст возможность повести европейских рабочих под большевистскими лозунгами. Тогда станет неизбежной и европейская революция.

Второе письмо посвящено отношениям между Временным правительством и пролетариатом. Ленин констатирует, что пролетариат захвачен мелкобуржуазными настроениями, что он питает полное доверие к этому правительству. Вхождение Керенского во Временное правительство на правах представителя Совета особо беспокоит Ленина, т. к. это означает готовность определенного рода социалистов обслуживать интересы буржуазии, что Ленин называет классическим образцом измены делу революции и делу пролетариата. По его мнению, именно такого рода измены и погубили революции XIX века.

В третьем письме Ленин подробно рассматривает роль народной милиции в деле овладения государственной властью. По Ленину, милицией должен стать практически весь вооруженный пролетариат вкупе с беднейшими слоями населения. То, что создало Временное правительство — буржуазная антинародная милиция. Поэтому создание народной милиции — дело ближайшего будущего. Четвертое и пятое письма посвящены проблемам мирного окончания войны и «пролетарского государственного устройства». В последнем из них Ленин выдвигает идею создания в деревне особых Советов наемных сельскохозяйственных рабочих (затем он станет называть их Советами батрацких депутатов), причем отдельно от Советов крестьянских депутатов. Можно предположить, что за этой идеей стояло желание в случае необходимости выдать мнение этих Советов за мнение всего крестьянства. Для Ленина очень характерны эти подстановки — если он не чувствовал социальной поддержки, он считал возможным создать ее видимость. А затем можно будет переломить ситуацию с помощью массовой пропаганды. Парадоксально, но эта ленинская тактика в 1990-х годах вполне сознательно (и удачно!) будет использоваться либеральными реформаторами с прямо противоположными целями. Одновременно Ленин ставит задачей революции организацию пролетарской милиции как всеобщего органа управления.

В это же время, в конце марта — начале апреля, в швейцарской газете «Volksreeht» появляется ленинская статья «О задачах РСДРП в русской революции», в кото- рой прямо заявлено о том, что превращение империалистической войны в гражданскую уже началось. Из текста следует, что Ленин видел два возможных сценария развития событий в России — или массовое восстание против буржуазии, или превращение Учредительного собрания в некое подобие Конвента (очевидно, предполагая получить большинство в Учредительном собрании). Оба сценария предполагали длительную борьбу за овладение массовым сознанием, и Ленин не хочет терять ни минуты.

8 апреля (нов. ст.) Ленин пишет свое знаменитое «Прощальное письмо к швейцарским рабочим», в котором заявляет: «Мы прекрасно знаем, что пролетариат России менее организован, подготовлен и сознателен, чем рабочие других стран. Не особые качества, а лишь особенно сложившиеся исторические условия сделали пролетариат России на известное, может быть очень короткое время застрельщиком революционного пролетариата всего мира»[328]. Заканчивается письмо знаменательной фразой: «Да здравствует начинающаяся пролетарская революция в Европе!»[329]

Содержание данного письма перекликается с содержанием первой речи, произнесенной Лениным в первые часы после возвращения в Петроград в здании Финляндского вокзала. Вот эта речь в изложении Н.Н. Суханова: «Дороги товарищи, солдаты, матросы и рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии… Грабительская империалистическая война есть начало войны гражданской во всей Европе… Недалек час, когда по призыву нашего товарища, Карла Либкнехта, народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов… Заря всемирной социалистической революции уже занялась… В Германии все кипит… Не нынче — завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!»[330] Характеризируя свое впечатление от этой речи, Суханов пишет, что будто бы к его глазам поднесли «яркий, ослепляющий, экзотического вида светильник». Но главное было впереди. Через несколько часов Ленин выступит на собрании большевиков — участников Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов, где впервые изложит свое видение ситуации и ее дальнейшего развития. Суть его доклада — власть должна перейти к Советам. А так как позиции большевиков в Советах слабы — необходима последовательная, систематическая, упорная работа по разъяснению своей программы и ошибочности программ других социалистических партий. Программу вообще надо изменить, прежняя явно устарела. Из этого вытекают следующие партийные задачи:

«1. Немедленный съезд партии;

2. Перемена программы партии, главное:

а) об империализме и империалистской войне,

б) об отношении к государству и наше требование «государства-комммуны»,

в) исправление отсталой программы-минимум;

3. Перемена названия партии»[331].

Ленин призывает к переименованию партии в коммунистическую и к обновлению Интернационала. Это скорее демонстративный жест — Ленин тем самым подчеркивает, что происходит разрыв с большевизмом 1903–1905 годов. Этот разрыв обусловлен уникальностью исторической ситуации, создавшей, по мнению Ленина, все необходимые условия для коммунистического эксперимента. И в этой ситуации Ленин готов послать к черту все объективные факторы и всю теорию. Но публично сделать это он не может. Все тексты, написанные им в 1917 году, не имеют никакого теоретического значения — они лишь отражают его умонастроение в ту или иную минуту, попытки путем умственных спекуляций обосновать свою тактику и хоть как-то связать ее с классическим марксизмом. Суханов, присутствовавший на этом собрании большевиков и слушавший выступление Ленина, свидетельствует о том ошеломляющем впечатлении, которое данный доклад произвел на всех присутствовавших.

Основные положения этого доклада будут оформлены в виде знаменитых «Апрельских тезисов» и опубликованы в «Правде» под заголовком «О задачах пролетариата в данной революции». Но, несмотря на радикальный характер многих своих положений, эти тезисы отнюдь не содержали призыва к немедленной революции. Наоборот, Ленин призвал своих соратников к терпеливой, настойчивой, систематической просветительской работе среди масс.

За несколько часов пребывания на родине Ленин убеждается в том, что т. н. «революционное оборончество» весьма популярно и призывы к немедленному превращению империалистической войны в гражданскую в России не пройдут. Он мгновенно перестраивается и принимает лозунг революционной войны, но обставляет его рядом условий, главнейшим из которых является переход власти в руки пролетариата и беднейшего крестьянства, разрыв с интересами капитала. Фактически этот лозунг никак не противоречит его идее европейской революции, более того, играет на эту идею. Ленин откровенно заявляет, что революция не окончена, что она продолжается — и уже одним этим ставит себя вне «революционной демократии». Он признает, что буржуазная революция в России пошла значительно дальше необходимых (с точки зрения классовых интересов буржуазии) пределов, он констатирует полное отсутствие насилия над массами, максимум легальности («Россия сейчас самая свободная страна в мире из всех воюющих стран»[332]), но рассматривает эту ситуацию не как базовую для утверждения демократических институтов, а как великолепную стартовую площадку для второго этапа революции. Для него эта политическая свобода не представляет особой ценности, он убежден, что это временное явление, обусловленное спецификой исторической ситуации, и никаких восторгов по этому поводу он не испытывает.

Отсюда и его программные лозунги: никакой поддержки Временному правительству, не парламентская республика, а республика «Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху». Ленин призывает устранить полицию, армию, чиновничество, конфисковать помещичьи земли и передать их в распоряжение Советов батрацких и крестьянских депутатов. Характерно, что никаких Советов батрацких депутатов в ту пору в России не было, но Ленина это мало смущает — он уверен, что это дело ближайшего будущего. Еще один характерный штрих — призыв немедленно слить все банки страны в один общенациональный банк и ввести над ним контроль со стороны Советов. Чтобы быть правильно понятым, Ленин уточняет: «Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны С.Р.Д. за общественным производством и распределением продуктов»[333]. При этом Ленин подчеркивает, что речь идет о мирном развитии революции, через завоевание большинства в Советах. Однако тезис о всеобщем вооружении рабочих и превращении их во всенародную милицию говорит о том, что и в этом вопросе никаких иллюзий у Ленина не было, он был уверен, что поступательное развитие революции рано или поздно приведет к гражданской войне.

На последнем месте Ленин поставил тезис об обновлении Интернационала. Это признание того факта, что если перевести русскую революцию в следующую фазу не удастся, европейская революция становится делом далекого будущего. Европейские проблемы в этот момент отодвигаются на задний план. Цель определена — завоевание власти Советами. Под эту цель в последующие недели разрабатывается тактика и ведется соответствующая пропаганда.

На Ленина обрушивается критика не только со стороны представителей «революционной демократии», но и значительной части большевиков. Ленин к этому готов и вступает в полемику. Его убеждают в том, что в столь сложной экономической ситуации без организующей роли буржуазии всему экономическому механизму грозит крах. Ленин парирует: «Этот вывод буржуазный. Чем ближе крах, тем насущнее устранение буржуазии». Строго говоря, никакой продуманной и разработанной экономической программы у Ленина нет. Но есть интуитивное ощущение, что в данной ситуации буржуазная экономика не только малоэффективна, но и обречена. В известной степени это убеждение совпадает с точкой зрения тех экономистов, которые, подобно Громану и Чаянову, настаивают на усилении государственного вмешательства в экономику. Ленин пока еще смутно представляет себе экономическую составляющую «пролетарского государства», но как только он получит власть и выиграет гражданскую войну, будучи игроком и эмпириком, он увидит в идеях этих людей единственно возможный (и приемлемый для него) путь из экономического тупика. На протяжении нескольких лет эти люди шли навстречу друг другу, пока особенности российского исторического процесса не свели их воедино в реализации нэпа.

Ленину внушают, что пролетариат не организован, слаб, несознателен. Ленин соглашается — «верно!», но выводы из этого делает обратные тем, что содержатся в речах его оппонентов: необходимо бороться за этот пролетариат, разрушая его доверие к буржуазии и пропагандируя лозунг «Вся власть Советам!». Главный довод в пользу подобного поведения он приводит в своих знаменитых «Письмах о тактике», заявляя, что революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства уже осуществилась (в известной форме и до известной степени) — это и есть Совет рабочих и солдатских депутатов. Дело не в названии, а в соотношении классов. Ленин убеждает своих сторонников, что старые формулы — сначала диктатура буржуазии, затем диктатура пролетариата и крестьянства — уже устарели. Эти формулы надо сдать в архив, как и некоторых «старых большевиков». В реальности (живой жизни, по выражению Ленина) уже существует «чрезвычайно оригинальное, новое, невиданное, переплетение того и другого»\ Проблема лишь в том, что Совет добровольно отдает власть буржуазии, превращаясь в дискуссионный клуб. Необходимо бороться за влияние в Советах, а для этого необходимо немедленное и решительное отделение пролетарских, коммунистических элементов движения от мелкобуржуазных. А затем сделать почву под ногами мелкой буржуазии такой горячей, что ей при некотором стечении обстоятельств просто придется взять власть. Причем Ленин не исключает, что буржуазия в этом случае поддержит всевластие Чхеидзе, Церетели, Стеклова и пр. по той простой причине, что они за продолжение войны — ибо в данной ситуации для буржуазии это главное.

Создание особой коммунистической партии, считает Ленин, выгодно и в случае быстрой антибуржуазной революции, и в случае, если период мелкобуржуазного засилья в Советах затянется на неопределенное время.

В статье «О двоевластии», опубликованной в «Правде» 9 апреля, Ленин заявляет, что Временное правительство нельзя свергнуть в данный момент, ибо оно держится прямым соглашением с Петроградским Советом, и что его вообще нельзя «свергнуть» (слово взято в кавычки самим Лениным) обычным способом, пока Временное правительство опирается на поддержку Советов. В этой ситуации, «чтобы стать властью, сознательные рабочие должны завоевать большинство на свою сторону: пока нет насилия над массами, нет иного пути к власти»[334].

Но отсутствие насилия не исключает реализации буржуазной диктатуры — путем «обмана, лести, фразы, миллиона обещаний, грошовых подачек, уступок неважного, сохранения важного». Ленин призывает вскрывать связь войны с интересами капитала, а потому желательности в целях скорейшего окончания войны свержения власти капитала. Ленин пропагандирует Советы депутатов как новую форму государства по типу Парижской Коммуны, причем такую форму, которая исключает реставрацию монархии и затрудняет реставрацию буржуазного государства. В этом ее отличие от парламентской республики, и главное ее достоинство Ленин видит в возможности непосредственного участия масс в строительстве демократических форм государственной жизни. Кроме того, он ссылается на Маркса, который называл Парижскую Коммуну «открытой, наконец, политической формой, в которой может произойти экономическое освобождение трудящихся»[335].

В течение апреля Ленин ведет упорную пропаганду своих тезисов среди однопартийцев. К концу апреля он добивается известных успехов. В значительной степени ему помогли в этом события 20–21 апреля 1917 года, когда знаменитая нота министра иностранных дел Временного правительства П.Н. Милюкова от 18 апреля вызвала массовое недовольство пролетарских масс и солдат Петроградского гарнизона. В ноте явственно давалось понять союзникам, что Россия будет воевать до победного конца и вряд ли откажется от участия в дележе добычи. Это противоречило мартовской декларации Временного правительства — «за мир без аннексий и контрибуций». Массы вышли на улицу, состоялись демонстрации как против Милюкова, так и в его поддержку. Характерно, что «чистая публика», демонстрировавшая в поддержку Милюкова, несла транспаранты с лозунгами «Ленина и его друзей — обратно в Германию!» Суханов по этому поводу замечает: «Тут была злоба против проклятого Ленина, которого обыватели припутали к кризису без всяких оснований: Ленин в апрельские дни был тише воды, ниже травы… Он пока еще только наблюдал события и учился у них…»[336] Действительно, по свидетельству того же Суханова, 22 апреля (Суханов ошибочно называет 21 апреля) ЦК большевиков принял резолюцию, в которой было заявлено, «что воспрещение Советом демонстраций они считают «совершенно правильным и подлежащим безусловному выполнению». Но этого мало, резолюция, кроме того, гласила: «Лозунг «Долой Временное правительство» потому не верен сейчас, что без прочного (т. е. сознательного и организованного) большинства народа на стороне революционного пролетариата такой лозунг либо есть фраза, либо сводится к попыткам авантюристического характера…»[337]

Однако это не означает, что Ленин не пытался зондировать массовые настроения на предмет восприятия массами своей программы. 14 апреля в официозе Петроградского Совета газете «Известия» была напечатана (как замечает Суханов, «безо всяких комментариев… и безо всяких к тому оснований») резолюция рабочих питерского завода «Старый Парвиайнен», в которой развивались основные положения ленинских тезисов: смещение Временного правительства, передача земли крестьянам, а фабрик рабочим. Но это было только прощупывание настроений. Показательно, что Ленину во время кризиса 20–21 апреля даже пришлось сдерживать некоторых наиболее активных членов Петербургского комитета большевиков во главе с С.Я. Багдатьевым, призывавших к немедленному свержению Временного правительства.

Кризис 20–21 апреля имел главным своим последствием откровенное и уже ничем не прикрытое блокирование либеральных кругов и «социал-патриотического большинства» Петроградского Совета. Создается новая ситуация, когда (а это признают и Суханов, и Шляпников) стал возможным единый буржуазный фронт, направленный не только против большевиков, но и против всех левых элементов «революционной демократии», стоявших на платформе Циммервальда (т. е. скорейшего заключения мира на справедливых и демократических условиях). Левые теряли влияние на власть и становились уже явной оппозицией внутри Исполкома Петросовета. Социал-патриоты, наоборот, входили во власть, образовывая коалицию с буржуазными партиями. Но тем самым они играли на Ленина, демонстрируя реалистичность его оценок расстановки классовых сил. Именно поэтому «Апрельские тезисы» быстро обретали все новых и новых сторонников.

Отставка А.И. Гучкова и П.Н. Милюкова со своих постов и вхождение представителей партий эсеров, меньшевиков и народных социалистов во Временное правительство (начало мая 1917 года) резко изменили не только расстановку политических сил, но и всю ситуацию в стране. Однако социал-буржуазная коалиция не была способна изменить общий настрой масс, остановить процесс революционизации массового сознания. Манипулировать массами, управлять ими можно было только под левыми лозунгами. Наиболее умные и дальновидные представители русской буржуазии это прекрасно понимали. Подтверждением тому служит интервью, данное в начале мая 1917 года газете «Утро России» А.И. Гучковым: «Я вовсе не боюсь эксцессов политического радикализма, я не боюсь рискованных политических экспериментов, тем более что дальше идти некуда. Я готов даже допустить не вступление нескольких социалистов в состав Временного правительства, а составление однородного кабинета из одних социалистов… Он будет пользоваться доверием, он будет опираться на физическую силу и сможет поэтому принимать твердые решения, делать определенные шаги. Я думаю, что однородный социалистический кабинет подчинит все. Я не сомневаюсь, что те, кто разделяет мировоззрение и идеалы Ленина, еще более возненавидят своих вчерашних товарищей и друзей, так как увидят в них ренегатов, но более благоразумный элемент пойдет за кабинетом». Для Гучкова очевидно и то, что экономическая политика такого кабинета в принципе не может быть эффективной: «Когда война закончится, нынешняя анархия приведет к тому, что промышленность остановится. Ведь совершенно ясно, что в области торговых договоров и таможенных ставок мы при заключении мира не будем свободны и перед нами страшный промышленный кризис, когда хлынет дешевка из Америки, быть может, из той же Германии, дешевка, с которой наша промышленность не будет в состоянии конкурировать. Только тогда наступит расплата за нынешний медовый месяц. Но это дело будущего, хотя уже близкого».

Для Гучкова главным было преодоление кризиса власти и продолжение войны, экономическую составляющую политики Временного правительства и он, и стоявшие за ним буржуазные круги ни в грош не ставили. Но, тем не менее, экономические проблемы не могли не вызывать конфликтные ситуации внутри правящей коалиции, вынужденной заигрывать с массами и, одновременно, нуждающейся в финансовой поддержке со стороны крупной буржуазии.

Буржуазную публику шокировало заявление министра труда первого коалиционного правительства меньшевика Скобелева на заседании Петроградского Совета 13 мая о возможности увеличения обложения предпринимателей до 100 % прибыли. Ленин, выступая на следующий день с лекцией на тему «Война и революция» в актовом зале Морского кадетского корпуса, ехидно заметил по этому поводу, что Скобелев «на словах идет дальше самого крайнего большевика». «Мы гораздо умереннее министра Скобелева», — заявил он, подчеркнув при этом, что большевики выступают лишь за контроль над банками и справедливый подоходный налог. «И только!».

Ленин уже осознал к этому времени, что радикализм в экономических требованиях только мешает завоеванию на свою сторону массы городского населения, явно не доверяющего большевикам. Муниципальные выборы, проходившие в мае, принесли большевикам в Петрограде не более 20 % голосов, им удалось получить большинство лишь на выборах Выборгской районной думы.

16 мая Исполком Петроградского Совета рекомендовал правительству программу борьбы с разрухой, разработанную его экономическим отделом. В программу был включен пункт об установлении высокого обложения имущих классов. За их счет предполагалось покрыть большую часть расходов на войну. Оценивая эту программу с точки зрения революционной целесообразности, Ленин писал в «Правде», что программа великолепна: «… и контроль, и огосударствление трестов, и борьба со спекуляцией, и трудовая повинность, — помилуйте, да чем же это отличается от «ужасного» большевизма? Чего же больше хотели «ужасные» большевики?.. Вот в том-то и гвоздь, вот в том-то и суть, вот этого-то и не хотят упорно понять мещане и филистера всех цветов: программу «ужасного» большевизма приходится признать, ибо иной программы и выхода из действительно грозящего ужасного краха быть не может. Но… но капиталисты признают эту программу для того, чтобы ее не исполнить. А народники и меньшевики «доверяют» капиталистам и учат этому ги- бельному доверию народ. В этом вся суть всего политического положения»[338]. Аенин бил в одну точку: буржуазная экономика обречена, государственное вмешательство неизбежно. Но реакция буржуазных кругов на программу 16 мая была весьма резкой.

18 мая в знак протеста подал в отставку министр промышленности и торговли А.И. Коновалов, заявив, что «если хозяева не будут полноправными владельцами своих предприятий, то предприятия не смогут нормально работать и тогда неизбежен экономический тупик». Пост, оставленный Коноваловым, оставался вакантным несколько недель. Найти нового министра никак не удавалось. Саботаж буржуазии принимал все более отчетливые формы. Вместо решения назревших проблем Временное правительство создавало многочисленные комиссии, но, по признанию Суханова, ничего не делалось, кроме бесплодных заседаний и обсуждений.

Одновременно обывательскую массу сознательно натравливали на рабочих, буржуазные газеты писали, что требования рабочих об увеличении зарплаты можно удовлетворить только за счет остального населения. А самих рабочих запугивали угрозой локаутов.[339] Однако такая тактика опять же работала на большевиков, создавая благоприятные условия для пропаганды в рабочих кварталах и на предприятиях.

Между тем, с 24 по 29 апреля в Петрограде прошла Седьмая Всероссийская конференция большевиков, в которой участвовало 133 делегата с решающим голосом и 18 — с совещательным. Они представляли 78 парторганизаций, общая численность которых достигла к концу апреля приблизительно 80 ООО человек. Принятая на этой конференции Декларация свидетельствует о явных изменениях в настроении рядовых большевиков, хотя они еще не во всем и не до конца были готовы следовать за своим вождем. Эта конференция, по сути, стала переломной на нути от старого социал-демократического большевизма, базировавшегося на теории прихода социалистической революции из Европы, к новому, коммунистическому большевизму, по сути отказавшемуся от всякой теории и поставившему во главу угла свой тактики метод «проб и ошибок», метод политического эксперимента, учитывающий специфику исторической ситуации. Ленин в своем докладе очень ясно выразил суть предлагавшейся им тактики: «Наша задача — не принимать участия в этой игре (т. е. в поддержке Временного правительства органами советской демократии. — А.Б.), мы будем продолжать работу разъяснения пролетариату всей несостоятельности этой политики, и каждый шаг действительной жизни покажет, насколько мы правы. Мы сейчас в меньшинстве, массы нам пока не верят. Мы сумеем ждать: они будут переходить на нашу сторону, когда правительство им себя покажет»[340].

Хотя участникам конференции не понравилась идея переименования партии в коммунистическую (это было слишком вызывающе даже в ситуации 1917 года!), курс на захват политической власти был принят. Однако некоторые делегаты попытались апеллировать к здравому смыслу. Среди них особо выделялись Л.Б. Каменев и А.И. Рыков, указывавшие на то, что объективных условий для социалистического переворота нет. Каменев, которому по предложению Ф.Э. Дзержинского дали слово для содоклада, заявил, что, по его мнению, буржуазно-демократическая революция еще не закончилась. «Я думаю, — отметил он, — что мы слишком переоцениваем все то, чго совершилось в России…»[341] Он попытался изобразить парадоксальность ситуации в виде дилеммы: или рвать с блоком «революционной демократии» ради социалистического переворота, или вместе с блоком решать демократические задачи революции. Явно бросается в глаза схематизм восприятия. Каменев был убежден в том, что революционные настроения масс сиюминутны, и надо или пользоваться моментом для восстания, или вместе с другими левыми партиями решать задачи буржуазно-демократической революции. О том, что возможно дальнейшее углубление кризиса, он, скорее всего, не задумывался. Рыков был еще более категоричен в своей критике ленинских тезисов: «Россия самая мелкобуржуазная страна в Европе. Рассчитывать на сочувствие масс социалистической революции невозможно, и потому, поскольку партия будет стоять на точке зрения социалистической революции, постольку она будет превращаться в пропагандистский кружок. Толчок к социальной революции должен быть дан с Запада»[342]. П.Г. Смидович в своем выступлении подчеркнул то обстоятельство, что Апрельские тезисы привели к потере влияния большевиков в Советах. В этой ситуации лозунг «Вся власть Советам!» казался Смидовичу весьма сомнительным. Фактически внутри партии большевиков появляется немногочисленная, но влиятельная оппозиция, неофициальным лидером которой стал Лев Каменев. Он еще 8 апреля опубликовал в «Правде» статью, в которой заявил о своем несогласии с ленинскими тезисами. И хотя с первого взгляда кажется, что большевики взяли власть вопреки мнению и желанию этой оппозиции, на самом деле существование этой оппозиции помогло в дальнейшем Ленину разрешить многие проблемы без эксцессов, найти общий язык (пусть на короткое время!) с приверженцами линии Циммервальда в партиях меньшевиков и эсеров, а в конечном итоге — подготовить максимально удобную для захвата власти ситуацию. Это была та фигура в шахматной партии, которая создавала иллюзию возможности иного исхода.

Заявили о себе на конференции и бывшие «божий- цы» в лице Г. Пятакова, пропагандировавшего необходимость для разрешения кризиса в России европейской социалистической революции и выступавшего против лозунга о праве наций на самоопределение, как устаревшей и отжившей в условиях империализма точке зрения. Ка- кой-то части делегатов импонировали подобные взгляды. Однако самым интересным из оппонентов Ленина был Ба- гдатьев, критиковавший Ленина с позиций «старого большевизма»: «Я думаю, что тов. Ленин слишком рано отказался от старой большевистской точки зрения. Мы всегда думали, что национализация земли, банков, железных дорог не выходит за пределы капитализма, не приведет нас к социалистическому строю. Вы говорите, что это подготовляет, расчищает путь для социалистических шагов. Старые большевики полагают, что диктатура пролетариата и крестьянства не отпадает»[343]. Речь шла о ленинской схеме 1905 года, предполагавшей длительный период революционно-демократической диктатуры. Ленин ответил на вечернем заседании 24 апреля: «Чтоб толкать крестьянство на революцию, надо отделить пролетариат, выделить пролетарскую партию, ибо крестьянство шовинистично… Временное правительство свергнуть надо, но не сейчас и не обычным путем»[344].

Следует также отметить, что многим делегатам конференции не понравилась и идея Ленина покинуть Цим- мервальдское объединение с тем, чтобы начать работу по созданию Третьего Интернационала. Предложенная Лениным резолюция не прошла, а это говорит о том, что в партии большевиков 1917 года вождь не мог навязать партийным низам свое мнение, что внутрипартийная де- мократия в тот период сохранялась, и обсуждение насущ- ных вопросов было далеко не формальным. Проблемные вопросы решались коллективно, при принятии решений учитывались практически все мнения — на фоне осталь- ных социалистических партий партия большевиков (в тот период) выгодно отличалась и в этом. В то же время именно на этой конференции впервые появление вождя было встречено приветственными возгласами и бурными ап- лодисментами, что впоследствии превратилось в дурную традицию[345]. Был избран временный ЦК, в состав которого вошли В.И. Ленин, Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, В.П. Милютин, В.П. Ногин, Я.М. Свердлов, И.Т. Смилга, И.В. Сталин, Г.Ф. Федоров.

Между тем, Временное правительство с каждым днем все более и более теряло контроль над ситуаций. С мая возобновились забастовки рабочих, ибо прибавку к зарплате съедала инфляция. Буржуазия несла колоссальные убытки и становилась все более агрессивной по отношению к Временному правительству, саботируя уплату налогов. «Заем свободы», с помощью которого пытались пополнить казну, провалился, что заставило правительство приступить к масштабной денежной эмиссии, а это значительно усиливало инфляцию. В армии росло дезертирство, запасные части отказывались выступать на фронт. Активизировались националистические движения (прежде всего на Украине, в Финляндии и в Закавказье). Некоторые районы, где революционные настроения намного превышали общий фон, объявляли себя независимыми республиками, пытаясь тем самым уйти из-под власти Временного правительства. Такой республикой, например, в середине мая был объявлен Кронштадт. Временному правительству пришлось приложить немалые усилия, чтобы обуздать сепаратизм Кронштадтского Совета.

В первых числах июня произошли выступления матросов в Севастополе, а затем волнения на Черноморском флоте, которые стоили адмиралу Колчаку его поста. Он был отозван в Петроград, и некоторые буржуазные газеты начинают выдвигать его кандидатуру на пост «диктатора всея Руси». В то же время происходит дальнейшая анар- хизация массового сознания, рост антигосударственных и антибуржуазных настроений. Анархисты усиливают свое влияние в тыловых частях и базах военно-морского флота, логически становясь союзниками большевиков и поддерживая любые действия, направленные против Временного правительства.

3 июня в Петрограде начинает работу Первый Всероссийский съезд Советов. На съезде большевики оказываются в меньшинстве: из 1090 делегатов (822 с решающим, 268 — с совещательным голосом) большевиков всего 105. Их поддерживает не более 40 депутатов от фракции «объединенных интернационалистов». В то же время эсеры имели 285 мандатов, меньшевики — 248, их преимущество было явным. Однако значительная часть этих эсеров и меньшевиков была «мартовского призыва», т. е. это были люди, имеющие о социалистической теории весьма смутное представление. Чтобы прозондировать настроения масс, большевики планировали провести массовую демонстрацию 10 июня, но решением съезда Советов эта демонстрация была запрещена. Большевиков обвинили в попытке захвата власти. Н.Н. Суханов в своих записках уверяет, что такие планы действительно были, но в реальности это были не планы, а настроения отдельных наиболее радикально настроенных большевиков. В ночь с 9 на 10 июня на заседании Ц.К. большевиков (присутствовало 5 из 9 членов Ц.К.) В.П. Ногин, ПЕ. Зиновьев, Л.Б. Каменев проголосовали за отмену демонстрации, а Ленин и Свердлов воздержались. За пять дней до этого, 4 июня, Ленин решился на публичное выступление в стенах Таврического дворца, выйдя, как заметил Суханов, на солнечный свет из своих «подземелий». Суханов вспоминал: «В непривычной обстановке, лицом к лицу со своими лютыми врагами, окруженный враждебной толпой, смотревшей на него как на дикого зверя, Ленин, видимо, чувствовал себя неважно и говорил не особенно удачно… «Гражданин министр почт и телеграфов (имелся в виду Церетели. — А. Б.), — сказал Ленин, — заявил, что в России нет политической партии, которая согласилась бы взять целиком власть на себя. Я отвечаю: «Есть»… Ни одна партия отказаться от этого не может, все партии борются и должны бороться за власть, и наша партия от этого не отказывается. Каждую минуту она готова взять власть целиком»[346]. Затем, уже выступая с трибуны съезда, Ленин заявил: «Наш первый шаг, который бы мы осуществили, если бы у нас была власть: арестовать крупнейших капиталистов (Суханов уверяет, что из уст Ленина прозвучала более конкретная фраза — «арестовать 200–300 капиталистов»), подорвать все нити их интриг. Без этого все фразы о мире без аннексий и контрибуций — пустейшие слова»[347]. Ответом на это выступление Ленина стала бурная реакция Керенского: «Что же мы, социалисты или держиморды?»[348] Однако фактически Ленин вел речь лишь о временном аресте представителей буржуазии для того, чтобы расследовать их финансово- экономическую деятельность с точки зрения возможности ухода от налогов и других злоупотреблений.

Характер выступления Ленина говорит о том, что это, скорее всего, было зондирование настроений делегатов съезда. Но руководство эсеров и меньшевиков было всерьез обеспокоено агрессивностью тона Ленина. Большевиков подозревают в подготовке переворота, поэтому лидеры эсеро-меньшевистского блока пытаются перейти в наступление первыми. Вначале была предпринята попытка отыграться на питерских анархистах, захвативших дачу Дурново на Выборгской стороне и превративших ее в штаб-квартиру своих и других революционных организаций. Затем, с подачи Ф.И. Дана, большевикам предложили очистить особняк Кшесинской. Но внутри блока возникают разногласия, некоторые старые меньшевики не хотят идти на обострение отношений с большевиками. Они не верят, что Ленин и его партия пойдут против воли съезда и избранного на съезде Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Предложения Ф.И.Дана съезд проваливает, отказываясь санкционировать репрессии против большевиков.

Эсеро-меньшевистское большинство съезда готовит манифестации в свою поддержку на улицах Петрограда, приурочивая их к началу наступления на Юго-Западном фронте. Цель очевидна — отвлечь внимание масс от социальных проблем и своих просчетов во внутренней политике, преломить политическую ситуацию в стране в свою пользу. 18 июня, в день начала наступления, в Петрограде происходят демонстрации, но подавляющее большинство выходит на улицы под большевистскими лозунгами — «Вся власть Советам!» и «Долой десять министров-капи- талистов!»

Однако через несколько дней приходят сведения о первых успехах на фронте, и антиправительственные настроения масс быстро угасают. Маятник качнулся в другую сторону, и очень скоро большевики это почувствовали. Воспользовавшись в качестве предлога нападением анархистов на правительственную тюрьму с целью освобождения своего товарища, 19 июня правительственные войска штурмуют дачу Дурново (при этом погиб один анархист), но никаких признаков подготовки вооруженного выступления (о чем официально заявляли власти) в штаб-квартире питерских анархистов не обнаружено. Временное правительство с санкции только что избранного на съезде ЦИК готовит отправку на фронт большевистски настроенных частей питерского гарнизона, в первую очередь — 1-го пулеметного полка.

В течение апреля — мая 1917 года одна за другой возникают проправительственные офицерско-солдатские организации: «Военная лига», «Союз георгиевских кавалеров», «Союз инвалидов», «Союз офицеров армии и флота» и некоторые другие. 22 мая создан «Республиканский центр», взявший на себя функции координации всех воинских организаций. Его антибольшевистская направленность очевидна, хотя официально в качестве целей были заявлены «поддержка сильной власти в стране и водворение порядка, восстановление дисциплины в армии, доведение войны до победного конца». Именно на эти организации, судя по всему, делалась ставка в будущей борьбе с большевиками. Временное правительство и правое большинство ЦИК намеревались упредить выступление большевиков и ликвидировать их как политическую силу. Но для этого нужен был повод.

Уже через неделю наступление Юго-Западного фронта было остановлено противником, а всего за две недели боев фронт потерял 14 % своего личного состава (1222 офицера и 37 500 солдат). На улицах Петрограда вновь появляются демонстрации с антиправительственными лозунгами, в которых активно участвуют солдаты питерского гарнизона. Всего за несколько дней маятник качнулся обратно, и вновь Временное правительство почувствовало, насколько нестабильна ситуация в стране и столице.

Одновременно обострилась проблема национального сепаратизма. С национальных окраин раздаются требования полной автономии, под которой подразумевается политическая независимость. Еще 10 июня появившаяся в марте украинская Центральная Рада объявила себя органом власти, а Украину автономией. В том же направлении действовал финский Сейм. Универсал о признании широкой автономии Украины стал камнем преткновения для первого коалиционного правительства. Министры-кадеты отказались его одобрить и подали в отставку. В Киев отправилась представительная делегация во главе с Керенским. 3 июля Рада отказалась от своих притязаний — до созыва Учредительного собрания. В этой весьма непростой для Временного правительства ситуации начинаются знаменитые «июльские события», природа которых до сих пор представляет собой «темное пятно».

И сегодня нет точного ответа — кто и зачем организовал июльские демонстрации. Известно, что особую активность проявили 3 июля солдатские комитеты 1-го пулеметного полка, в котором имели значительное влияние не только большевики, но и анархисты. С утра 3 июля на заводах и фабриках Петрограда появились неведомые никому представители неких «революционных организаций», которые именем Петроградского Совета звали на демонстрацию, ссылаясь на то, что «остальные фабрики и заводы уже их поддержали». Депутация солдат 1-го пулеметного полка явилась в Кронштадт и также призвала моряков на улицы Петрограда. Есть все основания полагать, что за этим стояли анархисты. Однозначно можно заявить, что большевики не планировали в этот период никаких массовых акций, но поскольку демонстрации уже начались, после некоторых колебаний решили их поддержать 4 июня. В то же время зная, что среди анархистов было немало уголовных элементов, готовых за деньги на все, что угодно, а также учитывая, что в этой среде хватало и полицейских осведомителей (еще с царских времен), известных и новой милиции, можно поставить вопрос и так: а не было ли все это срежиссировано из-за кулис, не использовали ли анархистов некие силы, чтобы с помощью кровавой провокации окончательно дискредитировать большевиков и ликвидировать их? Уж слишком быстрой и жесткой оказалась реакция властей, весьма последовательными и активными действия по дискредитации большевиков. Известно (об этом пишет Суханов), что уже утром 3 июля некоторые верные правительству части петроградского гарнизона (например, 1-й и 4-й Донские казачьи полки) получили предписание из штаба округа быть в полной боевой готовности на случай непредвиденных обстоятельств.

По версии, изложенной Сталиным на Шестом съезде РСДРП(б), июльские события стали полной неожиданностью для большевиков. В это время в Петрограде проходила вторая общегородская партийная конференция, на которую 3 июля в 3 часа дня явились два делегата от 1-го пулеметного полка и попросили поддержать их выступление. В 5 часов вечера конференция постановила — не выступать. Сталин официально обратился в Бюро ЦИК с требованием принять меры к тому, чтобы выступление не состоялось, и потребовал, чтобы это предложение было запротоколировано. Однако уже поздно вечером стало ясно, что демонстрации все равно состоятся, и уже после этого ЦК и ПК большевиков принимают решение провести 4 июля мирную демонстрацию[349].

