Электронная библиотека


Сюзанна Масси Земля Жар-птицы Краса былой России

РУССКИМ, КОТОРЫХ Я ИСКРЕННЕ И ГЛУБОКО ПОЛЮБИЛА,

И МОЕЙ МАМЕ, ЧЬИ СКАЗКИ КОГДА-ТО

ВДОХНОВИЛИ МЕНЯ НА ПОИСКИ ЗЕМЛИ ЖАР-ПТИЦЫ

К читателю

Представлять автора книги «Земля Жар-птицы. Краса былой России» нашему читателю по существу не требуется. Два года назад в издательстве «Лики России» вышла первая на русском языке книга Сюзанны Масси — «Павловск. Жизнь русского дворца», получившая широкое признание и отмеченная дипломом Анциферовского комитета. Всемирно известная писательница, президент Общества друзей Павловска и основатель Санкт-Петербургского благотворительного Фонда «Жар-птица», опекающего детей, страдающих гемофилией, относится к тому типу общественных деятелей, которым удается осуществлять светлую миссию — объединять не только людей, но и целые народы, приобщая их к миру прекрасного.

Двадцать лет назад Land of the Firebird («Земля Жар-птицы»), буквально взломав льды расхожих стереотипов и пропагандистских штампов, унаследованных от времен «холодной войны», позволила американцам другими глазами посмотреть на удивительный, загадочный и многоцветный мир русской истории и культуры — глазами писателя, хорошо узнавшего и полюбившего Россию.

Сегодня, кажется, и мы не менее нуждаемся в таких искренних и добрых книгах. На протяжении советских десятилетий живая история нашей страны была известна лишь кругу специалистов. Сейчас, в пору свободы слова, многое изменилось, но взгляд наш в прошлое, преломленный через публицистическую призму сегодняшнего дня и отягощенный трудностями быта, снова оказывается искаженным. Именно поэтому нам хочется преподнести читателю настоящий подарок — книгу, в которой автор, руководствуясь в своем творчестве не только рассудком, но и чутким сердцем, хочет убедить нас в справедливости старой истины — только великий народ может создать великую культуру. И сами собой вспоминаются бессмертные слова нашего классика — «Красота спасет мир», — которые могли бы стать эпиграфом этой книги.

Предлагаемое издание — не стандартный учебник и не научный трактат по истории России или ее культуры. Сюзанна Масси размышляет об исторических событиях, повлиявших на формирование национального характера и народных традиций, о людях, созидавших красоту или поддерживавших в других искру созидания, о народе и его правителях — обо всем, что ей самой кажется интересным и заслуживающим внимания. Все повествование, выросшее, как рассказывает автор, из цикла лекций, посвященных ярким периодам в истории культуры России, и потому состоящее как бы из разрозненных частей-глав, создает удивительно цельное впечатление. В этом рассказе, динамичном, образном, эмоциональном, поражает обилие фактов, свидетельств очевидцев, ассоциативность авторского мышления. Тонкий ценитель искусства, блестящий журналист и писатель, повидавший немало стран и народов и всегда интересовавшийся вопросами взаимодействия и взаимовлияния культур, она видит подчас то, что ускользает от нашего взгляда.

Можно только сожалеть о том, что настоящее издание появляется на русском языке с таким запозданием. Выдержав за эти годы десятки переизданий за океаном и завоевав миллионы поклонников, «Земля Жар-птицы» давно уже живет собственной жизнью, став феноменом мировой культуры. И мы с удовольствием представляем ее в том самом виде, в каком ее прочли западные читатели.

От редакции

Моим русским читателям

Минуло двадцать лет с того дня, когда эта книга была опубликована в Соединенных Штатах Америки. Столько времени понадобилось, чтобы она вышла в свет в стране, которой принадлежит. Дорога оказалась длинной, и на ней встретилось немало преград. Мне кажется чудом, что книга появляется в обновленной России, и ее будет читать поколение, вновь с интересом обратившееся к прошлому своей земли.

Все началось с телефонного звонка, раздавшегося однажды утром в 1976 году. Жаклин Кеннеди Онассис обратилась ко мне с вопросом, не соглашусь ли я прочитать лекцию о русской культуре в Отделении костюма музея Метрополитен, в Нью-Йорке, по случаю открытия первой выставки, привезенной из Советского Союза. Это была коллекция русского платья — от парадного придворного до национального крестьянского.

Конечно, я восприняла такое предложение как честь — ведь музей Метрополитен один из величайших в мире! Но меня смущало, что сама я никогда не слушала там лекций и совсем не представляла, как приступить к делу. В моей редакторской работе мне приходилось просматривать множество иллюстраций, и я приняла смелое решение «написать» фон, на котором будут выставлены костюмы, — рассказать о том, как появились эти наряды, остановиться на вопросах культуры, преломив ее через призму русского искусства. Для начала я отправилась в хранилище слайдов музея, чтобы отобрать картины российских художников. К моему удивлению и ужасу, там ничего не обнаружилось! Тогда я спросила, не могу ли я составить перечень иллюстраций и сделать два набора слайдов. Один из комплектов я предполагала использовать в своей лекции, а другой предоставить музею. Я просмотрела множество книг по искусству, подаренных мне или купленных мною во время путешествий в Советский Союз. Почти два месяца я раскладывала слайды на просмотровом столе и переставляла их снова и снова, выстраивая изобразительный ряд и пытаясь понять, что чувствовали художники и ремесленники былой России. Так родилась лекция о жизни русского народа и его истории, увиденной мною глазами творцов прекрасного.

Слушатели были довольны, лекция имела успех, и меня попросили повторить ее. Через некоторое время редактор одного из ведущих издательств, слушавшая меня, предложила мне написать книгу о культуре былой России. Я поначалу отказалась, объяснив, что абсолютно невозможно освятить столь обширную тему в одной книге. Но редактор продолжала говорить со мной об этом в течение трех месяцев и, наконец, она добралась до моей Ахиллесовой пяты: «Если бы я прочла такую книгу раньше, — сказала она, — или услышала такую лекцию, я бы заинтересовалась русской историей». «Хорошо, — ответила я нерешительно, — Я попытаюсь!»

Задача оказалась намного труднее, чем я предполагала вначале. Моя работа напоминала археологические раскопки в поисках утраченной цивилизации. Не только в Советском Союзе, но и на Западе совершенно не занимались вопросами быта и культуры дореволюционной России. Невозможно было разглядеть правду за шаблонными представлениями и штампами политической пропаганды. Культура былой России, в сущности, исчезла. Она продолжала жить лишь в воспоминаниях и рассказах пожилых эмигрантов, носивших на лацканах пиджаков значки с неизвестным в то время бело-сине-красным русским флагом. Соблюдая традиции своих предков, эти люди ходили в православные церкви, отмечали старинные праздники на маленьких семейных островках.

Четыре года я вела «раскопки», перебирая груды книг в поисках крупиц истины. Это были книги по истории, биографические очерки, мемуары, монографии о балете, музыке и живописи, дневники путешественников разных времен. По мере того, как я углублялась в проблему, передо мной всплывали картины из жизни богатой, разнообразной и яркой страны — весьма отличающиеся от затверженных историй о мрачном тысячелетии. Отдавая себе отчет в том, что мне вряд ли поверят, я выработала метод, позволивший мне тщательно проверить факты. Если мне встречалось описание некоторых обычаев, быта, привычек народа лишь раз, я не использовала такие материалы в книге. Я продолжала поиск, пока не находила аналогичную информацию у нескольких очевидцев, и только после этого выбирала самое колоритное из описаний. Многие путешественники, которые посетили Россию в разные века, оставили бесценные свидетельства. Их живые записи, свободные от политической предвзятости, содержали все заинтересовавшее и поразившее иноземцев.

Я просмотрела старые путеводители, лежавшие в забвении на пыльных книжных полках. Бедеккер — библия европейских путешественников 19-го века — приводил расписание движения поездов, время смены караула у дворцов (упоминая даже различные масти коней в разных полках), продолжительность и время начала служб в храмах всех конфессий, адреса иностранных магазинов и аптек, ресторанов, клубов, перечислял основные достопримечательности. Эмигранты давали мне почитать, а иногда и щедро дарили книги с описаниями народных праздников и костюмов, которые они бережно сохраняли. Один из моих друзей, работавший в Национальном Географическом Обществе, нашел в старых архивах опубликованный в 1914 году редкий журнал со статьей «Юная Россия, многообещающая страна». В этом издании приведено множество фотографий оживленных городских улиц и бескрайних сельских просторов. Я проанализировала дореволюционные телефонные справочники «Весь Петербург, и «Вся Москва», переданные эмигрантами в отдел редкой книги Колумбийского университета. (Они стали для меня открытием, так как в то время, когда я работала над книгой, в Советском Союзе не существовало никаких телефонных справочников.) В списках, составленных по профессиям (писатели, художники и т. д.), я нашла номера телефонов в городских квартирах и на дачах Белого, Блока, Репина и многих других. Я обнаружила также адреса и телефоны клубов, ресторанов, театров. Купцы, владевшие магазинами на Невском проспекте, по случаю 200-летнего юбилея Петербурга субсидировали издание огромного альбома, в котором легко было рассмотреть детали фасадов их торговых заведений. Мой друг музыковед исследовал различные партитуры оперы «Борис Годунов» и поделился со мной своими обширными знаниями музыкальной жизни Европы и России. Написанная мною книга — не традиционный учебник, не политическая история страны, — это рассказ о многих живительных источниках, питавших воображение и творчество россиян.

Закончив работу над рукописью, я послала ее Александру Солженицыну, который в то время жил и работал в Вермонте. Он ответил мне теплым письмом со словами благодарности и поддержки; читая их, я не могла удержаться от слез. Он не сомневался, что моя работа будет встречена враждебно, и предупреждал, что судьба такой книги вряд ли сложится легко, но, тем не менее, он выражал надежду, что это не изменит моей решимости рассказать правду о былой России своим соотечественникам. И как прав он был, предрекая враждебность по отношению к моему труду! Когда осенью 1980, в годы холодной войны между нашими странами, книга вышла в свет, и она, и я подверглись яростным нападкам критиков на страницах влиятельной New York Times. Меня называли романтически настроенной женщиной, совершенно не понявшей Россию, мрачную страну царской тирании и еврейских погромов. Я была в отчаянии. Но помощь пришла — от Солженицына, откликнувшегося горячей телеграммой, от Александра Гинзбурга, который сначала позвонил и ободрил меня, а потом в разных концах Соединенных Штатов во всех аудиториях показывал мою книгу, высоко поднимая ее перед многочисленными слушателями его замечательных лекций. Меня поддержали епископ и священники православной церкви, я получила множество писем с выражением благодарности от российских эмигрантов, рассеянных по всему миру. В одной из православных церквей в Наяке штата Нью-Йорк мою книгу использовали в приходской школе, на уроках русского языка, давая задания по переводу ее фрагментов.

И хотя критик New York Times выступил с резким осуждением, далеко не все на огромном американском континенте были согласны с ним. Американские читатели полюбили книгу и продолжают ее ценить. В течение двадцати лет ее постоянно печатали и допечатывали. Я буквально потеряла счет изданиям. За эти годы проданы сотни тысяч экземпляров. Я испытываю гордость, думая о том, что тысячи американцев поехали в Россию только потому, что прочитали мою книгу. Она стала основным источником сведений о русской культуре во многих колледжах и университетах США. (Один профессор рассказывал мне, что он читал лекции по этой книге 35 семестров.) Я выступала с докладами в 47 из 50 американских штатов перед совершенно разными аудиториями: это были студенты и сенаторы, военные и бизнесмены. Я проводила беседы с прихожанами церквей и семинары в самых известных художественных музеях Америки. Те слайды, которые я так старательно подбирала и копировала, проецировались в яркие картины на тысячах экранов, и каждый раз мое сердце замирало в предвкушении вздоха восхищения, которым откликалась аудитория на возникавшее в темноте чудо, творение русских мастеров, сверкавшее великолепными красками и поражающее своим совершенством. Книга путешествовала по многим странам, с ней знакомились люди разных национальностей, она была издана в Англии и Италии. Среди ее почитателей оказались сильные мира сего; одним из них был президент Рональд Рейган, чрезвычайно внимательно прочитавший мой труд. Но, в конечном счете, самой важной для меня была реакция простых людей, которые благодаря этой книге стали с радостью и восхищением воспринимать культуру России. (В сегодняшней Америке балет Чайковского «Щелкунчик, не только помог выжить бесчисленным балетным труппам небольших городков, он стал неотъемлемой частью наших рождественских праздников, и многие жители США не сомневаются, что Чайковский был американцем!)

Да, эту книгу я писала, испытывая глубокую любовь к России. Я разделяю мнение Эйнштейна, утверждавшего, что любовь — лучший учитель. Мне кажется, знакомство с жителями любой страны нужно начинать с поиска самых ярких и привлекательных черт людей, с осознания тех культурных явлений, в которых выражены высочайшие устремления и верования народа. О недостатках можно узнать и потом. Россия знала, как создавать прекрасное. Сотворенная русскими красота не оставляла равнодушными сердца людей во всем мире. Из всех услышанных мною комплиментов мне особенно дороги две их разновидности. Ко мне приходили американцы и сообщали, что после прочтения моей книги они решили заняться изучением русской истории. А в России меня нередко спрашивали: «Как Вам удалось так много узнать о нас?» В таких случаях я всегда отвечала: «Вы сами рассказали мне все». И действительно, эта книга появилась благодаря вам, и она написана для вас, русских. Я счастлива, что круг наконец-то замкнулся.

Сегодня в Соединенных Штатах, несмотря на взлеты и падения в политических отношениях между нашими странами, заявления сменяющих друг друга президентов и государственных секретарей, интерес американцев к российской культуре выше, чем когда-либо. После краха коммунистического режима многие из самых известных музеев России, нуждаясь в финансовой поддержке, посылали русские художественные произведения и предметы прикладного искусства в Соединенные Штаты. За последнее десятилетие более шести миллионов американцев из всех слоев общества, из всех уголков страны побывали на таких выставках. Это люди из разных регионов и штатов, которые никогда ранее не имели возможности познакомиться с российским искусством, среди них тысячи школьников. Я только что возвратилась из города Портланд в штате Орегон на нашем дальнем северо-западном побережье, где я прочитала лекцию о двух столетиях искусства императорской России. Больше тысячи людей заполнили зал, некоторые стояли, многим вовсе не хватило места.

И теперь каждый раз, когда я приезжаю в Россию, я радуюсь, разглядывая современные изделия традиционных ремесел. Я восхищаюсь произведениями, созданными искусными руками золотошвей, возродивших мастерство, которым когда-то славились русские женщины. Меня покоряют тонкие кружева из коры березы, выполненные с захватывающей дух фантазией неизвестными мастерами на Севере или на Урале, причудливые и веселые деревянные игрушки. Меня поражают иконы новых школ живописцев, великолепные росписи, над которыми трудились 360 художников, воссоздавших интерьеры московского храма Христа Спасителя. В России вновь звонят колокола. Живописные полотна, театральные декорации, балет и музыка этой страны, как всегда, волнуют сердца людей во всем мире. Очевидно, что важны не преходящая власть и богатство правительств. Умение создавать прекрасное, талантливость и духовное богатство нации — вот те бесценные сокровища, которые русская земля дарит миру, и они продолжают звать мир к мечте.

Благодарности

Русский перевод этой книги вышел в свет благодаря щедрости и энтузиазму Ростислава Ордовского-Танаевского Бланко, истинного сына своей земли, соединившего в себе все то лучшее, чем славится старая и новая Россия. Без него и его друзей, семьи Хемке, неожиданно выступивших в поддержку этого проекта, книга не могла бы быть издана, и я хочу выразить им сердечную благодарность. Напечатать книгу помог значительный финансовый вклад, сделанный American Express International Services. Средства, щедро предоставленные компанией Cargill GPK Efremov, позволили перевести книгу на русский язык Я испытываю к этим людям глубокую признательность.

Галина Корнева и Татьяна Чебоксарова, осуществившие перевод и другой моей книги, «Павловск: Жизнь русского дворца» (1998), работают в славных традициях, зародившихся в 18-м столетии в их (и моем) любимом городе Санкт-Петербурге. Они вновь старались передать мои слова, соединяя жар души и отточенность мысли. Благодаря их стремлению вникнуть в мельчайшие детали, соединенному с глубокими знаниями и любовью к родной истории, я почувствовала себя самым счастливым из авторов.

Я приношу свою благодарность также господину Eivind Djupedal за предоставленную мне возможность поместить в книге сделанную им фотографию церкви Покрова на Нерли. Я чрезвычайно признательна руководителям издательства «Лики России» Юрию и Елизавете Шелаевым, которые работали в очередной раз, вкладывая свою энергию, энтузиазм и талант редакторов в подготовку книги к изданию, а также Михаилу Ордовскому за уделенное им внимание ко многим вопросам, связанным с печатью книги.

И, наконец, я хочу выразить искреннюю благодарность своему другу Владимиру Александровичу Гусеву, гостеприимно распахнувшему передо мной двери Русского музея. Красота, созданная великими художниками России, была постоянным источником вдохновения и радости в моей жизни и работе.

Мой муж, Симур Паперт, чей блестящий ум, необыкновенно щедрое сердце, терпение и любовь всегда поддерживали меня в дни уныния и радости. Он хорошо знает — я не смогла бы вернуть эту книгу России без его помощи и никогда не покидавшей его веры, что это непременно произойдет.

14 марта, 2000

Благодарности

Так много людей, каждый в меру своих сил, помогали мне в работе над этой книгой, что перечислить их здесь абсолютно невозможно. Мне хотелось бы, чтобы все они знали, как благодарна я им — за каждый совет, за каждую лепту, внесенную в осуществление моего замысла.

За долгие годы в Америке и в России у меня появилось много русских друзей, щедро делившихся со мной знаниями о своей стране, и я всегда ощущала их поддержку и любовь. Эта книга во многом столь же их, как и моя.

Мне хочется выразить особую благодарность Зое Трифунович (Zoya Trifunovich), работавшей в русском отделении Barnard College. С самого начала работы над книгой она поддерживала меня и высказывала идеи, побуждавшие к научному поиску. Я благодарна ей также за внимательное прочтение рукописи. Я признательна Джону Малмстаду (John Malmstad) из Отделения Славянских языков Колумбийского университета, который тоже прочел рукопись и внес множество ценных предложений, в особенности по вопросам футуристического направления в искусстве. С его помощью мне удалось разрешить нелегкие вопросы транслитерации. Я высоко ценю вклад Элизабет Волкниер (Elizabeth Valkenier), научного сотрудника Russian Institute, щедро делившейся со мной знаниями о Передвижниках и русском реалистическом искусстве девятнадцатого века. Благодаря проведенным ею научным исследованиям, нашедшим отражение в книге Russian Realist Art, появились на свет страницы, посвященные Передвижникам. Я глубоко признательна Алану Флетчеру (Alan Fletzher) из Juilliard School of Music за бесценную помощь в написании главы о музыке, Мерилин Свизей (Marilyn Swezey) — за множество высказанных ею полезных мыслей и советов по поводу искусства Фаберже, Линде Герштайн (Linda Gerstein), профессору истории Haverford College, Патриции и Кливу Барнес (Patrica and Clive Barnes), Джуан де Бейштегью (Juan de Beistegui), Никите Романову, Наталье Шарымовой, Валерию и Ирине Кухарец (Kucharets) из книжного магазина Russica Book Shop, Георгию Рябову, Катерине Волконской, Антуанетте Рубич (Antoinette Roubichou), Музе Навросовой (Musa Navrosov), Уильяму Милсу Тоду (William Mills Todd III) из Стенфордского университета и Филиппу Евола (Philip Evola) из Нью-Йоркского Института изящных искусств. Я ценю также помощь и поддержку, которую в течение многих лет оказывали мне ныне покойные мои дорогие друзья — Евгения Урусова-Лехович (Evgenia Ouroussow Lehovich) и Макс Хейвард (Max Hayward) из St. Antony's College в Оксфорде.

И, наконец, мне хочется выразить благодарность Диане Вриланд (Diana Vreeland) и Сюзанне Готье (Suzanne Gauthier) из Метрополитен-музея. Именно они пригласили меня прочитать цикл лекций, материал которых послужил основой для этой книги. Я признательна также сотрудникам издательства Simon and Shuster: Нан Талезе (Nan Talese), чей энтузиазм способствовал успешной реализации замысла, Дену Грину (Dan Green) и моему издателю Сусанне Болотин (Susan Bolotin); их одобрение моей работы и конструктивные предложения оказали мне неоценимую помощь.

1980

ВВЕДЕНИЕ

Всю свою жизнь, снова и снова, я испытывала восхищение русской культурой и полюбила ее навсегда. Думаю, что истоки этого чувства кроются в песнях и сказках, впервые услышанных мною в детстве от мамы, которой довелось провести в России шесть наполненных яркими событиями лет, с 1914 по 1920 год.

Это она познакомила меня с Петрушкой, куклой, наделенной человеческой душой, способной страдать. Печальный и одинокий, он был заперт в темном чулане, где беззвучно оплакивал свою неразделенную любовь к бесчувственной балерине, разбившей его сердце. Из книг, которые давала мне мама, я узнавала о царевичах, обутых в высокие сапоги с отворотами, мчавшихся верхом по дремучим лесам, беседовавших с птицами и зверями, отважно врывавшихся во владения коварной Бабы Яги и злого волшебника Кащея Бессмертного. В сказочной лесной глуши скрывался Конек-Горбунок, всегда готовый привести доброго молодца к его заветной цели, серый волк становился другом, а во тьме сверкали перья ослепительно-прекрасной Жар-птицы. Ребенком я зачитывалась теми сказками, и они казались мне реальнее собственной жизни.

Шли годы, источниками радости и вдохновения для меня становились русская поэзия, проза, живопись, архитектура, музыка, танец и даже просто мелодика языка. Я занялась изучением истории России, стала там часто бывать, научилась читать и говорить по-русски. Ведомая пером Жар-птицы, наперекор рассказам о жестокости, царившей в России, невзирая на безликость ее современности, я всегда находила в той стране прекрасное.

Эта книга родилась из цикла лекций, прочитанных мною в Нью-Йорке, в музее искусств Метрополитен, в 1976 году. Там я впервые попробовала — с помощью языка живописи и искусства слова — сплести воедино множество нитей из истории страны, покорившей мое сердце. Именно в те дни я поняла, что, несмотря на многочисленные публикации, не существует книги, которая давала бы целостное представление о культуре былой России, утраченной в наши дни. Вот почему в своей работе я пыталась представить разные грани понятия «русская культура». Хочу надеяться, что эта книга подтолкнет читателя к более глубоким размышлениям над судьбой России и вызовет у него желание сопоставить свои впечатления с моими.

На жизненном пути мне встретилось немало людей, разделявших мое восхищение русскими художественными традициями и культурой, в вихре истории распавшейся на множество осколков. Достижения России в искусстве часто рассматриваются в отрыве от процесса развития общества, добившегося немалых успехов. И не будь ход истории России насильственно изменен, страна эта достигла бы еще больших высот. По ряду причин, — иногда понятных, а иногда трудно объяснимых — мрачным страницам русской истории уделялось особое внимание не только в Советском Союзе, но и на Западе. При таком одностороннем подходе картина былой Руси оказывалась трафаретной и лишенной глубины и четкости.

Судить о народе, как и о каждом человеке в отдельности, следует не только по его промахам — необходимо видеть и достигнутые им успехи, помнить о его победах. В России, да и в любой другой стране, существовала и существует несправедливость. Но мир былой Руси был многогранным, притягательным и прекрасным. Вот почему в своей книге я старалась рассказать, как русские умели создавать и ценить прекрасное, как они жили и какие праздники устраивали.

Русская культура может многое дать нам, иностранцам. Жители России хорошо знают темные, неприглядные стороны человеческой натуры, но они не менее отчетливо осознают поразительную склонность души к любви и самопожертвованию. Русские способны принимать обе эти ипостаси Человека гораздо спокойнее, чем это делаем мы, на Западе. Они знают, что такое долготерпение, данное от Бога каждому из нас, но утраченное в погоне за немедленным воздаянием в ответ на содеянное добро. (В русском языке нет слов, адекватных английским frustration[1] и sophistication[2], и даже этот штрих свидетельствует о глубоком различии наших культур.) Русские ценили смирение больше, чем гордость. Они обращались к Богу с кротостью, любили природу. В России к поэтам и поэзии относились с особым благоговением, со страстностью, характерной лишь для немногих народов. Русская поэзия — явление поразительного многообразия и богатства. В этой стране очень хорошо знали, что такое страдание, умели понять человеческие слабости, и романы девятнадцатого века, написанные в России, — возможно, величайшее достижение мировой литературы. Русские придали глубину и эмоциональность формальным танцевальным па и дивертисментам, предназначенным для развлечения европейской аристократии, и превратили балет в возвышающее душу искусство, доступное всем, вполне современное и в наши дни. Их музыка волновала человеческие сердца во всем мире. Это торжество красоты, характерное для былой России и порожденное особой духовностью русского народа, быть может, и есть то, в чем мы более всего нуждаемся, чтобы найти в себе силы противостоять холоду, безликости и растущей жестокости нашего технократического, прагматичного современного мира.

СКАЗКА

Давным-давно в некотором царстве, в тридесятом государстве жила-была Марьюшка, девица-сиротинушка. И была она нежна, скромна и тиха душою. Никто не умел вышивать лучше Марьюшки. Расшивала она шелками разноцветными и бисером — для одного рубашку, для другого полотенце, для третьего — красивый кушак. И всегда она была благодарна каждому, сколько бы он ни давал ей за ее работу.

Слава о мастерице разнеслась по всему свету, и узнали о девице купцы за синими морями. Из далеких и близких земель съезжались они, чтобы полюбоваться работой Марьюшки. Разглядывая вышивки, они дивились им как невиданному чуду. Один за другим уговаривали гости Марьюшку уехать вместе с ними, суля ей богатство и славу. Но она лишь опускала долу взор свой и отвечала скромно: «Не нужны мне никакие богатства земные, никогда не покину я родной своей сторонушки, а вот работу свою продам любому, кому она по нраву придется». Так ни с чем, опечаленным, приходилось разочарованным купцам разъезжаться по домам. Покидая землю, где жила Марьюшка, разносили они по всему миру славу об ее мастерстве. И вот однажды прослышал о ней злой волшебник Кащей Бессмертный. Разгневался он, что до той поры не знал о ней ничего, и решил сам поглядеть на красу ту невиданную.

И, перелетев через моря глубокие, горы высокие и леса дремучие, обернулся он добрым молодцем и вошел в избу, где жила Марьюшка.

Постучал он в дверь заветную и, поклонившись, по обычаю, девице в пояс, попросил показать ему шитье чудное. Разложила Марьюшка рубашки расшитые, полотенца, платки и покрывала узорчатые — одно краше другого. «Бери, сударь мой, — молвила она, — все, что любо тебе. Коли нет денег, заплатишь потом, как накопятся. А коли не радует тебя работа моя, будь добр, посоветуй, что сделать надобно, я уж постараюсь исполнить все, что сумею».

От слов ее добрых и красы той невиданной только пуще раздосадовался Кащей Бессмертный. Где это видано, чтобы простая деревенщина могла вышить вещи лучше тех, что были у него, у самого Кащея Бессмертного? И, призвав на помощь всю свою хитрость и коварство, молвил он ласково: «Поедем со мной, Марьюшка, я сделаю тебя царицею. Будешь ты жить во дворце яхонтовом, есть с тарелок золотых и спать на перинах пуховых. Будешь гулять ты по садам, где райские птицы поют свои песни сладкие и где яблоки зреют золотые».

«Будет об этом, — отвечала Марьюшка, — не нужны мне ни богатства твои, ни чудеса диковинные. Нет ничего милее родных полей и лесов. Не покину я никогда край свой милый, где лежат во сырой земле матушка с батюшкой и где живут люди добрые, кому шитье мое в радость. Не стану я никогда трудиться для тебя лишь одного».

Пуще прежнего разгневался Кащей в ответ на слова Марьюшки. Потемнело его чело, и прошипел он зловеще: «Ну, коль не хочешь покидать свое родное гнездо, быть тебе теперь навсегда птицей, а не красной девицей».

И в мгновение ока там, где только что стояла Марьюшка, захлопала крыльями Жар-птица. А Кащей обратился в огромного черного коршуна и, взмыв в поднебесье, камнем упал на беззащитную Жар-птицу, схватил ее своими железными когтями и унес высоко за облака.

Как только Марьюшка ощутила на себе цепкие когти злодея и поняла, что не видать ей больше родной сторонушки, решила она оставить память о себе на земле русской.

Она сбросила свое прекрасное оперение, и перья одно за другим плавно закружились, падая на луга и теряясь в лесной чаще. Озорной ветер накрыл перья травой и листьями, но ничто не могло отнять у них их яркого радужного сияния.

Вместе со своим опереньем Марьюшка теряла и силы. Но хотя сама Жар-птица погибла в черных когтях Коршуна, ее перья, упав на землю, продолжали жить. Они были не простыми, а волшебными — только тот, кто любил красоту и хотел дарить ее людям, мог найти такое перо и любоваться им.

1. СЛУЖИТЬ БОГУ И ВОЗВЫШАТЬ ЧЕЛОВЕКА

СТРАНЫ, БЕЗ СОМНЕНИЯ, БЫВАЮТ ЖЕНСКОГО И МУЖСКОГО РОДА, И РОССИЯ, ЯВНО, ИМЕЕТ ЖЕНСКОЕ НАЧАЛО… ИМЕННО ЭТИМ И ОБЪЯСНЯЕТСЯ ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ ПЛОДОРОДИЕ СТРАНЫ. ДАЙТЕ ЕЙ ПЕРВЫЙ ТОЛЧОК, СЕМЯ… И ОНА ВЗРАСТИТ ЕГО ОСОБЫМ, СВОЙСТВЕННЫМ ТОЛЬКО ЕЙ ОБРАЗОМ, ТАК, ЧТО ОНО ПРИНЕСЕТ УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПЛОДЫ.