Демонстрация состоялась и перешла в вооруженное столкновение антиправительственных и проправительственных сил. Однако никакого конкретного плана действий, кроме лозунга «Долой Временное правительство!», у тех, кто вышел на демонстрацию, не было. Действия демонстрантов были весьма эмоциональны, непоследовательны, даже хаотичны. Руководство ВЦИК заявило о недопустимости давления улицы на органы революционной власти. Моментально начинаются репрессии против большевиков. В ночь с 4 на 5 июля редакция газеты «Правда» была разгромлена юнкерами и активистами «Военной лиги» и «Союза инвалидов». В газете «Живое слово» появляются публикации о том, что Ленин — немецкий шпион, а партия большевиков субсидируется германским Генеральным штабом. Затем те части Петроградского гарнизона, которые принимали активное участие в демонстрациях

3 и 4 июля разоружаются и расформировываются. Ленин, отсутствовавший в это время в Петрограде (он находился с 29 июня по 3 июля в Финляндии на даче Бонч-Бруеви- ча), прибыл в Петроград рано утром 4 июля, а уже 5 июля утром был вынужден перейти на нелегальное положение из-за угрозы ареста. Он скрывается в Финляндии. 7 июля Временное правительство издает постановление об аресте Ленина. Известно, что Ленин был готов явиться на суд, но этот вопрос решался коллегиально руководством РСДРП(б), и в конечном итоге было принято решение, что Ленин не должен являться на суд из-за угрозы внесудебной физической расправы. Если верить мемуарным свидетельствам, такая угроза действительно существовала.

10 июля Ленин пишет тезисы «Политическое положение», в которых пытается проанализировать сложившуюся ситуацию. Ленин считал, что власть в стране перешла к силам контрреволюции, объединившим партию кадетов, командные верхи армии и буржуазию для подготовки разгона Советов. Вожди эсеров и меньшевиков предали революцию и, узаконив разоружение революционных полков, лишили себя всякой реальной власти. Они ничего не смогут противопоставить силам контрреволюции в случае разгона Советов, а потому России грозит военная диктатура. Отсюда Ленин делал вывод: «Всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно. Объективное положение: либо победа военной диктатуры до конца, либо победа вооруженного восстания рабочих, возможная лишь при совпадении его с глубоким массовым подъемом против правительства и против буржуазии на почве экономической разрухи и затягивания войны». Действительно, Временное правительство, почувствовав недовольство нарастающей анархией со стороны значительной части городского населения, решило начать процесс сворачивания «советской демократии». События 3–4 июля показали слабость организации левых, их перестали бояться. И самое главное: у тех, кто вышел на улицы, не было никакой конкретной политической цели, что просто бросается в глаза при детальном изучении этих событий. Обвинения большевиков в попытке захватить власть еще в июле противоречат фактам. Июльский кризис заканчивается крахом системы «двоевластия», к власти приходит Керенский (занявший пост министра-председателя) и стоящие за ним умеренные социалисты из числа оборонцев. Временное правительство откровенно апеллирует к буржуазии, показывая свою готовность выполнять именно ее волю, а не волю революционной толпы. Это явственно было видно по выступлениям членов правительства и ЦИК на Московском государственном совещании в середине августа 1917 года. Однако крупная буржуазия, уже явно разочаровавшаяся во Временном правительстве, предпочла поставить на генерала Корнилова.

Но не учла одного: в ситуации 1917 года даже популярный генерал, опирающийся на поддержку офицерского корпуса и щедро финансировавшийся буржуазными кругами, должен был быть еще и политиком. Корнилов им не был. Правительству в какой-то степени удалось стабилизировать ситуацию в столице, но в целом по стране власть продолжала находиться в руках Советов и органов местного самоуправления. Попытка военного переворота (казавшаяся многим попыткой реставрации монархии) противоречила логике развития событий и могла привести лишь к радикализации революционных настроений, что и произошло. Корниловское выступление изначально было обречено. Но именно корниловский мятеж расчистил большевикам путь к власти.

Между тем большевики в полулегальных условиях быстро подготовили и провели свой Шестой съезд. Он проходил в Петрограде и его окрестностях с 26 июля (8 августа) по 3 (16) августа. На съезде присутствовало 157 делегатов с решающим и 110— с совещательным голосом, представлявших 162 партийные организации. Однако общее количество членов партии было, скорее всего, неизвестно и самим руководителям, потому что на съезде звучали разные цифры — от 200 до 240 тысяч. Можно предположить, что по факту их на тот момент было еще меньше, ибо антибольшевистская кампания была в самом разгаре, и многие из тех, кто вступил в нее в марте-апреле, к этому времени ее уже покинули. Во всяком случае, мандатная комиссия подтвердила наличие 176 750 членов партии, и эта цифра кажется более реальной. Средний возраст участников съезда составил 29 лет, при минимальном возрасте в 18, и максимальном в 47 лет. 94 человека имели высшее и среднее образование, что составляло примерно треть от общего числа делегатов. Преобладали рабочие и профессиональные революционеры из числа интеллигентов. Бросалось в глаза отсутствие студентов и лиц интеллектуального труда. Володарский в своем выступлении был вынужден признать: «Наша партия страдает от отсутствия интеллигентных работников: студенчество от нас ушло и больше к нам не вернется. Остался единственный выход — подготовлять работников из рабочих»[350]. Было заявлено, что партия имеет 41 печатный орган с общим ежедневным тиражом в 235 000 экз., не считая «Правды», которая в этот период издавалась под другим названием.

Съезд признал и утвердил ленинское положение о том, что мирное развитие революции закончилось, и власть в стране перешла в руки буржуазии. Советы более не являются частью механизма власти, они превратились в простые клубы. Поэтому лозунг «Вся власть Советам!» был временно снят. По этому вопросу на съезде возникла дискуссия, так как часть делегатов (прежде всего Ногин, Сми- дович, Володарский и Ярославский) считала возможным продолжать мирную борьбу за влияние в Советах, а любое обострение обстановки находила выгодным лишь контрреволюции. Съезд, однако, принял лозунг вооруженного восстания и завоевания власти пролетариатом при опоре на беднейшее крестьянство, но никаких сроков, как и плана конкретных мероприятий по подготовке восстания заявлено не было. Была обсуждена и утверждена экономическая программа партии, заключавшаяся в национализации банков и крупной промышленности, конфискации помещичьих земель, установлении рабочего контроля над производством и потреблением. По сути, это была программа внедрения основ государственного капитализма, но лишь с той разницей, что власть предполагалось передать вооруженному народу.

Как раз в это время Ленин работает над своим основным трудом 1917 года — «Государство и революция», который многие исследователи называют самым утопическим произведением Ленина из всего, что было им написано. Действительно, отдельные постулаты этой книги поражают крайней степенью упрощения вопросов государственного управления. Государство после революции, по Ленину, — это вооруженные рабочие, а все остальные граждане превращаются в служащих по найму у этого «государства». Политическая структура такого государства совершенно не определена. С экономической точки зрения такое государство должно представлять собой «один всенародный, государственный «синдикат». Но вопросы руководства таким синдикатом остаются за скобками, главное для Ленина — равенство участников производственного процесса по отношению к владению средствами производства: «Все дело в том, чтобы они работали поровну, правильно соблюдая меру работы, и получали поровну. Учет этого, контроль за этим упрощен капитализмом до чрезвычайности, до необыкновенно простых, всякому грамотному человеку доступных операций наблюдения и записи, знания четырех действий арифметики и выдачи соответственных расписок». Ленин призывает организовать такой контроль над капиталистами и «за господами интеллигентиками», который будет действительно универсальным, всеобщим и всенародным, т. е. таким, от которого нельзя будет уклониться никому. Но, таким образом, организующая сущность государства подменяется одной гипертрофированной функцией контроля. То, о. чем пишет Ленин, перестает быть политическим государством, и сам Ленин это признает: «Все общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы. Но эта «фабричная» дисциплина, которую победивший капиталистов, свергнувший эксплуататоров пролетариат распространит на все общество, никоим образом не является ни идеалом нашим, ни нашей конечной целью, а только ступенькой, необходимой для радикальной чистки общества от гнусности и мерзостей капиталистической эксплуатации и для дальнейшего движения вперед».

Т.е. можно предположить, что Ленин мыслил себе этот период «государства-синдиката» как весьма непродолжительный по времени, предполагая использовать организационный потенциал буржуазии под контролем «вооруженных рабочих». Но стоит заметить: в дальнейшем гипотетический контроль со стороны рабочих был заменен в реальности контролем со стороны партии, а сама схема превратилась в реально действующую модель. Как отмечалось выше, для Ленина были весьма характерны такие «подстановки», когда «идеальные» элементы, присутствующие в теории или мышлении, на практике заменялись теми, которые были единственно возможны в конкретной реальной ситуации.

Экстрактом ленинской работы «Государство и революция» является его брошюра «Удержат ли большевики государственную власть?», сочинение по форме полемическое, а по сути — программное. Оно было написано в

конце сентября, т. е. уже после корниловского мятежа и победы большевиков на перевыборах Петроградского и Московского Советов. Главные мысли Ленина заключаются в следующем: пролетариат должен уничтожить старый государственный аппарат и поставить на его местно новый — Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые, по мнению Ленина, совмещают «выгоды парламентаризма с выгодами непосредственной и прямой демократии»; в этой ситуации рабочий контроль (над производством и распределением) становится инструментом формирования совершенно иных социально-экономических отношений. Далее, по Ленину, необходимо провести национализацию банков и объединение их в единый государственный банк, который станет мощным инструментом такого контроля со стороны рабочего государства. Банковские, торговые и др. служащие превращаются в государственных, т. е. подчиненных контролю Советов депутатов. Следующей ступенью, по мысли Ленина, станет «принудительное синдицирование», т. е. объединение разного рода промышленников в союзы, по примеру Германии. Об этом Ленин подробно говорит в другой своей брошюре — «Грозящая катастрофа и как с ней бороться». Такая мера значительно облегчает возможность контроля над предпринимателями со стороны государства. Кстати, в этой работе можно в очередной раз обнаружить противоречивость суждений Ленина: с одной стороны, он заявляет, что буржуазное государство не в состоянии контролировать буржуазию, т. к. бюрократия тысячами нитей сама связана и переплетена с буржуазией, а с другой, он же утверждает, что внедрение чекового обращения есть эффективная форма такого контроля со стороны именно буржуазного государства. Такая противоречивость объяснима только в одном случае: реальное ленинское видение исторической ситуации было гораздо более широким и многовариантным, чем его взгляды, представленные в текстах этого периода. Очень многие положения ленинских работ имеют чисто пропагандистскую направленность, ему просто необходимо обосновать свою логику, логику собственной тактики, ориентированной на захват власти. Ленин убеждал своих соратников в исторической обусловленности этой тактики исходя из конкретной расстановки сил. Но это не значит, что он был фанатиком «немедленного социализма». Ленинские тексты 1917 года не имеют никакого теоретического значения — это публицистика, за которой скрываются поиски наиболее оптимальных вариантов захвата и удержания власти, плюс попытка доказать, что все это делается по Марксу. Сумеют ли рабочие осуществить тот контроль, о котором говорит Ленин, или не сумеют, для него не столь важно, — главное для него, — удержать власть до победы всемирной социалистической революции. Об этом Ленин прямо заявил в заключительной части работы «Удержат ли большевики государственную власть?» и в работе «К пересмотру партийной программы». Многим историкам кажется очевидным убеждение Ленина в том, что кризис, вызванный мировой войной, неизбежно вызовет революции в Европе. Однако в работе «К пересмотру партийной программы», написанной 6–8 октября, есть существенная оговорка: «Мы не знаем, как скоро после нашей победы придет революция на Западе. Мы не знаем, не будет ли еще временных периодов реакции и победы контрреволюции после нашей победы, — невозможного в этом ничего нет, — и потому мы построим, когда победим, «тройную линию окопов» против такой возможности».[351] Ленин заявляет, что первый шаг к социализму есть «государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего на- рода и постольку переставшая быть капиталистической монополией»[352]. Ленин впоследствии дал не одно определение социализма, но, скорее всего, именно это определение наиболее точно отражало генезис его взглядов на социально-экономическую природу социализма. Для Ленина было самоочевидным, что выход из кризиса возможен только при максимальной степени вмешательства государства в экономику, т. е. сама историческая ситуация давала шанс апробировать государственный капитализм в качестве первого шага к социализму. Весь вопрос был в том — в чьих руках будет власть. И держаться за власть в случае победы, по его мнению, надо было до конца.

До корниловского мятежа, т. е. в течение июля и до конца августа, Ленин пытается просчитать последствия июльского поражения и найти оптимальную линию поведения для большевиков в новых условиях. Его мысли обращаются к Москве. Не имея точной информации, а располагая лишь сведениями, почерпнутыми из газет, Ленин убеждает самого себя, что именно Москва, как крупный пролетарский центр, может стать центром возрождения революционного движения. Еще более укрепляет его в этой мысли общегородская стачка московских рабочих в дни Московского государственного совещания. Ленин не исключает возможности образования в Москве рабочего правительства, противостоящего Временному правительству, и созыв Учредительного собрания по почину большевиков. Эта идея будет присутствовать в его размышлениях до середины октября, когда, после беседы с посланцем МК РСДРП (б) И.А. Пятницким, он убедится в неадекватности своих суждений, узнав, что настроения многих членов МК ничем не отличаются от каменевских.

В дни корниловского выступления Ленин быстро осознает, что это выступление можно использовать в своих интересах, а борьбу против Корнилова трансформировать в гражданскую войну, увлекая массы своими лозунгами и заставив их диктовать свои условия Керенскому. В письме ЦК РСДРП (б) от 30 августа (12 сентября) Ленин призывает: «Увлекать их дальше, поощрять их избивать генералов и офицеров, высказывавшихся за Корнилова, настаивать, чтобы они требовали тотчас передачи земли крестьянам, наводить их на мысль о необходимости ареста Родзянки и Милюкова, разгона Государственной думы, закрытия «Речи» и др. буржуазных газет, следствия над ними».

Быстрый и легкий разгром корниловского мятежа и оформившийся в эти дни на почве общей угрозы союз большевиков с эсеро-меньшевистским блоком направляет ход ленинских мыслей в иное русло. Ленин предлагает эсерам и меньшевикам вариант компромиссного решения проблемы власти. Компромисс должен был заключаться в устранении правительства Керенского и образовании нового правительства из представителей социалистических партий без большевиков. Это правительство, ответственное перед ЦИК, должно было, по мысли Ленина, подготовить в кратчайшие сроки созыв Учредительного собрания. Большевики же, не входя в правительство, получали бы возможность широкой пропаганды своих лозунгов и открытой деятельности в местных Советах. Логика Ленина очевидна — возможность свободной массовой агитации и наметившийся рост антибуржуазных настроений в обществе на фоне общенационального кризиса дадут большевикам в конечном итоге большинство на Втором съезде Советов, и тогда можно будет мирно передать власть Советам. Сдача ладьи обеспечивает взятие ферзя. Ленинская статья «О компромиссах» была написана 1 сентября, но уже 3 сентября, ознакомившись с газетами, Ленин делает приписку о том, что предложение компромисса запоздало. Тем не менее, статья была опубликована 6 сентября в газете «Рабочий путь». Причем содержание этой статьи, в которой Ленин предложил вариант мирного развития революции и вновь выдвинул лозунг «Вся власть Советам!», показалось руководству РСДРП (б) наиболее приемлемым с точки зрения логики развития событий. Сам же Ленин уже к 12 сентября, ознакомившись с содержанием эсеровских и меньшевистских газет, пришел к выводу, что его предложение компромисса отвергнуто. Именно с этого момента начинается хотя и временное, но радикальное расхождение Ленина с большинством членов ЦК в оценке политической ситуации, продлившееся около четырех недель.

Как раз в эти дни меняется соотношение сил в Петроградском и Московском Советах. После того, как в ночь на 1 сентября Петроградский Совет принимает большевистскую резолюцию «О власти», 9 сентября, потерпев поражение при голосовании вопроса о доверии, подает в отставку старый президиум Петроградского Совета во главе с Чхеидзе. 25 сентября тайным голосованием на пропорциональных основах был переизбран Исполнительный Комитет Петросовета. Из 44 избранных членов две трети были большевиками. Президиум Петроградского Совета также был переизбран: в него вошли 4 большевика, 2 эсера и 1 меньшевик. Председателем Петроградского Совета был избран Троцкий. Перевыборы Московского Совета также принесли победу большевикам. Председателем Совета был избран Ногин. Когда первые сведения о большевизации столичных Советов доходят до Ленина, он в очередной раз пересматривает тактическую линию и начинает агитацию за немедленное восстание. В середине сентября он пишет два письма в ЦК РСДРП (б), известные под заглавиями «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание». Ленин прямо и недвусмысленно заявляет: «Получив большинство в обоих столичных Советах рабочих и солдатских депутатов, большевики могут и должны взять власть в свои руки»1. В противоположность тому, что было заявлено в «Апрельских тезисах», Ленин уже не призывает ждать стихийного подъема масс, а просто предлагает организовать восстание, опираясь на поддержку столичных Советов. При этом он ссылается на большинство в столичных Советах и революционный подъем в провинции, где, по существу, властвуют местные Совдепы. Как весомые аргументы в пользу немедленного восстания Ленин рассматривает колебания в стане эсеро-меньшевиков, разрыв их коалиции с кадетами, усиление левого интернационалистского крыла и в той, и в другой партии. Он отказывается признавать Демократическое совещание, собираемое в эти дни по инициативе лидеров «революционной демократии», в качестве парламента, заявляя, что это совещание меньшинства народа. Решение же вопроса о власти должно принадлежать большинству — рабочим кварталам Петрограда и Москвы. Есть еще один аргумент, но весьма искусственный — Ленин убеждает своих единомышленников в том, что Керенский готовит сдачу Питера немцам. Единственный факт, который может служить доказательством этой версии — Временное правительство начинает подготовку переезда в Москву. Но дальше намерений дело, как известно, не пошло.

Судя по содержанию работы «Марксизм и восстание», Ленин допускал возможность восстания уже в ближайшие дни, ибо в конце статьи он говорит об окружении Александринки, т. е. Александринского театра в Петрограде, где с 14 по 22 сентября 1917 года проходило Демократическое совещание. Не случайно в эти же дни он пишет работу «Русская революция и гражданская война», в которой настаивает на немедленной передаче власти Советам, как единственном средстве избежать гражданской войны. В письме председателю Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии И.Т. Смилге (27 сентября) Ленин предлагает новый вариант — «власть должна немедленно перейти в руки Петроградского Совета, который передаст ее съезду Советов»1. Речь шла о передаче власти под давлением армейских и флотских организаций. Лидер большевиков все более и более напоминает шахматиста, пытающегося найти оптимальный ход для эффектного окончания партии.

Но одни и те же факты служили основанием для совершенно разной оценки ситуации Лениным и большинством членов ЦК. Если Ленин увидел в большевизации Советов великолепный шанс провести захват власти под маркой Советов, то ЦК большевиков на своем заседании 15 сентября воспринял ленинское предложение разогнать Демократическое совещание как неоправданную авантюру. Большевизация Советов была воспринята многими членами ЦК как весомый аргумент как раз в пользу мирного развития революции, ибо в лице Петроградского и Московского Советов появлялся, по их мнению, великолепный рычаг для давления на ЦИК и Временное правительство. В конечном итоге, появлялась возможность добиться созыва Второго съезда Советов и передачи власти на этом съезде Советам или объединенному социалистическому правительству с участием большевиков. Доводом в пользу умеренной тактики служила угроза спровоцировать вооруженное выступление объединенной контрреволюции и тем самым развязать гражданскую войну в невыгодных для себя условиях. Поэтому участники совещания 15 сентября, по воспоминаниям Н.И. Бухарина, решаются на небывалый шаг — сжигают все копии ленинских писем, привезенные в Петроград И.Т. Смилгой, а оригиналы надежно прячут от греха подальше.

Однако умеренное большинство ЦК не приняло во внимание тот факт, что Керенский и его окружение ни в коей мере не собирались делить власть с большевиками, а социально-экономический кризис принял общенациональный характер и вплотную подвел к краху российской государственности. Выходом из этой ситуации могла быть только диктатура — либо контрреволюционная, либо революционная. Именно констатации этих очевидных фактов была посвящена ленинская статья «Кризис назрел». В конце статьи, направляемой со связным в Петроград, Ленин сделал приписку, что он подает в отставку с поста члена ЦК и оставляет за собой право агитации за восстание «в низах партии и на съезде партии». (Большевики предполагали созвать очередной партийный съезд

17 октября.) Не стесняясь в выражениях, Ленин заявляет, что течение против восстания, имеющееся в верхах партии, необходимо побороть. Он также считает абсолютно неверным призыв Троцкого ждать созыва Второго Съезда Советов, т. к. «это значит пропустить недели, а недели и даже дни решают теперь все». Назначать восстание на определенный день, по мнению Ленина, — глупость, ибо в этом случае власть просто не дадут взять.

Однако поведение эсеров и меньшевиков на Демократическом совещании, равно как и яро антибольшевистская позиция Керенского заставляют многих членов ЦК большевиков довольно быстро изменить свои взгляды на характер политического процесса. Третьего октября ЦК постановил тайно вызвать Ленина в Петроград. Пятого октября ЦК принял решение выйти из Предпарламента (Временного Совета республики) сразу же после его открытия 7 октября — как только будет оглашена большевистская декларация. Это решение было принято абсолютным большинством голосов, против проголосовал только Каменев. В свою очередь, он заявляет о своей отставке с постов руководителя большевистской фракции в ЦИК и Петроградском Совете. Эта отставка, как и отставка Ленина неделей раньше, не была принята членами ЦК. 7 октября газета «Рабочий путь» начала публиковать ленинскую статью «Кризис назрел». В эти же дни Петроградский Совет блокирует решение правительства о выводе на фронт частей Петроградского гарнизона. После этого на сторону большевиков переходят даже те полки (например, Преображенский и Волынский), которые в дни кризиса 3–5 июля были на стороне Временного правительства. Мельгунов в своей работе «Как большевики захватили власть» подает это событие как ключевое на пути большевиков к власти, хотя с этим можно поспорить.

К этому времени Временное правительство было полностью дискредитировано и в глазах революционно настроенных масс, и в глазах буржуазии. Разочаровался в этом правительстве и городской обыватель. Ни одна из проблем, стоявших перед Временным правительством, так и не была решена. На фоне разрастающегося финансово- экономического кризиса, резкого роста инфляции, самовольных захватов помещичьих земель в провинции, нарастающего недовольства продолжением войны в самой армии, постоянные отсрочки созыва Учредительного собрания, попытки создать квазипарламентские политические институты, вроде Временного совета республики, начинают раздражать и многих из тех, кто до этого поддерживал «революционную демократию». Н.Н. Суханов писал: «Корниловщина вызвала не только ускоренную большевизацию Советов и рабоче-крестьянских масс. Она резко отразилась и на текущей политике советских противников Ленина. Меньшевики и эсеры, господствующие в ЦИК, были по-прежнему далеки от большевизма, но и они сдвинулись со своих мест и откатились налево»[353]. В этих партиях возникла реальная оппозиция партийным верхам, «течения» превратились во фракции. Левые эсеры и левые меньшевики не просто критикуют Временное правительство, они уже предлагают свою альтернативу — «однородное социалистическое правительство». Эта идея пользуется популярностью и у умеренных большевиков, которые выступают за передачу власти Советам, но в рамках советской демократии. Зиновьев в газете «Рабочий путь» пытался даже набросать наскоро экономическую программу такого правительства: «Отказ в уплате долгов, сделанных в связи с войной, будет одним из первых шагов правительства, порвавшего с буржуазией. Частичная экспроприация крупнейших богачей в пользу государства будет вторым шагом…»[354].

В эти же сентябрьские дни ЦИК под давлением всех левых элементов «революционной демократии» был вынужден легализовать отряды Красной гвардии. Еще в дни корниловского путча в Красную гвардию Петрограда записалось около 25 ООО рабочих. Часть их ушла после подавления мятежа, но сама структура сохранилась и с середины сентября стала пополняться новыми кадрами. 25 сентября в Кронштадте открылся 2-й съезд депутатов Бал- тфлота. Был избран Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт), в который вошли большевики, эсеры и анархо-коммунисты. Председателем Центробалта был избран большевик П.Е. Дыбенко. Резолюция, принятая на этом съезде, гласила, что Балтийский флот больше не подчиняется Временному правительству. Отказывались подчиняться Временному правительству и многие местные Советы. Логика развития событий работала на большевиков.

7 октября Троцкий огласил на заседании Предпарламента декларацию, в которой сравнил этот квазипредставительный орган с Булыгинской думой. Он обвинил буржуазию и Временное правительство в намерении сорвать созыв Учредительного собрания. После этого фракция большевиков покинула Мариинский дворец.

10 октября в Петроград нелегально вернулся Ленин. Поздно вечером в тот же день состоялось заседание ЦК большевиков, на котором Ленин выступил с двухчасовым докладом, убеждая членов ЦК в необходимости скорейшего проведения восстания и взятия власти в свои руки. ЦК принимает решение о проведении восстания. Против выступили только Л.Б. Каменев и Г.Е. Зиновьев. Однако, давая принципиальное согласие на проведение восстания в ближайшем будущем, большинство членов ЦК уходит от конкретных дат и детализации самого плана восстания. Ленин продолжает ощущать противодействие со стороны некоторых членов ЦК, и со стороны руководителей Военной организации (т. н. «Военки»). Они лучше других знают о том, что техническая подготовка восстания крайне слаба, настроение рабочих масс колеблется, а потому боятся повторения июльских событий в еще более жестком варианте.

Эти настроения части верхушки большевиков отчетливо проявились в ходе съезда Советов Северной области, проходившего в Петрограде с 11 по 13 октября. На съезде доминировали представители большевиков и левых эсеров. Ленин и поддерживающие его большевики рассчитывали, что этот съезд станет начальной фазой операции по свержению Временного правительства. Но ошиблись. Большинство делегатов идею немедленного восстания не поддержали. Аргументированные возражения привели члены Бюро Военной организации ЦК большевиков Невский и Подвойский: восстание не готово технически. Возражения против немедленного восстания прозвучали и на Петроградской общегородской партийной конференции 10 октября. И эти возражения были вполне резонными. Настроения в обществе быстро менялись, время работало на большевиков. Именно внутрипартийная демократия, постоянные дискуссии и живые обсуждения реальной ситуации (которая также все время менялась) позволили большевикам выбрать наиболее оптимальное время для проведения восстания, когда Временное правительство оказалось почти в полной изоляции. Это не было навязанное Лениным решение, как представляют октябрь 1917 года некоторые историки, это была коллективная воля большинства партии. В этом один из секретов успеха восстания.

11 октября военный отдел Петроградского Совета принял положение об организации Революционного штаба обороны города (подразумевая как внешнюю, так и внутреннюю угрозу революции). 12 октября этот штаб был переименован в Военно-революционный комитет. Первое организационное заседание этого комитета было проведено в ночь на 19 октября, а уже 20 октября было избрано бюро ВРК и первый председатель — левый эсер Лазимир. В ночь на 22 октября в части петроградского гарнизона были направлены первые комиссары ВРК. Н.Н. Суханов по этому поводу заметил в своих записках: «По существу дела, переворот совершился в тот момент, когда Петербургский гарнизон, долженствующий быть реальной опорой Временного правительства, признал своей верховной властью Совет, а своим непосредственным начальством — Военно-революционный комитет. Такое постановление, как мы знаем, было принято на собрании представителей гарнизона 21 октября».

Это не совсем так. Разумеется, переход петроградского гарнизона на сторону большевиков сыграл свою роль, но главное было в том, что Временное правительство оказалось в историческом тупике, в почти абсолютной политической изоляции — и, одновременно, перед фактом глубочайшего политического и экономического кризиса, который воочию был виден всем. Именно это помогло большевикам нейтрализовать влияние правого крыла «революционной демократии» к концу октября, создавая тем самым необходимую социально-психологическую атмосферу для переворота. На первое место в эти дни выходит проблема продолжения войны. Армия в массе своей воевать просто не хотела. О необходимости заключить скорейший мир с немцами заявил военный министр Верховский. И 22 октября был уволен в отставку. Проблемы войны была теснейшим образом связана с проблемой земли. Массовая демобилизация армии привела бы к появлению в стране миллионов крестьян (вчерашних солдат), готовых решать эту проблему явочным порядком, т. е. к массовым бунтам и захватам помещичьих земель. Это понимала верхушка ЦИК и правительство, и именно поэтому война продолжалась. Кроме того, существовала сильная экономическая зависимость от стран Антанты. Но продолжение войны с каждым днем усиливало экономические проблемы России. И выход из войны, и продолжение войны при сохранении коалиционного правительства одинаково означали национальную катастрофу в ближайшем будущем. Это был замкнутый круг из взаимосвязанных проблем. Именно об этом говорил в своих работах Ленин.

Но значительная часть большевиков психологически не была готова к полному разрыву с «революционной демократией», а захват власти через восстание означал именно такой разрыв. Гораздо более приемлемым вариантом, как уже говорилось выше, казалось участие в «однородном социалистическом правительстве». Само же возможное восстание рассматривалось большевиками не как социалистическая революция, а как чисто технический акт, позволяющий укрепить позиции «советской демократии» и отбросить от власти буржуазию. Именно так воспринимали это восстание и идущие за большевиками массы. Суханов писал: «Я констатирую, что о социализме как цели и задаче Советской власти большевики в прямой форме тогда не твердили массам, а массы, поддерживая большевиков, и не думали о социализме. Но в косвенной, неясной форме проблема «немедленного социализма» была все же поставлена. Вообще центральные вожди большевизма, видимо, твердо решили произвести социалистический эксперимент: этого требовала и логика положения. Но перед лицом масс опять-таки никакие точки над «и» не ставили».

Умеренных большевиков пугал не столько сам политический разрыв с блоком «революционной демократии», сколько невозможность справиться с ситуацией (как политической, так и экономической) после захвата власти. Лучше всего эти настроения выразил Л.В. Луначарский в частном письме от 10 октября: «Озлобление против нас колоссально растет на правом полюсе, и приверженцы его множатся. Растет страшное недовольство — и в рабочей, солдатской, крестьянской среде, оно здесь пугает меня — теперь много анархического, пугачевщинско- го (так в тексте. — А. 5.). Эта серая масса, сейчас багровокрасная, может наделать больших жестокостей, а с другой стороны, вряд ли мы при зашедшей так далеко разрухе сможем, даже если власть перейдет в руки крайне левой, наладить сколько-нибудь жизнь страны. И тогда мы, вероятно, будем смыты той же волной отчаяния, которая вознесет нашу партию к власти. Кадеты как будто на это и держат курс!»[355]

Оппозиция Ленину в верхушечной части партии исходила именно из подобных опасений. Такой провал означал полную дискредитацию не только большевизма, но и в целом социалистических идей в России на длительную перспективу. Некоторые из старых большевиков (например, Рыков и Ногин) считали это гораздо большей опасностью, чем компромисс с идейными противниками. Говоря об однородном социалистическом правительстве, они имели, прежде всего, в виду коллективную ответственность за все мероприятия по социализации и национализации. Между тем, антибольшевистские настроения в эсеровской и меньшевистской партиях не позволяли надеяться на практическое осуществление этой идеи. Левоменьшевистская группа Мартова и левые эсеры не могли перебороть эти тенденции до 24 октября, когда, уже в последний момент перед выступлением большевиков, Предпарламент проголосовал за формулу Мартова, означавшую недоверие Временному правительству и призывавшую к мирному решению конфликта. Но было уже поздно. Кроме того, сам Керенский и его окружение сознательно шли на обострение ситуации, считая, что у них есть все средства держать события под контролем. Если верить воспоминаниям А.И. Верховского, Керенский сам стремился спровоцировать выступление масс, ожидая прибытия войск с фронта между 24 и 30 октября. Очевидно, этой цели служили налеты юнкеров и правительственной милиции на редакции большевистских газет «Рабочий путь» и «Солдат» утром 24 октября. Керенский явно переоценил свои возможности.

К 24 октября в столице сложилась патовая ситуация. Ни одна из сторон не решалась начинать активные действия. Троцкий последовательно проводил свою линию на взятие власти под прикрытием Второго съезда Советов, который должен был начать свою работу 25 октября. Временное правительство само ускорило развязку, отдав приказ о разведении мостов через Неву. В ответ на это ВРК взял большинство мостов (за исключением Дворцового и Николаевского) под свой контроль. Тем самым механизм ВРК был приведен в действие, и далее уже не люди вели события, а события вынуждали людей к определенной логике поведения в данной ситуации. К вечеру был установлен контроль над Центральным телеграфом и Петроградским телеграфным агентством. Это и явилось, по существу, началом боевых действий ВРК, началом восстания. Далее уже сама логика развития событий вынуждала большевиков ко все более и более активным действиям. Но речь до определенного момента шла только о контроле над Петроградом и блокировании Зимнего дворца. Троцкий, выступая на заседании большевистской фракции съезда Советов, заявил, что Временное правительство будет арестовано только в том случае, если оно не подчинится решениям Второго съезда Советов о передаче ему всей полноты власти в стране. Несомненным является тот факт, что именно появление Ленина в Смольном в ночь на 25 октября заставило членов ВРК перейти к непосредственным действиям по захвату власти. Блокирование Зимнего дворца, а затем его захват и арест министров были произведены без видимых усилий и какого-либо активного сопротивления противной стороны: из Зимнего дворца ушли казаки, женский ударный батальон и большинство юнкеров, собранных для его защиты. До последнего момента во дворце оставалось не более 500 юнкеров, но и они не оказали особого сопротивления. Оцепление Зимнего дворца и Дворцовой площади составили не менее 13 ООО солдат, красногвардейцев и матросов. Цифры говорят сами за себя. Количество жертв этой исторической ночи было минимальным: историки называют разные цифры, не превышающие 15 человек. Парадоксальным было и то, что переворот явился неожиданностью и для многих видных большевиков. Об этом в письме своей жене признавался, например, Луначарский. Он писал: «Переворот был сюрпризом и со стороны легкости, с которой он был произведен. Даже враги говорят: «Лихо!»[356]

Именно легкость, с которой был осуществлен арест министров Временного правительства, резко изменила настроение многих рядовых делегатов Второго съезда Советов, до этого момента колеблющихся и склоняющихся к поддержке предложения Мартова избрать комиссию по примирению между враждующими сторонами. До низложения Временного правительства большевики не имели абсолютного большинства среди делегатов съезда. Теперь они его получили. В 3 часа 30 минут утра Луначарский (до того сам поддерживавший предложение Мартова) огласил написанное Лениным постановление о взятии власти в стране Вторым Всероссийским съездом Советов и передаче власти непосредственно местным Советам. Оно было встречено овацией. Тем самым новая власть обрела некоторое подобие легитимности. Вечером 26 октября Ленин выступил перед делегатами съезда с докладами о мире и о земле, после чего соответствующие декреты были утверждены съездом. На этом же заседании съезд принял по докладу Троцкого постановление об организации первого советского правительства — Совета Народных Комиссаров. Троцкий в своих мемуарах утверждает, что это название предложил он, на что Ленин ответил: «Народные комиссары? Что ж, это, пожалуй, подойдет. А правительство в целом?

— Совет Народных Комиссаров?

— Совет Народных Комиссаров, — подхватил Ленин, — это превосходно: пахнет революцией»[357]. Правда, из других источников следует, что название «Совет Народных Комиссаров» предложил Каменев.

Но мало было захватить власть в Петрограде. Ее надо было еще установить в стране и суметь удержать. Общеизвестно, что в Москве события приняли гораздо более драматичный характер: фактически там образовался первый очаг гражданской войны. Бои на улицах Москвы между войсками ВРК и войсками Комитета общественной безопасности (сторонниками Временного правительства) шли до 3 ноября. Выехавший накануне выступления большевиков на фронт министр-председатель А.Ф. Керенский вместе с генералом Красновым организовал наступление казачьих войск на Петроград и к 28 октября взял Царское Село. В самом Петрограде 29 октября вспыхнул мятеж юнкеров, который был подавлен в течение суток. Бои под Петроградом с войсками Керенского — Краснова закончились переговорами, на которых делегацией балтийских матросов было подписано соглашение, по которому они обещали пропустить казаков на Дон (причем казаки пообещали выдать Керенского), одновременно признав необходимость добиваться отставки Ленина и Троцкого.

Часть руководства большевиков во главе с Каменевым, Рыковым и Рязановым считала, что большевики в масштабах страны неизбежно окажутся в изоляции, а это чревато глубочайшим социально-экономическим кризисом и гражданской войной. События в Москве, где бои на улицах приняли затяжной характер, как будто подтверждали правоту умеренных большевиков. Правительство большевиков в эти дни бездействовало, функции правительства до 3 ноября выполнял Военно-революционный комитет. С 28 октября умеренные большевики вели переговоры с меньшевиками о создании «однородного социалистического правительства». Викжель (Всероссийский исполнительный комитет работников железнодорожного транспорта), который контролировали меньшевики, выдвинул ультиматум новому правительству, угрожая саботажем транспортных перевозок. Меньшевистское руководство Викжеля настаивало на создании однородного социалистического правительства из всех левых партий, ответственного перед неким Народным Советом, призванным временно заменить Учредительное собрание. Участие большевиков в этом правительстве допускалось, но без Ленина и Троцкого. Лишь победа большевиков в Москве 3 ноября и непосредственная угроза репрессивных действий со стороны ВРК заставили Викжель отступить и укрепили положение Ленина, Троцкого и их сторонников. 3 ноября было проведено последнее заседание согласительной комиссии при Викжеле. Однако Каменев и умеренные большевики продолжали выступать за однородное социалистическое правительство и расширение состава ВЦИК. 8 ноября Каменев был смещен с поста председателя ВЦИК. За 4 дня до этого Каменев, Зиновьев, Рыков, Милютин и Ногин демонстративно вышли из ЦК, одновременно подал в отставку ряд наркомов. Одним из поводов к этой коллективной отставке послужило закрытие всей оппозиционной прессы (включая эсеровские и меньшевистские издания) в эти критические дни. Влияние социал-демократических идеалов было еще весьма заметно в партии большевиков. И Ленин не мог с этим не считаться. Кроме того, он не хуже других видел опасность изоляции большевистского руководства, делая в эти дни все возможное для сближения своих позиций с позициями левых эсеров. Но для него это было не принципиальным моментом, а продолжением шахматной партии: он искал варианты сохранения власти с минимальными уступками мелкобуржуазным партиям. Ставка была сделана на выборы в Учредительное собрание (большевики рассчитывали получить не менее 30 % мандатов). Поэтому и правительство большевиков официально именовалось Временным рабоче-крестьянским правительством. Тем самым подчеркивалось, что большевики берут власть до Учредительного собрания, не собираясь посягать на его прерогативы. В этот период никто из противников Ленина не считал власть большевиков имеющей хоть какие-то шансы удержаться в течение долгого времени. И это убеждение громадного числа людей во временном характере власти, как это ни парадоксально, работало на большевиков. Зачем свергать правительство, которое рано или поздно падет само. В эсеровской газете «Воля народа» 4 ноября 1917 года появилась статья М. Павловского «Правительство большевиков», которая заканчивалась знаменательной фразой: «Пусть история совершит свой круг. Большевики у власти — ее неизбежный цикл».

Между тем, проведя первую чистку в своих рядах (в рамках внутрипартийной демократии), Ленин укрепил руководство партии и правительство людьми, способными в случае необходимости пойти на крайние меры. Он был готов к любым комбинациям, к любым экспериментам, к любым вариантам развития событий — но при одном условии: ни в коем случае не отдавать власть.

Итак, благодаря уникальному стечению обстоятельств, включающему в себя крайнюю степень дискредитации Временного правительства в общественном сознании, массовое недовольство продолжением мировой войны, глубочайший финансово-экономический кризис, нераз- решенность «земельного вопроса», быстрый рост массовых антибуржуазных настроений, нарастающую анархию в системе управления, а также благодаря энергичной и бескомпромиссной тактике, предложенной и отстаиваемой Лениным, — большевики взяли власть. Не меньшее значение имел тот факт, что переворот был осуществлен в условиях продолжающейся мировой войны, и возможности для вмешательства во внутренние дела России у большинства западных правительств (включая правительство США) были минимальными. Уникальное сочетание кризисных факторов, создавших крайне благоприятную ситуацию для взятия власти большевиками, само по себе ничего не значило, если бы не было максимально использовано Лениным для осуществления своей цели. Но использовать эту ситуацию Ленин смог только тогда, когда с ним выразила готовность пойти на радикальные шаги верхушка партии, многие члены которой до этого момента надеялись на более легитимные формы взятия власти. Как ни парадоксально, но существование внутрипартийной демократии внутри большевизма оптимизировало его политический потенциал. Именно постоянный диалог между Лениным и ЦК большевистской партии привел их к наиболее оптимальному выбору момента вооруженного переворота. Я утверждаю, что никакого «культа лидера» до 1917 года внутри большевизма не было, и дискуссия между Лениным и ЦК в сентябре-октябре 1917 года — блестящее тому доказательство. Парадоксальным в этой ситуации было и то, что на какое-то историческое мгновение большевики оказались выразителями надежд и чаяний значительной части русского народа. Бертран Рассел по этому поводу заметил: «Жажда мира и земли привела к широкой поддержке большевиков в ноябре 1917 г. той частью народа, которая впоследствии не обнаружила тяги к коммунизму»1. Разумеется, Б. Рассел имел в виду русское крестьянство.

Но приход к власти означал еще и новую, вторую за столь краткий период, трансформацию большевизма. Большевизм получил государственную власть, а партия большевиков превращается в правящую партию. Теперь большевизм нуждается в выработке «государственной идеи», которая помогла бы конституировать власть пролетарских слоев в некую государственную форму. Новая историческая ситуация диктовала иную логику поведения. Однако первые месяцы большевики с этим явно не спешили, предоставив широкое поле для инициативы самим пролетарским массам, тем самым претворяя в жизнь свои лозунги. И только после того, как результаты эксперимента показали всю глубину несоответствия между остротой политических и социально-экономических проблем и неспособностью их разрешения «инициативами снизу», началось структурирование нового государственного механизма.


Глава 8 Агония и смерть большевизма. 1918-1923


Первое большевистское правительство появилось на свет экспромтом. Оно и не могло появиться иначе, т. к. существовало несколько вариантов развития событий, и арест Временного правительства до определенного момента отнюдь не был предрешен. Но, получив одобрение своих действий от делегатов Второго съезда Советов и ввиду отказа левых эсеров (на тот момент) разделить с ними власть, большевики вынуждены были создать свое однопартийное правительство. Очевидно, это не отвечало интересам значительной части руководства большевиков, но в данной ситуации им ничего не оставалось, как подчиниться партийной дисциплине. Старый большевик Г.И. Ломов (Оппоков) впоследствии вспоминал, что Ленину приходилось ловить своих однопартийцев в коридорах Смольного и, держа за пуговицу, чтобы не убежали, буквально уговаривать войти в правительство. С.В. Леонов по этому поводу заметил: «Столь редкое в мировой практике коллективное нежелание входить в правительство свидетельствовало не только об остроте положения, неуверенности большевиков и о других «конъюнктурных» факторах, но и о том, что главным движителем безудержного стремления к власти, продемонстрированного Лениным и большевистской партией в 1917 г., являлось не столько властолюбие как таковое, сколько желание как можно скорее реализовать свою идеологизированную цель — диктатуру пролетариата»[358].

Кстати, и сам Ленин вначале решительно отказался от участия в правительстве, но затем под давлением соратников был вынужден уступить. Суханов в своих записках передает этот эпизод со слов Луначарского: «Сначала Ленин не хотел войти в правительство. Я, говорит, буду работать в ЦК партии… Но мы говорим — нет. Мы на это не согласились. Заставили его самого отвечать в первую голову. А то быть только критиком всякому приятно…»[359]

Выше уже было сказано, что критическая ситуация, в которой оказалось большевистское правительство уже в первые дни своего существования, парализовала всю его работу. Кроме того, противоречия между умеренными большевиками и радикалами привели к продолжительному правительственному кризису, который отнюдь не закончился после отставки нескольких наркомов 4 ноября 1917 года. Если в первые дни Ленин был абсолютно равнодушен к конкретным персоналиям в составе правительства, то затем он начинает постепенно подбирать людей, хоть в какой-то степени соответствующих его взглядам на ситуацию и отвечающих профессиональным требованиям данной должности.

Возможно, находясь в состоянии эйфории вследствие так легко полученной власти, Ленин вначале и не помышлял о партийной диктатуре. Выступая 26 октября на Втором съезде Советов с докладом о земле, он заявил: «И если даже крестьяне пойдут и дальше за социалистами-ре- волюционерами и если они даже этой партии дадут на Учредительном собрании большинство, то и тут мы скажем: пусть так. Жизнь — лучший учитель, а она укажет, кто прав, и пусть крестьяне с одного конца, а мы с другого конца будем разрешать этот вопрос. Жизнь заставит нас сблизиться в общем потоке революционного творчества, в выработке новых государственных форм. Мы должны следовать за жизнью, мы должны предоставить полную свободу творчества народным массам»[360].

И эта свобода на первых порах действительно была предоставлена. Первые месяцы нахождения у власти большевики не спешили инициировать процесс государственного строительства, многие их декреты, что замечено многими исследователями, носили чисто пропагандистский характер. Это признавал впоследствии и сам Ленин. В частности, выступая с политическим отчетом ЦК на XI съезде РКП (б) 27 марта 1922 года, он заявил следующее: «У нас была полоса, когда декреты служили формой пропаганды… когда большевики взяли власть и сказали рядовому крестьянину, рядовому рабочему: вот как нам хотелось бы, чтобы государство управлялось, вот декрет, попробуйте. Простому рабочему и крестьянину мы свои представления о политике сразу давали в форме декретов. Но эта полоса прошла…»[361]

Однако, предоставляя народу известную степень свободы и самостоятельности, Ленин оставлял за руководимым им правительством очень важную прерогативу: охрану завоеванной власти, борьбу с контрреволюцией. В условиях обострения внутренней и внешней борьбы это не могло затем не повести к дальнейшему усилению противоречий между декларируемой полновластностью местных Советов и концентрацией реальной власти в центре. Это был объективный процесс, не зависящий от воли конкретных лиц. Между тем, на Урале восстает атаман Дутов, на Дону пытается поднять казаков атаман Каледин, в самом Петрограде 28 ноября проходит массовая антибольшевистская демонстрация* В этой ситуации большевики идут на создание правительственной коалиции с левыми эсерами. После того, как коалицию с большевиками одобрил первый съезд ПЛСР (Партии левых социал-рево- люционеров) (19–28 ноября 1917 г.), семь представителей этой партии входят в состав Совнаркома.

Для большевиков во многом это был вынужденный шаг. Но он давал им значительное преимущество. Левые эсеры пользовались большой популярностью среди крестьянства, а без поддержки крестьянства большевики вряд ли могли себе позволить какие-то социальные эксперименты. В деревне же большевики осенью 1917 г. имели всего 203 партийные ячейки, в которых состояло примерно 4 тыс. крестьян. Благодаря поддержке левых эсеров стало возможно соглашение о слиянии ВЦИК с Крестьянским Исполнительным комитетом, причем в объединенном ВЦИК левые эсеры согласились остаться в меньшинстве.

Поворотным рубежом стал декабрь. Было подписано перемирие с Германией, это был первый шаг к сепаратному миру, к выводу России из войны. Дезертирство из армии приняло массовый характер, причем мужички дезертировали вместе с винтовками и пулеметами.

5 декабря был распущен Военно-революционный комитет, а 7 декабря создана Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с саботажем и контрреволюцией. Надо сказать, что к этому времени саботаж чиновников принял угрожающие размеры, грозя парализовать деловую жизнь городов. Ленин в записке Ф.Э. Дзержинскому предлагает ввести контроль (через домовые, фабрично-заводские, продовольственные комитеты, НКВД, а также введение «потребительско-рабочих» книжек) над «лицами, принадлежащими к богатым классам». Создание ВЧК в тот момент, несомненно, усилило власть большевиков, но если называть вещи своими именами, в длительной перспективе это был весьма рискованный шаг. Еще в ходе гражданской войны органы ВЧК стали предпринимать попытки освободиться от партийного контроля, были случаи открытого неповиновения чекистов местному партийному руководству и центру. Уже в те годы ВЧК превратилась в параллельный (партийным органам) центр власти, который, в силу специфики деятельности спецслужб и в условиях отсутствия элементарных демократических свобод, обладал определенными преимуществами. В дальнейшем история СССР наполнена фактами скрытой конкуренции между партией (давно утратившей большевистское содержание) и органами ВЧК — ОГПУ— НКВД — КГБ. В 1980-е годы КГБ обеспечил прикрытие пресловутой «политики перестройки», инициированной партийной верхушкой, что привело к стремительному краху КПСС и запоздалому «термидору». Но кто мог это предвидеть в 1917 году?

Самым важным и определяющим в декабре 1917 года становится вопрос о дальнейшей судьбе Учредительного собрания. Большевизм пришел к власти под лозунгом скорейшего созыва Учредительного собрания, и ликвидация этого органа без весомых на то причин однозначно выглядела бы как узурпация власти. Умеренные большевики во главе с Каменевым и Рыковым рассматривали Учредительное собрание как символ революционной демократии и предостерегали от репрессивных действий, могущих привести к развязыванию гражданской войны не только между большевиками и буржуазной контрреволюцией, но и между большевиками и прочими социалистическими партиями. Судьбу Учредительного собрания решили два фактора: массовая демобилизация армии (с армейскими комитетами, где большинство сохраняли эсеры и меньшевики, можно было теперь не считаться) и позиция левых эсеров, которые неожиданно для большевиков поддержали идею ликвидации Учредительного собрания. Ликвидация Учредительного собрания прошла почти безболезненно для большевиков, но стала прелюдией к гражданской войне. А гражданская война объективно становилась неизбежной, ибо только через нее для большевиков был возможен выход из того экономического тупика, в котором они оказались зимой 1918 года.

Еще 14 ноября ВЦИК и Совнарком приняли «Положение о рабочем контроле», но с каждым днем объектов для контроля оставалось все меньше и меньше — производство останавливалось, фабрики и заводы закрывались. Большевики получили в наследство от Временного правительства финансовый, транспортный и промышленный кризисы, громадный рост инфляции, острую проблему со снабжением городов продовольствием. Национализация банков в декабре вряд ли могла помочь в этой ситуации. Массовая эмиссия денежных знаков только усугубляла кризис, а введение «рабочего контроля» над заводчиками и фабрикантами привело к полной бесконтрольности самих рабочих. Введение повременной оплаты труда и сокращение рабочего дня резко снизили производительность труда. У части рабочих появилось настроение вседозволенности, производительный труд терял в их глазах всякий смысл. Город перестает быть промышленным центром, он не производит более товары для эквивалентного обмена с деревней. Крестьяне же не собирались отдавать продукты питания за обесцененные бумажки, которые им совсем не были нужны. Уже в феврале в городах центральной России стала ощущаться реальная угроза голода, которая еще более усилилась после подписания Брестского мира и оккупации Украины и Донской области германскими войсками. Это была угроза не только для большевиков, но и для государства, для городской цивилизации в целом. Начинается массовый отток городского населения (в том числе и рабочих) в деревню. Например, население Москвы к апрелю 1918 года по сравнению с началом года сократилось на 134 тыс. человек. Усиление экономических проблем и Брестский мир в очередной раз ударили по авторитету большевиков: только по официальным данным, численность партии к лету 1918 года уменьшилась на 200 тыс. человек и составила чуть менее 150 ООО.

До весны 1918 года власть большевиков держалась поддержкой значительной части промышленных рабочих и революционно настроенных солдат и матросов, а также благодаря действию Декретов о мире и земле, обеспечивших на какое-то время нейтралитет крестьянства. В какой-то мере на большевиков играла и та свобода, которую они первоначально предоставили местным Советам. Но ситуация быстро меняется. Уездные Советы начинают провозглашать свои местные республики, усиливая тем самым децентрализацию власти и анархию в системе управления. Не собираются отдавать свою власть и органы местного самоуправления (земские и городские управы), многие из которых продолжают находиться в оппозиции большевикам. До открытия Учредительного собрания большевики были вынуждены это терпеть. После разгона «Учредилки» возникла острая необходимость скорейшего конституирования рабочего государства и структурирования нового государственного аппарата.

Первый шаг в этом направлении был сделан на Третьем съезде Советов, открывшемся 10 января 1918 года. 62 % делегатов этого съезда были большевиками. Как известно, съезд одобрил разгон Учредительного собрания и принял «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». В этой декларации руководством большевиков было заявлено об отходе от унитарного принципа государственности и признании принципа федерализма. По инициативе левых эсеров в этот документ было добавлено два пункта, а именно: все дела местного значения должны были решаться исключительно местными Советами, кроме того, было дано поручение ВЦИК разработать основные положения советской Конституции и внести их на рассмотрение делегатам следующего съезда Советов. В новом составе ВЦИК большевики имели 160 мандатов (52,3 %), и это большинство, когда впереди уже не маячил призрак «Учредилки», позволило большевикам перейти к более самостоятельной внутренней и внешн-ей политике. Но как раз в этот момент резко обострились экономические проблемы, а вопрос о необходимости мира с немцами вызвал раскол внутри партии большевиков. Советское правительство вынуждено было продолжать политику хлебной монополии, начатую Временным правительством. Но промышленных товаров для эквивалентного обмена в городах уже просто не было. Кроме того, крестьянское хозяйство вообще было малотоварным. До 40 % хлеба на рынок до сих пор поставляло помещичье хозяйство, но с ним было покончено. Крестьяне охотно делили помещичью землю, но заниматься ее обработкой не спешили. Кроме того, наметился рост потребления сельхозпродуктов самими крестьянами. В результате в крупных городах норма выдачи хлеба сократилась к марту 1918 г. до 50—100 г. в день. Это вызвало голодные бунты и массовое недовольство рабочих.

Уже к концу декабря стало ясно, что условия подписания мира, предложенные Германией, будут крайне жесткими и невыгодными для России. 28 декабря 1917 г. (10 января 1918 г.) пленум Московского областного бюро, возглавляемого Ломовым (Оппоковым), Осинским (Оболенским), Максимовским, Сапроновым и некоторыми другими радикально настроенными большевиками, принял резолюцию с требованием прекращения мирных переговоров и разрыва дипломатических отношений со всеми буржуазными государствами. Подобную резолюцию принял и Петербургский комитет РСДРП (б). Так было положено начало течению «левых коммунистов» в самой большевистской партии, организационно оформившемуся к марту 1918 года. Возникнув в ходе дискуссии по вопросу подписания мира с Германией, впоследствии это течение выступило против принятого с подачи Ленина курса на усиление централизации и внедрение в экономику элементов государственного капитализма, превратившись во внутрипартийную оппозицию. Это говорит о том, что лозунги октября 1917 года значительная часть большевиков восприняла не как чисто пропагандистские, а как программные, и в дальнейшем эти большевики будут отстаивать «идеалы Октября» в борьбе с ленинским прагматизмом, апеллируя при этом к Ленину периода 1917 года.

Но в январе 1918 года речь пока шла только о возможности мира с немцами. 8 (21) января на совещании членов ЦК с делегатами от большевиков Третьего съезда Советов Ленин выступил с «Тезисами по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира». При обсуждении тезисов в руководстве партии выявились три течения: сторонники ленинской точки зрения о необходимости принятия любых условий мира (за нее голосовало 15 человек), сторонники объявления революционной войны Германии — «левые коммунисты» (32 человека) и сторонники предложенного Троцким тезиса «ни войны, ни мира» (16 человек). Лозунг «революционной войны» был очень популярен среди большевиков, и Ленину пришлось всячески лавировать, чтобы отстоять на заседании ЦК 11 (24) января резолюцию о затягивании мирных переговоров до момента предъявления немцами ультиматума. 15 (28) января 1918 г. лидеры «левых коммунистов» Бухарин и Пятаков подали заявление в ЦК, настаивая на немедленном созыве партийной конференции для принятия решения по этой проблеме. Ленин же настоял на созыве экстренного съезда партии. Кроме того, ЦК РСДРП (б) предпринял весьма неординарный шаг, направив в Западную Европу через Швецию т. н. миссию Л.Б. Каменева, чья задача, по его собственным словам, состояла в том, чтобы «сказать нашим братьям о том, что то унижение, которое испытывает Россия от натиска империализма, относится также и к западному пролетариату, который слишком долго пробуждается». По мнению главы французской военной миссии в России генерала Ниссе- ля, у миссии Каменева были более широкие задачи: оценить настроения в социалистических партиях воюющих стран, собрать информацию об общественных настроениях в отношении большевиков, выяснить степень готовности европейского пролетариата к мировой социалистической революции, разъяснить английскому и французскому правительствам внешнюю политику большевиков, проинформировать их о ситуации, сложившейся вокруг переговоров в Брест-Литовске[362]. Однако миссия Каменева закончилась полным провалом (его даже не впустили на территорию Франции), а сам он был в марте 1918 года (при возвращении в Петроград) арестован финнами на Аландских островах и освобожден только в начале августа.

Седьмой экстренный съезд РСДРП (б) важен для истории большевизма не только потому, что на нем большинство делегатов поддержало Брестский мир. И не потому, что на нем Российская социал-демократическая рабочая партия большевиков была переименована в Российскую коммунистическую партию большевиков. На съезде организационно оформилась партийная оппозиция (т. н. «левые коммунисты»), не только выступившая против Брестского мира, но и отстаивающая лозунги октября 1917 года в качестве программных. Своей целью большевики-ради- калы называют построение государства-коммуны, при этом настаивая на независимости Советов от партийного диктата. Они всерьез говорят о советской демократии, они готовы воевать со всем буржуазным миром. Выступая на Седьмом съезде, А.С. Бубнов, один из левых коммунистов, заявил о «развитии гражданской войны в международном масштабе». То, что большинство съезда их не поддержало, отнюдь не поколебало убежденности многих левых в своей правоте.

Особо надо отметить, что Ленин в течение всего периода гражданской войны был вынужден считаться с критикой оппозиционных групп, официально так и не решившись отказаться от лозунга государства-коммуны (этот тезис вошел даже в новую программу партии, принятую на VIII съезде). Но фактически с лета 1918 года руководимый Лениным ЦК берет курс на создание сверхцентрализованного государства, подчиненного тотальному контролю партии большевиков, а сама партия очень быстро превращается в составную (и главную!) часть государственного аппарата.

В феврале-марте 1918 года большевизм проходит еще через один рубеж. Это было не только подписание Брестского мирного договора, обрушившее левоэсеро-большевистскую коалицию и вызвавшее к жизни внутрипартийную оппозицию, но и события в Финляндии, где финская Белая гвардия буквально вырезала финскую Красную гвардию под прикрытием немецкого десанта. По воспоминаниям Троцкого, первая реакция Ленина на получение известий из Финляндии была крайне резкой — «драться». Но это означало крах всех Брестских договоренностей. И уже через десять минут, придя в себя, Ленин заявляет: «Нет, нельзя менять политики. Наше выступление не спасло бы революцию Финляндии, но наверняка погубило бы нас. Всем, чем можно, поможем финским рабочим, но не сходим с почвы мира. Не знаю, спасет ли нас это теперь. Но это, во всяком случае, единственный путь, на котором еще возможно спасение». Шахматист вновь взял верх над революционером-бунтарем. Но события в Финляндии еще раз убедили Ленина — игра в демократию несет с собой поражение. Только крайними мерами, только насилием можно удержать власть. Под сомнение был поставлен и тезис о праве наций на самоопределение, хотя формально Ленин от него никогда не отрекался. Судя по всему, именно события в Финляндии подсказали Ленину, что крупномасштабной гражданской войны не миновать. Более того, ряд признаков указывает на то, что с определенного момента сам Ленин стремится к тому, чтобы события развивались именно в ключе гражданской войны. И этому есть свое объяснение.

Брестский мир и все более усиливающийся социально-экономический кризис, рост сепаратистских тенденций на окраинах России, массовый голод в городах, нарастающая анархия в системе управления — все это подрывало позиции большевиков и вело к падению их авторитета и влияния. Особенно быстро большевики теряли поддержку крестьянства. В то же время союзники большевиков — левые эсеры с каждым днем увеличивали свое влияние в деревне, да и во многих городах. На Третьем съезде Советов левые эсеры составляли 15,8 %, на Четвертом — 20,4 %, на Пятом — 30, 3 %. В мае 1918 года в Пензенском Совете левых эсеров было 57 %, в Костромском — 49 %, в Рязанском — 48 %, в Курском и Пермском — по 44 %, в Петроградском, Новгородском, Орловском и Тамбовском — по 40 %, в Архангельском — 37 %, в Псковском — 32 %. В 21 уездном Совете из 137 фракции левых эсеров составляли от 50 до 100 % депутатов[363]. Все это не могло не тревожить руководство большевиков. В любой момент левые эсеры могли перехватить инициативу и, получив массовую поддержку крестьян и рабочих, оттеснить большевиков от власти.

С марта 1918 года многие рабочие, примкнувшие к большевикам в 1917 году, стали покидать партию. Если в ноябре 1917 года численность партии большевиков достигала 350 000 человек, то к июлю 1918 года она сократилась примерно до 150.000. В то же время численность левых эсеров увеличилась с 24 000 (апрель 1918 г.) до примерно 80 000 (начало июля 1918 г.). Влияние этой партии усилилось не только в деревне, но и в городах, среди рабочих. Это происходило на фоне резкого сокращения промышленного рабочего класса (примерно в 2 раза) и усиливающихся антибольшевистских настроений среди рабочих. Появляются находящиеся под влиянием меньшевиков Собрания уполномоченных фабрик и заводов, предъявляющие большевикам не только экономические, но и политические требования. На отдельных предприятиях вспыхивают забастовки. В апреле начинается восстание в Ижевске, в мае рабочие волнения вспыхнули в Самаре, в июне против большевиков поднялись рабочие Обуховского завода в Петрограде.

В провинции, во многих губернских и уездных Совдепах с марта 1918 г. левые эсеры блокируются с «левыми коммунистами», выступая против Брестского мира и взятого Кремлем курса на централизацию управления. В европейской части России против ратификации Брестского мира высказались 12 из 22 губернских Совдепов. В феврале 1918 г. НКВД принял постановление о повсеместной ликвидации органов местного самоуправления (городских и земских управ). Однако под давлением левых эсеров, тогда еще входивших в состав Совнаркома (левый эсер Трутовский занимал пост наркома по делам местного самоуправления), начался процесс интеграции местных Советов и земств. Многие земские деятели оказывались членами различных комиссий местных Совдепов и, разумеется, проводили на местах политику, весьма отличную от диктовавшейся из Кремля. Сам процесс ликвидации земств растянулся до июля 1918 года. Этого не могли не видеть лидеры большевиков. 20 мая 1918 года на очередном заседании ВЦИК Я.М. Свердлов заявил, что в волостных Советах «руководящая роль принадлежит кулацко- буржуазному элементу»[364].

Но главное было в том, что абсолютно не работающей оказалась та аморфная система государственно-экономического управления, которая стихийно сформировалась в постоктябрьский период на основе декретов Совнаркома и ВЦИК. Преодолеть хаос в промышленном производстве не удалось. Рабочий контроль на фабриках и заводах трансформировался в полную анархию при доминировании групповых интересов над «классовыми». Многие предприятия просто закрывались, а основные фонды и сырье — распродавались.

Не менее негативные процессы происходили в местных Совдепах, где процветал экономический эгоизм и местечковый сепаратизм. Большое распространение получили взимание контрибуций и реквизиции продовольствия у буржуазии, а в провинции — и самочинные реквизиции железнодорожных грузов. НКПС был вынужден даже направить ходатайство в Совнарком о принятии решительных мер к прекращению бесчинств на железных дорогах. В некоторых Совдепах тон задавали откровенно уголовные элементы.

Поэтому тот поворот, который произвел Ленин в апреле 1918 года в концептуальном видении политического и социально-экономического развития революционной России, вполне объясним с точки зрения адаптации к реально возникнувшей чрезвычайной ситуации. В этом повороте многие исследователи (например, С.В. Леонов) видят пересмотр исходной доктрины (имея в виду образ государства-коммуны, нарисованный в «Государстве и революции»). Но в том-то и дело, что доктрины не было. Ленинская концепция революции предполагала широчайшее поле для различных экспериментов и комбинаций в силу учета многовариантности развития событий. И в этом была ее сила.

Большевики оказались весной 1918 года в крайне затруднительном положении. Ставка на революционную творческую инициативу масс себя не оправдала, социально-экономический кризис и голод, как его следствие, угрожали самим основам государственности, в стране возникали все новые и новые локальные очаги гражданской войны. На этом фоне стремительный рост популярности левых эсеров выглядел для большевиков угрожающе. Кроме того, перед большевиками возникли новые угрозы геополитического характера: к угрозе агрессии со стороны Германии добавилась угроза широкомасштабной интервенции союзников. Хотя, пока продолжалось т. н. «вологодское сидение» союзнических послов, угроза интервенции оставалась чисто гипотетической. Запад, а особенно американская дипломатия, сохраняли надежду на возобновление боевых действий на Востоке. Ленину и его окружению пришлось вести весной — летом 1918 года виртуозную игру в поддавки, чтобы, по крайней мере, свести эти угрозы к минимуму. Как верно подметил В. Сирот- кин, Брестский мир был не только военно-политическим, но еще больше — торгово-экономическим соглашением, включавшим в себя 144 страницы приложений — подробные торговые тарифы, таможенные правила, консульские конвенции, протоколы о вознаграждении и т. д. Экономическая составляющая договора вызвала яростную критику со стороны антибольшевистской оппозиции. Так, редакция меньшевистской газеты «Новый луч» 21 марта 1918 года обращала внимание своих читателей на 11-ю статью мирного договора, из которой следовало, что деньги и ценные бумаги, принадлежащие немцам (или немецким подданным) и находящиеся в русских банках, должны быть в течение трех месяцев после ратификации мирного договора представлены в распоряжение их владельцев (вместе с наросшими процентами из расчета 4 процентов годовых). «На германцев национализация банков не распространяется», — делала вывод газета. Это способствовало возобновлению слухов об особых отношениях между большевиками и германским Генеральным штабом. Однако фактически речь шла лишь об одном: на фоне захвата немцами Финляндии, оккупации Украины, Крыма и Донской области, большевики были вынуждены откупаться от угрозы немецкой агрессии. Еще в апреле 1918 года в Берлин секретно прибыла команда экспертов во главе с Л.Б. Красиным, которая начала разработку еще более кабальных экономических соглашений с Германий. К августу 1918 года люди Красина подготовили сверхсекретный проект т. н. «Дополнительного финансового протокола» (который иногда называют «добавочным протоколом» к официальному тексту договора 3 марта 1918 года). После убийства Мирбаха в немецком Генеральном штабе разрабатывалась операция «Шлюссштайн», т. е. планировалось уничтожение большевистского режима. Однако единства в этом вопросе в немецких правящих кругах не было. Ленин, очевидно, хорошо осведомленный об этих планах, решил не скупиться на русское золото. До 1 ноября 1918 года в Берлин прибыло два эшелона с 93 535 кг чистого золота и один эшелон с облигациями займа из «романовок» и «думок» на 203 млн. 635 тыс. рублей. Такова была цена сохранения мира с Германией. И хотя это золото не вернулось в Россию, Ноябрьская революция в Германии позволила денонсировать все соглашения с кайзеровским правительством. Точно так же большевики вели игру с представителями Антанты. Хотя союзники действительно высадились в Мурманске и на Дальнем Востоке, а чуть позже — в Архангельске, первое время никаких активных действий против власти большевиков в центре они не предпринимали. Более того, после убийства Мирбаха Ленин некоторое время не исключал возобновления боевых действий против Германии вместе с союзниками. И только захват союзническими войсками Онеги заставил Ленина положить конец этой игре, откупившись от германцев при помощи русского золота, и дав ВЧК санкцию на раскрутку «дела послов». Уже было совершенно ясно, что гражданской войны и интервенции не избежать.

Немного ранее, в апреле 1918 года, появляется знаменитая ленинская работа «Очередные задачи Советской власти». Ленин призывает к централизации управления (вплоть до предоставления диктаторских полномочий отдельным руководителям), организации повсеместному го учета и контроля, введению жесточайшей дисциплины, внедрению передовых методов организации труда и элементов материального стимулирования, привлечению к управлению производством буржуазных специалистов (не исключая при этом и сотрудничества с отдельными капиталистами). Это — чисто ленинское видение государственного капитализма, как ступени к социализму. Особое внимание Ленин уделяет проблеме потребления, призывая превратить все трудовое население в единый «пролетарски руководимый кооператив». «Социалистическое государство может возникнуть лишь как сеть производитель- но-потребительских коммун, — заявляет Ленин. — Капитализм оставил нам в наследство массовые организации, способные облегчить переход к массовому учету и контролю распределения продуктов, — потребительные общества».1 Как раз 10 апреля был издан декрет о потребительской кооперации, представляющий собой известный компромисс с руководством старых (по определению Ленина — буржуазных) кооперативных организаций.

Ленин призывает использовать прогрессивные элементы капитализма, в частности, систему Тейлора, он призывает к социалистической организации соревнования в производственном процессе, не отказываясь при этом от методов принуждения там, где этого потребует конкретная ситуация. Ленин подчеркивает, что необходимость сохранения государства (как строго централизованной системы) как раз и диктуется необходимостью пускать в ход принуждение. Отсюда —* призыв не бояться диктатуры, в том числе и диктатуры отдельных лиц. Но особым смыслом наполнены последние разделы этой ленинской работы. В них присутствуют пассажи, явно направленные против партии левых эсеров, которая названа выразительницей интересов мелкой буржуазии, носительницей настроений «мелкобуржуазной стихии». Ленин в завуалированной форме дает понять, что левые эсеры — только попутчики, выражающие интересы мелкособственнического населения. «Надо ясно понять и твердо усвоить, что на такой социальной базе никакого социализма построить нельзя», — категорически заявляет Ленин.

Начавшийся в городах голод и отток городского населения в деревню заставляет большевиков перейти к чрезвычайным мерам — 13 мая 1918 года большевики провозглашают «продовольственную диктатуру». Первые продотряды направляются в деревню. Крестьянство, до этого момента равнодушно лояльное или нейтрально благожелательное по отношению к большевикам, резко меняет к ним свое отношение. Создание комбедов по декрету от 11 июня 1918 года[365] фактически означало противопоставление бедняков середнякам и кулакам, что было равнозначно инициированию гражданской войны в деревне. Это отнюдь не отвечало интересам левых эсеров, поэтому есть основания полагать, что за этим декретом стояли не столько экономические, сколько политические мотивы. Левых эсеров подталкивали к окончательному размежеванию, к активным действиям против большевиков — в противном случае они очень быстро потеряли бы свою популярность в деревне. Левые эсеры к тому времени были фактически единственной оппозиционной силой, сохранившей свои позиции во ВЦИК, и не выступить против политики большевиков по отношению к крестьянству они просто не могли. Это противоречило бы их программным заявлениям и лозунгам. Но достаточных сил, чтобы противостоять большевикам, они не имели. Эта «вилка» в очередной партии кремлевского шахматиста заранее предполагала мат. Возможно, в событиях 6 июля 1918 года имелась и закулисная сторона, ибо есть немало косвенных доказательств того, что вооруженное выступление левых эсеров было спровоцировано, что руководство большевиков знало о готовящемся покушении на германского посла. Весьма двусмысленным выглядит поведение Ф.Э. Дзержинского в эти июльские дни, вызывает подозрение быстрый (в течение суток) расстрел заместителя Дзержинского по ВЧК левого эсера Александровича. Как пишет Ю. Фель- штинский, «удивительно, что большевики оказались куда лучше подготовлены к этому неожиданному происшествию, чем сами левые эсеры, которые, по заявлению большевиков, этот террористический акт готовили». Детальное исследование фактов говорит о том, что никакого вооруженного мятежа левых эсеров не было, а был расчет на то, что убийство Мирбаха резко изменит ситуацию и приведет к революционной войне с Германией. Ленин же решил использовать убийство Мирбаха для окончательной ликвидации левых эсеров, о чем поведал Красину (а тот, в свою очередь, рассказал все сотруднику берлинского торгпредства Г. Соломону, впоследствии оставшемуся на Западе). По словам Красина, Ленин, объясняя, как он собирается выкручиваться из кризиса, созданного убийством Мирбаха, «с улыбочкой, заметьте, с улыбочкой» заявил: «Мы произведем среди товарищей [левых] эсеров внутренний заем… и таким образом и невинность соблюдем, и капитал приобретем»[366]. Фельштинский доказывает, что никакого левоэсеровского мятежа не было, ссылаясь на показания самих большевиков. Так, председатель Моссовета П.Г. Смидович, оказавшийся в заложниках у левых эсеров, показал затем следственной комиссии, что «люди эти не управляли ходом событий, а логика событий захватила их, и они не отдавали себе отчета в том, что они делали. Ни системы, ни плана у них не было»[367]. Разумеется, так государственные перевороты не делают.