Генри Чарльз Бейнбридж

Киевский князь Владимир совершил выбор, оказавший решающее влияние на судьбы русской истории и культуры. В древней летописи «Повесть временных лет» рассказывается, что в 986 году к Владимиру явились иноземные проповедники, пытавшиеся открыть князю-язычнику достоинства и красоту религий, исповедовавшихся в их землях. Первыми пришли жившие по соседству булгары-магометане и сказали: «Ты князь мудрый и смысленный, но не ведаешь закона истинного, приими закон наш и почитай пророка Магомета». Когда Владимир спросил их, «какова есть вера ваша», они отвечали, что веруют единому Богу, а пророк Магомет возвестил им, что, если будут верными, после смерти исполнятся все их плотские желания. Как сказано в летописи, это пришлось по душе женолюбивому Владимиру, — он был четырежды женат и имел несколько сотен наложниц. Но когда булгары добавили, что мусульманам запрещено пить вино, Владимир отверг их учение, воскликнув: «Русам есть веселие и здравие от пития вина, с разумом пиемого!» Затем перед князем предстали немцы, послы Папы Римского, и говорили: «Вы народ честный и благоразумный… Удивляемся, что верите неблагорассудно, поклоняетесь богам, сделанным вами. Наша же вера свет есть, кланяемся едино господу богу триипостасному, иже сотворил небо и землю, солнце, луну и звезды и всякое дыхание». Хазарские иудеи объяснили Владимиру, что они веруют в Единого Бога, Бога Авраама, Исаака и Иакова. Однако, узнав, что они осуждены всю жизнь скитаться по земле, Владимир отверг их веру, сказав: «Сего ли зла и нас участниками учинить хотите?» Греки прислали к Владимиру философа, который пересказал князю всю историю от сотворения мира. Грек поразил Великого князя своей ученостью и в особенности ярким рассказом о муках, уготованных в аду тем, кто не обрел истинной веры.

Все еще пребывая в сомнениях, Владимир обратился за советом к ближним боярам и старейшинам, которые предложили ему избрать десять мужей «честных и смысленных», чтобы те поехали и своими глазами увидели, как исповедуется вера у разных народов. Когда посланцы возвратились, он призвал их к себе и внимательно выслушал. У немцев они побывали во многих храмах на богослужениях, но не увидели там «подлинного благолепия». Зато они были потрясены, когда в Константинополе их ввели в огромный храм Софии, Премудрости Божией, который был сплошь изукрашен мозаиками из чистого золота и освещен тысячами свечей. «Мы не знали, где мы — на небесах или на земле и нет у нас слов, чтобы описать увиденное! Мы знаем только, что сам Бог пребывает там среди смертных и что их богослужение прекраснее, чем в иных землях. И не можем забыть ту красоту!» Вскоре после этого, в 988 году Владимир крестился в греческую веру и объявил, что с этого времени Киевская земля принимает христианство от восточной, Греческой Церкви, а не от западной, Римской.

Константинополь, который русские называли Царьградом, был в то время важнейшим политическим и культурным центром. Преемник Рима, он владел обширными землями: частью Италии, Балканским полуостровом, Эгейским архипелагом и всей Малой Азией. Литературным и государственным языком Византийской империи был греческий. Константинополь для все еще отсталой западной Европы выступал в роли хранителя христианства и древнего искусства Греции и Рима. Именно здесь зарождалось и развивалось множество разнообразных учений, ибо в Константинополе сплетались воедино достижения античного мира и современности, безудержная роскошь и крайний аскетизм.

Восточная литургия — одно из самых прекрасных и своеобразных таинств, порожденных византийской культурой. Ее возвышенная красота, так глубоко поразившая посланцев князя Владимира, и сегодня волнует сердца верующих. Проникновенная и поэтическая, литургия являет собой драматическое действо, исполненное огромной мистической глубины и обставленное с дворцовой роскошью; она пленяет участника службы подлинным величием, внося в души христианина ощущение единства небесного и земного. Церковная утварь и облачения священников, украшенные золотом и драгоценными каменьями, благоухание ладана — все это глубоко воздействует на душу и воображение прихожанина.

Русские восприняли восточное христианство в его праздничной ипостаси и служили Богу своему с искренностью, свойственной их природе. Менее чем за пятьдесят лет в Киеве было построено такое множество церквей, что один из путешественников, посетивший город, насчитал их не одну сотню. На Руси новая религия стала называться православием, что означает «истинная Вера» или «истинное прославление» Бога. Церкви называются здесь «храмы Божии». Однако русские не просто переняли византийские обряды: очень скоро они как бы «очеловечили» их формальную сторону, внеся в них своеобразие русского народного искусства и музыки и соединив свою новую Церковь с древними славянскими традициями соборности и братской любви. Славяне-язычники были так миролюбивы, что у них не было в прямом смысле Бога войны. Смиренно, с умилением поклонялись Господу русские христиане, в самом богослужении открывая те духовные идеалы, которые особенно ценили в жизни — мягкость, сострадание, непротивлению злу.

В древних сказаниях и летописях возвышались герои, наделенные кротостью и смирением. С самого начала русские придавали особое значение страданию в христианской жизни. Глубоко почитались на Руси первые русские святые Борис и Глеб, сыновья князя Владимира. Когда Владимир умер в 1015 году, его старший сын, Святополк, решил погубить своих братьев, чтобы безраздельно владеть русской землей. Борис не захотел ответить злом на зло и распустил свою дружину. Услышав, что брат ищет убить его, он начал молиться, говоря: «Господи! Ты пострадал за грехи наши; удостой и меня пострадать за Тебя!». Простясь со всеми и причастившись, он покойно лег в постель. Убийцы ворвались в шатер и, как пишет летописец, напали на него «подобно диким зверям». Его семнадцатилетний младший брат Глеб, узнав об этом, сильно горевал о своих близких и горячо молился о них. Он также был убит, не оказав никакого сопротивления и покорно приняв смерть от руки злодеев.

На долгие века Борис и Глеб стали покровителями русской земли и ее самыми любимыми героями. Их называли «страстотерпцами», подчеркивая тем самым их согласие на страдание и смерть во имя отказа от неправедной борьбы. Эта кротость в приятии своей доли в подражание Христу становится характерным для русского человека идеалом, который золотой нитью проходит через русскую жизнь и искусство вплоть до наших дней. Русские первыми отметили смирение в природе Христа, что вовсе не казалось важным ни в Византии, ни на Западе вплоть до времени св. Франциска, жившего спустя примерно двести лет после мученической смерти Бориса и Глеба.

Отца Бориса и Глеба, князя Владимира, глубоко почитали на Руси. Он был причислен к лику святых не только как человек, введший христианство на русской земле, но и потому, что он первым уделил огромное внимание его социальной стороне, проявившейся в сострадании и любви к ближнему. Празднества всегда занимали особое место на Руси. Владимир, названный в народных сказаниях Красным Солнышком, был радушным хозяином, и после его обращения пиры стали выражением истинной братской любви. Когда бы ни пировал на своем дворе князь с дружиной, он отсылал в город возы с хлебами, мясом, рыбой, овощами и медовухой; все это раздавалось больным и нищим людям. Нигде в Европе десятого века так не заботились о нуждающихся, как в Киеве. Глубоко осознавая важность христианского милосердия, Владимир при введении в Киевской Руси византийского законодательного свода смягчил наиболее жестокие его положения. В древнем Киеве не было смертной казни, не применялись пытки, запрещалось нанесение увечий преступникам. Некоторое время Владимир даже отказывался казнить воров, пока служители церкви не убедили его в том, что он обязан преследовать преступников по закону.

В славянском понимании все живое было связано между собой. Люди, животные, растения проживали пору расцвета и угасали. Красота заключалась в самой природе, проникающей все и вся. И в свою Церковь русские принесли это чувство одушевления природы. Земля почиталась на Руси как символ Вечной Женственности, Материнства; здесь не привился особый латинский культ поклонения Непорочной Деве, ибо считалось более важным восприятие Пречистой именно как Божией Матери, полной сострадания и любви. Крайне редко Богородица изображалась на иконах без Младенца. Проникнутые чувством единения с природой и землей, русские восприняли христианство в буквальном смысле слова как явление высшей красоты и преображения всей человеческой жизни. Само здание церкви несло в себе двоякий смысл. Оно воплощало идею Воскресения Божия и одновременно, искусно вписанное в окружающий его ландшафт, становилось частью природного мира. Терминология, принятая в церковной архитектуре, также несла двойной смысл: купол называли «главой» или «лбом»; несущий главки барабан — «шеей»; округлый фронтон — «плечом», а плоские вертикальные выступы — «лопатками». В ходу были и такие обыденные слова, как «дынька», «поясок» и «кокошник»[3].

Вскоре соборы и церкви стали самыми примечательными строениями во всех русских княжествах. На огромных равнинных пространствах их устремленные ввысь купола воспринимались как путеводные огни, обращая мысли путников к небесам. Самые важные события, касавшиеся всех, происходили или в церквях, или перед ними, поскольку люди чувствовали себя и в церкви, и рядом с нею как дома. Часто молящихся собиралось так много, что богослужение для тех, кто не помещался внутри, совершалось как бы под открытым небом.

В Византии не любили многокупольных храмов, которые, напротив, стали характерны для Руси. Здесь число куполов несет в себе особый смысл. Один купол символизирует Господа как главу Церкви; три — олицетворяют Святую Троицу; пять — Христа и Евангелистов; девять куполов — девять ангельских чинов. Основной купол с двенадцатью малыми куполами вокруг возводились в честь Христа и Его Апостолов. Все купола увенчивались крестами; как правило, православный крест имеет наклонную перекладину в нижней части (здесь были ноги Спасителя) и еще одну наверху, указывающую на место, где над головой Христа была прибита табличка с надписью. Позднее у самого основания появился полумесяц как символ победы русских над мусульманами-татарами.

У самых первых церквей на Руси были округлые купола, такие же, как на византийских храмах, но очень скоро они стали похожи на луковицы. В практическом смысле, при частых обильных снегопадах, такая форма была предпочтительней, но есть и более поэтичные объяснения. По одному из них в куполах-луковицах «собираются» молитвы верующих с тем, чтобы устремиться ввысь. По другому — купола приняли форму воинских шлемов, поскольку Русь была последней линией обороны Запада от Востока, и ее церкви стояли подобно воинам, защищая Запад от истребления.

Церкви на Руси — прямоугольные в плане, с просторным центральным пространством, перекрытым куполом, символизирующим небесный свод. Внутри нет ни скамей, ни стульев, ибо православные считают, что непочтительно сидеть в присутствии Бога. Люди выстаивают службы, как бы долго они ни длились. Это придает богослужениям менее формальный характер, чего нет в западных храмах. Сидящие там ровными рядами верующие не могут даже слегка переместиться, чтобы не нарушить ход службы. В православных храмах молитвы неспешны и бесконечны; прихожане свободно передвигаются по церкви, по своему желанию входят и выходят. Они ощущают себя не служителями Бога, но детьми в доме своего Отца.

С ранних веков своей истории славяне обладали особым чувством родовой общности. Среди европейских народов только они да исландцы и некоторые балканские народности сохранили до наших дней обращение по имени и отчеству. Каждый русский человек, кроме своего имени, имеет второе, производное от имени его отца, а в деревнях люди зачастую зовут друг друга просто по отчеству. Фамилии широко распространились в России лишь в восемнадцатом веке.

Русский народ ощущал себя когда-то единой большой семьей, главой которой являлся Царь-батюшка. Крестьяне на Руси веками обращались друг к другу, причем даже к людям незнакомым, со словами: батюшка, матушка, братец, сестрица. Жизнь отдельного человека была лишь кратким мгновением в общей жизни той огромной семьи, и в свою Церковь верующие в полной мере привнесли это чувство единения, или соборность. На богослужении в храме ощущалась теплота семейного общения; бок о бок стояли перед иконами и простой крестьянин, и богатый помещик. Священник находился в храме, как отец среди своих детей, и его устами с ними говорил сам Господь Бог.

Русский народ верил, что Бог есть не только Бог Истины, но и Бог Красоты. В течение столетий щедрость русского характера, его любовь к декоративности и орнаменту нигде не проявлялась так ярко, как в церквях. Скульптуру запрещали в православных храмах — статуи считались «языческими идолами», зато было множество икон — картин на религиозные темы, написанных темперой по дереву. Иконы в церкви находятся везде: в иконостасе, отделяющем алтарь от остального пространства храма, вдоль стен в особых рамах-киотах; и вряд ли найдется уголок, где бы прихожане не чувствовали на себе кроткого взгляда святого угодника. Иконы напоминают собравшимся о незримом, утешающем присутствии на литургии целого сонма святых.

Символической границей между небесным и земным является сплошь убранный иконами иконостас, скрывающий за собой алтарь. Иконостас одновременно и соединяет, и разделяет священство и паству. В иконостасе, как правило, три двери; центральный вход носит название «Царские врата»: они открываются и закрываются в соответствии с чином службы, что может символизировать Сотворение мира, Рождество Иисуса Христа, Его Воскресение и множество иных событий. В течение пасхальной недели Царские врата постоянно открыты; затворенные двери означают изгнание из Рая… Только священникам — и царю во время коронационных торжеств — разрешалось входить в алтарь через царские врата. Ни одной женщине, даже царице, это не позволялось.

В русской церкви иконостас играл очень важную роль. Со временем он поднимался все выше и выше, пока не достиг потолка, став трех- или даже пятиярусным, так что человек, входивший в церковь, тут же оказывался перед сплошной стеной живописных образов. Позднее иконостасы стали украшать искусной золоченой резьбой, и они привлекали не меньшее внимание, чем сами иконы.

В иконостасе иконы располагаются в определенном порядке. Первый ряд составляют иконы Иисуса Христа, Богоматери и местных святых. Центральное место в следующем, деисусном чине над царскими вратами отводится иконе Иисуса Христа, помещенной между фигурами Божией Матери и Иоанна Крестителя, еще выше располагаются праздничные иконы, пророки и ветхозаветные старцы. Иконы иногда переносят, переставляют, и таким образом открывается глубокая символика незримых событий, происходящих за алтарной преградой, в Царстве Божием. Внутри храма иконы на библейские сюжеты также располагаются по стенам в определенной последовательности, так что вся церковь представляет собой одну большую икону — образ Царства Божия, и сами стены кажутся распахнутыми в вечность.

В Византии искусство иконописи было строго канонизированным, подчиненным точным правилам. Используемая гамма красок и рисунок не соотносились напрямую с природой; как писал святой Иоанн Дамаскин, «икона — это открытая книга, напоминающая нам о Боге… если язычник попросит вас объяснить ему суть вашей Веры, приведите его в церковь и покажите ему наши иконы… Икона — это песнь Славы и Откровения… это вечный памятник победы святости и поражения дьявола». Иконописцы стремились показать, что люди, животные и растения могут избегнуть земного тления и возродиться в их небесных образах. Чтобы подчеркнуть духовную природу святого, изображаемого на иконе, художники изменяли пропорции ликов — рот уменьшался, утончался нос; глаза святого неизменно излучали свет покоя и умиротворения, дарованных ему в небесной жизни.

Православные верили, что можно распознать в человеке присутствие Благодати Святого Духа и поведать об этом людям с помощью искусства. Вот почему назначение иконописца во многом совпадало с тем, чем занимался священник, и хотя, конечно, мастерство художника было необыкновенно важно, но главным для него оставалась глубокая искренняя вера. Тем, кому предстояло написать икону, следовало подготовить себя к этому духовно: соблюдать пост, молиться, читать Священное Писание; создание иконы становилось подлинным испытанием, а не просто искусством живописи в обычном смысле.

Подобно тому, как русские люди одушевили многое в византийской церкви, они очеловечили и икону. Не отказываясь окончательно от жестких канонов древних мастеров, они стали пользоваться более яркими красками, свойственными природе, изображая святых с добрым, наполненным сострадания взглядом, и внося в свои образы жизнь, любовь, а иногда и юмор. В десятом-семнадцатом веках русская живопись сводилась почти исключительно к писанию икон и за долгие столетия выросло несколько независимых школ иконописи, каждая со своим собственным стилем и колоритом. В Новгороде тринадцатого-четырнадцатого веков сложилась живописная школа, ставшая одной из трех самых значительных в Европе. Новгородские художники обладали особым талантом в восприятии и передаче цвета. Их иконы с изображением живых сцен отличались яркими чистыми красками — синей, желтой, зеленой и доминирующей звучной киноварью.