Так или иначе — левоэсеровская угроза была ликвидирована, но крестьянство в своей массе утратило лояльность по отношению к большевикам. Белое движение получает массовую социальную базу. В конце мая, вследствие провокационного (или не продуманного) приказа Троцкого о разоружении Чехословацкого легиона, восстают чехословаки. В том же мае во главе Донской армии становится генерал Краснов. В июне в Самаре возникает Комитет членов Учредительного собрания (Комуч), который в короткие сроки формирует свою Народную армию и при поддержке чехословаков начинает наступление вдоль Волги. Гражданская война теряет локальный характер и, с появлением фронтов вдоль Волги и на Дону, превращается во всероссийскую.

Понимал ли Ленин, что майский поворот во внутренней политике обернется крупномасштабной гражданской войной? Скорее всего — он отдавал себе в этом отчет. Но ликвидация легальной (и весьма влиятельной среди крестьянства) оппозиции была для него важнее. А конфронтация с крестьянством подразумевала конфронтацию и с левыми эсерами. Кроме того, не исключено, что гражданская война входила в его планы. Гражданская война давала возможность в определенном смысле рационального и до известной степени легитимного физического уничтожения классовых врагов, т. е. полного исключения возможности внутренней контрреволюции и реставрации старого режима. В любом другом случае красный террор выглядел бы просто как немотивированное массовое убийство. Над большевиками довлели схемы Великой Французской буржуазной революции. Но в определенной степени эти схемы соответствовали реальности.

На территории, контролирующейся большевиками, еще весной 1918 года одна за другой начали возникать подпольные организации, готовящиеся к свержению большевистского режима («Союз возрождения России», «Союз защиты Родины и свободы» и т. п.). Резко усиливаются антибольшевистские настроения среди рабочих. Левые эсеры, перешедшие от умеренного фрондирования к активной критике большевистской политики, как в отношении Брестского мира, так и в отношении антикрестьянской по своей сути «продовольственной диктатуры», получают шанс прийти к власти и без организации убийства Мирбаха и, тем более, театрализованного мятежа, а просто на гребне массового недовольства, повторив ленинский сценарий 1917 года. Но терпения, логики и выдержки им явно не хватило.

В этой ситуации поведение большевиков вполне логично — им ничего другого не остается, как пойти на самые радикальные меры, противоречащие на первый (но только на первый!) взгляд не только недавним октябрьским лозунгам, но и апрельским (1918 года) декларациям Ленина. Гражданская война потянула за собой и чрезвычайную экономическую политику, названную впоследствии политикой «военного коммунизма». Но парадокс в том, что никакого противоречия курсу Ленина на госкапитализм (разумеется, в его собственной трактовке) здесь не было. Об этом уже писали некоторые исследователи. В частности, историк С.Л. Павлюченков уверен в том, что «…военный коммунизм был оригинальной российской моделью немецкого военного социализма, или госкапитализма»[368]. И это действительно так. Это был госкапитализм, осуществлявшийся в условиях гражданской войны и прикрытый флером революционной пропаганды.

Прежде всего, речь идет о государственном принуждении в области экономических отношений. Если за первые пять месяцев Советской власти по всей России было национализировано всего 836 предприятий, то с марта по конец июня — уже 1222[369]. Но в первые месяцы Советской власти фабрики и заводы передавались под контроль фаб- завкомов, и худо-бедно власть пыталась наладить рабочий контроль. С лета 1918 года, особенно после принятия декрета о национализации промышленности от 28 июня 1918 года, управление промышленностью (вернее, ее остатками) все более и более централизуется, и все большую власть получает фабричная или заводская администрация, включающая в себя т. н. «старых специалистов», т. е. инженеров. Кроме того, надо отметить, что указанный декрет так и не был до конца реализован. Значительное число предприятий осталось за частными владельцами, которых также включали в состав администрации или просто назначали директорами. Разные исследователи приводят разные данные о количестве национализированных предприятий. Например, С.В. Леонов сообщает, что в европейской части России было национализировано 3338 заводов и фабрик, что составило примерно 35 % всех учтенных предприятий Центральной России[370].

Не стоит забывать о том, что большевикам в этот период приходилось оглядываться на Германию и заигрывать с союзниками. Весной 1918 года, например, орган ВЦИК газета «Известия» писала: «Признание Советской власти союзниками позволило бы быстро установить тесный контакт с Англией, Соединенными Штатами и Францией, позволило бы экипировать Красную Армию, предоставить России капиталы, признание нанесло бы прямой удар по немецким империалистам и некоторым русским политическим группировкам, придерживающимся прогерманской ориентации»[371]. Однако, как известно, усиление власти большевиков в планы союзников не входило даже в контексте нанесения ущерба Германии.

Против централизации управления экономикой, против заигрывания с союзниками, против ослабления влияния Советов и переноса центра тяжести в государственном управлении на партийные комитеты выступили «левые коммунисты». Они сочли, что эволюция в сторону государственного капитализма противоречит принципу самодеятельности масс, организованных в государство- коммуну. Ленин ответил им работой «О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности» (май 1918), в которой назвал самой главной опасностью социализма мелкобуржуазную стихию. Ленин утверждал, что мелкая буржуазия плюс частнохозяйственный капитализм суть противники и социализма, и государственного капитализма, так как мелкая буржуазия сопротивляется любому учету и контролю: и государственно-капиталистическому, и государственно-социалистическому. Политический подтекст этого тезиса явно был направлен против левых эсеров. Отсюда следовал вывод, что госкапитализм явился бы шагом вперед по сравнению с переживаемым кризисом и что в нем (госкапитализме) для Советской власти нет ничего страшного, «ибо Советское государство есть государство, в котором обеспечена власть рабочих и бедноты»[372]. Далее Ленин ссылается на свою работу «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», написанную еще в сентябре 1917 года, подчеркивая тем самым, что его нынешние идеи есть логическое развитие идей кануна Октябрьского переворота: «Государственно-монополистический капитализм есть полнейшая материальная подготовка социализма, есть преддверие его, есть та ступенька исторической лестницы, между которой (ступенькой) и ступенькой, называемой социализмом, никаких промежуточных ступеней нет»[373].

Левые коммунисты пытались организовать полемику, возлагая большие надежды на Пятый съезд Советов, но события 6 июля 1918 года (убийство немецкого посла Мирбаха и разгром партии левых эсеров) сыграли против них, вынудив поспешно отмежеваться от бывших союзников, а вслед за этим и провести ревизию идеологического багажа, тем более, что в новой ситуации и Ленин не исключал возможность вооруженного конфликта с Германией. Риск возобновления военных действий был очень велик, но именно Ленин выиграл больше всего в этой ситуации. Именно Мирбах был сторонником жесткого давления на большевиков, именно вокруг Мирбаха группировалась монархическая реакция. Убийство Мирбаха освобождало большевиков от жесткой опеки.

Что касается оппозиции, то сама логика развития событий (прежде всего — разрастание гражданской войны и все большая политическая изоляция большевиков) вынудили «левых коммунистов» уже к августу 1918 года свернуть критику «верхов» и подчиниться партийной дисциплине. Один из лидеров «левых коммунистов», Н.И. Бухарин, становится присяжным поверенным политики «военного коммунизма», одним из главных ее идеологов. Однако многие из его бывших сторонников в партии сохранили верность идеалу государства-коммуны, рассматривая его как единственно возможную модель реализации социалистической идеи. В это же время, во второй половине 1918 года, происходит и дальнейшая интеграция государственных и партийных структур, функции партийного и государственного аппарата практически совмещаются. Опытные партийные функционеры с дореволюционным стажем уходят на советскую (в губисполкомы), на военную и на профсоюзную работу. Кое-кто уходит и в ВЧК. Если верить данным, приведенным в выступлении Зиновьева на VIII съезде РКП(б), с октября 1917 по март 1919 года на государственную работу, в профсоюзы, армию и ЧК перешло примерно 200 ООО членов партии. Внутрипартийная жизнь сводится теперь к редким собраниям комячеек. В то же время число этих ячеек, как и количество членов партии, неуклонно растет. К концу 1918 года РКП(б) насчитывала примерно 8000 парторганизаций, в которые входило около 300 000 человек. Численность крестьян в партии большевиков достигла 55 ООО человек, объединенных в 2304 комячейки. В основном это были те, кто проявил себя на работе в комбедах, т. е. представители деревенского люмпен-пролетариата. Впрочем, большинство тех, кто вливался в большевистскую партию через ячейки РККА, также были вчерашними крестьянами, Численный рост РКП(б) в годы гражданской войны был обеспечен не столько за счет рабочих, сколько за счет солдат и командиров Красной Армии (многие из них были крестьянского происхождения), а также за счет сов- служащих (самого пестрого социального происхождения). Это была категория т. н. «мартовских большевиков», слабо знакомых с идеологическими постулатами и историей партии, но активно претендующих на свое место в новой вертикали власти. Однако надо отметить, что руководство большевистской партии испытывало известное недоверие к армейским кадрам, набранным через призыв или мобилизации, поэтому к концу 1918 года число членов партии в РККА не превысило 35 ООО человек (около 4,5 % личного состава). Во второй половине 1919 года, во время наступления армии Деникина на Москву, все барьеры были сняты, что способствовало быстрому росту численности большевистской партии во время т. н. Всероссийских партийных недель. Мотивы, которыми руководствовались красноармейцы из крестьян, вступая в РКП, лежали на поверхности — страх перед реставрацией буржуазно-поме- щичьего строя, под какой бы вывеской его ни предлагали, а также желание присоединиться к правящей партии, что сулило в дальнейшем карьерный рост. Какие-либо идеологические мотивы, как, например, желание строить социализм или вера в коммунистическое будущее, надо полагать, у этих людей были на последнем месте. Но в 1918 году ситуация была другая, и руководство РКП еще пыталось сохранить «пролетарский» характер партии.

В ЦК РКП(б) достаточно быстро осознали серьезность проблемы «распыления партии», и осенью 1918 года при ЦК создается комиссия по оживлению работы партийных организаций (т. н. Организационная комиссия). В газете «Правда» появляется отдел «Партийная жизнь», при ЦК создается Бюро печати. В дальнейшем в РСФСР появляются совпартшколы (наряду с курсами красных командиров), а два видных идеолога РКП(б) — Н.И. Бухарин и Е.А. Преображенский — в ускоренном темпе пишут свою знаменитую «Азбуку коммунизма», своеобразное лик- безовское пособие для всех «мартовских большевиков». В основе всех этих действий лежал старый ложный постулат, что с помощью просвещения (в данном случае — коммунистического просвещения) можно изменить сознание людей. Но главная проблема заключалась в другом — в партию большевиков массами вливались люди с совершенно иной социальной психологией и личностной мотивацией, чем у большевиков с дореволюционным стажем. И очень быстро эти люди образовали в РКП(б) аморфное большинство. Хотя вначале это большинство не ощущало себя большинством. Социальное происхождение этой массы было столь дифференцировано, что никакого внутреннего единства у неофитов большевизма вначале не было и быть не могло. Но затем, с течением времени, эти люди приобретали некоторый опыт, занимали определенные ниши в советских и партийных организациях, после чего у них появлялись определенные функциональнокорпоративные связи, а затем и общие социальные интересы, которые партийно-государственное руководство не могло не учитывать. А поскольку идеология, как уже говорилось выше, стояла у нарождающейся советской бюрократии на последнем месте, она в своей практической деятельности ориентировалась на определенных партийных вождей, выступавших от имени тех или иных партийных слоев и групп. Вместе с неофитами в партию большевиков проникло то самое мещанство, в активном неприятии которого и заключался смысл раннего («интеллектуального») большевизма. А синтез партийных и государственных структур очень быстро сделал партию большевиков частью государственного аппарата и вынудил отстаивать не столько партийные, сколько своеобразные административно-государственные интересы, в контексте которых заявляли о себе и корпоративные интересы различных социальных групп. Как заявил позже в своей книжке И. Юре- нев, «государство мы хотели «опартиить». Пришлось же в конце концов партию «огосударствить»[374]. Об этом же писали и многие историки раннего постсоветского периода, в частности, С.А. Павлюченков: «Придя к власти в 1917 году, большевики превратили государство в орудие достижения своих политических и идеологических целей, но и государство в свою очередь «овладело» ими, сделав большевиков плотью и кровью своей системы. Воплотившись в госаппарат, большевики были вынуждены представлять и защищать помимо прочих еще и особенные государственные интересы, которые, все более развиваясь, отчуждали их от первоначальной задачи защиты интересов пролетариата и трудового крестьянства. Это последнее произошло тем более легко и незаметно для большевиков, поскольку они не имели в своем идеологическом арсенале необходимой защиты от поглощения партии агрессивной государственной структурой… Интересы государственной системы и привилегированных классов отождествлялись. Отсюда подразумевалось, что после захвата власти рабочей партией государство автоматически превращается в воплощение интересов всех трудящихся слоев общества, прежде всего рабочего класса»[375].

Суть проблемы заключалась в том, что уже в 1918 году в новые властные структуры (исполнительные комитеты при Советах и наркоматы) пошли не столько рабочие, сколько бывшие мелкие чиновники, представители земской интеллигенции и различных категорий служащих.

И понятно почему — они имели образование и определенный опыт административной работы. Именно об этом писал с изрядным злорадством еще в самом начале 1918 года в журнале «Русское богатство» неонароднический публицист А. Петрищев: «В России за долгие годы самодержавия накопилось чрезвычайное множество ташкентцев. Им решительно все равно, где служить, как, кому и чему служить, — лишь бы «жрать». А «жрать» при совдепах дают жирно и сытно. В первое время ташкентцы остерегались, — неизвестно еще, сколько продержится Аенин… Но неделя идет за неделей, а Аенин все держится, — значит, надо пристраиваться поскорей. А раз ташкентец пристроился, он проникается чувством самоохранительного консерватизма: он не только служит хозяину, но и старается охранять то положение вещей, которое обеспечивает ему приятную сумму житейских благ… И странное — на первый взгляд, как бы фантастическое — происходит возрождение недавно минувшего. После 1917 года вокруг Ленина собирается то же вече, какое после 1905 года собиралось вокруг Столыпина. Нет только поместного дворянства. Остальные на своем месте… Успокаивается и переходит к очередным входящим и исходящим чиновничье болото. «Знакомые все лица». Но они переоделись и сильно изменили терминологию. Ленин уверял, что намерен ехать экспрессом без всяких тормозов прямехонько в «царство социализма». Но поедет он туда, куда прикажет собравшаяся вокруг него толпа. Да уже и поехал»[376].

Разумеется, положение вещей в этом очерке весьма утрировано, но нельзя не отметить, что общую тенденцию еще в марте 1918 года хроникер подметил верно. Вначале эти люди шли исключительно в советский (т. е. государственный) аппарат, но затем они стали пополнять собою и ряды РКП(б), и это не могло не вызвать протестной реак: ции со стороны старых членов партии, особенно — старых большевиков рабочего происхождения. Более того, партийными билетами начинают торговать. Выступая на VIII съезде РКП(б), Г.Е. Зиновьев был вынужден признать: «В Петрограде в районах продавали партийные билеты, и притом не по очень высокой цене, — называли цифру от 500 до 1000 рублей»1. Проникая в ряды РКП(б), чуждые большевистской идеологии люди вынуждены были завоевывать себе место именно администрированием, и в этом смысле утвердившаяся тенденция к централизации власти играла им на руку. Проще всего пришлым элементам было адаптироваться в новой среде, изображая бескомпромиссных исполнителей воли центра (т. е. ЦК). Критика исполнителей среднего и низшего звена подавалась как инакомыслие. Внутри РКП(б) начинается то, чего раньше никогда не было — преследование рядовых коммунистов за критику. Подобные явления встретили отпор со стороны бывших «левых коммунистов», часть которых уже в 1919 г. объединилась в т. н. группу «демократического централизма».

Еще одной проблемой для большевистского руководства стало чрезмерное увеличение влияния местных чрезвычайных комиссий, которые стали выходить из-под контроля партийных организаций, одновременно становясь центрами притяжения для людей с уголовным прошлым. Это сильно обеспокоило ЦК большевиков. 18 октября 1918 года в газете «Правда» было заявлено, что лозунг «Вся власть Советам!» сменяется лозунгом «Вся власть чрезвычайкам». После появления в «Вестнике чрезвычайных комиссий» статьи, восхваляющей применение пыток, ЦК большевиков не мог не отреагировать. 25 октября ЦК РКП(б) закрыл этот журнал, утвердил проект положения о ВЧК и назначил комиссию в составе Л.Б. Каменева, И.В. Сталина и В.И. Курского для проверки деятельности этого органа[377]. Согласно положению ВЦИК о всероссийской и местных чрезвычайных комиссиях от 28 октября 1918 года, ВЧК становится органом Совета Народных Комиссаров, работающим в непосредственном рабочем контакте с народным комиссариатом внутренних дел и народным комиссариатом юстиции. Представители этих комиссариатов были делегированы в коллегию ВЧК. Председатель ВЧК, в свою очередь, входил в коллегию НКВД. Однако надо отметить, что поползновения местных чрезвычайных комиссий действовать вне какого-либо контроля (в том числе и партийного) не прекращались до конца гражданской войны. Число большевиков с дореволюционным стажем в местных комиссиях было минимальным, очень часто во главе их стояли т. н. «мартовские большевики».

В то же время происходит процесс укрепления авторитарных тенденций в руководстве самой большевистской партии. Все политическое руководство концентрируется в руках В.И Ленина, а организационно-административная работа была подчинена Я.М. Свердлову, который одновременно возглавлял ВЦИК и курировал деятельность советского аппарата. В какой-то степени этого требовала чрезвычайная ситуация — гражданская война, глубокий экономический кризис, нехватка квалифицированных кадров в самой партии. Но подобная практика в корне убивала традицию коллегиального руководства, и нисходящие партийные структуры ориентировались на стиль руководства верхов. Это не было проявлением чьей-то персональной воли, это был объективный процесс, который прекрасно объяснил в своей книжке И. Юренев: «Бюрократизм источником своим имеет иерархическое построение государственного аппарата Советской Республики. Это основа бюрократизма»[378]. Действительно, как гласит умная английская поговорка, «каждая иерархия рождает своего папу римского». Став частью государственного аппарата, боль- шевистская партия была вынуждена перенимать новый стиль личных взаимоотношений, очень далекий от тех, ко- торые царили в партии до 1917 года. Юренев был вынужден констатировать: «Товарищеские отношения заменяются не только чисто деловыми и «служебными», а часто прямо враждебными… Бросив самый беглый взгляд на составные элементы нашей партии последних полутора-двух лет, — мы должны признать, что по сравнению с 1917 г. — я не говорю уже о 1903 г. — 1907 г. — партия представляет гораздо менее крепкий внутренней спайкой организм»[379]. И в этом тоже не было ничего удивительного, ибо, вбирая в себя представителей различных социальных групп и различных категорий служащих, партия превращалась в слепок общества со всеми присущими ему противоречиями. В этой новой ситуации уже и помыслить было невозможно о внутренней сознательной дисциплине. Дисциплину в такой партии можно было поддерживать только с помощью чисто административных мер и дальнейшей централизации руководства, которые, вольно или невольно, убивали внутрипартийную демократию. Впоследствии даже появляется термин — «милитарная дисциплина». Ленин пытался оправдать курс на дальнейшую централизацию следующим образом: «Партия наша теперь является менее политически воспитанной в общем и среднем… чем необходимо для действительно пролетарского руководства в такой трудный момент, особенно при громадном преобладании крестьянства, которое быстро просыпается к самостоятельной классовой политике»[380]. Для Ленина было очевидно, что возврат к той политике, которая проводилась в первые постоктябрьские месяцы, чреват экономическим хаосом и ведет в дальнейшем к росту анархии, что играет на руку «мелкобуржуазной стихии» в лице, прежде всего, крестьянства. Политика централизации управления в данной ситуации — при всех своих минусах — с точки зрения Ленина была единственно возможной, а все сопутствующие этой политике негативные моменты Ленин считал возможным устранить или нейтрализовать силовыми методами, опираясь на чрезвычайные комиссии, ревтрибуналы, а затем и на «рабоче-крестьянскую инспекцию». Происходит дальнейшая абсолютизация государственного насилия, как единственно приемлемого революционного метода достижения целей. Как справедливо заметил Е.Г. Гимпельсон, большевики никак не могли понять, «что любое государство, независимо от общественного строя, не может существовать без обслуживающего его социального слоя чиновничества, являющегося носителем бюрократизма. Большевики не признавали, что бюрократизм — атрибут любой организованной системы управления и намеревались покончить с этим злом «одним ударом»[381]. Часть большевиков видела панацею от бюрократизма в «орабочивании» аппарата управления, именно с этих позиций выступила в течение 1920 года т. н. «рабочая оппозиция», но это была еще одна иллюзия, на развенчание которой ушло несколько лет практической деятельности и ожесточенных дискуссий внутри самой партии большевиков.

Необходимо признать, что централизация системы управления, как и политика «военного коммунизма» были продиктованы реальной необходимостью: советская Россия была изолирована практически от всего цивилизованного мира и могла выжить в этой ситуации только за счет весьма жестких и неординарных мер, ведя при этом ожесточенную гражданскую войну. Само проведение этой политики характеризуется многочисленными зигзагами и временными компромиссами, да и в руководстве партии большевиков не было полного единства по вопросу о конкретных механизмах и методах проведения этой политики. В частности, еще в августе 1918 года против политики «продовольственной диктатуры» выступил Л.Б. Каменев, возглавивший Московский Совдеп и коммунистическую фракцию во ВЦИК. Ряд видных большевиков выступили осенью 1918 года против крайностей «красного террора». Что касается Ленина, то его основной целью осенью 1918 года становится задача «нейтрализовать в гражданской войне наибольшее возможное число крестьян»[382]. Логика шахматиста вновь берет верх, и Ленин все более и более критически относится к коммунистическим экспериментам в деревне. Ленин начинает осознавать, что для победы в гражданской войне необходимо взять в союзники, или, по крайней мере, нейтрализовать деревенского середняка. И, главное, заинтересовать его экономически. Еще 5 августа 1918 года появился декрет об обязательном товарообмене, но что вымирающий город мог дать деревенскому жителю? В декабре 1918 года на Шестом Всероссийском съезде Советов были ликвидированы комбеды, вызывавшие у крестьян жгучую ненависть. Ленин отказался от идеи перенести гражданскую войну в деревню, осознав, что это чревато поражением во всероссийской гражданской войне между белыми и красными. Необходимо было упорядочить отношения между государством и деревней. Декретом от 11 января 1919 года вводится разверстка зерновых хлебов и фуража, что, по мнению С.Л. Павлюченкова, явилось непосредственной переходной ступенью к процентному натуральному налогу 1921 года, ибо было введено понятие «нормы». Продразверстка использовалась и царским правительством в последние годы войны. Павлюченков не отказал себе в сарказме: «Большевики отступили к опыту царского министра Риттиха»[383]. Более того, в некоторых губерниях было позволено сдавать урожай потребкооперации за рубли, но это была чистая пропаганда, так как обесцененные рубли никого не интересовали.

И все же ситуация начала 1919 года давала некоторые основания для оптимизма. В Германии и Австро-Венгрии произошли революции и там активизировались радикальные элементы социал-демократии, пал режим Скоропад- ского на Украине, и гражданская война здесь приносила ощутимые успехи большевикам. Возникли советские республики в Прибалтике. В Москве готовились к организации Коминтерна и проведению его первого конгресса. По инициативе Вудро Вильсона большевиков приглашали на переговоры на Принцевы острова. Весьма неплохо обстояли дела на востоке, где Красной армии удавалось сдерживать Колчака. Однако в самой партии обостряется борьба между сторонниками дальнейшей централизации системы власти и теми старыми большевиками, которые видели в этом угрозу самим основам «пролетарской демократии». В январе 1919 года в газете «Правда» появились статьи И. Вардина и Н. Осинского, в которых констатировался разрыв между «верхами» и «низами», бюрократизация советского аппарата. В статье Осинского предлагались довольно радикальные методы борьбы с этим злом: подчинение ЧК судебной власти и широкая гласность, допускающая свободу печати (исключая призывы к прямому свержению Советской власти)[384]. Именно этими выступлениями на страницах «Правды» заявила о себе группа «демократического централизма», включавшая многих бывших левых коммунистов. Более конкретные лозунги «децисты» выдвинули на январской общегородской партконференции в Москве, потребовав, чтобы центральные органы власти учитывали мнение местных органов, а в их резолюции предлагалось функции Совнаркома передать Президиуму ВЦИК, который был подотчетен съездам Советов. Как особо подчеркивает С.А. Павлюченков, «нейтральную официальную резолюцию Московского комитета спасло от провала энергичное выступление пред- совнаркома Ленина, который назвал проект децистов отдающим «тиной местничества» и, напротив, подчеркнул, что по его мнению, разруху можно уничтожить «только централизацией, при отказе от чисто местнических интересов»[385]. Между тем, на ряде губернских конференций позиции децистов были поддержаны и их представители избраны делегатами VIII съезда партии.

Накануне съезда в Москве прошел I Конгресс Коминтерна, на котором перспектива мировой революции оценивалась как вполне реальная. На адрес съезда поступают приветственные телеграммы от правительства только что образовавшейся Венгерской советской республики. Делегаты съезда, считая, что начавшиеся европейские революции приблизят разгром белого движения, уверены, что гражданская война идет к завершению и близится первый этап мировой революции. Поэтому один из главных вопросов, поднятых на съезде, это вопрос о Красной Армии. Многие старые большевики были уверены, что засилье бывших офицеров старой армии («военспецов»), равно как и введение в ней порядков, напоминающих старорежимную армию, резко меняет пролетарско-демократический характер Красной Армии, что чревато появлением бонапартистских настроений в верхушке армии. И примеры тому были: мятеж левого эсера Муравьева летом 1918 года, история командарма Сорокина, вышедшего из-под подчинения партийным органам. Именно эти настроения представляла на съезде т. н. «военная оппозиция», которая отнюдь не призывала к партизанщине, но к жесткому контролю над военспецами и демократизации отношений внутри армии, прежде всего, в армейских парторганизациях. Резко в штыки было встречено появление политотделов: «Никакого намека на коллегиальность, на созыв партийных конференций, на обсуждение возникающих вопросов в проекте нет… Это лишь канцелярия по информации и агитации. Никакой живой работы нет»[386]. В рядах «военной оппозиции» сошлись как бывшие левые коммунисты (В. Смирнов, Г. Сафаров, Г. Пятаков), так и старые ортодоксально настроенные большевики (Р. Самойлова, Ф. Голощекин, А. Мясников), видевшие в «перерождении» Красной Армии угрозу непосредственно Советской власти. Главный докладчик от «военной оппозиции» В. Смирнов заявил, выступая на съезде: «Главное, к чему должна стремиться наша военная политика — это построить такую армию, которая сознательно защищала бы дело пролетарской революции»[387]. Однако Троцкому и его окружению удалось убедить делегатов съезда, что при должном контроле за военспецами и активной политической работе среди бойцов, Красная Армия не утратит пролетарского характера и будет надежной опорой советской республики и большевистской партии. Эту точку зрения поддержал Ленин. Многомиллионная крестьянская армия отдавалась под контроль политотделов и особых отделов ВЧК. Будущее покажет, что угроза поворота штыков Красной армии против большевиков отнюдь не была снята, но о Кронштадте как угрозе тогда еще никто не мог даже подумать.

Политический отчет Ленина был посвящен отношению к среднему крестьянству. Ленин вполне осознал к этому времени, что именно от настроений среднего крестьянства зависит победа большевиков в гражданской войне. Ленин призывает к осторожности в отношении среднего крестьянства и мелкой буржуазии, но объясняет это чисто тактическими мотивами. Расстановка классовых сил слишком неопределенна, а к середняку апеллируют и мелкобуржуазные партии. Послабления в отношении середняка — вопрос тактики. Максимально сузить базу для недовольства, вывести середняка из антибольшевистского лагеря — но не более того. Именно к этому призывает Ленин. Он признает: «От нас потребуется час- тая перемена линии поведения, что для поверхностного наблюдателя может показаться странным и непонятным. «Как это, — скажет он, — вчера вы давали обещания мелкой буржуазии, а сегодня Дзержинский объявляет, что левые эсеры и меньшевики будут поставлены к стенке. Какое противоречие!..» Да, противоречие. Но противоречиво поведение самой мелкобуржуазной демократии, которая не знает, где ей сесть, пробует усесться между двух стульев, перескакивает с одного на другой и падает то направо, то налево»[388].

Тезисы Ленина по проблеме отношения к середняку отражали настроения большинства членов партии, поэтому нашли полную поддержку у делегатов съезда. Гораздо более бурно проходило обсуждение вопросов советского и партийного строительства. Руководству партии пришлось выслушать нелицеприятную критику и обвинения в насаждении бюрократических методах руководства. Наиболее характерным в этом отношении было выступление одного из лидеров децистов Н. Осинского: «В настоящее время старые партийные товарищи создали целый чиновничий аппарат, построенный, в сущности говоря, по старому образцу. У нас создалась чиновничья иерархия. Когда мы выставляли в начале революции требование государства- коммуны, то в это требование входило следующее положение: все чиновники должны быть выборными и должны быть ответственными перед выборными учреждениями. У нас теперь получилось фактически такое положение, когда низший чиновник, действующий в губернии или уезде и ответственный перед своим комиссариатом, в большинстве случаев ни перед кем не ответственен. Этим в значительной степени объясняются безобразия, которые производят «люди с мандатами», на этой почве и развивается произвол. Замечается крайнее развитие канцелярщины»[389]. Правда, Осинский признавал наличие факторов, в какой-то мере объясняющих это явление — чрезмерно быстрое структурирование государственного аппарата и режим чрезвычайщины, порожденный гражданской войной. Однако то, что принцип выборности был заменен принципом назначения, по мнению оппозиции, в принципе меняло все направление советского строительства. «Идя таким путем, — заявил один из делегатов, представитель децистов Е. Игнатов, — мы сами роем себе могилу»[390].

Оппозиция требовала вернуть принцип выборности и разграничить функции партийных организаций и Советов. Надо отдать должное той атмосфере гласности, которая царила на этом съезде, открыто звучали весьма нелицеприятные для партийной верхушки заявления. В частности, будущий лидер группы «демократического централизма» Сапронов (в прошлом — левый коммунист) заявил: «Оппозиция создалась не ради оппозиции, а очевидно сама жизнь вызывает новые потребности, к которым мы должны прислушиваться».

Его поддержал делегат Волин: «В некоторых губерниях слово «коммунист» вызывает глубокую ненависть не только у кулацкого элемента, но подчас и в среде бедняков и середняков, которых мы разоряем»[391].

Очень много на съезде говорилось о том, что одни органы власти не желают признавать полномочия других органов власти, а бездействие в этом случае Совнаркома, который сосредоточился на издании декретов, ведет лишь к анархии в системе управления. Нередки случаи, когда декреты Совнаркома противоречат распоряжениям Реввоенсовета, и наоборот.

В какой-то степени это говорило о том, что внутри государственного аппарата уже формировалась клановая система и между отдельными группами этой системы уже раскручивалась борьба за влияние и власть. Вряд ли это ускользнуло от внимания Ленина. Но для него методом нейтрализации подобных негативных явлений виделась не «пролетарская демократия», а дальнейшая централизация власти с опорой на контролирующие и репрессивные органы. Угадав настроения вождя, об этом открыто на съезде заявил Л.М. Каганович: «В централизации — все спасение!»[392]

Для Ленина замена централизации демократией (в любых формах) означала начало реставрации буржуазных отношений, ибо партия в эти годы пополнялась в основном мелкобуржуазными (по терминологии Ленина) элементами. В стране с преобладающим крестьянским населением, с крайне люмпенизированным рабочим классом, частные и групповые интересы неминуемо должны были взять верх над идеологией, над социализмом как конечной целью русской революции. Н.А. Бердяев по этому поводу писал: «Ленин не верил в человека, не признавал в нем никакого внутреннего начала, не верил в дух и свободу духа. Но он бесконечно верил, что принудительная общественная организация может создать какого угодно нового человека, совершенного социального человека, не нуждающегося больше в насилии… Он не предвидел, что классовое угнетение может принять совершенно новые формы, не похожие на капиталистические»[393]. Речь, конечно же, шла о диктатуре бюрократического аппарата.

Надо полагать, что как раз это Ленин предвидел. Демократические формы организации власти, по его глубокому убеждению, никогда не мешали всевластию чиновников, и Ленин писал об этом неоднократно, характеризуя буржуазное общество. После социально-политических опытов 1917–1918 годов Ленин признает только один вид демократии: коллективную апелляцию рядовых членов партии к съезду и ЦК. Время внутрипартийной демократии дореволюционного периода прошло, в условиях гражданской войны необходимо максимальное сосредоточение власти в центре, что, однако, не исключает свободу внутрипартийной дискуссии. Во избежание буржуазного перерождения партии он (но не сам, будучи, очевидно, не до конца уверен в правильности этого решения, а устами Зиновьева) предлагает максимально широко открыть доступ в партию рабочим и крестьянским элементам. Зиновьев на VIII съезде заявил, что «после 15 месяцев диктатуры 350.000 членов партии несообразно небольшая цифра»[394]. Этому заявлению предшествовало длительное убеждение однопартийцев в том, «что в отдельных углах руководящий слой становится слоем не рабочим, а слоем служилой интеллигенции советских чиновников, советских и партийных бюрократов, которые иногда соединяют в себе одновременно роль председателя партийного комитета, председателя Совета, председателя чрезвычайки, председателя ревтрибуналов и целого ряда других учреждений»[395]. Сосредоточение огромной власти в руках одного лица, тем более недавно примкнувшего к партии и не имеющего дореволюционного партийного стажа, а иногда и вышедшего из чуждой классовой среды, чревато очень серьезными опасностями, — признает Зиновьев. Однако он лишь декларативно признает наличие проблемы. Никаких реальных механизмов оздоровления внутрипартийной жизни, за исключением привлечения в нее новых членов рабоче-крестьянского происхождения, Зиновьев не предполагает. Его выступление носит явно демагогический характер.

Весьма двусмысленный характер носило выступление по данной теме основного докладчика от группы «демократического централизма» Осинского. Осинский объяснил развитие бюрократизма сосредоточением и законодательных, и исполнительных полномочий в одних руках.

Далее он замечает: «По учению буржуазных правоведов, соединение властей ведет к произволу. Но это имело место только для буржуазной демократии. В рабочей и крестьянской демократии законодательные и исполнительные полномочия могут быть объединены, ибо, если сам трудовой народ держит в своих руках всю власть, если он осуществляет ее через сплошную сеть Советов, то произвол, возникающий из соединения властей, будет произволом над самим собой, а такой «произвол», как известно, никого не пугает. Но все это можно считать правильным лишь при одном предположении: если власть соединяется в руках выборных коллегий, как в первое время это у нас и было»[396]. Таким образом, не выступая против тенденции к дальнейшей централизации системы управления, Осин- ский предлагал сосредоточить власть в руках коллегиальных органов, в том числе и Советов, вернувшись кое в чем к опыту 1918 года. Позднее, на IX съезде, Осинский аргументирует свой тезис: «Коллегия — школа взаимного обучения». (И, добавим, коллегия в какой-то степени помогает осуществлять взаимный контроль.) Осинский убежден, что концентрация власти в руках отдельных органов — неизбежный процесс, но заявляет, что грань концентрации полномочий все же была перейдена.