Для православного верующего иконы значили гораздо больше, чем обычные картины. Они были осязаемым свидетельством незримого мира и подтверждением возможного приобщения к миру преображенному, который человек пытался разглядеть и понять. Иконы не были застывшими изображениями, — исполненные внутренней жизни, они позволяли человеку проникнуть в иной, неосязаемый мир; они поддерживали человеческий дух в его стремлении искупить грехи и спасти себя силой красоты и искусства. Столь великолепны были русские церкви с их богатым убранством, так проникновенно звучал православный хор — музыка, льющаяся без сопровождения инструментов, — что многих зарубежных послов охватывало благоговение, когда они вступали в эти Дворцы Господа, и, подобно древним русским посланцам в Константинополе в Софийском соборе, иностранцы говорили, что чувствуют себя словно на небесах.

Эта сила восприятия совершенства духовного мира и выражения красоты в церковном богослужении — особый дар России. Человек, по православной Вере, наиболее полно выражает себя в молитве, в прославлении Бога. Во время богослужения высвобождаются незримые божественные энергии, которые помогают человеку подняться над человеческим в нем и приобщиться святости уже в этом, земном мире.

Православная литургия всегда была источником вдохновения для поэтов, музыкантов и художников, так как, в отличие от католической мессы, изначально была понятна всем прихожанам — здесь верующие молились на родном славянском языке, а не на греческом или латинском. Самосознание русского народа и его идеалы, соединившись с традициями, заимствованными в православной Византии, заложили фундамент всей русской культуры. На протяжении столетий русские даже в светском искусстве сохраняли убеждение, что творчество есть высший Божественный дар и предназначение искусства заключено в служении Богу и возвышении человеческой природы.

2. ЛУЧЕЗАРНЫЙ МНОГОЦВЕТНЫЙ ГРАД КИЕВ

О! СТОНАТИ РУССКОЙ ЗЕМЛИ, ПОМЯНУВШИ ПЕРВУЮ ГОДИНУ И ПЕРВЫХ КНЯЗЕЙ.

Слово о полку Игореве, XII век.

Центром Киевского княжества, воспринявшего христианство из Византии и творчески переработавшего византийскую традицию, был Киев. В народных сказаниях Киев называют «матерью городов русских». Он стоял на высоких днепровских берегах, на пересечении великих водных путей, связывавших Византию с Западом, и был столицей могущественного государства, владевшего огромными территориями. Киевляне вели обширную торговлю, отправляя вниз по извилистым рекам мед, янтарь, воск, меха, а из Константинополя везли шелка, предметы роскоши и произведения искусства. Великий Киев, «лучезарный и многоцветный», в десятом-одиннадцатом веках был одним из самых богатых и оживленных городов Европы — больше Парижа, в котором в то время насчитывалось восемьдесят тысяч жителей, и вдвое больше небольшого городка под названием Лондон.

Киевским государством правили доблестные князья, чьи героические подвиги, совершенные вместе с храброй дружиной и отважными витязями, до сих пор живут в сказаниях и легендах русского народа. Креститель Руси, Владимир Красное Солнышко, имел среди своих ратников могучих богатырей — тут были Илья Муромец, Алеша Попович и Добрыня Никитич; их братство напоминало союз рыцарей Круглого стола короля Артура. Эти герои, в большинстве своем выходцы из простого народа, покорили сердца своих земляков: их богатырская сила и доблесть стали легендарными; о них пелись былины — эпические песни древней Руси.

Самый знаменитый киевский князь, Ярослав Мудрый, шестой из двенадцати сыновей князя Владимира, правил Великим княжеством с 1019 по 1054 год. При нем Киевская Русь жила в мире и достигла высшей степени могущества и процветания. В Киеве открывались школы, больницы, общедоступные бани. Ярослав был глубоко религиозным человеком: как говорится в древней летописи, он «чин духовных почитал, паче же черноризцев» и построил много церквей. У стен города был основан Печерский монастырь, который при поддержке сыновей Ярослава стал духовным центром православной Руси.

Стремясь во всем превзойти Константинополь, Ярослав выстроил Золотые ворота для въезда в город. Эти ворота, ослепительно сиявшие на солнце золоченой медью, производили более величественное впечатление, чем врата в самой Византийской столице.

В 1037 году князь повелел возвести и в Киеве Софийский собор. Ярослав сам положил первый камень в основание грандиозного храма, строившегося из красного плоского кирпича-плинфы на розовом растворе. Пятинефный крестово-купольный храм с апсидами, увенчанный тринадцатью куполами и украшенный колоннами из крымского мрамора, был сооружен на пересечении осей, соединявших городские ворота. Для участия в строительстве Ярослав пригласил в Киев лучших мастеров из Греции и Константинополя, заложив этим своеобразную традицию. Софийский собор стал первым примером сотрудничества отечественных и зарубежных художников и архитекторов. С этими мастерами, строившими в Киеве «Святую Софию», как и со многими другими, приезжавшими сюда в последующие столетия, происходило нечто странное. Хотя они были уже вполне сложившимися художниками, с собственными замыслами, воздействие некой магнетической силы русской земли оказывалось так сильно, что их новые творения разительно отличались от всего, что им ранее удалось создать у себя на родине.

В Западной Европе не существовало в то время столь блистательного храма. Русские и греческие мастера украсили интерьер собора мозаиками из многоцветной смальты, цветовая гамма которой насчитывала 117 оттенков. В округлой алтарной конхе внимание привлекают огромные фигуры Иисуса Христа и Архангелов и парящий над ними пятиметровый образ Богоматери Оранты. Когда мерцающий свет масляных лампад отражался в золотых и цветных кубиках смальты, казалось, что гигантские мозаичные фигуры оживали и приходили в движение.

Настенные росписи стали неотъемлемым украшением русских церквей. В Софии Киевской были выписаны не только библейские сцены; на большой фреске в западной части центрального нефа была изображена княжеская семья — впереди шел Ярослав, приносящий храм в дар Спасителю, за ним, по старшинству, семеро его сыновей, а замыкала шествие княгиня с тремя дочерьми.

Так же, как у византийского императора, хоромы Ярослава соединялись с церковью особым переходом, который был украшен настенной росписью с изображениями людей, участвующих в различных играх и забавах. Композиция насчитывала 130 фигур. Здесь представлены сцены охоты, которую очень любил Ярослав, рядом — скоморохи в костюмах фантастических животных, борцы, возницы, готовые к скачке, плясуны, музыканты.

Ярослав был ученым мужем и, по словам летописи, читал «во дни и в нощи». Он собрал библиотеку, состоявшую из сотен томов. Многочисленные писцы, приглашенные князем в Киев, трудились над переводом греческих сочинений на славянский язык. Он сам писал книги. Освоив пять языков, Ярослав и детям своим прививал любовь к учению.

При Ярославе Киев превратился в крупнейший художественный центр, где соприкасались культуры многих стран. Художники и мастера съезжались сюда со всего света. Искусные русские мастера славились на весь мир своими прекрасными перегородчатыми эмалями нежнейших оттенков, чернением по металлу (niello), техникой тончайшей золотой и серебряной филиграни. Не менее знамениты были киевские гончары, резчики по дереву, строители мостов. Льняными и шерстяными тканями из Киева торговали даже в далекой Индии.

Киевская Русь действительно стала частью Европы. Дети киевских князей вступали в брак с принцами и принцессами из правящих династий Англии, Германии, Франции, Швеции, Венгрии и Византии. Ярослав взял в жены дочь шведского короля Олафа, все три их дочери вышли замуж за королей. Елизавета стала норвежской королевой, Анастасия — венгерской, Анна была коронована во Франции, выйдя замуж за Генриха I в 1051 году. Родословная королевы Англии Елизаветы II, благодаря этому браку, восходит к Ярославу Мудрому.

Анна владела тремя языками и перед свадьбой сама подписала брачный контракт, а ее жених, хотя и был королем Франции, сумел поставить лишь крест. (Приехав в Париж, Анна отметила, что на пиршестве, данном в ее честь, еда была достаточно вкусной, но не отличалась разнообразием в сравнении с тем, что ей подавали в Киеве, — ей предложили только один суп, в то время как дома она обычно выбирала из пяти.) После смерти Генриха в 1060 году Анна стала правящей королевой и подписывала документы титулом «Анна, королева Франции», используя буквы славянского алфавита.

Свод законов Киевской Руси, «Русская правда», по средневековым понятиям выгодно отличался своей гуманностью. Телесные наказания и смертная казнь применялись крайне редко. Закон не признавал наследственных привилегий. Крестьяне оставались свободными и могли перемещаться по стране по своему желанию. Земельные владения предоставлялись или передавались по наследству с минимальными ограничениями. Те далекие времена на киевской земле были пронизаны духом свободы и веры в будущее.

Киев, однако, был не единственным крупным городом древней Руси. К одиннадцатому веку Владимир-на-Клязьме во Владимиро-Суздальском княжестве также мог похвастаться многими великолепными церквями и дворцами, по праву считавшимися чудесами архитектуры своего времени, а ныне бесследно исчезнувшими. Их изысканные силуэты и наружная отделка стен соединяли в себе детали исконно русского стиля с элементами, пришедшими с Кавказа. Водные торговые пути связывали Владимир с Каспийским морем, местные князья зачастую брали в жены кавказских княжен.

На севере Руси стояли вольный город-государство Новгород и его «меньший брат» — Псков. Владения Новгорода — столицы огромной торговой державы — простирались в его лучшие времена от Балтийского моря до Урала. Процветающие новгородские купцы вели свои дела как в Европе, так и в Азии. Их отношения со шведскими торговцами были столь тесными, что новгородцы построили свою собственную православную церковь на шведском острове Готланд. «Богатый гость» Садко, герой русских народных сказаний, побывавший даже на дне морском, был купцом из Новгорода.

Зажиточные новгородцы выработали собственный архитектурный стиль, согласно их независимому характеру и с учетом долгих снежных зим, — стиль, оказавший сильное влияние на строителей по всей Руси. Считается, что именно новгородцы первыми стали сооружать купола в виде «луковицы». Их церкви были основательны и просты по формам, с белыми стенами, почти лишенными окон, зато внутри их украшали яркие многоцветные фрески. Уютные палаты богатых новгородских купцов отличались массивными белеными стенами и просторными внутренними дворами. В Париже до 1184 года не было даже попыток мостить улицы; в Киеве и в Новгороде почти за столетие до этого городские дороги имели дубовое покрытие, уложенное по дубовой же основе. Для отвода талой воды существовали сложные системы деревянных труб, плотно соединенных между собой при помощи бересты. Жители Новгорода, большинство из которых были грамотны, вели обширные записи на тонких, хрупких берестяных «грамотах».

К XI столетию в Новгороде утвердилось самоуправление, важнейшим элементом которого было вече, или общегородское собрание, где мог принять участие любой свободный житель города. Созывал горожан огромный вечевой колокол, ставший символом новгородской независимости.

В ранний период киевской истории Новгород управлялся сыном Великого князя Киевского совместно с вечем, однако в 1136 году новгородцы отвергли княжескую власть, и город стал именоваться «Господин Великий Новгород».

С тех пор, если новгородское вече решало, что им нужен военачальник, оно просто приглашало князя, строго ограничивая при этом его полномочия. Князьям, приглашенным на правление, не разрешалось иметь земельных угодий в новгородских владениях. Им также не позволялось смещать городских должностных лиц без согласия веча и постановления суда. В то же время вече оставляло за собой право в любое время изгнать князя.

Новгородцы были настолько независимы, что, когда киевский князь захотел поставить во главе Новгорода своего сына, посланников из Киева отправили восвояси, и им велено было передать князю: «Вот, княже, нас прислали к тебе мужи новгородские и сказали нам так «Не хотим Святополка, ни сына его. Если у твоего сына две головы, то посылай его нам!» Новгород бросал громкий вызов всем своим врагам: «Кто сможет устоять против Бога и Великого Новгорода?»

Последним великим князем единого Киевского государства стал Владимир Мономах, внук Ярослава Мудрого. Мать Владимира была греческой принцессой; его жена Гита — дочерью последнего англосаксонского короля Англии Гаральда II. После битвы при Гастингсе Гиту вынудили покинуть Англию, и она вместе со всей семьей нашла прибежище в Киеве.

Владимир, правивший с 1112 по 1125 год, занимает в русской истории то же место, что отводится в истории Англии славному королю Альфреду. Его великокняжеская шапка, сделанная из золотых пластин и позднее украшенная собольим мехом, со временем стала главной государственной реликвией, которой венчался на царство каждый русский царь, объявляя себя преемником идеалов древнего Киева. Доблестный и благородный Владимир оставил трогательное завещание — «Поучение», в котором передал им драгоценный опыт своей жизни. В «Поучении» рисуется поразительный портрет этого энергичного правителя, рассказывается о многочисленных сражениях и долгих, полных опасностей странствиях князя. «Коней диких ловил я своими руками в пущах и на равнинах и вязал их живыми… два тура метали меня рогами вместе с конем, олень один меня бодал, а из двух лосей один меня ногами топтал, другой рогами бодал. Вепрь у меня с бедра меч сорвал, медведь мне у колена потник прокусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мной опрокинул, а Бог сохранил меня невредимым».

Он советовал своим детям: «Не пропускайте ни одной ночи, — если можете, поклонитесь до земли; если вам занеможется, то трижды. Не забывайте этого, не ленитесь… если и на коне едучи не будет у вас никакого дела и если других молитв не умеете сказать, то «Господи помилуй» взывайте беспрестанно». Он завещал им проливать кровь лишь на поле брани, самолично судить бедняка, щедро раздавать милостыню и велел им: «Всего же более убогих не забывайте, но насколько можете по силам кормите и подавайте сироте и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека». И, наконец, он писал: «Смерти, дети, не боясь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлет… Божие обережение лучше человеческого».

Русь — страна равнинная, в ней нет высоких горных хребтов, которые могли бы стать преградой для войск завоевателя, поэтому Киев периодически подвергался нашествиям полчищ диких кочевников, приходивших из просторов южных степей. Владимир Мономах рассказывает о своих походах и битвах с половецкими или куманскими ордами, которые каждый год вторгались в русские владения, оставляя после себя трупы и пожарища, угоняя в полон женщин и детей. Князья и их дружины неустанно бились с воинственными соседями, и в сердцах русских людей крепло чувство патриотизма и любви к своей родине. В эти славные времена в Киевской Руси зародился поэтический образ «земли русской», не просто места обитания, но Родины-матушки. Как ектенья во время православной литургии, возникает он вновь и вновь в песнях, сказаниях и былинах древней Руси. Слава Киева, величие его созидательного духа, его свободолюбие навсегда остались светлым видением славян, вечной памятью о том, что однажды уже было и что еще может быть.

3. «ЭТО СЛУЧИЛОСЬ С НАМИ ЗА ГРЕХИ НАШИ»

ЧЕРНАЯ ЗЕМЛЯ ПОД КОПЫТАМИ КОСТЬМИ БЫЛА ЗАСЕЯНА,

А КРОВЬЮ ПОЛИТА: ГОРЕМ ВЗОШЕЛ ПОСЕВ ПО РУССКОЙ ЗЕМЛЕ.

Слово о полку Игореве

Величие Киева казалось несокрушимым, но через два столетия его процветания наступил внезапный и страшный конец. После смерти Владимира Мономаха, несмотря на предостережения духовенства, русские князья вели нескончаемые междоусобные войны. Разобщенные, они не были готовы противостоять натиску враждебной силы.

Некогда на границе с пустыней Гоби жил сильный и выносливый монгольский народ. В середине двенадцатого века один из самых грозных в мире завоевателей стал его вождем. Звали его Темучин, но в истории он гораздо более известен под именем Чингисхан, что означает «необузданная сила». В 1211 году Чингисхан со ста тысячами бесстрашных и безжалостных всадников прорвался через Великую Китайскую стену и покорил громадную страну. Силой заставив служить в своем войске тысячи китайских мастеров и умельцев, он завоевал огромную территорию, устремившись через Центральную Азию в Персию, через Кавказские горы в половецкие степи. Спасаясь от него бегством, племена свирепых кочевников-половцев обратились за помощью к своим старым недругам киевлянам, предостерегая их: «Сегодня они захватили наши земли, а завтра завоюют и ваши». Союз был заключен, и в 1223 году семь русских князей со своими дружинами встретили монголов на поле боя у берегов реки Калки, недалеко от Азовского моря. Казалось, монголы уже готовы были отступить, как внезапно половцы бежали в ужасе с поля боя, оставив русских на погибель. Почти все князья были убиты, а вместе с ними и многие храбрые богатыри. Монголы уничтожали врагов с изощренной жестокостью. После битвы они положили настил на тела пленников и покончили с ними, устроив на этом помосте пир.

Монголы исчезли столь же стремительно, как и появились. Четырнадцать лет на Руси ничего не слышали о них. В летописях говорится: «Об этих татарах не знаем, откуда они пришли на нас и куда опять делись, сие одному Богу известно». Но передышка оказалась обманчивой и короткой. В 1227 году умер Чингисхан, и его сын Угедей, новый великий хан, отдал в удел одному из внуков Чингисхана, Батыю, еще не покоренные земли от Урала до Днепра. В 1236 году Батый и его огромное войско в 200 000 всадников, каждый из которых имел восемнадцать сменных коней, как чума, вновь налетели на Русь. Воины Батыя выглядели устрашающе. В рассказах летописца они представали людьми с широкими, плоскими лицами, жестоким взглядом, редкими волосами над верхней губой и скошенным подбородком. У них были легкие и гибкие тела и короткие ноги, словно они самой природой были созданы, чтобы сидеть в седле; ездить верхом они учились с детства; говорили отрывисто, громко, и голоса их звучали гортанно.

Монголы жили войной. Они были способны оставаться в седле целыми днями, не чувствуя при этом усталости. Если им не хватало еды, они вскрывали вены лошадям и пили их кровь. Они стреляли из лука одинаково точно из любого положения и безоговорочно подчинялись жестокой дисциплине, введенной их военачальниками. Чингисхан разбил свое войско на десятки воинов и издал приказ: если кто-либо из десяти попадал в плен, то остальных после боя казнили. Им не было пощады. «Сострадание, — говорил Чингисхан, — есть плод малодушия.» Презирая другие народы, монголы верили, что им предназначено судьбой завоевать весь мир. Они продвигались неумолимо, сжигая все и убивая всех оказавшихся на их пути. Молниеносно покорили они земли по берегам Волги и решили захватить Новгород. Сама природа защитила город. Весной растаял лед на окружавших Новгород болотах, и они стали непроходимыми для всадников, так что монголам пришлось повернуть на юг. Они неслись, опустошая и уничтожая все и вся. В 1240 году монголы подошли к Киеву. Купола Собора Успения Богородицы, построенного первым князем Владимиром, они использовали как мишени для своих катапульт. Затем боевыми таранами они пробили стены, и, наводя ужас на жителей, хлынули в город. Воздух наполнился ржанием коней и пронзительными криками умирающих. Монголы врывались в церкви и убивали всех, кто надеялся найти в них прибежище.

Разгромив Киев, монголы пересекли Карпаты и нанесли сокрушительный удар по венграм. Затем была опустошена Польша. Хотя чехи и австрийцы сумели однажды одержать победу, монголы все же достигли Адриатического побережья и приготовились к вторжению в Западную Европу, в страхе ожидавшую своей участи. Но судьба смилостивилась, и Европа была спасена. Неожиданно в Монголии скончался великий хан — как доносит предание, его отравила ревнивая женщина. По обычаю, нового хана избирали из круга кровных родственников умершего, и Батыю пришлось повернуть войско на Восток. Он сделал своей столицей город Сарай, расположенный в низовьях Волги. Эта цитадель монголов стала впоследствии называться Золотой Ордой, что на монгольском языке означало «золотой лагерь»; появление слова «золотой» связано с тем, что желтый цвет был имперским цветом хана и его клана.

Земля русская была завоевана и залита кровью. Города на Руси сожжены и разграблены. Летописец, оплакивая уничтожение Рязани, записал: «И весь град пожгли, и всю красоту православную, и богатство рязанское захватили… церкви Божии разрушили, кровь пролили на алтари… И не осталось во граде ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего — ни отца и матери по детям, ни детей по отцу и матери, ни брата по брату, но все вместе лежали мертвые… Это за грехи наши Бог вложил недоумение в нас, и погибло без числа много людей».[4]

От великого Киева не осталось ничего. Были утрачены книги и библиотеки, разрушено большинство церквей Ярослава. Мастеров и художников монголы увели в неволю; некоторых из них видели даже в Китае. Монголы из Золотой Орды поручали им создание богато орнаментированных предметов прикладного искусства для дворов своих правителей. Русский мастер изготовил для великого хана резной трон из слоновой кости с металлическими накладками, украшенный драгоценными камнями. Русских заставляли служить в монгольских войсках; в четырнадцатом веке русский сторожевой отряд был даже в Пекине. Только в народных сказаниях сохранились упоминания о деревянных и каменных палатах, в которых киевские князья устраивали пиры, о светящихся стеклянных окнах, огромных залах для званых обедов, о мозаике и живописи, украшавших их стены. Монах-минорит Джованни Плано Карпини, который проезжал через Россию по дороге в Китай в 1246 году, писал, что в Киеве осталось всего двести домов и что на российской земле он увидел лишь развалины и разбросанные по полям груды человеческих костей и черепов.

Несколько храбрых князей продолжали борьбу с врагом. Одним из них был Даниил Галицкий, который в отчаянии обращался за помощью к Папе Римскому и к Фридриху II, правителю Священной Римской Империи. Но никто в Европе не откликнулся на призыв русских. Бесстрашные князья, пытавшиеся противостоять захватчикам, были вызваны в ставку Батыя и отравлены.

Лучом света в той кромешной тьме стал князь Александр Новгородский. В то время как монголы опустошали русские земли с юго-востока, некоторые европейские державы решили, что настал удобный момент для завоевания Новгорода и обращения его в католичество. В 1240 году шведы, подстрекаемые только что избранным Папой, напали на Русь, но Александр одержал победу над ними на берегах Невы, и с тех пор князя стали называть Александром Невским. В 1241-42 годах тевтонские рыцари вторглись в северные русские земли, но Александр снова добился победы, разгромив врага в знаменитом Ледовом побоище на льду Чудского озера.

За бесстрашие и одержанные им победы монголы относились к князю Александру с особым уважением. В 1247 году, когда монголы отправили своих посланцев в Новгород для сбора дани, независимые новгородцы отказались платить, но Александр уговорил их, объяснив, что у них нет шансов на победу в неравной борьбе. Неоднократно бывая в Золотой Орде, действуя подкупом и убеждением, он сумел предотвратить нападение монголов. Новгород избежал разрушения. В 1263 году несколько городов отказались платить сборщикам дани и изгнали их со своей территории. Разъяренные монголы собрали огромное войско, которое уже направилось к русским городам, отказывавшимся повиноваться, но Александр в очередной раз поехал в Орду и сумел умилостивить врагов. На обратном пути князь неожиданно скончался. О его смерти Митрополит объявил во Владимирском соборе такими волнующими словами: «Дети мои, знайте, что закатилось солнце на Руси». Благодаря мудрости и дипломатическому таланту Александра, Новгород остался единственным большим вольным городом на Руси, и жители его могли поддерживать постоянные связи с Западом, прежде всего с немецкими городами Ганзейского союза; и вплоть до разорения московским царем Иваном Грозным в шестнадцатом столетии в Новгороде сохранялись независимые традиции иконописания и зодчества.

Русские княжества и города, за исключением Новгорода, в течение двух столетий выживали лишь благодаря полной, унизительной покорности своим азиатским правителям. И даже тогда, когда господство монголов стало постепенно ослабевать, их преемники, которых называли татарами,[5] продолжали опустошать Русь в пятнадцатом-шестнадцатом веках. Они ежегодно совершали набеги из укрепленных поселений Крыма, проходя по узкому Перекопскому перешейку. Татарские летучие отряды имели лишь одну цель — захватить пленников. Летом, когда русла рек пересыхали, они подкрадывались к деревням и нападали на жителей. Кожаными арканами всадники захватывали в плен мужчин. Сбоку к коням были прикреплены большие корзины, наподобие хлебных коробов, куда татары сажали детей — самую ценную свою добычу. Их продавали туркам и другим соседям. Больных ребятишек разбивали о землю или о деревья.

В 1571 году крымские татары достигли Москвы. В летописях того времени рассказывалось, что было убито 200 000 человек и реки вздулись от трупов; 130 000 человек угнали в рабство. Один еврейский купец, живший у самого Перекопа, видел так много пленных, прогоняемых через перешеек, что невольно задавал себе вопрос, остался ли кто-либо живой на Руси. Русских продавали на рынках Каффы, по всей Малой Азии, в Африку и даже в некоторые страны Европы. Русские рабы были при дворе Медичи, и многих египетских младенцев убаюкивали под русские колыбельные.

На два столетия гнетущая тишина пала на русскую землю. Все контакты с Западом были прерваны. Россия практически исчезла с карты Европы. Раньше, по мере расширения владений славян, народ естественно разделялся на северную и южную ветви: великоросскую на севере и малоросскую на юге. С нашествием монголов южные земли оказались отрезанными от большой Руси. И в то время, когда великороссы стали данниками монголов, малороссы (которых впоследствии стали называть украинцами) были захвачены поляками и литовцами. В душах русских навсегда остался страх перед Востоком и чувство обиды по отношению к Западу, предавшему их в час жестоких испытаний. Киев так и не смог никогда возродиться в былом великолепии, и та Русь, что постепенно распрямлялась после монгольского ига, оказалась совершенно иной. Когда через двести лет татарское иго было окончательно сброшено, русские, как выяснилось, стали в чем-то похожими на своих завоевателей. У великих ханов они научились искусству деспотического правления. Изменился даже их внешний облик. Среди голубоглазых славян появились люди с раскосыми черными глазами, характерными для их покорителей, и именно такими глазами Россия вновь начала вглядываться в мир.

4. МОСКВА СВЯТАЯ: ТРЕТИЙ РИМ

Монголы так безжалостно обрушились на Русь, что народ, казалось, почти утратил свою самобытность. Две трети населения было уничтожено. Люди, избежавшие истребления, прятались в лесах. Единственным источником, не позволявшим угаснуть пламени национального самосознания, оставалась православная церковь. Идеи христианства, воспринятые Киевом, выжили, несмотря ни на какие испытания, и бережно сохранялись в памяти и сердцах людей.

В течение долгих лет после нашествия захватчиков многие монахи и святые люди либо странствовали по свету, неся помощь и утешение нуждающимся, либо уходили в леса, предаваясь молитве и размышлениям; святой Павел Обнорский три года жил в дупле дерева. Иногда вблизи таких мест возникали монастыри, куда стекались монахи и миряне, ищущие спасения души. И со временем появилось множество новых церквей и святых обителей. Удивительно, что столь жестокие в военных схватках монголы оказались терпимы к чужим вероисповеданиям. Они часто щадили священнослужителей, независимо от их веры, сохраняя им жизнь. Их ханы, до принятия мусульманства, свободно посещали и христианские, и мусульманские службы.

Церковь, которая выстояла во времена нашествия врагов, стала еще могущественнее, чем прежде. Два столетия, последовавшие за вторжением, когда Россия старалась вновь заявить о своей национальной самобытности, стали Золотым веком русской духовности, периодом расцвета иконописи и других церковных искусств. В течение тех лет церковь была самой Россией, а Россия была церковью. Даже после того, как монголы были изгнаны, учение и дух православия продолжали оказывать решающее влияние на искусство и архитектуру, и так продолжалось до конца семнадцатого века.

* * *

По мере усиления влияния церкви возрастала и роль Москвы. Во времена Киевской Руси она была лишь небольшим торговым поселением, расположенным среди почти необжитой местности, и о ней до 1147 года не упоминалось в летописях. Позже Александр Невский пожаловал эти земли своему сыну Даниилу. Однако после освобождения Руси от монголов значение Москвы стало быстро расти, и при этом московские князья, в отличие от киевских, обратили свой взор не на Запад, а на Восток. Монголы в годы своего правления раздавали русским князьям ярлыки на правление, и те собирали дань. У монголов была постоянная миссия при дворе московских князей. В один из визитов в Москву великий хан потребовал, чтобы русский князь приблизился к нему пешим с шапкой в руках, наполненной овсом, и накормил его коня. Как покорные вассалы, московские князья регулярно посещали Золотую Орду, доставляя туда собранную дань. В знак подчинения они должны были падать ниц перед ханом и пять раз ударять челом о землю.

В ответ на это рабское повиновение русских правителей монголы позволяли московским князьям вести дела в своих вотчинах по собственному усмотрению. Более сотни лет хитрые, ловкие и жестокие князья вели борьбу со своими собратьями и стремились подчинить себе соседние княжества, умножая собственное богатство и укрепляя власть.

Признав могущество Москвы, Митрополит русской православной церкви в 1326 году решил переместить сюда свою кафедру из Владимира. Благодаря влиянию церкви, значение города еще более возросло. Авторитет Москвы в других княжествах усилился, и она превратилась в «святой город», князей которого считали отныне защитниками веры.

Вокруг Москвы выросло кольцо укрепленных крепостей-монастырей, объединенных верой. В православии не было монашеских орденов — все монахи принадлежали к единому великому братству. Русские монастыри совсем не напоминали прибежище мистиков и аскетов. Многие обители были обнесены прочными стенами, в них жили сотни монахов или монахинь, и они вполне могли защитить себя от нападений врагов. Монастырям принадлежали обширные земли, под их защитой поблизости возникали небольшие городки и деревни.

Русские всегда с особым почтением относились к смиренным инокам, возложившим, по словам древней летописи, «на себя бремя Христово, не имея града здесь, но ища грядущего». Теперь, более чем когда-либо, идеи монашества захватили воображение народа и навсегда сохранились в народном сознании. И спустя многие годы монашеский идеал будоражил мысль русских писателей, в том числе Льва Толстого и Федора Достоевского. Всеми почитаемым монахом был и преподобный Сергий Радонежский, ставший святым покровителем Москвы. После одного из монгольских набегов, Сергий ушел в леса. Через несколько лет его местопребывание обнаружилось; наслышанные о его святости, к нему приходили люди. Он стал старцем. Это особый тип православного праведника, выразительно описанный Достоевским в романе «Братья Карамазовы». Старец — человек глубокой духовной мудрости, действиями которого руководит сам Господь. Его особый дар, «харизма», позволял ему понять, как следовать Божией воле человеку, который пришел к нему за советом.