При этом Осинский категорически против хоть каких- то малейших шагов в сторону расширения избирательного права и уступок мелкобуржуазным партиям. Его предложения сводятся к идее втянуть в государственную работу весь пролетарский авангард, «но и только этот авангард»[397]. Многие организационные идеи Осинского брались Лениным на карандаш, хотя особо близких отношений между ними никогда не было. Вот что пишет об Осинском в своей книге С.А. Павлюченков: «Являясь чрезвычайно инициативной личностью, Осинский вечно влезал в оппозицию, постоянно к чему-то призывал, раскачивал устоявшееся и расшатывал авторитеты. В то же время этим-то он и был ценен: выступая с критикой, загадывая вперед, он брал на себя нелегкий и неблагодарный труд первопроходца во многих делах. После 1918 года Ленин не подпускал Осинского к высшим партийно-государственным должностям, держал на отдалении, в провинции (чаще всего, в должности уполномоченного ВЦИК и председателя гу- бисполкома. — А. Б.), но всегда внимательно выслушивал, точнее — прочитывал, его соображения, поскольку личные беседы у них, как правило, не получались и Осинский предпочитал обращаться к Ленину посредством бумаги и чернил. Благодаря сохранившимся в архивах листочкам записок и писем Осинского выясняется, что он находился у истоков самых фундаментальных и важных мероприятий политики военного коммунизма»[398]. А это говорит о том, что сущность предложений одного из лидеров группы «демократического централизма» сводилась лишь к упорядочиванию организационно-управленческих функций партийно-государственного аппарата, ни в коей степени не выходя за рамки военного коммунизма, и именно по этому пути пошел в 1919–1920 году возглавлявшийся Лениным ЦК. 25 марта 1919 года были созданы Политбюро и Оргбюро ЦК, что предполагало разделение аппарата ЦК для решения чисто государственных и партийных проблем, хотя Политбюро оставалось, без сомнения, высшим партийным органом. Однако, как указывает С.В. Леонов, из 120 вопросов, рассмотренных на первых 15 заседаниях Политбюро, 113 было посвящено государственным, а не партийным проблемам[399]. Пирамида Советов превращалась в декорацию, прикрывавшую партийную диктатуру. Лозунг «Вся власть Советам!», по мнению Ленина, себя исчерпал и более не соответствовал реальной социально-политической обстановке в стране. В самодеятельность масс Ленин больше не верил (если допустить, что он в нее действительно поверил в 1917 году), а контролировать деятельность Советов через партийные организации (фракции) было весьма затруднительно, да и такой контроль не спасал от бюрократизма на местах. Уйти от безобразий бюрократизма Осинский предлагал с помощью административных судов, т. е. органов административного контроля над чиновником, в которые должны быть широко открыты двери всему населению[400]. Как известно, уже в 1920 году органы контроля были реорганизованы и образован Наркомат рабоче-крестьянской инспекции.

На VIII съезде Ленин сделал ценное признание, назвав октябрьский переворот революцией буржуазной: «В октябре 1917 года мы брали власть вместе с крестьянством в целом. Это была революция буржуазная, поскольку классовая борьба в деревне еще не развернулась. Как я уже говорил, только летом 1918 г. началась настоящая пролетарская революция в деревне». (Очевидно, имеется в виду создание комбедов. — А. Б.)[401] Но затем Ленин признает, что революция в деревне была несколько преждевременной, не учитывающей дифференцированный состав крестьянства, и делает вывод: «Нет ничего глупее, как самая мысль о насилии в области хозяйственных отношений среднего крестьянина… Задача здесь сводится не к экспроприации среднего крестьянина, а к тому, что бы учесть особенные условия жизни крестьянина, к тому, чтобы учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю и не сметь командовать!»[402] Нет сомнения, что этот тезис был обусловлен пониманием той жесточайшей зависимости, в которой оказалась экономика Советской России, да и само ее существование, от массы среднего крестьянства в условиях гражданской войны. Как только ситуация в 1920 году изменилась, и поддержка крестьян принесла победу над Колчаком и Деникиным, об этом тезисе предпочли забыть, и только новая волна крестьянского движения, а еще более — Кронштадтский мятеж, заставили вновь отказаться от коммунистических экспериментов в деревне.

Мысль о том, что октябрьский переворот был фактически продолжением буржуазно-демократической революции, присутствует и в работе Ленина «К четырехлетней годовщине Октябрьской революции»: «Мы довели буржуазно-демократическую революцию до конца, как никто. Мы вполне сознательно, твердо и неуклонно продвигаемся вперед, к революции социалистической, зная, что она не отделена китайской стеной от революции буржуазно-демократической…»

На восьмом съезде была принята новая программа РКП(б), фактически сохранившая положение о государстве-коммуне. Тем самым военный коммунизм (как особая форма государственного капитализма) признавался временным явлением. В программе подчеркивался классовый характер пролетарского государства и декларировалось право на насилие в отношении «эксплуататоров» и изъятие у них политических прав. В то же время в программе говорилось: «Задача РКП состоит в том, чтобы вовлекать все более широкие массы трудящегося населения в пользование демократическими правами и свободами и расширять материальную возможность этого». Таким образом, в программе в очередной раз декларировалась давняя идея Ленина о возможности сочетания диктатуры в отношении буржуазных классов и демократии для избранного пролетарского меньшинства. По существу, это очень напоминало вывернутую наизнанку античную демократию. Позднее Ленин развил свои идеи в работе «Детская болезнь левизны в коммунизме», признав, что организуемая им модель власти очень напоминает олигархию. Данная модель предполагала, что диктатуру осуществляет организованный в Советы пролетариат, которым руководит коммунистическая партия. Партией же, собирающей ежегодные съезды, руководит ЦК из 19 человек, но текущую работу ведут еще более узкие коллегии — Политбюро и Оргбюро. Юренев в своей книге констатировал: «На 8-м съезде партия, как мы ее привыкли знать — капитулировала перед государством, в конечном счете перед не от нас зависящими обстоятельствами»[403]. Это было признание того, что без слияния с государственными структурами, находясь «над государством», партия осуществлять свои цели просто не могла. Ленин еще более откровенно заявил об этом в своей книге. «Детская болезнь левизны…» была написана в мае 1920 года для своих и западных коммунистов, как обобщение проделанного опыта, но это отнюдь не означало возведение этого опыта в абсолют. Ленин признавал, что его решения каждый раз зависели от конкретных реальных обстоятельств. Хотя потом, уже в сталинские годы, эта работа, как и многие прочие, была канонизирована именно в качестве теоретического труда, обогащающего марксизм.

Написанию этой работы предшествовал IX съезд РКП(б), проходивший в марте-апреле 1920 года под знаком полного разгрома Деникина и Колчака. Победа в гражданской войне считалась уже предрешенной, и на повестке дня основным вопросом становился вопрос дальнейших социально-экономических преобразований в рамках политики военного коммунизма. На съезде присутствовало 715 делегатов (553 — с решающим, и 162 — с совещательным голосом). К этому времени численность партии резко возросла, официальная цифра составляла 611978 членов партии против 313766 накануне VIII съезда. Это был результат всероссийских партийных недель, проведенных во время наступления Деникина на Москву. За этот период партия пополнилась в основном люмпен-пролетарскими элементами, составлявшими основу РККА и низовых Совдепов, и это явственно ощущалось по выступлениям некоторых делегатов. Это были люди, усвоившие азы политграмоты по пресловутой «Азбуке коммунизма» Бухарина и Преображенского и считавшие военно-коммунистические методы наиболее приемлемыми для перехода к «мирному созиданию социализма», запланированному всем ходом исторического процесса. «Раз начавшись, разложение капитализма и рост коммунистической революции не может остановиться, — утверждалось в «Азбуке коммунизма». — Распад капитализма начался… Единственным выходом для человечества является коммунизм»[404]. Подобные тезисы не могли не замыкаться на идею мировой революции, поддерживая в умах иллюзию неизбежности милитаризации экономики и общества. Характерно, что многие проблемы, поднятые на восьмом съезде (в том числе создание в партии условий, исключающих или сводящих к минимуму бюрократизм), даже не были упомянуты в организационном отчете ЦК. Призыв делегата 8-го съезда Н. Скрыпника о необходимости выработки партийного коллективного мнения, ибо партия только в том случае может быть партией, если она коллективно вырабатывает мнение для проведения его в жизнь, оказался гласом вопиющего в пустыне, как и его призывы к широкой гласности внутри партии. Все более и более закреплялась практика принятия важнейших решений узким кругом лиц, и IX съезд еще раз это блестяще подтвердил. Людей, пришедших в партию через гражданскую войну, привыкших приказывать и самим безоговорочно выполнять приказы, такое положение вещей вполне устраивало.

Главная дискуссия на съезде возникла вокруг проблемы единоначалия в управлении промышленностью. Против этого опять выступила группа «демократического централизма» (Сапронов, Осинский, В. Смирнов), и эта оппозиция носила уже не столько технологический, сколько идеологический оттенок. К этому времени децисты завоевали определенные позиции в партии, проведя свою резолюцию на VIII партконференции в декабре 1919 года с призывом к ограничению диктата центральных ведомств и возрождению советской демократии, и закрепив эту победу в решениях VII Всероссийского съезда Советов. Это была оппозиция, учитывающая с одной стороны опасность формирования казарменного коммунизма, с другой — опасность усиления тенденций государственного капитализма в связи с резко возрастающей ролью старых специалистов в процессе возрождения разрушенного гражданской войной производства. И в том, и в другом случае крайне негативной виделась роль партийной бюрократии. Сапронов на IX съезде одним из первых сказал о том, что резолюции съездов (как советских, так и партийных) носят чисто формальный характер и аппаратом партии не выполняются: «И сколько бы ни говорили об избирательном праве, о диктатуре пролетариата, о стремлении ЦК к диктатуре партии, — на самом деле это приводит к диктатуре партийного чиновничества. Это факт»[405]. Одновременно децисты выступили и против т. н. «профессионалистов» во главе со Шляпниковым с его идеями «орабочи- вания партии» (будущей «рабочей оппозицией»), которые настаивали на сосредоточении управления производством в руках профсоюзов и на совершенно ином уровне взаимодействия профсоюзов с партией и Советами. В отсутствие на съезде Шляпникова, тезисы профессионалистов отстаивал Лутовинов, но донести до делегатов всю остроту проблемы он не смог. Между тем, уже на этом съезде стало ясно, что значительная часть руководства профессиональных союзов, отстаивающая интересы квалифицированных рабочих, будет до конца сопротивляться курсу на милитаризацию труда, проводником которого выступал, прежде всего, Троцкий со своей идеей создания трудовых армий. Логику милитаризации народного хозяйства нагляднее всего обосновал в своем выступлении Милютин: «Я убежден, что у нас военный характер народного хозяйства должен сохраниться, несмотря на то, что контрреволюция разбита… Возвратиться к мирному строительству, к нормальному народному хозяйству — мы не можем. Этот поворот мы не совершим до тех пор, пока социальная революция не победит в международном масштабе. До тех пор не только в смысле военном, не только в смысле мобилизации, но и в смысле работы наших предприятий мы должны будем сохранять военное хозяйство, — точнее: сочетание военного хозяйства и мирного, потому что тыл без войны не может существовать. В этом отношении на длительный период перед нами стоит задача сочетания этих двух форм народного хозяйства, военно-гражданского хозяйства… Мы… хотим при таком положении… найти такие формы сочетания, которые дали бы нашим экономическим ресурсам дальнейший рост»[406]. Подобные настроения вполне устраивали Троцкого, ибо трансформация Красной Армии в сохранившую военную организацию систему людских ресурсов для производственных нужд закрепляла его место в высшем руководстве РКП(б) уже в новых условиях и в новом качестве. В свою очередь, курс на создание трудовых армий породил массовую тенденцию замены партийных комитетов политотделами, что явилось апофеозом бюрократизации партийных структур. По этому поводу Юренев справедливо заметил: «С тонки зрения партийного строительства, а следовательно и оздоровления нашей партии, 9-й съезд был несомненно шагом назад по сравнению с 8-м»[407].

Этого не могли не заметить многие из делегатов, и неожиданно для ЦК старая проблема отношения «верхов» и

«низов», заявленная еще «децистами» в 1919 году, трансформировалась в проблему роли профсоюзов, ибо профсоюзы в годы гражданской войны превратились в место ссылки всех недовольных официальным курсом ЦК большевиков. За пару лет там сосредоточились кадры старых большевиков-рабочих, активно делавших 1917 год, и они не собирались без боя уступать революционные завоевания народившейся советской бюрократии, хотя сами не до конца понимали всю сложность и неоднозначность ситуации. Недовольство профсоюзной верхушки стимулировала резолюция IX съезда: «Профсоюзы должны взять на себя задачу разъяснения широким кругам рабочего класса всей необходимости перестройки промышленного управления в сторону наибольшей эластичности и деловитости, что может быть достигнуто лишь переходом к максимальному сокращению управленческих коллегий и постепенному введению единоличного управления»[408]. Это сводило роль и задачи профсоюзов, как потом отмечала в своей знаменитой брошюре А. Коллонтай, к средству воспитания масс, но и только[409]. О роли профсоюзов в организации производства не говорилось ни слова. Поэтому можно смело утверждать, что именно решения и резолюции девятого съезда РКП(б) активизировали деятельность профессионалистов и породили группу «рабочей оппозиции», довольно быстро завоевавшую популярность как в рабочей среде, так и среди партийных функционеров с дореволюционным стажем, особенно низшего и среднего звена. Фактически вопрос о роли профсоюзов становится вопросом о формах дальнейшего генезиса коммунистической диктатуры в новых исторических условиях. Позднее Троцкий в письме А.В. Луначарскому от 14 апреля 1926 года признает: «Дискуссия о профсоюзах не была дискуссией о профсоюзах. Партия искала выхода из хозяйственного тупика».

Действительно, пройдет еще немного времени, и этот, казалось бы, проходной и частный вопрос о роли и задачах профсоюзов едва ли не «взорвет» партию, расколов верховное руководство и вызвав общепартийную дискуссию по платформам. Эта дискуссия стала следствием долго назревавшего и глубочайшего кризиса внутри партии, уже давно ставшей конгломератом самых различных социальных групп, кризиса, который административными мерами пытались загнать вглубь, но тем самым лишь порождали все новые и новые оппозиционные круги внутри партии.

Впоследствии Ленин высказался в том смысле, что, «допустив такую дискуссию, мы, несомненно, сделали ошибку». Скорее всего, он имел в виду, что эта дискуссия очень многим показала, что время 1917 года и дореволюционной партийной демократии давно ушло, а это ослабляло позиции руководства партии в диалоге с партийной массой. Надо было искать другой язык, и другие формы организационной и пропагандистской работы. Кроме того, дискуссия впервые приоткрыла завесу над личностным соперничеством в руководстве РКП(б).

В основе конфликта лежала начавшаяся еще в 1919 году милитаризация профсоюзов транспортников, находившихся под контролем как Народного комиссариата путей сообщения, так и непосредственно ЦК РКП(б). В условиях гражданской войны (и это было логически оправдано) на железнодорожном транспорте создается Глав- политпуть в качестве политотдела НКПС, а чуть позже и Главполитвод для работников водного транспорта. Руководство профсоюзов железнодорожников и водников почти полностью совпадало с руководством Главполитпути и Главполитвода, что означало полное отсутствие демократических процедур, замененных системой назначений — непосредственно решениями Оргбюро ЦК по представлению наркома путей сообщения (т. е. Л.Д. Троцкого). Когда в сентябре 1920 года произошло слияние Всероссийского союза работников железнодорожного транспорта и Всероссийского союза работников водного транспорта в единый Союз транспортных рабочих, во главе этого союза был поставлен Центральный комитет (Цектран), полностью укомплектованный функционерами Главполитпути и Главполитвода. Как справедливо отмечает С.А. Павлюченков, «здесь не было и речи о демократических профсоюзных началах, господствовало назначенство, милитаризация и суровые наказания»[410]. Фактически на транспортниках отрабатывалась модель превращения профсоюза в милитаризованную производственную структуру. Очевидно, это отвечало видению Троцким трансформации военного коммунизма в условиях «мирной передышки». В то, что конфликт с Западом продолжится, в форме ли новой интервенции, или в форме мировой революции — в тот момент мало кто сомневался. Неудача с броском красных конных армий через Польшу к границам Германии воспринималась как временная. Не стоит забывать, что 7 августа

1920 года в Москве закончился Второй конгресс Коминтерна, на котором был принят известный «Манифест». Содержание «Манифеста Второго Всемирного конгресса Коминтерна» не исключало экспорт революции на штыках Красной Армии, в частности, установление диктатуры пролетариата в форме европейских и азиатских советских республик с последующим воссоединением их с Советской Россией[411]. В этой ситуации милитаризация профсоюзов выглядела вполне логично.

Однако подобное положение вещей не устраивало руководство ВЦСПС, которое после IX (сентябрь 1920 года) конференции РКП(б) и принятых на ней резолюций о развитии демократических принципов в партии, приступило к активной критике бюрократических методов НКПС и добилось постановления ЦК РКП о постепенном переходе объединенного транспортного профсоюза в ведение ВЦСПС. Это, в свою очередь, явно не устраивало Троцкого и ему пришлось открыть карты, что особо подчеркнул С.А. Павлюченков, объясняя природу борьбы за профсоюзы.

3 ноября 1920 года, выступая на заседании коммунистической фракции Пятой Всероссийской конференции профсоюзов, Троцкий «предложил взять Цектран, руководимый главными политическими управлениями, в качестве образца для работы профсоюзов»[412]. Именно в этом выступлении прозвучали ставшие потом знаменитыми призывы «завинчивания гаек военного коммунизма», «сращивания» профсоюзов с государственными органами, «перетряхивания» руководства профсоюзов. Троцкий явно готовил площадку для своей новой роли. Лидеры ВЦСПС Томский и Рудзутак, весьма обеспокоенные, были вынуждены апеллировать к Ленину. Судя по всему, Ленин моментально понял смысл лозунгов Троцкого и всей его игры. На пленуме ЦК 8 ноября 1920 года Ленин поддержал Томского. Павлюченков считает, что на этой стадии конфликт не носил еще личностного характера. Стоит заметить, что все конфликты внутри ЦК, пока там находился Ленин, принципиально не могли носить личностный характер. Ленин рассматривал аппаратные игры как неизбежную составляющую монополии партии на власть, а его авторитет позволял занимать почти неуязвимую позицию. Даже демонстративный отказ Троцкого войти в состав комиссии по выработке принципов профсоюзной политики вряд ли можно рассматривать, как выпад лично против Ленина. Троцкий просто «умывал руки», демонстрируя свою якобы незаинтересованность и беспристраст

ность в этом вопросе. Разумеется, это была игра. Троцкий был убежден, что иных методов перехода к восстановлению экономики, чем те, что предложил он, в сложившейся ситуации просто не существует. А это значит, что рано или поздно ситуация сработает на него, тем более, что опыт трудовых армий по первым впечатлениям давал положительный результат. Троцкий не учел, что его планы не вписываются в стратегию всеобщей централизации производства, разрабатываемую Совнаркомом, делая лишними наркоматы, а потому встретят сопротивление значительной части партийно-хозяйственной бюрократии.

Однако, чтобы закрепить за собой роль теоретика новой хозяйственной политики, Троцкий публикует статью «Путь к единому хозяйственному плану (К VIII съезду Советов)», в которой, признавая все порочные черты советского управленческого аппарата, отстаивает необходимость административно-командных методов, а, следовательно, и существования советской бюрократии (номенклатуры), без которой работа государственного аппарата немыслима. Эти взгляды оказались очень близки позиции, занимаемой секретарем ЦК Н.Н. Крестинским, отвечавшим за работу Оргбюро ЦК. Павлюченков по этому поводу пишет: «Про Крестинского говорили, что он боится «пришествия Хама» в партийно-государственный аппарат через митинговые, популистские и местнические каналы, поэтому он принципиально стоял за перевод всей партийной кадровой политики с принципа выборности на принцип назначенст- ва. Принятая IX партконференцией по вопросу о «верхах и низах» резолюция по партийному строительству, где было предложено ЦК «при распределении работников вообще заменить назначения рекомендациями», и последовавшая затем травля политуправлений болезненно отозвалась в секретариате ЦК»[413]. Однако вряд ли Ленина беспокоил, как об этом пишет Павлюченков, «наметившийся союз Троцкого с могущественным Оргбюро». Эту угрозу Ленин мог без труда парировать. Ленина более беспокоило, что призыв Троцкого «к закручиванию гаек военного коммунизма» превратит его в неформального лидера той части партии, которая пополнила ряды РКП(б) в годы гражданской войны, среди которой этот лозунг (да и его автор) были очень популярны, а это в перспективе могло привести и к расколу партии. Парадоксальным было то, что именно эта часть партии представляла собой того самого «Хама», которого так опасался Крестинский. Ленин прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько возросла социальная неоднородность партии, и видел угрозу именно здесь.

Хочется заметить, что союз Троцкого и Крестинского в профсоюзной дискуссии был чисто формальным, цель (сохранение основ военного коммунизма) была одна, но мотивы, которыми руководствовались эти люди, были разными. Крестинский поддерживал принципы назна- ченства и сверхцентрализации именно в силу желания сохранить влияние старого большевистского ядра в партии, традиций старого большевизма. На IX съезде партии Крестинский заявил: «Вся задача работы партии со времени VIII съезда была направлена к тому, чтобы, ввиду того, что верхний слой пролетариата, который делал Октябрьскую революцию, и интеллигентская часть нашей партии износились, поумирали, повыбиты на фронтах, нужно было выдвинуть новый слой рабочих, которые могли бы на свои свежие плечи принять ту работу, с которой трудно стало справляться тонкому слою прежних руководителей»[414]. Для Троцкого централизация и милитаризация профсоюзов была, скорее всего, первым шагом к особого рода диктатуре, в механизме которой партии отводилась роль приводного ремня, но никак не организующей структуры. Для Ленина было неприемлемо и то, и другое. Ленину был нужен аппарат ЦК, готовый поддержать его в любых экспериментах, и партия, готовая выполнять распоряжения ЦК. Союз Троцкого и Оргбюро в перспективе мог изменить всю структуру власти, но только в том случае, если бы Троцкому удалось провести в жизнь свои тезисы. Возможно, Ленин понимал, что Крестинский лишь временный союзник Троцкого, что им движут благие порывы в условиях сверхцентрализации сохранить влияние старых большевистских кадров и воспитать в большевистском духе новые кадры. Но благими намерениями вымощена дорога в ад, тем более, как показала практика, Крестинский злоупотреблял администрированием, создавая не новые большевистские кадры, а партийную бюрократию. Увы, каждая историческая ситуация уникальна, и трудно было передать людям, не имевшим дореволюционного опыта борьбы с царизмом, «дух старого большевизма». В большинстве случаев, это были честные люди, прошедшие мировую и гражданскую войны, привыкшие к постоянной угрозе смерти, к приказным методам руководства, к повседневной жестокости. Именно на этих людей проще всего было опереться Троцкому. (Позже именно эти люди составили основу сталинского авторитарного режима в переродившейся партии большевиков.)

Можно согласиться с Павлюченковым в том, что Ленин вновь проявил себя как искусный политический шахматист. Зная «антиверхушечные» настроения в среднем звене партии (а это на тот момент была самая активная часть партии), хотя и не разделяя их, он решил апеллировать к этим настроениям. Ленин через Зиновьева предлагает Троцкому опубликовать свои тезисы по проблеме профсоюзов, т. е. вынести их на широкую партийную дискуссию. Троцкий публикует брошюру «Роль и задачи профессиональных союзов», после чего 24 декабря 1920 года пленум ЦК разрешает свободу дискуссии. X съезд партии решением ЦК был отложен.

Позднее, на X съезде, Зиновьев сделал откровенное признание, заявив, что «мы переживаем некий кризис революции». Это действительно был кризис не столько партии, сколько кризис большевистской революции, кризис всего большевистского эксперимента. В течение всего 1920 года внутри партии заявляли о себе самые разнообразные группировки и течения, было утеряно былое единство. Партия пополнялась выходцами из других политических (самораспустившихся) организаций типа «революционных коммунистов», боротьбистов, части меньшевиков и т. п. В партию активно пошли люди из буржуазномещанской среды, легко сбивающиеся в кланы благодаря старым связям и изолирующей их от рабочих атмосфере отчуждения. Кроме того, в партии началось не просто расслоение, отрыв «верхов» от «низов», а откровенное разложение верхушки партии, сопровождающееся все большим осознанием низов, что они никак не могут влиять на это безобразие, да и в целом на всю политику руководящих органов партии. Отсюда — призывы вернуться к принципам и методам 1917–1918 годов. Но ситуация изменилась. Сами рабочие в годы гражданской войны в массе часто показывали себя далеко не с лучшей стороны, игнорируя идеологию, но преследуя чисто меркантильные интересы. Часть рабочих активно поддерживала лозунг Учредительного собрания, поставляя кадры для белых армий, очень многие шли за меньшевиками и эсерами. Крестьянство поддерживало большевиков в гражданской войне постольку, поскольку большевики отстаивали их право на отобранную у помещиков землю. Тем более, за годы гражданской войны оно само успело качественно измениться, значительно увеличилась доля середняка.

Но гражданская война закончилась. Выяснялось, что прочной социальной базы для дальнейших социалистических опытов у большевиков просто нет. Лучше всего эти настроения выразил в своем выступлении на X съезде РКП(б) представитель «рабочей оппозиции» Милонов: «Как решить такую проблему: раз крестьянство не с нами, раз рабочий класс подпадает под влияние разных мелкобуржуазных анархических элементов, раз он тоже имеет склонность отойти от нас, — на что же может опираться сейчас Коммунистическая партия? Здесь придется искать выход в двух направлениях. Или нужно сказать, как говорят некоторые лица на местах, что рабочий класс в революционной и политической борьбе и социалистическом строительстве является шкурником и на него опираться нельзя, — и такую теорию выдумали, — или же нам нужно сказать, что опираться ни на кого нельзя, как это уже пытался указать т. Осинский. Получается нелепое положение: мы оказываемся над пропастью, между рабочим классом, который заражен мелкобуржуазными предрассудками, и крестьянством, которое по существу мелкобуржуазно; нельзя же опираться на одно советское и партийное чиновничество?»[415]

Итак, налицо был кризис партии и революции. Дискуссия по вопросу о роли профсоюзов лишь усугубила его. Выступая на собрании партийного актива Москвы 24 февраля 1921 года, Ленин прямо заявил: «Надо сплотиться и понять, что еще один шаг в дискуссии и мы не партия»[416]. Еще раньше, в январе 1921 года Ленин пишет статью «Кризис партии», в которой обвиняет Троцкого в том, что все разногласия им просто выдуманы, «никаких «новых задач и методов» ни у него, ни у цектранистов» нет. Если надо кого хорошенько обругать и «перетряхнуть», то уже скорее не ВЦСПС, а ЦК РКП за то, что он тезисы Руд- зутака «проглядел», а из-за своей ошибки дал разрастись пустопорожней дискуссии»[417]. Тезисы Рудзутака привлекли внимание Ленина именно потому, что в них отстаивалась ошибочность быстрого огосударствления профсоюзов на том основании, что главной массой членов профессиональных союзов являются беспартийные. В тезисах об этом прямо не говорилось, но логику автора понять не трудно: огосударствление профсоюзов вне партийного контроля могло привести к потере монопольного положения партии в государстве. Именно поэтому в тезисах подчеркивалось, что профсоюзы могут выступать как опора пролетарской диктатуры, как школа коммунизма, но никакого самостоятельного значения вне направляющей идейной работы партии иметь не могут. В своей работе «Еще раз о профсоюзах, о текущем моменте и об ошибках тт. Троцкого и Бухарина» Ленин потребовал политического подхода к этой проблеме, что означало сохранение за партией монополии на власть. И Ленин объяснил почему: «Политический подход, это значит: если подойти к профсоюзам неправильно, это погубит Советскую власть, диктатуру пролетариата. (Раскол партии с профсоюзами при условии, что партия неправа, наверняка свалил бы Советскую власть в такой крестьянской стране, как Россия)»[418]. Ленин предельно откровенен в этой работе: «Государство, это — область принуждения. Сумасшествием было бы отрекаться от принуждения, особенно в эпоху диктатуры пролетариата. «Администрирование» и администраторский подход к делу здесь обязательны. Партия, это — непосредственно правящий авангард пролетариата, это — руководитель… Профсоюзы — резервуар государственной власти, школа коммунизма, школа хозяйничанья»[419].

Таким образом, Ленин опять поднял на щит свою модель преобразования социально-экономических отношений в государстве по схеме «ЦК контролирует партию, партия опекает рабочий класс, а через профсоюзы втягивает в новые социальные и трудовые отношения все непролетарские слои общества». Как раз этой модели и соответствовали тезисы Рудзутака, превратившиеся на X съезде РКП в платформу «десяти» (Ленин, Зиновьев, Томский, Рудзутак, Калинин, Каменев, А. Лозовский, Г. Петровский, Артем (Сергеев) и Сталин). Троцкий пытался на VIII съезде Советов указать на политическую подоплеку выступления Ленина против самостоятельной роли профсоюзов: «Ленин учитывает тот факт, что в профсоюзах происходит… группировка оппозиционно настроенных товарищей». Да, Ленин несомненно учитывал этот факт, но все же его критика как платформы Троцкого — Бухарина, так и всех прочих платформ (особенно — платформы «рабочей оппозиции») носила не конъюнктурный, а принципиальный характер. Он искренне считал, что все предложенные варианты изменения роли профсоюзов в конечном итоге приведут к падению Советской власти. Именно на X съезде он делает знаменательную оговорку: «Теоретически не обязательно принимать, что государственная монополия есть наилучшее с точки зрения социализма»[420]. Тем самым он дает понять, что использование государственного аппарата есть следствие жесткой необходимости, история просто не оставила большевикам иных вариантов. Особенно его беспокоили лозунги «рабочей оппозиции», по поводу которых он заметил: «Синдикализм передает массе беспартийных рабочих, разбитых по производствам, управление отраслями промышленности («главки» и «центры»), уничтожая тем самым необходимость в партии, не ведя длительной работы ни по воспитанию масс, ни по сосредоточению на деле управления в их руках всем народным хозяйством»[421]. И, чтобы усилить аргументацию своих тезисов, он делает ссылку на высказывания американских синдикалистов, посетивших Советскую Россию: «А в самом деле, без партии управлять пролетариатом нельзя»[422]. Скорее всего, это был или вольный перевод, или фантазия самого Ленина, но то, что ему пришлось апеллировать к мнению американских синдикалистов (чего бы раньше он себе никогда не позволил) говорит о том, в какой трудной ситуации приходилось Ленину отстаивать свои взгляды. На X съезде он впервые столкнулся с массовой критикой организационной линии ЦК со стороны значительной части рядовых членов партии, в том числе и старых большевиков, чьи настроения выплескивались в выступлениях представителей оппозиционных группировок. Главным их лозунгом было: «Долой привилегированную касту коммунистической верхушки, долой лжекоммунистов!» Стоит отметить, что из 694 делегатов съезда с решающим голосом 534 человека (77,5 %) были впервые избраны на партийный съезд. Они представляли те многочисленные социальные группы, пополнившие партию после 1917 года и имевшие, как правило, весьма скудный идеологический багаж. Среди них было много недовольных тем, что реальность отличается от той примитивной (но весьма привлекательной) модели коммунистического генезиса, которую рекламировала «Азбука коммунизма». Именно поэтому они охотно аплодировали резким выступлениям представителей оппозиции, но, привыкшие за время гражданской войны к жесткой дисциплине, голосовать предпочитали за линию ЦК. Эти люди принадлежали уже к другой партии, где не принято было иметь собственное мнение, а, тем более, его афишировать.

Парадоксальным образом ситуацию разрядил Кронштадтский мятеж, сплотивший делегатов съезда против общей опасности мелкобуржуазной контрреволюции. Хотя, как верно отмечает Павлюченков, события в Кронштадте во многом были спровоцированы внутрипартийной борьбой между сторонниками Зиновьева, контролировавшими питерскую организацию, и сторонниками Троцкого Раскольниковым и Батисом, возглавлявшими кронштадтских коммунистов. Антитроцкистская агитация усилила анархистские настроения среди матросов и подорвала авторитет кронштадтских коммунистов. Еще раньше, в сентябре 1920 года внутрипартийная дискуссия среди финских коммунистов, проживавших в качестве эмигрантов в Петрограде, спровоцировала ряд молодых коммунистов на террористический акт против старых членов финского ЦК.

Отправка части делегатов X съезда в качестве добровольцев на подавление Кронштадтского мятежа несколько разрядила ситуацию на съезде, но это не делает менее интересным содержание критики, предъявленной верхушке партии представителями оппозиционных групп, как и предложения по выходу из кризиса, зафиксированные в проектах резолюций децистов и рабочей оппозиции.

Особый интерес представляет распространенная на съезде брошюра А.Коллонтай «Рабочая оппозиция», в которой утверждалось: «За рабочей оппозицией стоят пролетарские массы, или точнее: рабочая оппозиция это классово-спаянная, классово-сознательная и классово-выдержанная часть нашего промышленного пролетариата, которая считает, что нельзя подменять великую творческую силу пролетариата в деле строительства коммунистического хозяйства формальной вывеской диктатуры рабочего класса»[423]. Впервые после 1918 года на съезде РКП прозвучала апелляция к творческим силам пролетариата. Часть старых большевиков продолжала мыслить марксистскими категориями, что вело к некоторой идеализации и т. н. рабочего класса, и возможных путей выхода из кризиса. По мнению Коллонтай, основная область классового творчества — это создание новых хозяйственно-производственных форм, но как раз от этого рабочий класс руководством партии был отчужден. В брошюре Коллонтай острая и справедливая критика партийных верхов соседствовала с абсолютно не соответствующими ситуации предложениями выхода из кризиса: «Широкая гласность, свобода мнений, свобода дискуссий, право критики внутри партии и среди членов производственных союзов — таков решительный шаг к упразднению системы бюрократизма»[424]. Разумеется, подобные предложения на фоне разворачивающихся по всей стране крестьянских восстаний и активизации эсеровских и меньшевистских организаций (из числа нераспустившихся и продолжающих борьбу) не могли восприниматься всерьез даже теми, кто разделял критический настрой брошюры. Это была своеобразная экстраполяция свобод буржуазной демократии на всю систему внутрипартийных отношений, противоречащая большевистской традиции: свобода дискуссий и критики не возбранялась, но только до принятия руководством (ЦК) определенных решений, которые подлежали неукоснительному выполнению. По этому поводу Ленин заявил: «Мы — не дискуссионный клуб».

Теперь членов партии призывали не останавливаться и перед этим табу, признавая возможным и критику решений верхушки партии. «Рабочая оппозиция» напрямую обвинила ЦК в авторитарных тенденциях. В ситуации, когда партия большевиков слилась с аппаратом государственного управления, допущение свободы мнений и свободы дискуссий фактически означало свободу оппозиционных группировок не только в партии, но и в профсоюзах, и в государственном аппарате, что могло быть первым шагом к расколу РКП(б) и возрождению многопартийности. Однако лидеры «рабочей оппозиции», как и лидеры децистов утверждали, что они не против диктатуры партии, они лишь против того, что эта диктатура обретает черты диктатуры определенного круга лиц, а рядовым членам партии достается роль простых исполнителей воли Центра. Смелее всех оказался лидер децистов Сапронов, который еще на IX съезде осмелился обратиться лично к Ленину: «Тов. Ленин, против вашей теоретической подготовки, против ваших знаний никто не спорит, и теоретически слишком трудно с вами вести здесь дискуссии. Но все-таки позвольте нам, невеждам, задать вам вопрос. Если вы идете по этой системе, думаете ли вы, что в этом будет спасение революции? Думаете ли вы, что в машинном послушании все спасение революции?»[425]

Подчиниться авторитету Ленина старые большевики, а за ними и наиболее активная часть партии, еще могли. Подчиниться режиму личной власти отдельных членов руководства партии — категорически отказывались. На этой почве в 1920–1921 годах возникло немало внутрипартийных конфликтов.

Об этом еще в 1920 году писал и Юренев: «Ни для кого не секрет, что в результате постепенного отрыва Центра от масс в нашей партии не малую роль стала играть политика личного режима, личных усмотрений и т. д. и т. д. При смещениях работников, совершаемых зачастую по настоянию того или другого влиятельного партийного или советского чиновника, смещаемому почти никогда не сообщалось о мотивах этой операции. Выходило нечто вроде отставки по 3-му пункту[426]. На конференции устами т. Зиновьева Центральный Комитет вынужден был гласно заявить: «Я знаю, что имеют место и такие случаи, когда бывают репрессии при распределении, например, или мобилизации. Нужно, чтобы репрессия была обсуждена соответствующей инстанцией, когда человеку прямо сказано: ты провинился в таком-то деле, хочешь исправиться, работай столько и столько в таком-то месте. Против такой репрессии никто возражать не будет. Против личного режима мы должны объявить самую упорную борьбу»[427].