Обитель Сергия в семидесяти километрах к северу от Москвы со временем выросла в монастырь, освященный во имя святой Троицы. В четырнадцатом веке Троицкий монастырь стал играть такую же роль в Московском княжестве, как в свое время Печерский монастырь в Киевском государстве — он превратился в крупнейший центр русского православия и школу духовного образования. В стенах этого города-монастыря работали училища, иконописные мастерские и мастерские ремесленников. В ту пору, воспринимавшуюся как золотой век русского религиозного искусства, художники довели мастерство иконографии до совершенства. Андрей Рублев, величайший русский иконописец и один из самых значительных художников мира, был монахом этого монастыря. Рублев умер в 1430 году. Созданные с глубокой верой, его иконы источают благодатный свет. Особая чистота и нежность письма отличают его живопись. Для икон Рублева характерны мягкость и утонченность линии, абсолютная гармония цветовой гаммы, теплый колорит золотисто-желтого, насыщенного коричневого, лазурно-синего цветов. Один из шедевров православной иконописи, Святая Троица, был создан Рублевым во славу преподобного Сергия, чьим современником он был.

Пример Сергия Радонежского вызвал великое продвижение русского монашества на север и устроение новых монастырей в глухих северных лесах России. Сергий был высокочтимым человеком, к которому и князья смиренно приходили за советом. Но даже став настоятелем огромной обители, в соответствии с православной традицией смирения, он жил всегда как простой крестьянин и одевался подобно бедняку. Отец Сергий встречал приходивших к нему князей в старых валенках и поношенной одежде, пестревшей заплатами и пропитанной потом. В зените славы он продолжал сам ухаживать за растениями в своем огороде. Зачастую посетители не могли поверить, что мягкий, кроткий человек, стоявший перед ними, и был отцом Сергием.

Монахи жили в тесном контакте с простыми людьми. Они занимались торговлей и путешествовали по великим русским рекам. Монастыри всегда отличались гостеприимством, там раздавали пишу бедным, кормили хлебом, мясом и рыбой всех, кто приходил в обитель. Настроенные глубоко патриотично, суровые монахи не боялись наставлять князей, и именно они призывали правителей и народ к непокорности завоевателям. Сергия называли собирателем русских земель. Вдохновленный преподобным, московский князь Дмитрий в 1380 году одержал первую победу над монголами на Куликовом поле на берегах Дона. С тех пор этого князя стали называть Дмитрием Донским. Как доносит летопись, перед началом сражения «подоспела грамота от преподобного Сергия и от святого старца благословение биться с татарами: «Чтобы ты, господин, пошел, поможет тебе Бог и святая Богородица»». И всех отправлявшихся на бой с врагом старец благословлял святой иконой.

Опираясь на престиж церкви, Москва развивалась очень быстро. К пятнадцатому веку число ее жителей возросло до 100 000. Москва расширяла свои границы, подобно дереву, ствол которого наращивает годичные кольца. Город, обнесенный стенами, окружался следующим кольцом, где строились новые церкви и деревянные дома. Почти в самом центре Москвы, высоко над берегом реки устремились ввысь башни крепости, истинного сердца города. Эта крепость была названа кремлем, от монгольского слова кремл, что значит «укрепленный». Сейчас это слово в большей степени ассоциируется с Москвой, но первоначально столица каждого княжества страны имела свой собственный укрепленный центральный кремль. Московский Кремль был одновременно цитаделью церкви и ее новых защитников, московских князей, и именно он стал основным средоточием их власти.

После разгрома Константинополя в 1453 году турками-мусульманами, Москва ощутила себя «Третьим Римом», последним оплотом истинной церкви во всем христианском мире. Первый Рим, как считалось, пал под натиском варваров, погрязнув в пороке, второй — Константинополь — был завоеван и разграблен иноверцами. «Третьему Риму — стоять» — утверждала новая доктрина, — «а четвертому — не бывать». Вскоре (в 1589 г. — Ред.) Митрополит был возведен в сан Патриарха. Правитель Москвы был объявлен не только защитником истинной веры, но и преемником императоров Византии и кесарей Рима, «помазанником Божиим».

После смерти своей первой супруги правящий князь московский Иван III, в стремлении укрепить свое новое положение, женился в 1472 году на Зое Палеолог, племяннице последнего византийского императора.

Женщины нередко играли важную роль в российской истории. Зоя, принявшая в православии имя Софья, была умна, честолюбива и, став женой Ивана в возрасте двадцати одного года, оказывала большое влияние при дворе на развитие различных видов искусств. Она воспитывалась в Риме, под опекой Папы, в обстановке самой утонченной культуры своего времени. Когда Зоя приехала в Москву, она хорошо знала не только родной греческий язык, но также латинский и итальянский. Вместе с ней прибыла из Рима и Константинополя целая свита ученых, художников, священников. Она привезла с собой греческие и латинские книги, бесценные рукописи, иконы и другие произведения искусств, а супругу Софья подарила великолепный трон из слоновой кости, выполненный в Персии. С этого времени герб византийских императоров — двуглавый орел — стал использоваться как символ России. Софья получила право самостоятельно принимать послов и общаться с гостями; она ввела тщательно продуманный дворцовый этикет, по-византийски помпезный. В отличие от простого и непосредственного обращения при дворе киевских князей, приемы московских правителей превратились теперь в пышные и сложные церемонии, по которым гостю полагалось низко кланяться до земли, целовать руки и одежду князя, а при прощании с поклонами пятиться назад.

Чтобы укрепить новое положение Москвы как центра истинной веры, Софья настойчиво советовала мужу построить в Кремле ряд новых церквей. В пятнадцатом веке наиболее известными зодчими были итальянцы, и их приглашали работать во многие города Европы. По настоянию супруги Иван послал своих представителей в Италию, чтобы они пригласили на работу в Москву самых знаменитых и талантливых архитекторов. В Болонье посланцы князя уговорили ехать с ними Аристотеля Фиораванти, имя которого было известно далеко за пределами Италии. Правители многих городов мечтали привлечь его для выполнения заказов, и согласие талантливого мастера возвести храм в Москве можно было считать честью, оказанной им этому городу. Фиораванти был настоящим представителем эпохи Возрождения — он был не только прекрасным архитектором, но также и замечательным инженером, экспертом-гидравликом и специалистом в вопросах фортификации, пиротехники и литья металлов. Вдобавок к этому, он был чародеем и поразил посла князя Ивана, показывая ему фокусы и превращая на его глазах воду в вино. Жители Москвы относились к нему как к волшебнику, обладавшему сверхъестественными возможностями.

В 1488 году другие посланцы царя Ивана сумели привезти в Москву Пьетро Антонио Солари и Марко Руффо (Фрязина) из Милана, а в 1493 приехал еще один миланец Алевизио Нови (Алевиз Новый) вместе с целой группой инженеров и архитекторов. Работая бок о бок с русскими, эти люди взялись за реконструкцию Кремля. Фиораванти учил русских, как нужно делать хороший строительный раствор, и основал кирпичный завод. Вполне возможно, что именно он давал советы, как возводить кремлевские стены — их строительство велось под руководством архитекторов и инженеров из Милана. Внутри этих мощных, сложенных из кирпича стен, толщиной от 3,5 до 6,5 метров, имеется целый ряд переходов и складских помещений. Над стенами возвышаются 19 башен, в пяти из которых устроены окрашенные в розовый цвет ворота. Это внушительное сооружение, а также само расположение Кремля на возвышенности сделали крепость практически неприступной.

Повсюду в европейских странах итальянские архитекторы с большим мастерством возводили здания в привычном для них стиле эпохи Возрождения, но не в России. С первых дней работы в этой стране они следовали русским образцам, строя согласно русским обычаям и вкусам. Как это уже некогда произошло с византийскими мастерами в Киеве, особое обаяние русской земли подействовало и на итальянцев. Работая с русскими архитекторами и мастеровыми, они возводили в Кремле новые соборы, с характерными чертами русских стилей.

Иван III поручил Фиораванти внимательно изучить архитектуру Успенского собора во Владимире, построенного в 1158 году, и использовать этот храм как образец для Успенского собора Кремля, которому предстояло стать местом коронации правителей Московии. Фиораванти побывал не только во Владимире, но также в Ростове и Ярославле, и русская церковная архитектура оказала существенное влияние на его стиль. Строительство Успенского собора было завершено в 1479 году, и храм оказался столь совершенным, что послужил впоследствии моделью для возведения других соборов России. Русские художники покрыли каждый сантиметр интерьера церкви великолепными фресками, выполнив их в византийском стиле по золотому фону. Колонны были расписаны отдельными поясами, подобно тому, как это делалось в древнеегипетских храмах. На колоннах изобразили гигантские фигуры мучеников, архангелов в доспехах и святых из Нового Завета. Всю западную стену занимала огромная фреска с изображением Страшного суда.

В собор поместили самую ценную реликвию страны — икону Владимирской Божьей Матери, или Богоматерь Умиление, — чудотворную икону, которую преподобный Сергий нес во время крестного хода перед битвой Дмитрия Донского с монголами. В 1132 году сын Владимира Мономаха заказал в Византии икону Богоматери для строившейся по его повелению церкви; предполагают, что созданный шедевр принадлежал кисти одного из величайших греческих мастеров. Имя художника неизвестно, но русские верили, что создателем этой иконы был евангелист святой Лука, которого в России считали первым иконописцем. Духовность чудесного образа Богоматери с ее печальным и нежным взором настолько близка русской душе, что икона Богоматери Умиление быстро стала наиболее почитаемой в стране, и русские не раз призывали ее на помощь в час опасности. На Руси икона служила образцом для изображений Богоматери с младенцем, и многие художники в дальнейшем создавали с нее списки.

Шли годы, и Успенский собор стал сокровищницей предметов церковного искусства. Его сияющий иконостас был подобен великолепной выставке прекраснейших икон русских и византийских мастеров средневековья, привезенных князьями в Москву из Великого Новгорода, Пскова, Киева и Константинополя. Образа помещали в золотые и серебряные оклады, их украшали золотыми ожерельями и подвесками из бриллиантов. В нимбы святых вставлялись тысячи драгоценных каменьев, сверкавших, как звезды, и искрящихся яркими огнями. В венце чудотворной Владимирской Богоматери, к которой верующие приближались, преклоняя колени, сияли изумруды величиной с грецкий орех, а плечо ее украшал огромный бесценный бриллиант.

В Успенском соборе хоронили митрополитов и патриархов. Серебряный ларец, в который царь после венчания на царство помещал свое завещание, также хранился в храме, как и деревянный трон под балдахином, предназначенный для коронационных торжеств русских правителей. Легенда гласит, что этот трон был изготовлен для Владимира Мономаха, но скорее всего, он был заказан для коронации Ивана Грозного. Трон изначально был позолоченным; он отделан двенадцатью панелями орехового дерева, украшенных искусной резьбой с изображением сцен из жизни Владимира Мономаха; его ножками служат резные фигурки мифических существ, и этот трон по праву считается одним из прекраснейших образцов средневековой резьбы по дереву.

Всего в нескольких метрах от Успенского собора, на месте существовавшей здесь ранее церкви, псковские зодчие построили новый храм — Благовещенский собор с белокаменными стенами и пятью золочеными куполами. Этот собор был предназначен для крещения и венчания царей. Небольшой и уютный, храм стал любимой церковью жен и сестер московских правителей. Мозаичные полы здесь набраны из яшмы и агата, стены покрыты фресками, а иконостас украшен работами великих мастеров Феофана Грека и Андрея Рублева. Иконы и иконостас в церкви были столь изумительны, что бывший здесь в семнадцатом веке священник Павел Алеппский, дьякон сирийского митрополита Макария, написал: «Ни один золотых дел мастер не смог бы оценить эти крупные каменья, бриллианты, изумруды, рубины, украшающие иконы и святые нимбы Спасителя и Богоматери. Драгоценные камни мерцают в темноте церкви, как угольки. Ризы на иконах изготавливались из чистого золота. Многоцветные эмали, выполненные с непревзойденным мастерством, вызывают восхищение у тонкого ценителя. Иконы, хранящиеся в церкви, могли бы наполнить не одну сокровищницу».

Это было время строительного подъема в Москве: возводились не только новые церкви, но и дворцы. Марк Фрязин приступил к сооружению Грановитой палаты, и в 1491 году Антонио Соларио завершил его работу; Теремной дворец закончили в 1508 году. Название «Грановитая» связано с тем, что фасад палаты облицован граненым камнем; такое оформление здания вызывает в памяти флорентийское палаццо Питти и замок Кастелло Сфорцеско в Милане. Занимавший весь второй этаж, огромный, предназначенный для приемов парадный зал, длиной 23 и шириной 21 метр, с единственным массивным золоченым столбом в центре, поражал всех посетителей Грановитой палаты. Основание столба окружали полки, на которые выставлялись во время пиров и приемов старинные сокровища, богатые золотые и серебряные блюда и кубки, принадлежавшие царской семье. Здесь проходили важные церемонии, принимали послов, праздновали большие победы.

В 1505 году Алевизио построил на месте существовавшей церкви Архангела Михаила новый Архангельский собор, который стал усыпальницей московских правителей. Здесь предавали земле русских князей и царей вплоть до восемнадцатого века; тело каждого помещали в обитый медью гроб с нарисованной на нем фигурой в длинной белой одежде и нимбом, символизирующим «богоизбранность» правителя.

Кроме этих трех величественных соборов, в Кремле было построено еще семь других церквей, мужской и женский монастыри, Патриаршие палаты, Оружейная палата и здание Сената. Влиятельные бояре возводили в пределах Кремля собственные часовни и строили великолепные деревянные терема.

Окруженный стенами Кремль со своей сложной системой укреплений, арсеналов, дворцов, соборов и монастырей достиг расцвета в шестнадцатом-семнадцатом веках, и великолепие этого «малого города в городе» было поразительным. Множество куполов, золотых и разноцветных, стояли тесно друг к другу, подобно связке воздушных шариков. Золото, серебро, а позже в семнадцатом веке — цветные изразцы, сверкавшие, как блестящие рыбные чешуйки, украшали стены кремлевских сооружений. Когда солнце поднималось над этими позолоченными кровлями, яркими разноцветными луковичками и шатрами, было трудно разглядеть издалека, то ли это и впрямь творение рук человеческих, то ли стая жар-птиц со сверкающим опереньем опустилась на землю, и чудо-птицы распустили свои дивные перья, чтобы понежиться в теплых лучах солнца.

5. В КРЕМЛЕ И ЗА ЕГО СТЕНАМИ

За высокими стенами этой крепости безраздельно господствовал царь, «подобно райскому дереву, посаженному Всевышним», — странная смесь хана и первосвященника. Если крестьяне и купцы проходили мимо Теремного дворца и забывали снять шапки в знак уважения к жившему в нем всемогущему государю, их секли кнутом. Боярам было велено оставлять кареты и сани на некотором расстоянии от царских покоев и сдавать оружие страже, перед тем как войти во дворец.

Три царских дворца соединялись между собой садами, террасами и крытыми переходами. Это был лабиринт коридоров, закоулков и сводчатых палат. Яркие росписи покрывали каждый сантиметр стен. Богатые фрески прославляли подвиги русских князей; сказочные существа, нескончаемые гирлянды из виноградных лоз и цветов — все это украшало стены и потолки, поражая буйством красок: красной, зеленой, синей, золотой. Палаты отапливались огромными, высотой до потолка, изразцовыми печами, на которые были щедро нанесены изображения зверей и цветов. В дворцовые окна вставлялась слюда, часто цветная. В полумраке комнаты светились, напоминая подводное царство.

В тронные залы и палаты, где принимали послов, вели узкие, тщательно охраняемые лестницы, по которым плечом к плечу могло подняться одновременно не более двух-трех человек. Глубокая тишина царила внутри дворца, так что он казался необитаемым. Стражники стояли неподвижно, будто изваяния. Минуя их, гостя вводили в палаты, где находился Царь, — и там также в полном молчании стояли люди. Царь принимал посетителей, сидя на одном из своих роскошных тронов. Персидский шах прислал Ивану Грозному золотой трон, украшенный двумя тысячами драгоценных камней. Трон Царя Алексея был отделан 876 бриллиантами и 1223 рубинами. Над троном висел образ Божией Матери, а справа — икона Спасителя; стены палаты были расписаны библейскими сценами; все наводило на мысль, что царь подобен божеству в храме. По обеим сторонам от государя стояли статные бородатые стражники в высоких белых меховых шапках и в белых бархатных или атласных кафтанах, со сверкающими секирами в руках. В окружении этой охраны, разодетых, блиставших золотом и драгоценностями царедворцев и духовенства в его темном облачении, царь действительно внушал некий священный трепет, подобный тому, что внушает разгневанное божество. Склоняясь, чтобы войти в низкие двери, бояре падали перед ним на колени со словами: «Не вели казнить, дозволь слово молвить»

Из Золотой Палаты, или приемной, где Царь ежедневно держал совет с ближними боярами, во внутренний двор выходило оконце, прозванное «челобитным». Каждый день через него спускался ящик, в который люди могли вложить свои челобитные.

Поклонение Государю достигло своего апогея в семнадцатом веке. Царь показывался своим подданным только в особо важных случаях. В короне и золотом облачении он появлялся на верхних ступенях Красного крыльца, выходившего на кремлевский двор, чтобы охваченные благоговением подданные могли лицезреть «свет его очей». На гравюре того времени изображен один из таких выходов царя к народу: его встречает коленопреклоненная толпа, среди которой видны и царские воеводы.

В шестнадцатом — семнадцатом веках, когда Царь собирался жениться, во все концы страны рассылали гонцов, и все подходящие девушки в возрасте невест были им представлены. Царевы посланцы делали первый отбор и отправляли красавиц со всего царства в Москву. Василий Иванович, отец Ивана Грозного, выбирал невесту из полутора тысяч девушек, сам Иван Грозный — из двух тысяч. Специальным документом боярам строго-настрого запрещалось укрывать своих дочерей. В 1536 году шестнадцатилетний Иван издал такой указ: «От Ивана Васильевича, Великого князя всея Руси, Господину Великому Новгороду, нашей вотчине, всем князьям и боярским детям, живущим в пределах от 50 до 200 верст от Новгорода; я послал своих людей с наказом осмотреть ваших дочерей, дабы найти подходящую для Нас невесту. Как только это послание дойдет до вас, те, кто имеют незамужних дочерей, должны немедленно быть в Великом Новгороде. Тех, кто спрячет своих дочерей и не приведет их к нашим боярам, ждет великий позор и наказание. Передавайте это послание друг другу и не держите его на руках более часа».

Девушек свозили в Москву, расселяя в специальных палатах, по двенадцать человек. В каждой комнате стоял трон, на который садился царь. Девушка становилась перед ним на колени, и царь рассматривал ее столь долго, сколько ему желалось, и затем отпускал, бросая ей на грудь небольшой платок, расшитый жемчугом и драгоценными камнями. При первом осмотре Иван Грозный сужал круг претенденток до трехсот, затем до двухсот и ста, пока не оставалось двенадцать избранниц, которых тщательно осматривали повивальные бабки и доктора.

Благодаря такому отбору, который в наши дни кажется сказочным вымыслом, иногда случалось, что царицей становилась отнюдь не знатная девушка. Царская невеста получала подарки, ее повторно крестили, давая при этом новое имя, и, наконец, увенчивали короной. Затем ее отправляли к сестрам и другим близким родственницам царя, к боярыням и княгиням. Воспоминания очевидцев повествуют о страданиях некоторых царских жен, поднятых на трон благодаря своей красоте. Они становились жертвами лютой ревности и молчаливой ненависти прежних избранниц царя, боявшихся, что родичи новой царицы лишат их всего. Яд, бывший непременным оружием в борьбе за власть во дворце, свел в могилу не одну красавицу, на которой царь остановил свой выбор. Бездетных цариц отправляли в монастыри. Их горькая участь оплакивается в русских народных песнях:

Палаты вы каменные, палаты белокаменные,
Палаты красные,
Неужто никогда мне в вас боле не бывати?
Не сиживать за столами кипарисовыми,
Не лакомиться боле сластями,
Не ести белу лебедушку,
Не слышать ласковых слов моего царя-батюшки?

Неудивительно, что на Руси бытовало мнение — не к добру привозить красавицу на блестящие царские смотрины; уж лучше самому бросить ее в реку, чем позволить войти в верхние палаты царского терема.

В старину теремом называли большой богатый дом, со временем отсюда пошло выражение: «запереть в тереме», что значило держать взаперти — такой обычай действительно существовал на Руси от середины шестнадцатого до начала восемнадцатого веков, и особенно это касалось молодых женщин из знатных семей. Этого не было в традициях славян — славянские женщины, напротив, пользовались достаточной свободой. Вероятно, подобное затворничество, вместе с правилами дворцового этикета, пришло в Московию с Востока.

Женщин в кремлевских дворцах не допускали в мужское общество, если не считать ближайших родственников, духовных лиц и придворных, пользовавшихся особенными привилегиями. Их жизнь проходила в уединении, в особых покоях. В доме каждого боярина того времени был свой терем, или женская половина. В царском дворце верхние комнаты этой половины были полностью отделены от покоев царя. В середине семнадцатого века, во времена Алексея Михайловича, женская часть двора насчитывала около трехсот душ.

Женщины жили, словно птицы в золоченых клетках. Их покои были убраны с восточной роскошью — персидские и бухарские ковры, византийские эмали. Вдоль стен стояли огромные сундуки, красные или синие, с серебряными замками. Они служили и скамьями, и кроватями, и гардеробами. В них царицы и боярыни держали изысканные меха соболей и голубых песцов, одежды из золотой парчи, длинные кисейные накидки, которые крепились к косам и ниспадали складками с плеч. Здесь же хранились собольи шапки, расшитые драгоценными камнями, и кокошники, надеваемые при торжественных выходах царевен и боярышень.

Кокошник — головной убор высокой и заостренной (или широкой овальной) формы, который изящно обрамлял женское лицо, — был характерен для старой России и придавал русской женщине особую прелесть. Его прообразом, возможно, была древнегреческая диадема. Кокошник носили только до замужества. На Руси, по древнеславянскому обычаю, замужней женщине не полагалось появляться на людях простоволосой. Девушки носили кокошники, позволявшие всем видеть их прекрасные длинные волосы, часто заплетаемые в косу. В каждой местности были свои традиционные формы головных уборов. Праздничные кокошники с большим вкусом вышивались золотой и серебряной нитью, украшались скатным и речным жемчугом, драгоценными камнями или просто цветными стеклышками. На севере России, который славился своим речным жемчугом, кокошник мог быть полностью покрыт узорами из жемчуга и перламутра.

В царских палатах, на полках, были расставлены религиозные книги в роскошных переплетах. На женской половине одним из украшений служили ларцы для драгоценностей, покрытые резьбой, эмалями и цветными каменьями. В них хранились ожерелья, браслеты, алмазные серьги и, отдельно, туалетные принадлежности: зеркала, гребни деревянные и слоновой кости, кисточки, румяна и белила — в особых горшочках. Женщины часами причесывались и прихорашивались. Побывавший в Москве в шестнадцатом веке священник писал: «Они удивительно хороши собой — высокие, статные, с большими темными глазами. У них замечательно красивые руки. Но, к сожалению, они раскрашивают себя в самые разные цвета — не только лица, но и глаза, шеи, руки. Они используют красную, белую, синюю, черную или иную темную краску, причем кладут ее столь густо и странно, что это заметно с первого взгляда. Чтобы казаться еще краше, они чернят себе зубы ртутной пастой и даже открыли секрет, как можно темнить белки глаз».

Что касается ароматических веществ, то мускус и амбру не слишком высоко ценили при русском дворе — царь предпочитал запах корицы, которую привозили с Востока.

Придворные дамы подолгу отдыхали, спали, ели жирную пищу, чтобы приобрести приятную округлость форм, что тогда ценилось как идеал красоты. Синонимом слова «тонкая» является слово «худая», что означает также «плохая». Иван Грозный однажды с презрением отверг женщину, заявив, что она слишком тощая, а он терпеть не мог женской худобы. Сэмюэл Коллинз, темпераментный англичанин, бывший личным врачом царя Алексея Михайловича, сообщает: «Они находят, что красота женщин заключена в их полноте… Худая женщина считается нездоровой, поэтому худощавые дамы для того, чтобы пополнеть, предаются всякого рода эпикурейству и целыми днями лежат в постели, попивая русское бренди (водку. — Ред.), что прекрасно способствует полноте, затем засыпают, и, проснувшись, снова пьют».

Царице и ее боярышням запрещалось показываться на людях. Если они заболевали, врачи-мужчины посещали их в затемненных комнатах и ставили диагноз, прощупывая пульс на запястье руки, покрытой тонкой кисеей.

Целая сеть потайных переходов связывала церкви, монастыри и дворцы Кремля. Царица выходила в дворцовые покои только в сумерках. Когда она шла по переходам, по обеим сторонам ее пути расставлялись ширмы или служанки держали длинные полотнища ткани, чтобы скрыть государыню от посторонних глаз. Если ей выпадал случай выехать в карете, то ее сопровождал целый эскорт слуг. Окна экипажа затягивали пленкой из бычьего пузыря, так что царица видела все, что происходило снаружи, но ее не мог увидеть никто.

Долгие дни проходили в бесконечных церковных службах или за рукоделием. Целая анфилада комнат «светлиц» отводилась вышивальщицам: так зародилась особая школа искусства вышивки. Церковное лицевое шитье, вышивки на облачениях и на всей храмовой утвари исполнялись с высочайшим мастерством и совершенством. Созданные при помощи нити и иглы, эти шедевры поражают нас и по сей день.

Чтобы развеять скуку заточения в тереме, при царице, среди высокорожденных боярынь, бывших ее, дамами в услужении», находились миловидные девушки-простолюдинки, которых государыня звала «мои сестрицы». Приводили женщин-шутов, карлов и карлиц, скоморохов, эфиопов. Молоденьких калмычек с раскосыми глазами и плоскими носами сменяли слепые старцы, монотонно певшие сказания и былины или рассказывавшие «повести» о влюбленных царевичах, о колдунах и добрых волшебниках. В скрытых от посторонних глаз дворцовых садах для боярышень были устроены качели. Им дозволялось незаметно наблюдать за царскими пирами через зарешеченные оконца вверху палат. На масленицу, на Москве-реке устраивались игрища и единоборства. Через прорези в ставнях на окнах Теремного дворца царица с подружками следили за тем, как мужики выходили с рогатиной на медведя. Иногда на льду реки травили собаками белого медведя.

Уединенная жизнь в тереме изредка нарушалась многолюдными пиршествами, на которых в честь особо знатных гостей появлялась царица, а в доме князя — его жена, княгиня. В самом пышном наряде государыня грациозно спускалась к гостям со своей половины, держа в руке золотой кубок. Сама она лишь касалась края губами, а каждому гостю предлагалось сделать глоток.

* * *

Жизнь за кремлевскими стенами, со всеми ее драмами и интригами, являла собой совершенно особый мир. Мало кто знал доподлинно, что происходило в тихих уединенных дворцовых палатах.

А у стен Кремля, на огромной площади, был самый центр народной жизни. Русский народ всегда испытывал особую тягу к красному цвету. Здесь верили, что он приносит удачу, недаром на Руси слово «красный» означало еще и понятие «красивый». В «красном углу» горницы висели иконы с неугасимой лампадой под ними; женщины ярко румянили щеки, вплетали в свои длинные косы красные ленты. Красная, то есть красивая, площадь была сердцем московской жизни. Со времен старой Московии и вплоть до Октябрьской революции 1917 года, Красная площадь представляла собой огромное оживленное торжище, где каждый мог и всласть наговориться, и купить себе все, что душа пожелает — от кочна капусты до редчайших икон или шелков. Лишь в последние десятилетия площадь опустела и приобрела мрачный, отпугивающий вид.

Со всех уголков огромной страны везли товары на этот главный московский торг. Один английский путешественник, побывавший в середине шестнадцатого века в деревнях между Ярославлем и Москвой, записал, что «селения были на удивление многолюдны», а «земля здесь столь плодородна, что крестьяне в изобилии отправляют зерно в Москву… Каждое утро вы встретите семь-восемь сотен саней и идущих рядом хозяев… нагруженных зерном или рыбой… Некоторые везут зерно, выращенное за тысячи миль отсюда, их возы установлены на полозья. Они везут на продажу мороженую рыбу, меха, кожи… шкурки соболей, куниц, бобров, песцов, черно-бурых лисиц, норок, горностаев. Из Новгорода везут лен и пеньку, воск и мед».

Это изобилие буквально ошеломляло. Адам Олеарий, бывший в Москве в семнадцатом веке с посольством герцога Гольштинского, пишет, что он поражен изобилием и разнообразием фруктов и овощей на московском рынке. Они продавались из огромных корзин прямо под открытым небом — яблоки самых разных сортов, груши, вишни, сливы, красная смородина, спаржа толщиной с большой палец, огурцы, лук, чеснок. Однако, отмечает Олеарий, русские не употребляют в пищу зеленого салата и смеются над немцами, которые, как им кажется, едят траву. В огромных количествах выращивались сладчайшие душистые дыни. По словам торговцев, секрет заключался в том, что предварительно замоченные в дождевой воде или молоке семена сажались в конский навоз, замешанный с соломой. В морозные ночи грядки с рассадой накрывались слюдой.

Множество куропаток, уток и гусей продавалось крайне дешево, также как журавли и лебеди, а мелкой птицы, вроде дроздов или жаворонков, было столько, что их отдавали просто за бесценок. Овцы и крупная скотина тоже были недороги. В рыбных рядах иностранцы дивились на огромные бочки с живой рыбой, которые зачастую доставляли из весьма далеких краев.

Воздействие монгольской цивилизации на покоренную Русь было обширным и разнообразным. Более всего оно ощущалось в языке, например, в торговой лексике: слова деньга, казна, сундук, ям пришли в русский язык с востока, также как и многие названия, связанные с одеждой: кафтан, башмак, армяк, туфля. Славяне переняли некоторые татарские привычки, стали употреблять в пищу капусту и кислое молоко; торговцы обрели как бы «татарское лицо», научившись вести дела на восточный лад; это коснулось и одежды: на рисунках семнадцатого века русские купцы чем-то похожи на персидскую знать — одеты в богатые кафтаны, на них высокие остроконечные шапки и сапоги с острыми носами и на высоких каблуках.

Вплоть до восемнадцатого века Московия торговала, в основном, с Ближним Востоком, прежде всего с Персией. И именно там привились русским любовь к ярмаркам и базарам, умение правильно устроить торговые ряды и разложить в них товары самым удобным для покупателя способом. В шестнадцатом — семнадцатом веках на главных базарах были выделены специальные ряды для продажи икон, для торговли яркими восточными тканями, арабским серебром, изделиями из меди и дамасскими клинками. Широко известны были работы русских мастеров по металлу. Их изделия славились отменной закалкой и изящной отделкой в виде чеканки или чернения.