Именно критика режима личной власти отдельных руководителей, основанного на бюрократизации партийного и советского аппаратов, была признана на X съезде правильной с точки зрения его опасности для партийного строительства в новых условиях. Ленин признал, что в критике со стороны и децистов, и «рабочей оппозиции» есть верные замечания, к которым нельзя не прислушаться. Поэтому X съезд и принял резолюции о необходимости сохранения внутрипартийной «рабочей демократии». Однако в целом позиция сторонников Шляпникова и Коллонтай была признана «синдикалистским и анархистским уклоном» в партии. Что особо обеспокоило Ленина? В своем выступлении на съезде он заявил, что если «тов. Коллонтай жирным шрифтом пишет: «Недоверие к рабочему классу (разумеется, не в области политической, а в области хозяйственно-творческих способностей класса) — вся суть тезисов, подписанных нашими руководящими верхами», — то это на тему о том, что они-де настоящая «рабочая» оппозиция. На 36 странице той же брошюры есть еще более яркое выражение этой мысли: «Рабочая оппозиция» не должна идти, да и не может идти, на уступки. Это не значит звать к расколу…». «Нет, ее задача иная. Даже в случае поражения на съезде — оставаться внутри партии и шаг за шагом твердо отстаивать свою точку зрения, спасая партию и выправляя ее линию»[428].

Думается, что именно этот тезис брошюры Коллонтай вызвал особую тревогу Ленина и послужил одной из главных причин принятия знаменитой резолюции «О единстве партии», запрещающей всякую фракционную деятельность внутри РКП(б). Казалось, еще недавно, на VIII съезде партии, Зиновьев утверждал: «Оппозиция — вещь законная. Никто против этого ничего не имеет. Съезд для того и созываем, чтобы каждая группа нашей партии сказала свое мнение»[429].

Теперь в резолюции «О единстве партии» было заявлено: «Необходимо, чтобы все сознательные рабочие ясно сознали вред и недопустимость какой бы то ни было фракционности, которая неминуемо ведет на деле к ослаблению дружной работы и к усиленным повторным попыткам примазывающихся к правительственной партии врагов ее углублять разделение и использовать его в целях контрреволюции.

Использование врагами пролетариата всяких уклонений от строго выдержанной коммунистической линии с наибольшей наглядностью показало себя на примере кронштадтского мятежа, когда буржуазная контрреволюция и белогвардейцы во всех странах мира сразу выявили свою готовность принять лозунги даже советского строя, лишь бы свергнуть диктатуру пролетариата в России, когда эсеры и вообще буржуазная контрреволюция использовала в Кронштадте лозунги восстания якобы во имя Советской власти против Советского правительства в России[430]. Такие факты доказывают вполне, что белогвардейцы стремятся и умеют перекраситься в коммунистов и даже «левее» их, лишь бы ослабить и свергнуть оплот пролетарской революции в России»[431].

За два года ситуация резко изменилась. Резолюции X съезда свидетельствовали и о качественном изменении кадрового состава партии, и о постепенном осознании новой исторической ситуации, и о новом понимании роли руководящих органов в условиях послевоенного партийного и хозяйственного строительства. Партия становилась частью государственного механизма, прощаясь по дороге к поставленным социально-экономическим целям с большевистскими традициями. Но тем самым она вообще теряла свойства политической партии.

Между тем руководство РКП(б) сохранило структуру (или было «построено», как выразился на XII съезде партии Л.Б. Красин) подпольной организации, отчужденной от самой партии. Этого противоречия как раз и не учел Ленин, он не учел, что в условиях, когда партия растворилась в государственном аппарате, резолюция «О единстве партии» создает фундамент для авторитарной диктатуры одновременно и в рамках партии, и в рамках государства, что ведет к огромной концентрации власти, исключающей любую демократию. Впоследствии это явление назовут тоталитаризмом. Вряд ли Ленин сам стремился к такого рода диктатуре, его роль лидера сложилась исторически и была подкреплена авторитетом создателя партии. Но для Ленина к этому моменту было свойственно весьма своеобразное понимание внутрипартийной демократии. Как уже отмечалось выше, он понимал ее как право апелляции рядовых членов партии (равно как и членов ЦК) к высшему органу (съезду) в случае возникновения разногласий по жизненно важным вопросам. Когда на X съезде Рязанов внес предложение вообще запретить выборы на съезд по платформам, Ленин резко выступил против: «Я думаю, что пожелание т. Рязанова, как это ни жаль, неосуществимо. Лишить партию и членов ЦК права обращаться к партии, если вопрос коренной вызывает разногласия, мы не можем. Я не представляю себе, каким образом мы можем это сделать! Нынешний съезд не может связывать чем-либо выборы на будущий съезд: а если будет такой вопрос, как, скажем, заключение Брестского мира? Вы ручаетесь, что не может быть таких вопросов? Ручаться нельзя. Возможно, что тогда придется выбирать по платформам… Если наша резолюция «О единстве» и, конечно, развитие революции нас сплотит, то выборы по платформам не повторятся. Урок, который мы получили на этом съезде, не забудется. Если же обстоятельства вызовут коренные разногласия, можно ли запретить вынесение их на суд всей партии? Нельзя!» Вопрос был только в том, что число старых большевиков, способных отстаивать свою точку зрения и апеллировать к партии, стремительно сокращалось. Партия качественно изменилась уже к 1921 году. Теперь в партии доминировал люмпен. Очевидно, на подобные нюансы Ленин просто не обращал внимание. Он жил борьбой конкретной минуты, в период кризиса 1921 года резолюция «О единстве» помогла ему овладеть ситуацией, а большего в тот момент и не требовалось. О том, что ситуация может измениться с помощью данной резолюции, он вряд ли задумывался. Правда в том, что Ленин не был теоретиком. Как говорилось выше, это был эмпирик и игрок, исходивший при принятии решений из данности каждой новой ситуации. Но анализ на уровне теории давался ему с большим трудом, к тому же именно в эти месяцы резко ухудшается состояние его здоровья. Ему необходимо было сохранить существующую модель отношений между руководством партии и ее низами, и он сделал это. Судя по всему, он считал эту модель оптимальной, особенно в условиях частичной реставрации капитализма. Он всерьез воспринял угрозу буржуазного перерождения, о возможности которой заявили сменовеховцы. В своем выступлении на XI съезде партии он заявил: «Такие вещи, о которых говорит Устрялов, возможны, надо сказать прямо. История знает превращения всяких сортов; полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества — это вещь в политике совсем не серьезная… Сменовеховцы выражают настроения тысяч и десятков тысяч всяких буржуев или советских служащих, участников нашей новой экономической политики. Это — основная и действительная опасность». Как верно подметили некоторые исследователи, на этом съезде ни сам Ленин, ни делегаты съезда ни разу не упомянули слова «термидор», хотя об угрозе буржуазного перерождения говорили много. Это говорит о том, что эта угроза ассоциировалась с утратой политической власти в условиях нэповского эксперимента, но никак не с перерождением верхушки партии. А возвращение к демократическим принципам 1917–1918 годов, по мнению Ленина, делало эту угрозу реальной, так как крестьянство получало определенное экономическое влияние, которое легко могло перерасти и в политическое. Ситуация изменилась, удержать власть в крестьянской стране можно было только монополизировав власть. Ленин адекватно оценивал реальное положение вещей. Ему удалось изолировать и дискредитировать «рабочую оппозицию», воспользовавшись корпоративной узостью ее лозунгов. В резолюции «О синдикалистском и анархистском уклоне в нашей партии» было заявлено о неправильной постановке вопроса об отношениях между партией и широкими беспартийными массами, приводящей к подчинению партии беспартийной стихии, что было признано коренным отступлением от марксизма. Пропаганда идей «рабочей оппозиции» была признана несовместимой с принадлежностью к Российской Коммунистической партии. Однако «рабочая оппозиция», формально подчинившись решениям съезда, сохранила организации в Донбассе, Москве, Самаре, Омске, Перми, Николаеве и некоторых других городах. Лидер «рабочей оппозиции» Шляпников, избранный членом ЦК (очевидно, чтобы он был на виду и под контролем) пытался продолжать отстаивать свои взгляды, апеллируя к советской системе 1918 года. В августе 1921 года Ленин попытается на совместном пленуме ЦК и ЦКК исключить Шляпникова из ЦК и из партии, но потерпит в этом вопросе поражение (не хватит трех голосов), а это говорит о том, что в верхах партии еще сохранялись большевистские традиции внутрипартийной демократии и ленинская тактическая линия поддерживалась далеко не всеми членами ЦК.

Надо также отметить, что с января 1921 года начинает выходить «Дискуссионный листок» для свободного обмена взглядами между членами партии, в августе 1921 года при Московском комитете РКП(б) был открыт Дискуссионный клуб. Однако свобода дискуссии мало влияла на конкретную политику партии, что дало повод Шляпникову уже на XI съезде заявить: «…партия в целом, как живой организм, в политической жизни не участвует»[432].

На фоне ожесточенной борьбы ленинской группы с разного рода оппозиционными группировками необходимо проследить и логику трансформации взглядов самого Ленина на политику «военного коммунизма». Громадное влияние на эту трансформацию оказал анализ реальной экономической ситуации в стране, вновь столкнувшейся с угрозой голода. Особую тревогу у Ленина вызывала Сибирь, где крестьянство, еще недавно помогавшее большевикам громить Колчака, с оружием в руках выступило против Советской власти. Делегатам X съезда от сибирских организаций едва ли не с боями пришлось пробиваться в европейскую Россию.

Уже 4 февраля 1921 года, выступая на Московской конференции металлистов, Ленин заявил, что продразверстка «не только не отвечает интересам крестьянских масс, но также и губительным образом отражается на положении рабочего класса»[433]. Прежде всего, в виду имелся разрастающийся продовольственный кризис в городах, фактически — голод. Объясняя через месяц в записке на имя Цюрупы свое видение трансформации административнораспорядительной системы, Ленин писал: «Центр тяжести вопроса — «оборот», свободный хозяйственный оборот для крестьянства. Вы в это недостаточно вникли… Вся суть в том, чтобы уметь двинуть оборот, обмен (и за границу вывоз с юга и обмен с заводами). Иначе крах»[434]. Скорее всего, Ленин имел в виду безденежный, натуральный по форме товарооборот. В записке Н.И. Бухарину, написанной уже в апреле 1921 года, Ленин детализирует формы такого товарооборота, исходя из того, что в руках советской власти находится товарный фонд и его оптовая (железнодорожная) перевозка: «Что делает пролетарская государственная власть с этим фондом? Продает его (а) рабочим и служащим за деньги или за их труд без денег (в) крестьянам за хлеб Как продает? Через кого? Через комиссионера (=торговца) за комиссионный процент. Предпочтение оказывает кооперации (стараясь поголовно организовать в нее население)»[435].

Но уже через полгода, в своей речи на VII Московской губернской партийной конференции 29 октября 1921 года, Ленин был вынужден признать: «С товарообменом ничего не вышло, частный рынок оказался сильнее нас, и вместо товарообмена получилась обыкновенная купля-продажа, торговля»[436].

Таким образом, можно констатировать, что Ленин сдавал позиции военно-коммунистической диктатуры постепенно, под давлением объективных реалий, мотивируя эту сдачу одним: надо выжить! Это не было теоретическим переосмыслением опыта «военного коммунизма», это был эмпирический учет и анализ реальных возможностей. Однако громадная часть партии большевиков (и тех, кто вступил в нее в годы гражданской войны, и часть старых большевиков) новую политику в области народного хозяйства приняла в штыки. Партийные билеты стали нередко швырять на стол секретарю ячейки, многие уходили в банды, примириться с легализацией «буржуя» после трех лет гражданской войны оказалось не просто. Чтобы придать этому процессу официальный характер, Центральный Комитет объявил официальную чистку партии[437], которая продолжалась с 15 августа до конца 1921 года. За этот период было исключено (или добровольно вышло) из партии 159 355 человек, что составило 24,1 % от общего списочного состава РКП(б). Но и многие из тех, кто остался в партии и при руководящих должностях, начинают просто саботировать новую экономическую политику.

Е.Г. Гимпельсон совершенно прав, утверждая, что «военный коммунизм» складывался и функционировал более двух лет, он успел стать определенной хозяйственной системой со своей идеологией и социальной психологией»1. Те элементы государственного капитализма, которые составляли его основу в 1918 году, за годы гражданской войны приобрели совершенно другое идеологическое и политическое истолкование. Ленину пришлось специально напомнить в своих публичных выступлениях и некоторых работах о тех идеях, которые он выдвигал в 1918 году. Однако справиться с инерцией военно-коммунистической психологии было не просто. Значительная часть членов партии готова была принять новую экономическую политику, но только как вынужденную и временную. Кроме того, реставрация товарно-денежных отношений в условиях полной зависимости предпринимателей (нэпманов) от партийно-государственного аппарата создавала широкое поле для злоупотреблений, прежде всего — для личного обогащения советских чиновников. Борьба с этим злом была возложена на партийные контрольные органы, которые действовали в тесном контакте с ВЧК — ОГПУ. Таким образом, атмосфера гражданской войны сохранялась и при нэпе.

Но главное было в том, что большевизм — как идеология русского революционного социализма, как исторический феномен, объединивший в себе сторонников радикального социалистического эксперимента, сохранявших при этом внутрипартийный демократизм, как проявление синтеза политической воли и тактической гибкости в решении конкретных вопросов и проблем — себя исчерпал. Он мог умереть уже в 1918 году, но гражданская война продлила его существование, ибо сущностью большевизма была политическая борьба в процессе постановки целей и достижения их, а гражданская война была логическим продолжением революции 1917 года, попыткой в ходе гражданской войны найти социально-экономические формы организации (или «построения») социализма. Одной из основных доминант большевизма был неоспоримый авторитет лидера (Ленина), что исключало внутреннюю борьбу за лидерство (на это не решился в свое время даже А.А. Богданов) и придавало большевизму более системный характер. Однако большевизм начал умирать еще до физической смерти своего лидера. Он умирал медленно, в агонии, с всплесками бурных эмоций, но, тем не менее, он был обречен. Ему на смену приходил «державный коммунизм», исторически обусловленный врастанием большевистской партии в государственный аппарат и появлением идеологизированной партийно-государственной номенклатуры, заменившей старое русское чиновничество. На уровне губкомов РКП(б) аппарат стал формироваться уже весной 1920 года с появлением учет- но-распределительных отделов. Стремительными темпами росло число сотрудников аппарата ЦК — в 1920 году насчитывалось около 200 сотрудников, в 1923 — около 700, весной 1924 — 694 человека. Уже на XI съезде РКП в выступлениях отдельных делегатов (Молотова, Ломова и некоторых других) проявились психология и идеология «державного коммунизма». Чего только стоит тезис Молотова о необходимости иметь в ЦК «инструкторский аппарат из ответственных партийных товарищей, крепко связанных в прошлом с рабочими массами, умеющих работать в этих массах и умеющих правильно улавливать партийную линию».

Некоторые старые большевики, отнюдь не принадлежавшие к оппозиционным группировкам, также увидели процесс качественного изменения партии и попытались сказать об этом во весь голос. В частности, выступая на XI съезде РКП(б), член ЦК Ногин отметил, что ему, в процессе работы в Центральной ревизионной комиссии, «надо было обращаться с вопросами к тем работникам, которые ведут непосредственно повседневную работу в отделах ЦК. Эти товарищи, — я даже не могу перечислить их фамилии, — в партии никому не известны. Отсюда естественно сделать вывод, что эта постоянная, важная, большая работа, которая иногда определяет судьбу той или другой организации или того или другого работника, проделывается мало кому известными товарищами. Все это хорошие партийные товарищи, но это — партийная бюрократия, партийные чиновники, которые, само собой разумеется, опять-таки подходят к работе не так, как должны подходить специально выбранные съездом товарищи, поставленные для такой серьезной работы»1. Причем этих «товарищей» никто не выбирал, а потому они не чувствовали себя зависимыми от партии, позволяя себе принимать решения от ее имени. Пройдет еще немного времени, и в партии получит признание новый термин, обозначивший появление нового явления. «Товарищей», о которых говорил Ногин, станут называть «аппаратчиками». Партия разделится на сотрудников аппарата и рядовых членов, составляющих массовку партсобраний, т. е. на управляющих и управляемых. Это был один из главных признаков перерождения партии. Но до определенного момента положение сотрудника не было конституировано в системе партийных органов, он зависел от многих случайностей и волевых решений центра. Партаппарат был официально и организационно оформлен в 1923 году, когда решением орграспредотдела ЦК РКП(б) был установлен твердый перечень должностей, по которым назначение, перемещение и смещение работников всегда и обязательно производилось через ЦК. Таких должностей насчитывалось не более 4000. Это была т. н. «номенклатура № 1». В другом перечне («номенклатура № 2») насчитывалось примерно 15 ООО должностей, по которым назначение и смещение производилось ведомствами лишь с уведомлением ЦК. Под «номенклатурой № 3» подразумевались работники уездного масштаба (таковых должностей было не более 30 ООО человек). После этого на большевизме как историческом явлении можно было смело ставить крест. Но дело было не только в структурировании партноменклатуры. Изменилась и вся внутрипартийная атмосфера. Один из делегатов XI съезда партии, старый большевик, нарком по делам финансов Г.Я. Сокольников сразу после съезда в личном письме Николаю Крестинскому (в то время — полпреду РСФСР в Берлине) поделился своими впечатлениями: «Кончился одиннадцатый съезд партии с его бестолковой шумихой, суетой и бесконечной болтовней… Итог съезда можно характеризовать изречением — «гора родила мышь». Реального ничего. Все те же проблемы, те же непогрешимые истины, изрекаемые с кафедр, те же заученные и красочные пожелания, что и раньше, но на практике все по-старому. Рутина оказалась несравненно сильнее воли партии, да и есть ли эта воля — тоже возникает сомнение у каждого из нас! Кажется, что все превратилось в единую бестолковую канцелярию, в которой все происходит не для дела, а только для угождения отдельным лицам, от которых зависят дальнейшие пайки, суточные, добавочные и тому подобное… Душа партии умерла, как ни искали мы ее на съезде, а найти не могли. Сидят какие-то тупые, апатичные люди, которые механически говорят, механически слушают и безразлично принимают любую резолюцию, если она только предложена кем-либо, занимающим более или менее влиятельное место в правительстве… Кажется, самыми оппозиционными речами, действительно бьющими тактику партии по самым больным местам, были речи Ленина. Но и они как- то скользили по аудитории, не проникая в сознание слушающих, не трогая их, не интересуя совершенно… Общие выводы более чем печальны… Нам, старым волкам, очевидно, что былых настроений нет, прежняя вера угасла, осталась одна только привычка и способность повиноваться высшим партийным органам…»[438]. Содержание письма не оставляет сомнений — большевизм умер. Возникла новая партия, сохранившая старые кадры, но получившая строго централизованную вертикальную структуру, исключающую любую возможность легальным путем возродить большевистские традиции внутрипартийной демократии. Однако инерция большевистских традиций была все же велика, к тому же до 1924 года сохранялась ориентация на мировую революцию. Лишь в конце 1924 года стала утверждаться «теория» построения социализма в отдельной стране, ставшая основой идеологии и практики «державного коммунизма». Новая партия получила новую идеологию. Но об этом более подробно будет сказано ниже.

Еще на один болезненный аспект протекающих внутри партии процессов обратил внимание на XI съезде Е. Преображенский, заявив, что в партии «наблюдается величайший упадок теоретического образования и теоретической разработки вопросов…»[439], ибо отсутствует элементарный анализ того хозяйственного строя, который сформировался в советской России. Формулировку Ленина — что «мы имеем государственный капитализм при коммунизме» Преображенский назвал «опечаткой языка», заметив перед этим, что «мы имеем перед собой чрезвычайно сложное сочетание некоторых социалистических отношений и — в гораздо большей степени — товарно-капиталисти- ческих отношений»[440].

Далее в выступлении Преображенского содержался очень важный и очень много объясняющий тезис: «Товарищ Ленин делал большую ошибку, когда он занимался из года в год совнаркомовской вермишелью и не мог уделить достаточно времени основной партработе, партийному руководству, не мог давать вовремя ответы, будучи всецело поглощен этой вермишелью и теряя на ней здоровье»[441]. Действительно, все мысли, вся воля Ленина были сосредоточены на решении одной задачи: удержать государственную власть, выстоять любой ценой. Это предполагало концентрацию внимания на решении экономических и административно-государственных (или военных) вопросов, вплоть до второстепенных или малозначительных. Содержанием внутрипартийной работы Ленин в годы гражданской войны почти не занимался, передоверив эту работу сначала Я.М. Свердлову, а после его смерти создав Оргбюро. И только «профсоюзная дискуссия», а затем борьба с оппозицией на X съезде, заставила Ленина вновь обратить пристальное внимание на внутрипартийные проблемы. Само наличие подобных проблем Лениным откровенно признавалось. Но логика лидера государства («рабоче-крестьянского» государства!) диктовала свои правила лидеру партии. Партия отныне рассматривается как инструмент проведения государственной политики, ее самостоятельная роль была сведена к минимуму. Речь уже не идет об осознанной внутрипартийной дисциплине, именно поэтому на XI съезде Осинский предлагает «перейти от милитарной дисциплины к строгой, но действительно партийной дисциплине, ибо теперь партию нужно духовно мобилизовать» (что еще раз подтверждает — партия перестала быть объединением единомышленников). Теперь это был конгломерат людей, по самым разным мотивам пожелавших получить партийный билет. И один из самых распространенных мотивов — пристроиться к власти. Внутри этого конгломерата еще сохраняется ядро из т. н. «старых большевиков», но и между ними нет былого единства в основных вопросах. Затем и потребовалась резолюция «О единстве», что только такими, искусственными мерами можно теперь сплотить партию. Но это искусственное сплочение становится разменной монетой в борьбе за сохранение контроля над государством и государственным аппаратом.

Е. Преображенский указал в своем выступлении на съезде на отсутствие какой-либо перспективы в практической работе: «Наши местные работники нуждаются в перспективе, они должны знать, куда объективно ведет нас развитие общественных отношений и какие должны быть социальные формы развития производительных сил в данной обстановке. Этой перспективы у нас нет»1. Но для того, чтобы эта перспектива была, необходимо было обобщение эмпирического материала на уровне теории. Парадокс ситуации заключался в том, что теоретизирование оказалось явно невозможным — оно должно было иметь своим следствием систематизацию фактов и ка- кие-то выводы, но каждый новый день нес с собой нечто новое, что заставляло каждый раз пересматривать свои взгляды и по-новому смотреть на реальность, адаптироваться к ней.

На XI съезде Ленин сделал поразительно откровенное признание, в очередной раз прибегнув к шахматной терминологии: «Много у нас было всяких ходов и выходов из наших политических и экономических трудностей. Мы можем с гордостью похвастаться, что мы до сих пор умели использовать все эти ходы и выходы в разных сочетаниях, применительно к разным обстоятельствам, но теперь у нас больше никаких выходов нет. Позвольте это вам сказать без всякого преувеличения, так что в этом смысле, действительно, «последний и решительный бой», не с международным капитализмом, — там еще много будет «последних и решительных боев», — нет, а вот с русским капитализмом, с тем, который растет из мелкого крестьянского хозяйства, с тем, который им поддерживается»[442]. Не менее откровенное заявление прозвучало и на X съезде: «Рабочее государство есть абстракция. А на деле мы имеем рабочее государство, во—1-ых, с той особенностью, что в стране преобладает не рабочее, а крестьянское население; и, во-2-ых, рабочее государство с бюрократическими извращениями»[443]. Товарооборот между рабочим и крестьянским населением без реставрации товарно-денежных отношений не удался, следовательно, необходима реставрация частного капитала. «Либо мы этот экзамен соревнования с частным капиталом выдержим, либо это будет полный провал. Чтобы выдержать этот экзамен, для этого мы имеем политическую власть и целую кучу всяких экономических и других ресурсов, все, чего хотите, — кроме уменья»[444].

Кажется, что в своем выступлении на XI съезде Ленин пытался ответить всем оппозициям сразу: «Построить коммунистическое общество руками коммунистов, это — ребячья, совершенно ребячья идея. Коммунисты — это капля в море, капля в народном море… Управлять хозяйством мы сможем тогда, если коммунисты сумеют построить это хозяйство чужими руками, а сами будут учиться у этой буржуазии и направлять ее по тому пути, по которому они хотят»[445]. Этот тезис перекликается с главными положениями другой ленинской работы — «Очередные задачи Советской власти», написанной в апреле 1918 года, т. е. перед гражданской войной. Гражданская война была продиктована логикой социально-классовой борьбы, в известном смысле она была неизбежна, хотя выше уже было отмечено, что эскалацию гражданской войны спровоцировали многие действия самих большевиков. Парадокс в том, что, выиграв гражданскую войну, большевики вернулись примерно в то же самое положение, в ту же социально- экономическую ситуацию. Но теперь у них был мощный государственный аппарат, монополия на хозяйственные ресурсы, многомиллионная армия, мощные спецслужбы, опыт диалога с крестьянством. Ленин имел теперь полное право заявить, «что когда мы говорим «государство», то государство это — мы…»[446].

Выслушав на XI съезде выступления Преображенского и Осинского, Ленин специально берет слово, чтобы ответить персонально на их критику. Он обвиняет их в схоластике. Его логика в следующем. Никакой Маркс и никакие марксисты не могли предвидеть того, «что пролетариат достигнет власти в стране из наименее развитых и попытается сначала организовать крупное производство и распределение для крестьян, а потом, когда, по условиям культурным, не осилит этой задачи, привлечет к делу капитализм. Всего этого никогда не предвидели, но это же бесспорнейший факт… Капитализм, который мы допустили, необходимо было допустить. Если он уродлив и плох, мы можем это исправить, потому что власть у нас в руках, и нам бояться нечего»[447].

Иными словами, партия и страна находятся в состоянии эксперимента, а тов. Преображенский неправильно понимает политику, потому что подходит к ней как теоретик, «устремленный на определенные рамки, привычные и обычные».

Еще большее раздражение вызывают у Ленина предложения Осинского: «Улучшение системы управления и психологическая мобилизация масс». Это смертоубийство! Если бы на такую точку зрения политической реакции съезд встал, то это был бы вернейший и лучший способ самоубийства… Мы системы не имеем?! Пять лет лучшие силы уходили на то, чтобы создать эту систему! Эта система есть величайший шаг вперед».

Отсюда необходимо признать, что та система взаимодействия между партийными, административно-государственными и советскими институтами власти, которая сложилась к тому времени, Ленина абсолютно устраивает. Устраивает при всех своих чудовищных недостатках и извращениях, которые он прекрасно видит. Почему она его устраивает? Потому что она предоставляет свободу эксперимента, свободу рук лично Ленину и верховному руководству партии в лице Политбюро. В самодеятельность рабочих масс, к чему призывает «рабочая оппозиция», Ленин ни на йоту не верит. И не только потому, что рабочие массы в значительной степени деклассированы (о чем Ленин так же откровенно говорит на съезде), но и потому, что общий культурный уровень самой партии в целом оставляет желать лучшего, а, следовательно, даже в условиях ограниченной «рабочей демократии» она наверняка утратит свое монопольное положение. В крестьянской стране это — по Ленину — равнозначно краху социалистического эксперимента. Для сохранения власти необходима монополия на власть. Но и монополия несет в себе опасность перерождения и гибели партии. Ленин приходит к однозначному выводу. Партия нуждается в избранных. Но прямо об этом Ленин сказать не может, он говорит: «Мы пришли к тому, что гвоздь положения — в людях, в подборе людей»1. Через некоторое время, когда к власти придет Сталин, он останется на тех же принципах отношения к партийной массе, лишь немного видоизменив лозунг: «Кадры решают все!» Это один из основополагающих принципов трансформированной партии — партии «державного коммунизма». Но Сталин, в отличие от Ленина, не будет искать для продолжения эксперимента баланса расстановки сил. Он просто пойдет по пути наименьшего сопротивления, восстановив в иной, «красной» ипостаси Российскую империю, уничтожив при этом крестьянство и воссоздав легитимный бюрократический аппарат. Более того, этот аппарат Сталин (скорее всего, сознательно) будет пополнять кадрами в основном из люмпен-пролетарских слоев. Именно поэтому Д. Лукач назовет сталинизм «вульгаризацией ленинизма». И — самое главное, Сталин, человек с уголовной по своей сути психологией, сделает основой своей кадровой политики принцип «незаменимых людей нет».

Дьердь Лукач в своей книге «Ленин: Исследовательский очерк о взаимосвязи его идей» называет мировоззрение Ленина «реализмом», и это весьма показательно. Политическая практика Ленина исходит из реальности, теория лишь призвана обобщить задним числом опыт повседневной борьбы: «Ибо в самой сущности истории заложена способность постоянно создавать новое. Это новое не может быть заранее рассчитано какой бы то ни было безошибочной теорией; оно должно быть распознано в борьбе, по его первым выявившимся зародышам, и сознательно доведено до понимания. В задачу партии отнюдь не входит навязывать массам некий абстрактно надуманный образ действий… Она должна связывать то, что стихийно, благодаря верному классовому инстинкту, найдено массами, с целостностью революционной борьбы и делать это осознанно… Если она не сделает этого, она может только исказить не понятый ею и потому идущий мимо нее ход событий. Вот почему всякий догматизм в теории и всякая косность в организации имеют для партии роковой смысл… (выделено нами. — А. Б.)»[448].

У Ленина эти же идеи выражены намного проще: «Мы можем управлять только тогда, когда правильно выражаем то, что народ сознает. Без этого Коммунистическая партия не будет вести пролетариата, а пролетариат не будет вести за собой масс, и вся машина развалится»[449]. На первый взгляд, тезис абсолютно правильный. Беда лишь в том, что система Ленина строится не на осознанной, а на внешне-принудительной дисциплине, которую Осинский в своем выступлении назвал милитарной. Подобная дисциплина исключает любое проявление общественной инициативы, которое выходит за рамки, устанавливаемые руководством партии (Политбюро). Ленин не против свободы взглядов внутри партии, ибо это помогает руководству в процессе общения с партийцами (допустим, на съезде) правильнее оценить реальную ситуацию. Но он против того, чтобы свобода взглядов трансформировалась в свободу группировок внутри партии, а тем более в свободу действий этих группировок.

Ленин по инерции ориентируется на традиции старого, подпольного большевизма, в то время как социальное наполнение партии радикально меняется, да и логика поведения члена правящей партии резко отличается от логики революционера-подпольщика. Бюрократизация партии становится фактом, а меры, предлагаемые Лениным для устранения этого зла, — малоэффективны. Лишь незадолго до смерти Ленин придет к выводу, что численность партии надо резко сократить, увеличив при этом число членов ЦК. Однако Сталин, Зиновьев и Каменев внесут в «ленинское завещание» свои коррективы, объявив т. н. «ленинские призывы» в партию и резко увеличив ее численность за счет люмпен-пролетарских слоев.

Между тем оппозиция продолжает неравную борьбу с аппаратом. Она апеллирует к Коминтерну (сначала в выступлении Александры Коллонтай на конгрессе Коминтерна, затем в «Заявлении 22», направленном в Исполком Коминтерна). Политбюро мобилизовало для объяснений с Коминтерном Троцкого, Зиновьева, Рудзутака, которые воспроизвели в своих выступлениях логику Ленина. Коминтерн признал взгляды «рабочей оппозиции» ошибочными, следом за ним «рабочую оппозицию» осудил XI съезд РКП(б), исключив из партии двух наиболее активных оппозиционеров — Митина и Кузнецова. Этот же съезд осудил и группу «демократического централизма» во главе с Сапроновым, Осинским, Рафаилом, Бубновым, Каменским и предложил группе прекратить свою деятельность (в противном случае членам группы угрожало исключение из партии). Группа подчинилась съезду и заявила о самороспуске.

Однако, не имея возможности работать внутри партии, многие оппозиционеры начинают теперь действовать за ее рамками. После X съезда возникает группа «Рабочая правда», члены которой выступали против новой экономической политики и ставили задачу образования новой рабочей партии. Группа оказалась слишком малочисленной, руководство группы вскоре было арестовано.

В апреле 1923 года сформировалась «рабочая группа РКП». Ее возглавил исключенный из РКП(б) в 1922 году бывший член «рабочей оппозиции» Г.И. Мясников. Еще в начале мая 1921 года Мясников направил в ЦК РКП(б) докладную записку, в которой писал: «После того, как мы подавили сопротивление эксплуататоров и конституировались как единственная власть в стране, мы должны, как после подавления Колчака отменили смертную казнь, провозгласить свободу слова и печати… от меньшевиков до анархистов включительно»[450].

27 июля Мясников передал Н.И. Бухарину для публикации в «Правде» статью «Больные вопросы», в которой также отстаивал необходимость свободы слова и печати: «У нас свобода слова на рынке, на вокзале, в вагоне, на пристани существует, но на фабрике и заводе и в деревне ее нет. Там чека зорко досматривает через коммунистов на благонравие рабочих и крестьян»[451].

Гимпельсон особо подчеркивает тот факт, что «Оргбюро ЦК создало специальную комиссию (Н.И. Бухарин, П.А. Залуцкий, А.А. Сольц) для рассмотрения материалов Г.И. Мясникова, а также его выступлений по тем же вопросам в петроградской и пермской организациях РКП(б). Комиссия 21 июля 1921 г. предложила исключить Мясни- кова из партии»[452].

Определенный интерес представляет содержание письма Аенина Мясникову от 5 августа 1921 г., который, ознакомившись и с докладной запиской, и со статьей, счел своим долгом вступить в полемику: «В начале статьи вы правильно применяете диалектику. Да, кто не понимает смены лозунга «гражданская война» лозунгом «гражданский мир», тот смешон, если не хуже. Да, в этом вы правы»[453].

Но требование «свободы печати от монархистов до анархистов включительно» вызывает у Аенина гневную отповедь: «Мы в «абсолюты» не верим. Мы над «чистой демократией» смеемся… Свобода печати в РСФСР, окруженной буржуазными врагами всего мира, есть свобода политической организации буржуазии и ее вернейших слуг, меньшевиков и эсеров. Это факт неопровержимый.

Буржуазия (во всем мире) еще сильнее нас и во много раз. Дать ей еще такое оружие, как свобода политической организации (=свободу печати, ибо печать есть центр и основа политической организации), значит облегчать делу врагу, помогать классовому врагу. Мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем».

Из текста этого письма следует, что угроза буржуазной реставрации для Ленина оставалась главной, но воспринималась эта угроза как чисто внешняя по отношению к партии. Угроза внутреннего перерождения партии в последних работах Ленина не упоминается, а, следовательно, и не воспринимается им как реальная. В своем выступлении на XI съезде он лишь призывает не делать политических ошибок. И он готов вести диалог со всеми своими оппонентами внутри партии. Характерно, что Мясников в своем ответном письме Ленину уже не говорит о «свободе слова от монархиста до анархиста», признав этот лозунг ошибочным, но настаивает на свободе слова для рабочих и крестьян. Он согласен ограничить рамки гласности законом о свободе слова и печати, придав этому закону классовый характер. Однако даже такая гласность не устраивала — не устраивала уже не Ленина, а партийный аппарат.

В мае 1922 года болезнь Ленина обостряется, он теряет нити руководства партией. В том же 1922 году Мясников исключается из партии, и, как было сказано выше, вынужден перейти к внепартийным формам оппозиции, создав «рабочую группу РКП». Однако уже в мае он был арестован (правда, ненадолго), а возглавивший группу Н. Кузнецов не смог поставить пропагандистскую работу. Группе не удалось привлечь на свою сторону рабочих, хотя пик ее деятельности пришелся на активизацию забастовочного движения в июле-августе 1923 года. Те участники группы, которые продолжали состоять в партии, решением ЦКК в декабре 1923 года были исключены из РКП(б), как и члены группы «Рабочая правда». Призывы этих групп образовать Советы рабочих депутатов на всех фабриках и заводах, основываясь на принципе «пролетарской демократии», упразднить Совнарком и устранить от власти господствующую группу «лжекоммунистов», которая окончательно оторвалась от рабочего класса, были признаны не только антипартийными, но и контрреволюционными.

Сентябрьский (1923 г.) пленум ЦКРКП(б), проводившийся без участия заболевшего Ленина, характеризовал деятельность этих оппозиционных групп как «антикоммунистическую и антисоветскую». Таким образом, борьба за традиции внутрипартийной «рабочей демократии» с позиций «державного коммунизма» и в соответствии с логикой партийного аппарата оценивалась теперь как антикоммунизм. Многие активные участники оппозиционных групп высшего ранга, хорошо известные в партии, не подвергались репрессиям, а просто переводились на дипломатическую работу, хотя заместитель Дзержинского по НКВД А.Г. Белобородов пытался организовать «дело рабочей оппозиции». Как считает В. Сироткин, именно это «дело» побудило Ленина настоять на том, что в феврале 1922 года ВЧК была реорганизована в ГПУ, а в Конституцию СССР (уже после его смерти) были включены три статьи (61–63) о контроле за ОГПУ со стороны Верховного Суда СССР. Однако эти статьи работали только до смерти Ф.Э. Дзержинского. Дипломатическая работа становилась, таким образом, родом ссылки для идеологических оппонентов правящей группы ЦК1, исключая при этом репрессивные методы. Можно назвать имена Л.М. Коллонтай, К.К. Юренева, Ю.Х. Лутовинова (он в 1921 году был направлен в торгпредство в Берлине), Ф.Ф. Раскольникова, Х.Г. Раковского и многих других, устраненных таким образом от активной внутрипартийной деятельности. Но подобная практика продолжалась недолго.

Бюрократизация партии, отрыв ее аппарата от массы рядовых партийцев вели к утрате доверия ко всей проводимой партией политике. Е.Г. Гимпельсон приводит содержание письма секретаря Сибирского Бюро ЦК РКП(б) И.И. Ходоровского, разосланного летом 1922 года губернским и районным комитетам партии, в котором говорилось, что районные партийные комитеты «не являются в настоящее время теми центрами, куда члены партии, а также беспартийные приходили бы, как это было в первые два года революции, со своими нуждами и запросами или хотя бы с целью отдохнуть, узнать последние новости и т. д.».

Характерно, что именно в этот период, а именно в августе 1922 года, XII партийная конференция легализовала своими решениями материальные привилегии т. н. «активных партработников», против чего в свое время резко выступал Ленин и большинство делегатов X съезда партии. Принятие этих решений «лоббировал» Сталин, уже тогда сделавший ставку в борьбе за власть на партаппарат. Аппарат начинает диктовать партии свои условия. Но в верхах партии еще сохранялось влияние старых традиций, и часть старых большевиков, по тем или иным причинам не поддержавшая оппозицию на X, XI и XII съездах партии, в условиях экономического кризиса 1923 года и политической изоляции Ленина вновь выступила против навязывания «аппаратного» стиля руководства.

Последней апелляцией к традициям большевизма стало знаменитое «Заявление 46-ти», направленное в октябре 1923 года в Политбюро ЦК РКП(б) и вызвавшее серьезный внутрипартийный конфликт. Обыкновенно это заявление принято рассматривать в связи с конфликтом между Троцким и большинством Политбюро. Однако этот конфликт был обусловлен борьбой за влияние в Политбюро, в то время как в заявлении была дана глубокая и принципиальная критика создавшегося в партии положения. Эта критика не выходила за рамки резолюции X съезда о «рабочей демократии». Более того, в своем заявлении его авторы указывали, что не расходятся с руководящей группой в оценке положения и выработке мероприятий к его изменению, но сама руководящая группа обвинялась в узурпации власти внутри партии: «…под внешней формой официального единства мы на деле имеем односторонне приспособляемый к взглядам и симпатиям узкого кружка подбор людей и направление действий. В результате искаженного такими узкими расчетами партийного руководства партия в значительной степени перестанет быть тем живым самодеятельным коллективом, который чутко улавливает живую действительность, будучи тысячами нитей связанным с этой действительностью. Вместо этого мы наблюдаем все более прогрессирующее, уже ничем не прикрытое разделение партии на секретарскую иерархию и «мирян», на профессиональных партийных функционеров, подбираемых сверху, и прочую партийную массу, не участвующую в общественной жизни… свободная дискуссия внутри партии фактически исчезла, партийное общественное мнение заглохло».

В заявлении говорилось о полном исчезновении внутрипартийной демократии, о том, что именно секретарская иерархия все в большей степени подбирает состав конференций и съездов, «которые все в большей степени становятся распорядительными совещаниями этой иерархии». То, о чем говорилось в «Заявлении 46-ти», нашло свое подтверждение в «Записках» бежавшего на Запад секретаря Сталина Бориса Бажанова, который подробно описал механизм структурирования партийного аппарата Сталиным и его ближайшим окружением. В «Заявлении» делался вывод, что партия подменяется подобранным сверху чиновничьим аппаратом, который вряд ли окажется способным к самостоятельной активной работе в моменты кризисов, которые неизбежны в будущем.

Авторы заявления утверждали: «…объективно сложившийся после X съезда режим фракционной диктатуры внутри партии пережил сам себя. Многие из нас сознательно пошли на непротивление такому режиму. Поворот 21-го года, а затем болезнь т. Ленина требовали, по мнению некоторых из нас, в качестве временной меры, диктатуру внутри партии. Другие товарищи с самого начала относились к ней скептически или отрицательно. Как бы то ни было, к XII съезду партии этот режим изжил себя. Он стал поворачиваться своей оборотной стороной».

Итак, большевистская верхушка пошла на ограничение внутрипартийной демократии сознательно, мотивируя это экстраординарностью исторической ситуации и рассматривая это как временную меру. Есть указания на то, что и сам Ленин считал принятие резолюции «О единстве» вынужденным и временным шагом. Однако за два года, прошедших с момента X съезда, новая структура партии приняла системный характер, так как партийный аппарат объективно стал необходимой составной частью всей системы партийно-государственного управления. Выступивший 28 ноября 1923 года в «Правде» со своей статьей Е. Преображенский (один из авторов «Заявления 46-ти») заявил, что нэповская обстановка характеризуется ростом социальных противоречий, поэтому бюрократизация партии может иметь опасные последствия: «Вместо курса на коллективную самодеятельность организации и поднятия уровня всех членов партии в процессе живого участия во всех внутрипартийных решениях, на почве сознания ответственности каждого за каждое из этих решений был взят курс на хороший аппарат и на хорошего пар- тийного чиновника. Аппарат мы улучшили, это бесспорно, но достигли этого плюса ценой более объемистого минуса, ценой угасания внутрипартийной жизни и отрыва немногочисленной активной части организации от партийно-пассивного или полупассивного большинства… Ярким примером такого молчания может служить совещание секретарей губкомов, созванное осенью ЦК. Многие разучились самостоятельно мыслить и говорить вслух перед партией о том, что каждый думает про себя. Многие разучились самостоятельно ориентироваться в положении и ждут указания сверху. Прекратилась дискуссия в партии по коренным вопросам партийной жизни. Характерно, что и начинается теперь эта дискуссия также по инициативе сверху». Авторитет Е. Преображенского, как одного из авторов «Азбуки коммунизма» (написанной им в соавторстве с Бухариным), по которой изучали политграмоту тысячи партийцев, был довольно высок. Поэтому против доводов Преображенского поспешил выступить сам Зиновьев. Он легко нашел в высказываниях Преображенского слабые места. В своей статье в «Правде» от 13 декабря 1923 года Зиновьев указал на то, что партийный аппарат в значительной степени обслуживает и государственную машину, т. е. служит инструментом управления в руках партии и отказаться от этого инструмента — значит потерять контроль над реально идущими процессами. Кроме того, Зиновьев доказывал, что среди сотрудников партаппарата большой процент составляют люди с дооктябрьским стажем в партии, тем самым как бы указывая на то, что никакой угрозы перерождения здесь нет. Отстаивая принципы «аппаратного» стиля руководства, Зиновьев демагогически призывал: «Давайте критиковать и исправлять наш партийный аппарат. Никакой самовлюбленности, никакого казенного оптимизма, никакого рутинерства. То, что подлежит исправлению, должно быть исправлено без дальних слов. Но что недопустимо, — так это вместе с водой выплескивать из ванны и ребенка. Гибкий, связанный с широкими массами членов партии, отзывчивый, культурный, постоянно обновляющийся снизу партийный аппарат есть единственная серьезная гарантия того, что мы сумеем бороться с бюрократизмом, о котором в прошлом году тов. Ленин писал, что он во многом напоминает бюрократизм старого царского государственного аппарата». Таким образом, с бюрократизмом аппарата предлагалось бороться силами самого аппарата, но ни в коем случае не менять саму систему руководства партией. Это вполне понятно, т. к. аппарат являлся оптимальным инструментом управления партией и государством в руках Политбюро. Отказаться от этого инструмента означало поставить под удар всю систему партийной диктатуры.

О статье Преображенского высказался в «Правде» (№ 270) и Сталин. Возражая Преображенскому, он заявил: «…восстановление партийной жизни на началах 1917–1918 гг., когда не было нэпа, не отвечает и не может отвечать потребностям партии в условиях 1923 г., когда есть нэп»1. Кроме того, Сталин заявил, что «восстановление минувших порядков фракционной борьбы привело бы к неминуемому подрыву единства партии, особенно теперь, в отсутствие тов. Ленина».

Между тем, среди оппозиции уже не было секретом существование «тройки» (Зиновьев, Сталин, Каменев) в Политбюро, что говорило о том, что власть как раз принадлежит фракции, а не ЦК партии. Об этом заявил, вернее, выкрикнул с места, Преображенский во время демагогического выступления Каменева на собрании бюро ячеек и активных работников Московской организации 11 декабря 1923 года. При этом он сослался именно на Сталина, который где-то проговорился. Каменев заявил, что ему об этом ничего не известно. Борьба против аппарата все более и более приобретает характер борьбы за власть над аппаратом между двумя партийными группировками. Скорее именно поэтому Троцкий не примкнул открыто к оппозиции, попытавшись взять на себя роль арбитра, но быстро поплатился за это.

В создавшейся ситуации партийный аппарат, разумеется, в известной степени обеспечивал и власть сложившейся в Политбюро влиятельной группы Зиновьева, Сталина и Каменева, оспаривающей авторитет и влияние Троцкого. Игнорировать интересы аппарата, или выступать против аппарата значило теперь заранее обрекать себя на поражение.

Именно эта группа настояла на обсуждении двух разноплановых документов (письма Троцкого и «Заявления 46-ти») на октябрьском (25–27 октября 1923 года) объединенном пленуме ЦК и ЦКК с представителями 10 крупнейших партийных организаций. Пленум осудил и письмо Троцкого, и «Заявление», но в то же время признал справедливость многих критических замечаний авторов этих документов. Поэтому 29 ноября Политбюро создало комиссию по внутрипартийному положению в составе: Сталин, Молотов, Бухарин, Куйбышев, Зиновьев, Троцкий, Томский. Эта группа подготовила и единогласно одобрила текст резолюции ЦК и ЦКК о партстроительстве от 5 декабря 1923 года, в котором в самых общих выражениях говорилось о необходимости нового курса. Однако, подписав резолюцию, Троцкий начал собственную игру. Уже на следующий день появилось письмо Троцкого «Новый курс», переданное его сторонниками для обсуждения в партийные организации, а затем опубликованное в «Правде» в качестве программной статьи. Троцкий утверждал: «Новый курс вовсе не значит, что на партийный аппарат возлагается задача в такой-то срок декретировать, создать или установить режим демократии. Нет. Осуществить этот режим может сама партия. Кратко задачу можно формулировать так: партия должна подчинить себе свой аппарат». Это уже был лозунг, выходивший за рамки резолюции. Более того, Троцкий позволил себе назвать вещи своими именами: «До того, как было опубликовано постановление Цека о новом курсе, обюрократившиеся представители аппарата считали самое упоминание о необходимости изменения внутрипартийной политики ересью, фракционностью и расшаткой дисциплины. Сейчас они также формально готовы принять новый курс «к сведению», т. е. бюрократически свести его на нет». Это уже было явное выражение солидарности с оппозицией, с «Заявлением 46-ти». Троцкий призывал: «…прежде всего должны быть устранены с партийных постов те элементы, которые, при первом голосе критики, возражения, протеста, склонны требовать партбилет на предмет репрессий. Новый курс должен начаться с того, чтобы в аппарате все почувствовали, снизу доверху, что никто не смеет терроризировать партию»[454].

Уже одно то, что Троцкий позволил себе выступить в роли толкователя резолюции ЦК и ЦКК, как бы беря на себя функции умирающего Ленина, не могло не вызвать резкой реакции группы Зиновьева, Сталина, Каменева. Но эта реакция последовала не сразу. Сталину становится известно, что в развернувшейся в партии дискуссии (это была последняя свободная дискуссия в партии, последний аккорд большевизма) позиция 46-ти находит все большую и большую поддержку. Поэтому Сталин и его окружение были вынуждены прибегнуть к фальсификации результатов голосований в партийных организациях. Этот момент прекрасно описан в «Записках» Бориса Бажанова[455]. Одновременно Зиновьев и его сторонники усилили пропагандистскую кампанию, направленную против оппозиции.

Осознавая слабость своих аргументов, Зиновьев 15 декабря, выступая перед петроградским партактивом, перешел на личности, указывая на то, что многие из подписантов «Заявления 46-ти» — или бывшие члены группы «демократического централизма», не раз критиковавшиеся Лениным, или люди, примкнувшие к ним в силу лчч- ной обиды на Политбюро, в частности «Преображенский, Смирнов, Серебряков, — товарищи, которые на X съезде РКП не были переизбраны в ЦК по предложению тов. Ленина»[456]. Апелляция к умирающему Ленину воистину стала последним и главным доводом.

В защиту партийного аппарата выступил и бывший член группы «демократического централизма» А.С. Бубнов, назвав в своей статье в «Правде» от 18 декабря 1923 года выступление 46 старых большевиков «походом против организационных основ большевизма». Бубнов при этом апеллировал к работе Ленина «Что делать?», в которой говорилось, что ни одно революционное движение не может быть прочно без устойчивой и хранящей преемственность организации руководителей. Бубнов утверждал: «Если взять основную суть этой директивы тов. Ленина и перенести ее в условия существования компартии, осуществляющей диктатуру пролетариата, то и получится не что иное, как «курс на хороший аппарат» в том его понимании, которое тов. Преображенский столь поспешно и столь опрометчиво противопоставляет «курсу на коллективную самодеятельность»[457].

Было ясно, что полемика принимает все более и более демагогический характер. Однако некоторые старые большевики решили воспользоваться свободой дискуссии и выступить в ее рамках с критикой всей существующей системы отношений внутри партии. В «Правде» 18 января 1924 года выступил и бывший лидер «рабочей оппозиции» Шляпников, который многие вещи назвал своими именами, хотя и не смог скрыть старой обиды: «В один голос с аппаратчиками нынешние руководители оппозиции запугивали партийные круги криками об опасности «рабочей оппозиции» и безоговорочно поддерживали все методы внутрипартийного подавления всякого члена партии, пытавшегося опереться в своих выступлениях в защиту оздоровления рядов партии именно на резолюции X съезда, которые теперь руководители «оппозиции» объявляют своим «символом веры»… Получая полное одобрение и поддержку со стороны теперешних деятелей оппозиции мерам расправы со сторонниками «рабочей оппозиции», Центральный комитет после XII съезда почувствовал себя в силе применить часть этих мер и в отношении тех, кто, по мнению руководящего состава Политбюро, не разделяет его линии работ и ведет против него открытую или скрытую борьбу. Удары учетно-распределительного аппарата были направлены на не покаявшихся троцкистов и демократических централистов. Борьба породила конфликты как внутри ЦК, так и вне его… Случайна ли эта внутрипартийная борьба? Всякий, даже не старый большевик, знающий историю партии, должен сказать, что не случайна. Большевизм как направление рос и креп во фракционной борьбе. В интересах поставленных себе политических целей большевизм нелегальных времен не боялся идти даже на внутрипартийные расколы. Большевистская позиция оправдывалась истиной». Шляпников подчеркивал, что в подпольные времена в большевизме также присутствовало «единомыслие с центром», но оно имело совершенно другую природу и было обеспечено объективными условиями революционной борьбы. Попытка организовать искусственное единомыслие в уже правящей партии, без учета изменения в социальном составе самой партии и общей обстановки в стране, привела к тому, что старые традиции подбора работников и организационные методы наполнились «чуждым содержанием». Шляпников, оставаясь верным своей идее доминирования в партии рабочих, указывал на то, что число «пролетариев» в партии не превышает 20 %, а большинство составляют «крестьянские элементы, служилая интеллигенция и мещанство». Шляпников был убежден (и это, несомненно, было заблуждением), что именно преобладание непролетарских элементов создало в партии тот партийный режим, который опирался на партийный аппарат и приказные методы руководства. Отсюда, по мнению Шляпникова, и отрыв партии от пролетарских масс. Шляпников явно не замечал того, что партия утратила сущностные характеристики политической партии, превратившись в ядро административно-государственной системы, и аппаратный режим сформировался в этой партии объективно, будучи обусловлен многофункциональностью деятельности партии в новых условиях. В то же время он признает, что борьба против аппарата со стороны вновь образовавшейся оппозиции носит скорее конъюнктурный характер, и нет гарантии против того, что эта борьба приведет лишь к замене одних аппаратчиков другими. Шляпников призывает к поиску иной системы взаимоотношений между руководящими партийными органами и широкими массами членов партии, но из контекста статьи видно, что организационные формы такой системы не ясны и ему самому. Поэтому он вновь выставляет лозунг «рабочей демократии», считая такую демократию единственной гарантией от бюрократического перерождения партии.

Между тем, сформировавшееся в Политбюро «анти- троцкистское» большинство начинает открытую борьбу против Троцкого, посмевшего не только взять на себя роль толкователя решений Политбюро, но и роль арбитра в споре оппозиции с верхушкой партии. Надо заметить, что Троцкий оставался в кругу старых большевиков «чужим», за исключением тех, с кем он непосредственно участвовал в событиях октября 1917 года. В то же время он с 1917 года находился рядом с Лениным и претендовал на особое положение в партии, полагая, что за ним истори- чески закреплена роль «одного из вождей Октября», что автоматически гарантирует его статус члена Политбюро. Это можно назвать наивностью, если не больше, чем наивностью (о некоторой политической наивности Троцкого, кстати, также упоминает Борис Бажанов). Кроме того, само поведение Троцкого, позволявшего себе демонстративно покидать заседания Политбюро, не принимать участие в практической работе Совета труда и обороны или Совнаркома, «работало против него».

31 декабря 1923 года последовал ответ «большинства» Политбюро на письмо Троцкого от 23 октября, но фактически это был ответ на письмо-статью «Новый курс». Письмо Троцкого было признано орудием фракционной борьбы, а работа самого Троцкого как члена Политбюро и председателя Реввоенсовета Республики подвергнута уничижительной критике. Состоявшийся 14–15 января 1924 года пленум ЦК обвинил Троцкого в противопоставлении аппарата партии самой партии и отверг самую возможность легализации в партии фракций и группировок, которая в принципе не отвергалась Троцким. Однако влияние Троцкого и в партии, и в Красной Армии было еще столь значительно, что никаких «оргвыводов» не последовало.

Итоги последней свободной дискуссии в РКП(б) подвела XIII партконференция, прошедшая 16–18 января 1924 года, буквально накануне смерти В.И. Ленина. Наиболее заметной фигурой на этой конференции был Сталин, выступивший с достаточно аргументированной и грамотно выстроенной критикой оппозиции.

Еще до выступления на конференции, разбирая в «Правде» (№ 279) статью Сапронова, Сталин позволил себе редкий в его выступлениях сарказм: «Я далек от того, чтобы отрицать значение перевыборов под углом зрения демократизма в деле улучшения нашей внутрипартийной жизни. Но видеть в этом основную гарантию — значит не понимать ни внутрипартийной жизни, ни ее недочетов. В рядах оппозиции имеются такие товарищи, как Белобородов, «демократизм» которого до сих пор остался в памяти у ростовских рабочих; Розенгольц, от «демократизма» которого не поздоровилось нашим водникам и железнодорожникам; Пятаков, от «демократизма» которого не кричал, а выл весь Донбасс; Альский, «демократизм» которого всем известен; Бык, от «демократизма» которого воет Хорезм. Думает ли Сапронов, что если нынешних «партийных педантов» сменят поименованные выше «уважаемые товарищи», демократия внутри партии восторжествует? Да будет мне позволено несколько усомниться в этом.

Видимо, существует два рода демократизма: демократизм партийных масс, рвущихся к самодеятельности и к активному участию в деле партийного руководства, и «демократизм» недовольных партийных вельмож, видящих существо демократизма в смене одних лиц другими».

Иными словами, Сталин прямо указал на тот факт, что верхушка партии (включая членов оппозиции) за годы гражданской войны пропиталась «военно-коммунистической» психологией, и что с этим необходимо считаться. Но одновременно с этим Сталин так же, как и Зиновьев, уходил от сути проблемы, переводя разговор на характеристику личностных особенностей членов оппозиции.

Последний пассаж, образчик утонченной сталинской демагогии, не только противопоставлял массы рекрутированных в партию люмпенов старым большевикам, не только дискредитировал сам принцип внутрипартийной демократии, он вообще отрицал демократию как рабочий принцип партийной деятельности. Это был язык авторитаризма, популистские лозунги которого всегда находят поддержку люмпен-пролетарских масс. Это был тот язык, на котором партия «державного коммунизма» заговорит через несколько лет. Но самое главное состояло в том, что Сталин был адекватен реальному положению дел в партии. Его логика и его аргументы устраивали партийное большинство. Кроме того, привыкшая к водительству Ленина, партия подсознательно была приучена к тому, что во главе партии должен стоять лидер, мудрый арбитр всех внутрипартийных споров, объясняющий и разрешающий все проблемы. Сталин, формально не претендуя на место Ленина, заговорил тем языком, который наиболее был доступен и понятен массе. И он же, Сталин, за короткое время подмял под себя и структурировал заново партийный аппарат.

На XIII партийной конференции в докладе о партстроительстве Сталин выставил условия, необходимые, по его мнению, для развития внутрипартийной демократии: «Необходимо, во-первых, чтобы индустрия развивалась, чтобы рабочий класс рос количественно, чтобы культурность рабочего класса поднималась, и чтобы рабочий класс рос также качественно. Необходимо, чтобы партия, как авангард рабочего класса, также росла, прежде всего, качественно, и, прежде всего, за счет пролетарских элементов страны»1. В качестве препятствий на пути демократизации партийной жизни Сталин называл пережитки старого военного периода («военного коммунизма»), мощное давление бюрократического государственного аппарата (насчитывающего более миллиона человек) на партийный аппарат (не более 30 ООО человек), а также низкий культурный уровень партии. Не снималась с повестки дня и угроза нового вооруженного конфликта с буржуазным миром. Доводы Сталина не были лишены логики и формально вполне обоснованы. Кроме того, в докладе Сталина имелся раздел, озаглавленный «Шесть ошибок тов. Троцкого», в вину которому было поставлено следующее:

1) статья «Новый курс» была расценена как платформа, как противопоставление себя всему ЦК;

2) поведение Троцкого во время дискуссии было названо двусмысленным;

3) Троцкий был обвинен в том, что противопоставил аппарат самой партии;

4) одной из самых больших ошибок было названо противопоставление молодежи старым кадрам, а также обвинение партийных вождей в перерождении, или в возможности такового.

Троцкому припомнили также его тезис о том, что молодежь является барометром партии, как и то, что он допустил принципиальную возможность существования свободы группировок в партии1. Троцкий тем самым делался весьма уязвимой фигурой, но исключение его из Политбюро в данный момент противоречило бы всему духу партийной конференции (да и доклада самого Сталина), представленной в глазах партийной массы как шаг к укреплению партийного единства. Кроме того, у Троцкого еще сохранялся высокий авторитет в Красной Армии. Можно предположить, что столь быстрое удаление Троцкого из Политбюро вообще не входило в планы Сталина, ибо резко усиливало позиции Зиновьева.

XIII Всероссийская партийная конференция — ключевой момент в процессе трансформации большевизма в «державный коммунизм». Это следует из содержания практических выводов данной конференции. Вот некоторые из них:

…3. Партийные организации должны повести особенно заботливую разъяснительную работу среди тех ячеек, которые в истекшей дискуссии в той или другой мере колебались в вопросе партийной линии. (На практике это означало роспуск значительной части таких ячеек, или перевыборы секретаря ячейки)…

5. Одной из важнейших задач является — поставить на должную высоту изучение истории РКП и, прежде всего, основных фактов борьбы большевизма с меньшевизмом, роли отдельных фракций и течений во время этой борьбы, в особенности тех эклектических фракций, которые пытались «примирить» большевизм с меньшевизмом. (Этот пункт был явно направлен против Троцкого и его окружения).

6. По образцу крупных пролетарских организаций необходимо создать во всех наших организациях кружки по изучению ленинизма, взяв, как основное пособие, прежде всего собрание сочинений тов. Ленина и обеспечив надлежащее руководство этими кружками. (Таким образом, было положено начало превращению теоретических и полемических работ Ленина в схоластическое учение, а томов его собрания сочинений — в сакрализированные цитатники. Позднее Сталин даст крайне примитивную формулировку «ленинизма» — «ленинизм есть теория и тактика пролетарской революции вообще, теория и тактика диктатуры пролетариата в особенности…»).

7. Необходимо укрепить надлежащими силами центральный орган партии («Правду») с тем, чтобы он имел возможность систематически разъяснять основы большевизма и вести кампанию против всех уклонов от него. (Разъяснение основ большевизма предполагало наличие абсолютизированной доктрины, чего не было и не могло быть в дореволюционном большевизме)…

9. Свобода обсуждения внутри партии ни в коем случае не означает свободы подрыва партийной дисциплины. Центральный Комитет партии и все партийные центры на местах должны немедленно принять самые суровые меры для охраны железной большевистской дисциплины, где ее пытаются колебать.

10. Против распространения непроверенных слухов и запрещенных к распространению документов и аналогичных приемов, являющихся излюбленным методом беспринципных групп, заразившихся мелкобуржуазными настроениями, должны быть приняты решительные меры вплоть до исключения из партии1. (Если бы не развернувшаяся через год борьба за власть внутри самой «тройки», этот пункт уже в 1924 году мог обеспечить желанное, но весьма искусственное единство. — А. Б.)

Несмотря на то, что в этих «выводах» слово «большевизм» поминается на каждом шагу, фактически речь шла о выхолащивании самой сути большевизма как синтеза революционной тактики и революционной идеологии. Можно согласиться с Д.В. Колесовым, который утверждает:

«В изменяющейся политической ситуации, когда жизнь ставит сложные, острые, неожиданные проблемы, решать которые можно по-разному, единомыслие невозможно даже теоретически, так как изначальное единомыслие не позволяет осуществлять поиск необходимого решения. Поскольку же правильность или неправильность тактики может выявиться только со временем, а в общественных процессах заранее все учесть невозможно в принципе, то вообще неизвестно, к мнению кого из руководства должны присоединиться остальные его члены. Если нет единоличного вождя. Если же к мнению одного все прислушиваются постоянно, то за его исключением все прочие уже не вожди, а лишь высокопоставленные исполнители чужой воли. Ширма коллективного руководства, за которой скрывается единоличная власть»[458].

Отсюда можно сделать вывод, что именно решения XIII Всероссийской партийной конференции стимулировали борьбу за единоличное руководство в верхах партии, многократно усилив авторитарные тенденции, заложенные в самой сверхцентрализованной партийной структуре. Эта структура рано или поздно должна была быть замкнута на вождя. А это еще раз подтверждает, что с большевизмом было покончено. И это видели многие. Не случайно 1925 год стал годом массовых самоубийств членов РКП(б). Как пишет B.C. Тяжельникова, «всплеск самоубийств был зафиксирован в 1925 году, когда в некоторых партийных организациях они принимали «чуть ли не массовый характер»[459]. По данным Тяжельниковой, каждый восьмой из умерших в 1925 году коммунистов покончил с собой[460]. Особый резонанс вызывали самоубийства известных старых большевиков: в 1924 году покончил с собой Лутовинов, в 1925 застрелилась Евгения Бош. Среди причин самоубийств партийная печать ставила на первое место бытовое разложение и несогласие с нэпом, но вряд ли это соответствовало истине. Тяжельникова совершенно верно указывает как на одну из главных причин «несоответствие идеальной социальной модели и реальной жизни».

Для старых большевиков, желающих сохранить себя в партии (а без партии многие из них себя не мыслили), остается только одна линия поведения — всегда быть с «правильным» большинством, которое в новой партии успешно формировалось сверху с помощью манипуляций партийного аппарата. Для многих старых большевиков это было сопряжено с большими моральными издержками. Было ясно, что человек, подчинивший себе аппарат, автоматически и неизбежно со временем станет вождем партии. Коллективное руководство в такой партии было исключено изначально. Лучше и быстрее всех это осознал Сталин, воистину бывший «технологом власти». Но для того, чтобы окончательно похоронить революционный большевизм, заменив его «державным коммунизмом», надо было дезавуировать курс на мировую революцию, превратив коммунизм из революционной идеологии в метод управления государством, а саму идеологию превратить в квазирелигию.

Сталин, в отличие от Ленина, с самого начала не проявлял никакого энтузиазма в вопросе о мировой революции. В то время как Ленин в 1918–1920 годах сделал не одно публичное заявление о приближении мировой революции (трудно сказать, было ли это искренней верой, или это был своеобразный пиар), Сталин еще в начале 1918 года высказывал сомнения в возможности такой революции: «…революционного движения на Западе нет, нет

фактов, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться». Революции в Восточной Европе не прибавили Сталину оптимизма в этом вопросе. Можно предположить, что Сталин, в отличие от Ленина, с 1917 года был убежден в «чисто русском характере» происходящего в России социально-политического переворота. Кстати, и дискуссия 1922 года о форме устройства СССР показала, что Сталин, выдвигая принцип «автономизации», уже тогда фактически вел дело к восстановлению единой державы, правда, в красной ипостаси. Принцип «федерализации», предлагаемый Лениным, предполагал в будущем расширение СССР как следствие мировых революционных процессов.

Революционная вспышка 1923 года в Германии, ее скоротечность и эфемерность ее результатов показали руководству РКП(б), что послевоенный капитализм прочно встал на ноги, и даже в Германии, наиболее пострадавшей от Версальского мира, пролетарская революция невозможна. Правда, официально поражение революции списали на ошибки руководства КПГ и посланного в Германию «куратором» Карла Радека. Но приходило понимание того, что мировая революция отодвигается в неопределенное будущее.

До 1924 года теория мировой революции была составной частью партийной концепции «пролетарской революции и диктатуры пролетариата», или «ленинизма». В конце 1924 года Сталин и его окружение берут курс на «построение социализма в отдельно взятой стране». Сталин в 1924 году выпустил брошюру «Октябрьская революция и тактика русских революционеров», в которой было заявлено, что уже в годы мировой войны Ленин пришел к выводу о возможности победы социализма в отдельно взятой стране, имея якобы в виду именно Россию. Согласно Сталину закон неравномерности развития капитализма, открытый Лениным, позволил последнему разработать «свою теорию пролетарской революции, о победе социализма в одной стране, если даже эта страна является капиталистически менее развитой»[461]. Это была явная натяжка, ибо в статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы», написанной Лениным осенью 1915 года, речь шла о возможности победы социалистической революции (курсив наш. — А.Я) в одной или нескольких наиболее развитых европейских странах. На помощь Сталину приходит Бухарин, рассматривающий нэп как тактическую линию на выживание во враждебном капиталистическом окружении, не исключающую построение основ социализма в России и без мировой революции. Для Бухарина нэп — это прежде всего конкуренция между государственными предприятиями (плюс кооперация) и частным капиталом, результатом которой должно стать вытеснение частного капитала из экономики. Между тем практика показала, что нэп являлся чисто восстановительной моделью экономики, не имеющей внутренних ресурсов для дальнейшей индустриализации страны. Бухарин также апеллировал к Ленину, но не к его работам периода Первой мировой войны (он прекрасно понимал, что в них речь шла о другом), а к ленинской работе «О кооперации», в которой утверждалось: «Собственно говоря, нам осталось «только» одно: сделать наше население настолько «цивилизованным», чтобы оно поняло все выгоды от поголовного участия в кооперации и наладило это участие… строй цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства, при классовой победе пролетариата над буржуазией — это есть строй социализма»[462]. В 1925 году появляется крайне слабая, страдающая схематизмом и откровенным утопизмом работа Бухарина «Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз». Уже одна XIV глава «Политическое неравенство, его преодоление и уничтожение политики вообще» находилась в крайнем противоречии со взглядами Сталина. Но Сталин выдвигает Бухарина на роль главного теоретика партии в пику Зиновьеву, опубликовавшему в том же году свою работу «Ленинизм». В этой работе Зиновьев (находившийся на посту председателя Коминтерна) апеллирует к идее мировой революции, как базовой идее ленинизма («Ленин был международным революционером»[463]). На страницах 303–307 своего труда Зиновьев цитирует не менее десятка заявлений Ленина о невозможности победы социализма в отдельной стране, имея в виду Россию. В частности, приводится известный тезис Ленина: «Мы живем не только в государстве, но и в системе государств, и существование Советской Республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо. В конце концов, либо одно, либо другое победит»[464]. Этот ленинский тезис звучит пророчески. Но для Зиновьева главное — закрепить за собой роль теоретика партии в новых условиях. Характерно, что при этом Зиновьев дистанцируется от теории «перманентной революции» Троцкого, не имеющей, по его словам, ничего общего с ленинизмом. Бухарин же выдвигает свой контртезис о стабилизации капитализма, а затем пишет работу «О характере нашей революции и о возможности победоносного социалистического строительства в СССР». Сталин демонстративно показывает партии, с кем он — в 1925 году под редакцией Г.И. Бройдо выходит сборник «Октябрь», объединяющий избранные статьи В.И. Ленина, Н.И. Бухарина и И.В. Сталина. Затем Сталин так же демонстративно порывает с Зиновьевым и Каменевым. Конечно же, теоретические разногласия во многом были надуманными. Вместо анализа реальной ситуации в стране и мире, эти люди пытались отстоять свою политическую линию, доказывая при этом, что именно они — более верные ленинцы, чем их оппоненты. Поэтому дискуссия носила скорее схоластический характер. В 1925 году идет почти ничем не прикрытая борьба за лидерство в партии.

Сталин сыграл на двух проблемах: проблеме единства партии (апеллируя к Ленину) и проблеме «термидора», т. е. буржуазного перерождения партии. Зиновьев и Каменев обеспечили себе пулю в затылок (по образному выражению Б. Бажанова) не только тогда, когда не дали на XIII съезде партии, вопреки ленинскому «завещанию», снять Сталина с поста Генсека, но и когда осуществили два массовых т. н. «ленинских» призыва в партию в 1924 и 1925 годах, придав партии откровенно люмпен-пролетарский характер. Остатки большевистской партии растворились в этой люмпенской массе, уже полностью подчиненной партийному аппарату. И даже наивная проповедь философии равенства, обращенная к люмпен-пролетариату (см. работу Г. Зиновьева «Философия эпохи») вряд ли могла увеличить «теоретический вес» Зиновьева, точно так же, как и работы Бухарина, отражавшие сиюминутную конъюнктуру расклада социально-экономических сил, а затем обеспечившие и ему столь же гарантированный печальный конец. Новой люмпенизированной партии и ее аппарату меньше всего нужны были интеллектуалы и теоретики, ей нужна была власть (каждому — свой кусочек власти) и вождь, гарантирующий сохранение этой власти. Политика Сталина гарантировала сохранение «пролетарского государства и советской власти» в ситуации спада мирового революционного движения. Что бы ни происходило в мире — СССР будет жить. И именно такая политика более всего устраивала партийный аппарат, получивший реальную власть. В то время этот аппарат, все более и более рекрутируемый из люмпенов, и помыслить не мог о том, что эту власть можно разменять на собственность и большие деньги. Слишком была велика инерция революции. Слишком велико было влияние догмы. Слишком много было в этом аппарате людей, прошедших школу «военного коммунизма», прошедших через гражданскую войну. Российский люмпен 1920-х годов был антибуржуазен по своей сути, и это была самая надежная защита от буржуазного перерождения. Жажда абсолютной власти не мешала и самому Сталину сохранять революционное (хотя и крайне своеобразное) мировоззрение. Партийный аппарат был подчинен жесткой дисциплине и находился под бдительным присмотром ОГПУ. Поэтому проблема термидорианского перерождения партии в тот момент была снята. Можно даже сказать, что она в той исторической ситуации в известной мере была надуманной. Но с большевизмом было покончено. А это означало, что будущее таит в себе неисповедимые возможности и пути. Так начиналась эпоха «державного коммунизма».


Заключение


В 1996 году в Институте философии РАН под редакцией Б.В. Богданова вышла книга «Был ли у России выбор?», посвященная анализу теоретических взглядов Н.И. Бухарина и В.М. Чернова. В этой книге утверждалось, что в середине 1920-х годов произошел процесс «самообновления» большевизма, связанный с курсом на модернизацию России. Во вступительной статье Б.В. Богданов утверждал: «Большевизм не просто возглавляет этот процесс обновления и модернизации России, но и ставит задачей придать ему новое историческое качество. Это обновление предполагается как одновременное решение еще одной грандиозной задачи — построения социализма, т. е. модернизация мыслится как создание материально-технической и социально-культурной базы для общества социальной справедливости. Этот новый курс большевизма получит название «социализма в отдельно взятой стране». И именно в принятии этого курса, а не в нэпе, рынке и т. п. заключается действительный смысл самообновления большевизма»[465].

Нет смысла доказывать, что этот тезис находится в прямом противоречии со всем тем, о чем говорилось в нашей книге. Никакого «самообновления» большевизма во второй половине 1920-х годов не произошло, был запущен процесс возрождения державных структур при одновременной латентной гражданской войне против крестьянства и крайне волюнтаристски проводимой индустриализации. Большевизм умер, а тот факт, что многие старые большевики до определенного момента были вынуждены участвовать в становлении сталинского «государственного социализма» («державного коммунизма»), являющегося завуалированной и несколько модернизированной формой государственного капитализма, не может сам по себе подтверждать тезис о «самообновлении большевизма». Тем более что сегодня известно о случаях сопротивления достаточно большого числа большевиков проводимой Сталиным политике.

Большевизм, несомненно, был чисто русским феноменальным явлением, появление которого было обусловлено уникальностью социально-политической и экономической ситуации в России на рубеже XIX и XX веков. Большевизм прожил сравнительно короткую жизнь, около двадцати лет, проделав путь от «литературной группы», кружка радикально настроенных революционеров- интеллектуалов внутри российской социал-демократии, через жестко структурированную партию рабочих и революционных интеллигентов с четко очерченными нормами внутрипартийной демократии, к массовой партии, в которой представители «раннего большевизма» составляли уже явное меньшинство. После октябрьского переворота 1917 года, в силу объективных причин, партия большевиков стала основой государственно-административного механизма управления. Но одновременно очень быстро стали меняться ее социальный состав и структура. Такие партии ныне принято называть тоталитарными, однако большевизм умер еще до оформления тоталитарной системы. Социальной базой последней стал люмпен-пролетариат. И никто более не подходил на роль вождя российского люмпен-пролетариата, как Иосиф Сталин. Ибо он сам был люмпеном, плоть от плоти социального дна Российской империи. Но это был люмпен, прошедший суровую школу революционного подполья, и, кроме того, умеющий думать. Хотя сам характер мышления Сталина требует своего строгого анализа.

Еще в 1970-е годы на Западе была опубликована работа Франца Марека, состоявшего какое-то время в австрийской компартии, которая называлась «О складе ума Сталина».

Марек утверждал, что для Сталина характерно манихейское, дуалистическое восприятие мира: «Сталин в своей логике всегда исходил из четко очерченной определенной посылки. Отсюда и неизбежность заключения: или- или, третьего не дано… Или вместе с Советским Союзом против оппозиции, или с оппозицией против Советского Союза. Или построение социализма в одной стране, или же отказ от власти, поскольку те, кто оспаривает возможность построения социализма в одной стране, ставят под сомнение закономерность Октябрьской революции… Никаких промежуточных звеньев или других возможностей, а сами теоретические проблемы допускают лишь возможность ответить — да или нет. Чем сильнее манихейское противопоставление, тем неизбежнее упрощение, схематизация, вульгаризация. Простые фразы, ограниченный словарь, иногда анекдот («пример») или литературный персонаж, живая метафора, но постоянно одно и то же, с постоянно долбящим в одну точку заключением»1. Сталин (не без помощи Бухарина) создал собственную схоластику, парадоксальным образом замешанную на упрощенной до предела гегелевской диалектике: «В основе сталинских упрощений лежит полное отождествление законов общественного развития с законами развития природы. Диалектический материализм — это мировоззрение партии, годное для познания и объяснения всех природных явлений; исторический материализм — это применение диалектического материализма к социальным явлениям и истории». Во всех проявлениях жизни — согласно сталинской логике — содержатся определенные закономерности. Но это невероятным образом согласуется с крайне волюнтаристским тезисом: нет таких крепостей, которых «большевики» не могли бы взять. В сталинской схоластике фатализм переплетен с самым крайним волюнтаризмом. Об этом писал Бертольд Брехт: «Революции выводятся из метафизики. Они осуществляются потому, что старое уступает место новому, и только то, что рождается и развивается, — несокрушимо. Все зависит от всего, а развитие идет какими-то скачками, граничащими с чудесами»[466].

Франц Марек констатировал: «Сталин уложил марксистскую теорию в прокрустово ложе русской реальности и свел ее к официальной идеологии. Реальность «перегонялась» таким образом, чтобы подходить к теории, а теория, в свою очередь, мистифицировалась, чтобы зачеркнуть и прикрыть все противоречия и конфликты. То, что утверждалось теоретически, должно было немедленно превращаться в фактическую реальность; то, что было фактом, должно было немедленно соответствовать теории».[467] Тем самым происходит трансформация идеологии в миф.

Сталинская идеология «официального социализма» удивительным образом все более и более напоминает религию, только место веры в Бога занимает вера в вождя и в светлое коммунистическое будущее. Идеологический аппарат партии все более и более вынужден обращаться к системе традиционных ценностей, к патриотическим чувствам, к историзму массового сознания, чтобы хоть в какой-то степени воссоздать социальную психологию «державности». Но одновременно этот же аппарат тиражировал «пролетарский» масскульт, воспевал традиции революционной борьбы (правда, очень избирательно), апеллировал к «классовой сознательности». Столь противоречивые тенденции можно было объединить только на основе мифотворчества. Сталинская эпоха — это эпоха мифов. И эта официальная мифология удивительным образом адаптировалась к массовому сознанию, ибо город — ская социальная масса рекрутировалась из вчерашних крестьян, которые нуждались в вере. Это был советский вариант массового общества.

Раскрестьянивание России в процессе коллективизации, быстрый рост городского населения за счет вчерашних крестьян, все это вело к маргинализации больших социальных групп. Процесс маргинализации населения начался еще во время Первой мировой войны, был резко усилен гражданской войной, итогом же стали сталинская коллективизация и индустриализация. Одним из первых эти процессы исследовал еще в 1989 году Е.Н. Стариков, который писал: «Сами по себе перемещения больших людских масс из села в город, процессы урбанизации, рассматриваемые абстрактно, носят прогрессивный характер. Однако форма, в которой протекали эти процессы, в нашей стране имела характер явно деформированный: массовое перемещение сельских мигрантов в города не сопровождалось соответствующим развертыванием социальной инфраструктуры, что надолго блокировало их вхождение в городскую субкультуру. Происходила рурализация города. Потеряв связь с деревенской субкультурой и не имея физической возможности включиться в городскую, мигранты создавали типично маргинальную — «барачную» субкультуру. В рамках ее обломки сельских традиций переплетались с наспех усвоенными «ценностями» квазигородской цивилизации»1. Таким образом, маргинал становился основным элементом советского городского социума. Это была социальная база нового советского чиновничества, новой советской интеллигенции, командного корпуса Рабоче-Крестьянской Красной Армии. И, разумеется, репрессивных органов — от ОГПУ — НКВД до сельской милиции. Люмпенизация общества делала его изначально нестабильным. «Державная» идеология, пропагандируемая сталинским аппаратом, вряд ли могла найти прочную социальную базу в лице люмпена. У люмпена нет исторических и каких-то других корней, но зато им удобно манипулировать с помощью пропагандистских кампаний. Его легко вогнать в состояние массового психоза (террор 30-х годов это прекрасно иллюстрирует). Строить на такой социальной базе державные структуры — все равно, что строить дом на песке. Тем более что политическая система, сформированная в СССР в 1930-е годы, была создана под одного человека — под Иосифа Виссарионовича Сталина. Это была очень прочная, но крайне негибкая система, с крайне слабыми возможностями адаптации ко все время меняющемуся миру. В какой-то мере адаптивной ее делал сам «товарищ Сталин», единственный, кто жил вне рамок мифологии. В один день он мог развернуть направление политики на 180 градусов, как это случилось в 1939 году при подписании советско-германского пакта, или в 1943 году при ликвидации Коминтерна. Этой системе было подчинено и «международное коммунистическое движение», превратившееся из объединения мар- ксистов-радикалов в элемент геополитики, исходившей в своей основе также из мировидения Сталина. После его смерти созданная им социально-политическая и экономическая система была обречена, так как принципиально не была подвластна реформированию, дело было только во времени. Власть перешла к верхушечному слою созданной Сталиным партноменклатуры, основными признаками которой был политический консерватизм, доведенный до абсурда (мифологии) идеологический догматизм и крайний антиинтеллектуализм. Тем не менее, глобальное противостояние двух социально-политических систем, «холодная война» и гонка вооружений стимулировали развитие науки и техники, в какой-то степени способствовали модернизации мифа и социально-экономической политики. Однако инерция сталинизма разрушала созданную Сталиным державу: увеличивались диспропорции в промышленном производстве, гибла на глазах у всех российская деревня, продолжалась дальнейшая маргинализация общества и властных структур. По данным, которые приводятся в сборнике «Россия в начале XX века», в 1966 году в системе номенклатуры ЦК КПСС было примерно 70 % детей крестьян и неквалифицированных рабочих, а в 1981 году их число увеличилось до 80 %. «Это были те самые люди, которые вырвались на общественную поверхность в 1920— 1930-е годы».

Одновременно при Хрущеве началась вторая волна переселения сельских мигрантов в города, в результате чего городская культура оказалась полностью подавленной маргинальной «барачной» субкультурой. Сталинская модель «державного коммунизма» оказалась не способной выработать свою собственную позитивную систему общественных ценностей, а определенные преимущества социально-государственного патернализма (социальная защищенность личности) в силу многих причин люмпенизированным обществом просто не воспринимались как благо. Зато кризис системы потребления был налицо. Сформировавшийся в 1960—1980-е годы довольно многочисленный слой plebs urbana (а его социальная психология известна еще со времен Древнего Рима: «Хлеба и зрелищ!») был итогом абсолютно безграмотной социальной политики руководства КПСС. Многие удивляются тому, что процесс разрушения СССР прошел в столь сжатые сроки. Надо удивляться тому, что при всех вышеперечисленных особенностях «сталинского социализма» он просуществовал столь долго.

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие 5

Глава 1. Российское общество на рубеже XIX и XX веков. 12 Глава 2. Идейные и социально-психологические предпосылки

возникновения большевизма 47

Глава 3. Рождение большевизма 77

Глава 4. Генезис большевизма. Первая русская революция. 145 Глава 5. Генезис большевизма. Между двумя революциями. 223

Глава 6. Ленин 279

Глава 7. 1917 год. Триумф большевизма 319

Глава 8. Агония и смерть большевизма. 1918–1923…. 396 Заключение 504Анатолий Станиславович Божич БОЛЬШЕВИЗМ.


Примечания


1

Ленин В.И. Неизвестные документы. 1891–1922. М., 1999. С. 243.

10

(обратно)


2

Кризис самодержавия в России. Л., 1984. С. 15.

(обратно)


3

Оболенский В.А. Моя жизнь, мои современники. Париж, 1988. С. 201.

(обратно)


4

Елпатъевский С.Я. Воспоминания за 50 лет. Л., 1929. С. 29.

(обратно)


5

Там же, с. 32.

(обратно)


6

Кризис самодержавия в России. Л., 1984. С. 16.

(обратно)


7

Балабанов М. Царская Россия XX века. М., 1927. С. 15.

(обратно)


8

Названия самых элитарных ресторанов в Москве и С.-Петербурге.

(обратно)


9

Елпатьевский С.Я. Воспоминания за 50 лет. Л., 1929. С. 33.

(обратно)


10

Там же.

(обратно)


11

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 111.

(обратно)


12

Балабанов М. Царская Россия XX века. М., 1927. С. 33.

(обратно)


13

Бурышкин П.Л. Москва купеческая. М., 1991. С. 109.

(обратно)


14

Кризис самодержавия в России. Д., 1984. С. 90.

20

(обратно)


15

Голос Москвы, 1885, № 256.

(обратно)


16

Белоусов Р.А. Экономическая история России: XX век. Кн. 1. М., 1999. С. 215.

(обратно)


17

Голубев ИМ. От стачек к восстанию. Воспоминания рабочего- большевика. М.^Л., 1931. С. 17.

(обратно)


18

Фролов А. Пробуждение. Воспоминания рядового рабочего. Часть 1. Харьков, 1923. С. 8.

(обратно)


19

Там же, с. 5.

(обратно)


20

ФроловА. Пробуждение… С. 17–18.

(обратно)


21

Полищук Н.С. Обычаи и нравы рабочих России (конец XIX — начало XX века)// Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революций (1861 — февраль 1917). СПб., 1997. С. 123.

(обратно)


22

Голубев И.М. От стачек к восстанию. Воспоминания рабочего- большевика. М.-Л., 1931. С. 17.

(обратно)


23

Михайлов И.К. Четверть века подпольщика.// Авангард. Воспоминания и документы питерских рабочих 1890-х годов. Л., 1990. С. 191.

(обратно)


24

См.: Зиновьев К. Россия накануне революции. London, 1983.

(обратно)


25

Голубев И.М. От стачек к восстанию. Воспоминания рабочего- большевика. М.-Л., 1931. С. 39.

(обратно)


26

Голубев ИМ. От стачек к восстанию. С. 38.

(обратно)


27

Там же, с. 58.

(обратно)


28

Мережковский Д.С. Избранные сочинения. Т. XI. СПб.-М., 1911. С. 10.

(обратно)


29

См.: Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революций (1861 — февраль 1917). СПб., 1997. С. 62–63.

(обратно)


30

Россия в начале XX века. М., 2002. С. 360.

(обратно)


31

Евреинов ГЛ. Прошлое и настоящее значение русского дворянства. СПб., 1898. С. 98.

(обратно)


32

Короленко В.Г. Земли! Земли!//Новый мир, 1990, № 1. С. 173.

(обратно)


33

Там же. С. 172.

(обратно)


34

Горький М. О русском крестьянстве. Берлин, 1922. С. 28.

(обратно)


35

Там же, с. 33.

(обратно)


36

Горький М. О русском крестьянстве. Берлин, 1922. С. 17–18.

(обратно)


37

Громыко М.М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 177.

(обратно)


38

Головин К. Сельская община в литературе и действительности. СПб., 1887. С. 256.

(обратно)


39

Там же.

(обратно)


40

Фурсенко АЛ. Материалы о коррупции царской бюрократии (по бумагам К.А. Скальковского)// Исследования по отечественному источниковедению. М.-Д., 1964. С. 150–154.

(обратно)


41

Карнович Е. Русские чиновники в былое и настоящее время. СПб., 1897. С. 116.

(обратно)


42

См.: Россия в начале XX века. М., 2002. С. 292.

(обратно)


43

Исторический архив. 2006. № 5. С. 111.

(обратно)


44

Лейкина-Свирская В.Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М., 1971. С. 25.

(обратно)


45

Соколов АЛ. Вопрос об интеллигенции в оппозиционной публицистике (1901–1904)// Общественно-политическая проблематика периодической печати России (XIX — начало XX в.) М., 1989. С.86.

(обратно)


46

Соколов АЛ. Вопрос об интеллигенции в оппозиционной публицистике (1901–1904 гг. // Общественно-политическая проблематика периодической печати России (XIX — начало XX в.). М., 1989. С. 86.

(обратно)


47

Соколов АЛ. Вопрос об интеллигенции… С. 87–88.

(обратно)


48

Иванов-Разумник. История русской общественной мысли. Ч. 8. Девятисотые годы. Пг., 1918. С. 85.

(обратно)


49

Белоусов Р. Экономическая история России: XX век. Кн. 1. На рубеже двух столетий. М., 1999. С. 345.

(обратно)


50

Белый А. На рубеже двух столетий. М.-Л., 1930. С. 197.

(обратно)


51

Там же, с. 198.

(обратно)


52

Цит. по: Миронов Б.Н. Социальная история России. Т. 2. СПб., 1999. С. 233.

(обратно)


53

Савелов Л.М. Дворянское сословие в его бытовом и общественном значении: Доклад «Кружку дворян, верных присяге». Второе издание. М., 1907. С. 13.

(обратно)


54

Савелов Л.М. Дворянское сословие… С. 14.

(обратно)


55

Исторический архив. 2006. № 5. С. 113.

(обратно)


56

Уэллс Г. Россия во мгле. С предисловием кн. Н.С. Трубецкого. София, 1921. С. 34–35.

(обратно)


57

Франк С.Л. По ту сторону «правого» и «левого».//Новый мир. 1990. № 4. С. 232.

(обратно)


58

Кюстин де. Николаевская Россия. М., 1990. С. 202.

(обратно)


59

Чаадаев П.Я. Собрание сочинений. Т. 1 М., 1990. С. 506.

(обратно)


60

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 34.

(обратно)


61

См.: Утопический социализм: Хрестоматия. М., 1982. С. 350.

(обратно)


62

Утопический социализм: Хрестоматия. М., 1982. С. 380.

(обратно)


63

Утопический социализм: Хрестоматия. М., 1982. С. 349.

(обратно)


64

См.: Утопический социализм: Хрестоматия. М…1982. С. 351.

(обратно)


65

Там же, с. 405.

(обратно)


66

Утопический социализм: Хрестоматия. М., 1982. С. 397.

(обратно)


67

Там же, с. 420.

(обратно)


68

Там же.

(обратно)


69

См.: Утопический социализм: Хрестоматия. М., 1982. С. 421.

(обратно)


70

Там же, с. 414.

(обратно)


71

См.: Ингерфлом К.С. Несостоявшийся гражданин: Русские корни ленинизма. М., 1993. С. 40.

(обратно)


72

Ингерфлом К.С. Несостоявшийся гражданин… С. 64.

(обратно)


73

Там же, с. 40.

(обратно)


74

Ингерфлом К.С. Несостоявшийся гражданин: Русские корни ленинизма. М., 1993. С. 64.

(обратно)


75

Там же. С. 79.

(обратно)


76

Ингерфлом К.С. Несостоявшийся гражданин: Русские корни ленинизма. М., 1993. С. 79.

(обратно)


77

Там же. С. 78.

(обратно)


78

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 59.

(обратно)


79

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 52.

(обратно)


80

См.: История марксизма. Т. 2. Марксизм в эпоху 2-го Интернационала. Вып. 1. М., 1981. С. 384–385.

(обратно)


81

История марксизма. Т. 2, с. 384.

(обратно)


82

В. В. (Воронцов). Судьбы капитализма в России. М., 1882. С. 42–43.

(обратно)


83

История марксизма. Т. 2. Марксизм в эпоху 2-го Интернационала. Вып. 1. М., 1981. С. 385.

(обратно)


84

Там же, с. 386.

(обратно)


85

Богданов Б.В. У истоков ленинизма. М., 1991. С. 27.

(обратно)


86

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 446.

(обратно)


87

Богданов Б.В. У истоков ленинизма. М., 1991. С. 82.

(обратно)


88

Богданов Б.В. У истоков ленинизма. С. 83.

(обратно)


89

Струве П.Б. Мои встречи и столкновения с Лениным // Новый мир. 1991. № 4. С. 216.

(обратно)


90

Чернов ВМ. Записки социалиста-революционера. Берлин, 1922. С. 149.

(обратно)


91

Кропоткин П.Л. Записки революционера. М., 1988. С. 293.

(обратно)


92

Там же.

(обратно)


93

Кропоткин ПЛ. Записки революционера. С. 295.

(обратно)


94

Деятели СССР и революционного движения России. М., 1989. С. 674.

(обратно)


95

Там же, с. 543.

(обратно)


96

Сильвин М.А. Ленин в период зарождения партии. Л., 1958. С. 7.

(обратно)


97

Фролов А. Пробуждение. Воспоминания рядового рабочего. Ч. 1. Харьков, 1923. С. 18.

(обратно)


98

Там же, с. 20.

(обратно)


99

Фролов А. Пробуждение. Воспоминания рядового рабочего. Ч. 1. Харьков, 1923. С. 28.

(обратно)


100

Каганович Л. Памятные записки рабочего, коммуниста-болыпе- вика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 1997. С. 63.

(обратно)


101

Лондон Д. Железная пята. Собрание сочинений. Т. 5. М., 1955. С. 32.

(обратно)


102

Лебон Г. Психология социализма. СПб., 1995. С. 76.

(обратно)


103

Там же. С. 85.

(обратно)


104

Цит. по: Невский В. Очерки по истории Российской коммунистической партии. Т. 1 Изд. 2-е. Л., 1925. С. 271.

(обратно)


105

Инженер М.И. Бруснев, руководивший кружком, в свою очередь, вышел из организации Благоева.

(обратно)


106

Тахтарев К. Ленин и социал-демократическое движение // Былое. 1924. № 1. С. 6.

(обратно)


107

Сильвин МЛ. Ленин в период зарождения партии. Л., 1958. С. 90–92.

(обратно)


108

Цит. по: Ингерфлом К.С. Несостоявшийся гражданин: Русские корни ленинизма. М., 1993. С. 150.

(обратно)


109

Богданов Б.В. У истоков ленинизма. М., 1991. С. 62.

(обратно)


110

Богданов Б.В. У истоков ленинизма. С. 65–66.

(обратно)


111

Там же. С. 68.

(обратно)


112

Богданов Б.В. У истоков ленинизма. С. 68–69.

(обратно)


113

Ленин В.И ПСС, т. 46. С. 26.

(обратно)


114

Цит. по: Ингерфлом К.С. Несостоявшийся гражданин: Русские корни ленинизма. М., 1993. С. 151.

(обратно)


115

Ингерфлом К.С. Несостоявшийся гражданин: Русские корни ленинизма. М., 1993. С. 160.

(обратно)


116

Там же. С. 165.

(обратно)


117

Ингерфлом КС. Несостоявшийся гражданин… С. 165–166.

(обратно)


118

Там же.

(обратно)


119

Название организации «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» появилось уже после ареста В.И. Ульянова, в декабре 1895 г.

(обратно)


120

Горев Б.И. Из партийного прошлого: Воспоминания. 1895–1905. Д., 1924. С. 34.

(обратно)


121

Там же. С. 37.

(обратно)


122

Рабочая мысль. 1897. № 1 (октябрь).

(обратно)


123

Ингерфлом К.С. Несостоявшийся гражданин: Русские корни ленинизма. М., 1993. С. 190.

(обратно)


124

Ленин ВМ ПСС. Т. 2. С. 84

(обратно)


125

Там же, с. 446

(обратно)


126

Ингерфлом К.С. Несостоявшийся гражданин: Русские корни ленинизма. М., 1993. С. 188.

(обратно)


127

Бернштейн Э. Классы и классовая борьба. М., 1906. С. 9.

(обратно)


128

Аксельрод П.Б. К вопросу о современных задачах и тактике русских социал-демократов. Женева. 1898. С. 19

(обратно)


129

Ленин В.И. ПСС. Т. 4. С. 173.

(обратно)


130

Ленин В.И. ПСС. Т. 4. С. 187–188.

(обратно)


131

Ингерфлом К.С. Несостоявшийся гражданин: Русские корни ленинизма. М., 1993. С. 203.

(обратно)


132

Мартов Ю.О. Записки социал-демократа. М., 2004. С. 264.

(обратно)


133

Горев Б.И. Из партийного прошлого: Воспоминания. 1895–1905. Д., 1924. С. 34.

(обратно)


134

Мартов Л. История российской социал-демократии. Петроград, 1918. С. 55

(обратно)


135

Улам А. Большевики. М., 199 7. С. 183.

(обратно)


136

Мартов А. История российской социал-демократии. Петроград, 1918. С. 62.

(обратно)


137

Ленин В.И. ПСС. Т. 6. С. 165.

(обратно)


138

Ленин В.К ПСС. Т. 5. С. 11.

(обратно)


139

Там же. Т. 5. С. 12.

(обратно)


140

Там же. Т. 6. С. 38.

(обратно)


141

Ленин В.И. ПСС. Т. 6. С. 38.

(обратно)


142

Ленин В.И. ПСС. Т. 6. С. 48

(обратно)


143

Там же. С. 83.

(обратно)


144

Там же. С. 89.

(обратно)


145

Л.Б. Красин. Сборник воспоминаний. М., 1928. С. 138.

(обратно)


146

Цит. по: Зотова З.М. Ленинская концепция пролетарской партии: идейно-теоретическая борьба в Российской социал-демократии (1894–1904). М., 1989. С. 155.

(обратно)


147

Шотман А. Как от искры возгорелось пламя. М., 1934. С. 89–90.

114

(обратно)


148

Потресов А.Н. Избранное. М., 2002. С. 279.

(обратно)


149

Там же, с. 283.

(обратно)


150

Потресов А.Н. Избранное. М., 2002. С. 278.

(обратно)


151

Там же. С. 284.

(обратно)


152

См.: Доклад большевиков Международному социалистическому конгрессу в 1904 г. М., 1963. С. 76.

(обратно)


153

РСДРП. Второй съезд. Стенографический отчет. М., 1962. С. 267.

(обратно)


154

Там же. С. 251.

(обратно)


155

Лепешинский П.Н. На повороте. Д., 1925. С. 170.

(обратно)


156

Лядов М.Н. Из жизни партии в 1903–1907 гг. М., 1926. С. 21.

128

(обратно)


157

Лепешинский П.Н. На повороте. Д., 1925. С. 174.

(обратно)


158

Доклад большевиков Международному социалистическому конгрессу в 1904 г. М., 1963. С. 11.

(обратно)


159

Лядов М.Н. Из жизни партии в 1903–1907 гг. М., 1926. С. 21.

(обратно)


160

Там же, с. 27.

(обратно)


161

Ленин В.К ПСС. Т. 8. С. 383.

(обратно)


162

Там же. С. 385.

(обратно)


163

Ленин В.И. ПСС. Т. 8. С. 370.

(обратно)


164

См. статьи Аксельрода в № 55 и 57 «Искры».

(обратно)


165

См.: Мартов Л. История российской социал-демократии. Пг., 1918. С. 121.

(обратно)


166

Рабочий. Рабочие и интеллигенты в наших организациях. Женева, 1904. С. 25.

(обратно)


167

Там же, с. 31.

(обратно)


168

Лядов М.Н. Из жизни партии в 1903–1907 гг. М., 1926. С. 54—

(обратно)


169

Лядов М.Н. История Российской социал-демократической рабочей партии. Часть 1. СПБ., 1906. С. 56.

(обратно)


170

Ленин В.И. ПСС. Т. 9. С. 14.

(обратно)


171

Лядов М.Н. Из жизни партии в 1903–1907 гг. М., 1926. С. 59.

(обратно)


172

Имелась в виду эпопея платного агента Департамента полиции и члена Исполкома «Народной воли» Сергея Дегаева. — Примеч. авт.

(обратно)


173

Лепешинский П.Н. На повороте. М., 1925. С. 176.

(обратно)


174

Лепешинский П.Н. На повороте. М., 1925. С. 174–175.

140

(обратно)


175

Ленин В.И. ПСС. Т. 9 С. 84.

(обратно)


176

Лядов М.Н. Из жизни партии в 1903–1907 гг. М., 1926. С. 61.

(обратно)


177

Аядов М.Н. Из жизни партии в 1903–1907 гг. М., 1926. С. 61.

142

(обратно)


178

См.: Деготь В. Под знаменем большевизма. М., 1927. С. 12.

(обратно)


179

Ленин В.И. ПСС. Т. 9. С. 131.

(обратно)


180

Там же.

(обратно)


181

Ленин ВМ ПСС. Т. 9. С. 258.

(обратно)


182

Там же. С. 259–260.

(обратно)


183

Красин Л.Б. Годы подполья. Сборник воспоминаний, статей и документов. М.-Л., 1928. С. 214.

(обратно)


184

Там же, с. 216.

(обратно)


185

Третий съезд РСДРП. Сборник документов и материалов. М., 1955. С. 80.

(обратно)


186

Третий съезд РСДРП: Сборник документов и материалов. М., 1955. С. 12.

(обратно)


187

Там же.

(обратно)


188

Там же, с. 14.

(обратно)


189

Третий съезд РСДРП: Сборник документов и материалов. С. 15.

(обратно)


190

Там же. С. 17.

(обратно)


191

Третий съезд РСДРП: Сборник документов и материалов. М., 1955. С. 17.

(обратно)


192

СылКерженцев П.М. Страницы истории РКП(б). Съезды и конференции партии. Л., 1926. С. 56.

(обратно)


193

Лядов М.Н. Из жизни партии в 1903–1907 гг. Воспоминания. М., 1926. С. 76.

(обратно)


194

Лядов М.Н. Из жизни партии в 1903–1907 гг.: Воспоминания. М., 1926. С. 64–65.

(обратно)


195

Шотман А. Как от искры возгорелось пламя. М., 1934. С. 73.

(обратно)


196

Лядов М.Н. Из жизни партии в 1903–1907 гг.: Воспоминания. М.,1926. С. 80.

(обратно)


197

Красин Л.Б. Годы подполья. М.-Д., 1928. С. 142.

(обратно)


198

Степанов Ю.В. Развитие ленинских взглядов на революцию в России (1905–1907). СПб., 1999. С. 59.

(обратно)


199

Ленин В.К ПСС. Т. 10. С. 277.

(обратно)


200

Степанов Ю.В. Развитие ленинских взглядов на революцию в России (1905–1907). СПб., 1999 ^ 62.

(обратно)


201

Там же, с. 63.

(обратно)


202

Степанов Ю.В. Развитие ленинских взглядов… С. 63.

(обратно)


203

Ленин В.К ПСС. Т. 11. С. 15.

(обратно)


204

Там же. С. 9.

(обратно)


205

Там же. С. 38.

(обратно)


206

Там же. С. 39.

(обратно)


207

Ленин В.И. ПСС. Т. 11. С. 47.

(обратно)


208

Там же. С. 75.

(обратно)


209

Общественное движение в России в начале XX века. Под ред. А. Мартова, П.П. Маслова, А.Н. Потресова. СПб., 1914. Т. 3 Кн. 5. С. 554–555.

(обратно)


210

Степанов Ю.В. Развитие ленинских взглядов на революцию в России (1905–1907). СПб., 1999. С. 76

(обратно)


211

Ленин В.И. ПСС. Т. 47. С. 55.

(обратно)


212

Там же, с. 53.

(обратно)


213

Там же.

(обратно)


214

См.: Общественное движение в России в начале XX века. Т. 2. Ч. 1. СПб., 1909. С. 76.

(обратно)


215

Ганелин Р.Ш. Российское самодержавие в 1905 году. Реформы и революция. СПБ., 1991. С. 216.

(обратно)


216

Ленин ВМ ПСС. Т. 12. С. 51.

(обратно)


217

Там же. С. 56

(обратно)


218

См.: Москалев М. Бюро Центрального Комитета РСДРП в России. М., 1964. С. 77

(обратно)


219

Там же, с. 61.

(обратно)


220

Пятницкий О. Записки большевика. Д., 1926. С. 85.

(обратно)


221

Ананъич Б.В. Россия и международный капитал. 1897–1914. Д., 1970. С. 157–158.

(обратно)


222

Там же, с. 173.

(обратно)


223

См.: Степанов Ю.В. Развитие ленинских взглядов на революцию в России (1905–1907). СПб., 1999. С. 123.

(обратно)


224

Луначарский Л.В. Воспоминания: Из революционного прошлого. Харьков, 1925. С. 35.

(обратно)


225

Лядов М. Из жизни партии в 1903–1907 гг. Воспоминания. М., 1926. С. 106–107.

(обратно)


226

Лядов М. Из жизни партии в 1903–1907 гг. М., 1926. С. 134.

(обратно)


227

Степанов Ю.В. Развитие ленинских взглядов на революцию в России (1905–1907). СПб., 1999. С. 114.

(обратно)


228

Лядов М. Из жизни партии в 1903–1907 гг. М., 1926. С. 145.

(обратно)


229

Ленин ВМ. ПСС. Т. 12. С. 138.

(обратно)


230

Там же. С. 139.

(обратно)


231

л Там же. С. 104.

(обратно)


232

Цит. по: Гредескул Н.А. Россия прежде и теперь. М.-Л., 1926. С. 189 (В тексте ссылка на: Lester F. Ward. Pure Sociology. New-York, 1903. p. 487–488).

(обратно)


233

Ленин В.И. ПСС. Т. 12. С. 152.

(обратно)


234

Лядов М. Из жизни партии в 1903–1907 гг. М., 1926. С. 156.

206

(обратно)


235

Лядов М. Из жизни партии в 1903–1907 гг. М., 1926. С. 42.

(обратно)


236

Ленин В.К ПСС. Т. 13. С. 278.

(обратно)


237

Пятый съезд РСДРП. Протоколы. М., 1963. С. 371.

Пятый съезд РСДРП. Протоколы. М., 1963. С. 400.

216

(обратно)


238

Никифоров П. Муравьи революции. Вып. 3. М.-Л., 1931. С. 5–6.

217

(обратно)


239

Никифоров П. Муравьи революции. Вып. 3. М.-Л., 1931. С. 7.

218

(обратно)


240

Цит. по: А.А. Богданов и группа РСДРП «Вперед», 1908–1914. М., 1995. С. 7.

(обратно)


241

Там же.

(обратно)


242

Очерки по философии марксизма. М., 1908. С. 215.

(обратно)


243

Там же, с. 216.

(обратно)


244

Луначарский Л. Отклики жизни. СПб., 1906. С. 184.

(обратно)


245

Луначарский Л. Религия и социализм. Т. 2. СПб., 1911. С. 292—

(обратно)


246

Луначарский А. Религия и социализм. Т. 2. СПб., 1911. С.338.

(обратно)


247

Там же, с. 266.

Пятницкий О. Записки большевика. Л., 1926. С. 122–123.

(обратно)


248

Зиновьев Г.Е. История РКП(б). М., 1924. С. 176.

243

(обратно)


249

Воронский Л. За живой и мертвой водой. М., 1931. С. 414.

248

(обратно)


250

Кагарлицкий Б. Марксизм: Не рекомендовано для обучения. М., 2005. С. 403.

(обратно)


251

См.: Керженцев П. М. Страницы истории РКП (б). Съезды и конференции партии (1898–1915) Д., 1926. С. 178.

(обратно)


252

Воронский А. За живой и мертвой водой. М., 1931. С. 413.

(обратно)


253

Ленин В.И. ПСС. Т. 49. С. 43–44.

(обратно)


254

Цит. по: Керженцев П. Страницы истории РКП(б). Д., 1925. С. 194.

(обратно)


255

Цит. по: Керженцев П. Страницы истории РКП(б). Д., 1925. С. 195.

(обратно)


256

Ленин В.И. ПСС. Т. 26. С. 348.

(обратно)


257

Коэн С. Бухарин: Политическая биография. М., 1988. С. 66.

(обратно)


258

Коэн С. Бухарин: Политическая биография. М., 1988. С. 70.

(обратно)


259

Ленин ВМ; ПСС. Т. 31. С. 147.

(обратно)


260

Ленин ВМ ПСС. Т. 27. С. 322.

(обратно)


261

Там же.

(обратно)


262

Бухарин К Мировое хозяйство и империализм. М.-Л., 1927. С. 125.

(обратно)


263

Ленин В.И. ПСС. Т. 27. С. 390.

(обратно)


264

Там же, с. 391.

(обратно)


265

Бухарин Н. Мировое хозяйство и империализм. М.-Л., 1927. С. 5.

(обратно)


266

Темкин Я.Г. Ленин и международная социал-демократия. 1914–1917. М., 1968. С. 502.

(обратно)


267

Ленин В.И. ПСС. Т. 49. С. 301.

(обратно)


268

М.О. Первые итоги // Под старым знаменем. Саратов. 1916. С. 35.

(обратно)


269

Письма П.Б. Аксельрода и Ю.О. Мартова. 1901–1916 гг. Берлин, 1924. С. 355.

(обратно)


270

Ленин В.И. ПСС. Т. 30. С. 71.

(обратно)


271

Там же. С. 74.

(обратно)


272

Ленин В.И. ПСС. Т. 30. С. 67.

(обратно)


273

Там же. Т. 35. С. 172.

(обратно)


274

Там же. Т. 49. С. 319.

(обратно)


275

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 94.

(обратно)


276

Гредескул Н.А. Россия прежде и теперь. М., 1926. С. 187–188.

(обратно)


277

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 95.

(обратно)


278

Воспоминания о В.И. Ленине. Т. 1. М., 1989. С. 146–147.

(обратно)