На огромном московском торжище, на Красной площади, крики коробейников и торговцев смешивались с заунывным пением просящих подаяние слепцов. По улицам водили ручных медведей, которые не только исполняли разные трюки, но и разыгрывали целые импровизированные спектакли. Музыкантов, певцов и одетых в красочные костюмы скоморохов собиралось в одном месте человек по 30, а то и вдвое больше. Никто достоверно не знает, где и когда появились первые странствующие артисты; возможно эта традиция пришла из Византии, некогда славившейся своими мимами и актерами. Бродячие певцы и сказители появились еще в княжествах Киевской Руси, позднее цари и знатные бояре стали заводить у себя клоунов и шутов. На рыночных площадях скоморохи играли свои представления, распевали прибаутки, часто по ходу спектакля высмеивая внешний вид и темные дела проезжавшего мимо боярина. Они плясали сами и зазывали народ. Иногда разыгрывались кукольные спектакли, для чего скоморохи обматывались ниже пояса кусками разноцветных тряпок, а над головой устраивали матерчатый навес, создавая тем самым иллюзию крохотного кукольного театра. Главные кукольные персонажи — Петрушка со своей невестой, цыган и разбойник стали особенно популярны. Иногда скоморошьи ужимки и шутки были так непристойны, что вызвали возмущение патриарха. В середине семнадцатого века начались гонения на скоморохов, пляски и музыка были запрещены, также как маски и шутовские костюмы — в результате народ остался без любимого развлечения. Русский человек, от природы склонный к веселью, воспринимал такие запреты как совершенно бессмысленные. К счастью, лет через двадцать, о них забыли.

На краю Красной площади возвышалось Лобное место, которое летописцы величали «Пуп земли». Отсюда Царь обращался к подданным, а Патриарх благословлял народ. На площади и вокруг нее стояло множество часовен и церквушек (говорят, их насчитывалось до полутора десятков), здесь же были устроены царский зверинец и общественные бани. Едва ли не каждый иностранец отмечал склонность русских людей к выпивке, и, конечно, на Красной площади он обнаруживал немалое количество кабаков. Квас — слегка перебродивший напиток из черного хлеба с различными добавками, пользовался в народе особой любовью. Польская водка впервые появилась на Руси в шестнадцатом веке. Различные вина привозились из Франции, Венгрии, с низовий Дуная или с берегов Рейна, а также из Астрахани и Крыма. Энтони Дженкинсон, капитан английского торгового судна, изумлялся разнообразию русских напитков: «Ягодный сок, называемый на Руси Malieno, красного цвета, обладает прекрасным сладким вкусом. Такую ягоду я видел в Париже. (Это была малина, которую, как видно из описания, Дженкинсон не встречал в Англии.) Второй напиток называется Visnoua (вишня), он приготовляется из ягод, напоминающих черный крыжовник, а по вкусу и цвету подобен красному французскому вину; третий, имеющий вкус меда, Amarodina или Smorodina, изготовлен из похожей на мелкий виноград ягоды, которая повсюду выращивается на Руси. Четвертый называется Chereunikyna, его делают из дикой черной вишни. Пятый готовят из меда и воды с разными добавками. Есть еще один тонкий напиток, который вытягивают из ствола березы, русские зовут его Berozivites. Его пьют постоянно только знатные люди, а остальные — лишь в течение трех весенних месяцев — апреля, мая и июня; позднее жизненные силы дерева иссякают и уже нельзя добыть сок».

Город разделялся на слободы. Знать жила в одном месте, торговый люд — в другом. Оружейники, сокольничие, стрельцы и звонари — каждый селился в своей особой слободе, так же как татары и иностранцы. На Большое Поле к югу от города ногайские татары пригоняли на продажу табуны лошадей, иногда одновременно до десяти тысяч голов. В ремесленных слободах жили и трудились мастера различных профессий: гончары, ювелиры, мастера колокольного дела, и поэтому в разных частях города постепенно устроились свои рынки. В ремеслах, как правило, существовала специализация: одни выделывали овечьи тулупы, другие шили сарафаны, третьи делали головные уборы. В общей сложности в шестнадцатом — семнадцатом веках по Москве насчитывалось уже около 250 видов ремесел; кроме того, армия пирожников, кондитеров, поваров пекла калачи, пироги, блины, варила кисели и варенья, делала сласти и имбирные пряники. В некоторых районах столицы до сегодняшнего дня сохранились старинные названия — Бронные улицы (здесь выделывали брони, то есть доспехи), Хлебный и Калашный переулки.

И бедные, и богатые люди в Московии, даже сам царь, предпочитали жить в деревянных домах. Здесь совершенно справедливо полагали, что дерево больше подходит для северного климата, чем камень, поскольку в каменных домах помещения были холодными и сырыми из-за конденсации влаги на изразцовых печах. К шестнадцатому веку, гораздо раньше, чем в Европе, русские изобрели удобный способ постройки домов из заранее заготовленных бревен. Это было особенно важно для русских городов, которым постоянно угрожали пожары. Москва горела не менее 27 раз в течение шестнадцатого — семнадцатого столетий, и народ вынужден был научиться быстро отстраиваться заново.

Все плотники и мебельщики жили в районе Покровских ворот и здесь, на специальных рынках, торговали готовыми срубами. Эта практика особенно поражала иностранных путешественников. Так, Олеарий писал: «Погорелец, лишившийся своего дома, мог тут же воспользоваться удобной услугой — купить на рынке готовый сруб и за самое короткое время поставить его на том месте, где до пожара располагалось его жилище». Более века спустя другой иностранец замечал: «Среди диковинок Москвы я не могу упустить рынок, где торгуют домами. Он устроен на огромном пустыре в одном из пригородов, и там выставлены на продажу полностью готовые дома». Бревна различной длины и толщины тщательно размечены и перенумерованы, чтобы их потом легко было собрать. Покупателю оставалось только сообщить необходимое ему число комнат и заказать сруб по частям. «Это может показаться невероятным, — продолжал англичанин, — но целый дом можно таким образом купить, перевезти в нужное место, собрать и вселиться в него всего за одну неделю».

Так как улицы обычно либо тонули в грязи, либо были покрыты снегом, по ним ездили в самых разнообразных возках или на санях, ярко расписанных и отделанных замечательной резьбой, — некоторые по форме напоминали оленей или же птиц, чаще всего лебедей. Боярышни и дочери зажиточных купцов ездили летом в закрытых возках, обитых красным атласом. На лошадях знати была роскошная сбруя. Седла покрывали цветным марокканским сафьяном или бархатом, расшитым золотом. Переносье на узде украшалось решмой — золотой или серебряной пластиной с эмалью и драгоценными камнями. На сбрую вешали бубенцы, волчьи, лисьи и куньи хвосты, а на шею коня — науз, большую кисть из золотых, серебряных и жемчужных нитей. Все издалека слышали, что едет важный вельможа.

Олеарий писал, что русские женщины были «хорошо сложены», но странно раскрашивали свои лица, мужчины же были в основном полными и достоинством их считались «длинная борода и солидный живот». В дополнение к этому, тучные бояре надевали несколько одежд, одну поверх другой, наподобие луковицы. На голову надевали сначала расшитую золотом шапочку (мурмолку), а поверх нее — высокую «горлатную» меховую шапку.

На тело надевалась сорочка из тонкого полотна, спускавшаяся ниже колен и подпоясанная в талии дорогим кушаком; поверх нее надевали длинный кафтан из золотистой парчи с пристяжным воротником-«козырем», расшитым жемчугом и драгоценными камнями. Затем надевалась шуба, подбитая и отороченная дорогим мехом, с большим широким воротником, спускавшимся сзади ниже лопаток Этот воротник застегивался особой застежкой, часто золотой и украшенной изумрудами или рубинами. Бояре носили сапоги из мягкой кожи с жемчужными орнаментами. Женщины из состоятельных семей также носили верхнюю одежду, отороченную мехом; иногда они надевали высокие расшитые кокошники, чаще меховые шапочки. Женщины всех сословий обязательно носили серьги, а поскольку всех детей коротко стригли, девочки выделялись среди сверстников медными или серебряными сережками.

В допетровской России жемчуг был любимым украшением во всех состоятельных семьях. Рукавицы, обувь, одежда, женские головные уборы, даже облачения духовенства — все обнизывалось крупным привозным и мелким русским жемчугом. Крупными жемчужинами украшали церковную утварь, наперсные и напрестольные кресты, оклады икон. Жемчужницы, или перловицы, обитали в многочисленных ручьях на севере, в районе Архангельска, а также в реках, впадавших в Белое море, в Ладожское озеро и в Онежское, в притоках Волги. Самые большие речные жемчужины, серо-голубоватого оттенка, достигали веса в двенадцать гран и, конечно, они не могли соперничать с жемчужинами Востока. Однако русский жемчуг высоко ценился как крестьянами, так и знатью, в том числе и в царской семье.

Славяне издавна оценили красоту янтаря. Окаменевшая древесная смола медово-золотистого цвета светилась изнутри солнечными лучами, тогда как темный янтарь как бы впитал в себя черноту ночи. Спускаясь вниз по рекам, русские купцы, вместе с медом и мехами, везли на продажу в Константинополь огромное количество янтаря. Из этого «солнечного камня» выделывали бусы и браслеты, к нему относились с благоговением, веря, что янтарь — это людские слезы, пролитые над могилами героев. Куски янтаря носили под одеждой и считали, что они защитят от любой болезни.

В те далекие времена огромную роль в жизни Московии играла Церковь. Без молитвы русский человек не начинал ни одного дела. В шестнадцатом — семнадцатом веках церковные постановления считались такими же обязательными, как и государственные указы.

Каждое ремесло имело своего небесного покровителя. По бывшему в ходу церковному календарю летоисчисление велось от сотворения мира, новый год начинался первого сентября. (Некоторые батюшки были убеждены, что Мир был сотворен именно в сентябре, иначе откуда бы взялось яблоко, соблазнившее Еву?) Продолжительность дня отмерялась не часами, а церковными службами. В середине XVI века Сильвестр, удаленный от управления государством и живший в дальней пустыни, составил «Домострой», сочинение, заключавшее в себе ряд наставлений сыну — религиозных, нравственных, общежительных и хозяйственных. Впоследствии, к сожалению, это руководство было дополнено правилами чисто пуританского свойства, которые буквально по минутам расписывали домашнюю жизнь правоверного русского христианина. Ему предписывалось постоянно читать молитвы, днем и ночью. Танцы, пение и какая-то неясная игра в «шахматы» — запрещались. Осуждался и пустопорожний смех. Женщина объявлялась орудием дьявола, а все члены семьи обязаны были строго исполнять все наказы хозяина. Сюда же были включены и наставления по шитью, вышивке, кулинарии, давались советы, как делать продуктовые запасы. В знатных семьях, особенно боярских, требовалось неукоснительно следовать правилам «Домостроя». Однако, зная русскую натуру, трудно поверить в то, что все строго исполняли эти предписания.

В 1662 году в Москве насчитывалось более двух тысяч церквей, монастырей и разнообразных часовен. Как писал Олеарий, в каждом пятом доме находилась домовая церковь или часовня. Все это строилось на частные средства, иные богатые москвичи даже содержали за свой счет священнослужителей. На Красной площади у Спасских ворот можно было постоянно видеть священников без прихода, предлагавших свои услуги в домовые церкви. Потребность в иконах постоянно росла, и буквально горы их были выставлены в московских лавках. Благочестивые богатые семьи приобретали иконы для своих домовых храмов, а помимо того, все хотели иметь их у себя дома. Особенно почитались образы Божией Матери и святых чудотворцев. Иконы сопровождали православных верующих всю жизнь, от рождения и до смерти. Ни одно важное событие не обходилось без благословения иконой, особо чтимые иконы передавались в семьях из поколения в поколение.

Иностранные путешественники, видя такое иконопочитание, не только изумлялись, но часто бывали шокированы, предполагая, что за этим стоит идолопоклонство. Англичанин, посетивший Москву, с возмущением писал: «Войдя в дом к соседу, они первым делом кланяются его святым… то есть написанным их изображениям. Подобное идолопоклонство не слыхано в Англии».

Продолжительность и внешнее великолепие православных богослужений изумляли иностранцев, даже православных греков, их поражала также длительность и строгость постов, которые неукоснительно соблюдались всеми — от царя до простого крестьянина. Многие греки, приезжавшие в Москву, горько жаловались в своих записках, что жизнь среди таких выносливых людей почти равносильна самоубийству. Кто, кроме русских, вопрошали они, может выстоять в церкви многочасовую службу и практически ничего не есть в течение семи недель Великого поста? Путешественник из Англии отмечал, что его весьма раздражал русский обычай входить в церковь и выходить из нее, когда им вздумается, и свободно ходить внутри храма. Он писал, что люди «галдят и кричат, как гуси».

В городах часто можно было наблюдать пышные крестные ходы, что отмечали многие иностранцы. Энтони Дженкинсон описывает один такой крестный ход, виденный им в Москве на Вербное воскресенье:

Процессия началась с появления в головной ее части саней с деревом, которое «сплошь» было увешано яблоками, фигами, сушеным виноградом и многими другими фруктами. На дереве сидели пятеро мальчиков в белых одеждах и исполняли церковные песнопения. За деревом шли юноши, которые несли толстые восковые свечи и громадный зажженный фонарь, чтобы поддерживать огонь свечей. За ними шествовали люди с хоругвями — знаменами на длинных палках — и «с шестью медными тарелками со множеством отверстий в них», за ними следом — еще шесть мужчин с большими иконами на плечах. Далее шло более ста священников в роскошных белых облачениях, расшитых сапфирами, драгоценными камнями и «прекрасными жемчужинами величиной с горошину, из стран Востока», и, наконец, — половина царской свиты.

Самый торжественный момент наступил с появлением митрополита, сидевшего боком на лошади, покрытой спускавшейся до земли белой льняной попоной. Уши лошади были удлинены материей, чтобы походить на ослиные. На коленях митрополита лежало чудесное Евангелие, украшенное золотым распятием. В правой руке митрополит держал большой золотой крест, которым он «непрерывно» благословлял собравшийся народ.

Один из приближенных к государю вел под уздцы царского коня, царь же шел пешком, в короне и в мантии с гербом, ведя за повод лошадь митрополита. Тридцать человек, все в красном, собственными одеждами устилали перед ними дорогу и, как только лошадь проходила, они поднимали эти одежды, забегали вперед и все повторялось. Дженкинсон рассказывал, что это были дети священников, которых потом царь за их усердие награждал новыми одеждами. За митрополитом шла, разодетая в золото, царская свита. Процессия медленно двигалась по Красной площади, направляясь к храму Василия Блаженного, и через Спасские ворота входила в Кремль. Там крестным ходом обходили все кремлевские церкви и затем, под перезвон колоколов, поднимались во дворец.

В России любят колокольный звон. Русские никогда не вешали колоколов внутри церкви, но поднимали их на специальные звонницы. Они наслаждались перезвоном колоколов, который звучал не только перед началом церковной службы, но и несколько раз во время богослужения. Каждый день на заре и даже до рассвета звонили колокола, призывая верующих к молитве.

Павел Алеппский записал во время своего посещения Москвы в 1655 году: «Ничто не производило на меня столь сильного впечатления, как дружный перезвон многих колоколов накануне воскресной службы или больших церковных праздников. Земля содрогалась от одновременных ударов огромных колоколов, их голоса, подобные грому, поднимались вверх, к небу. В дни праздников вся Москва наполнялась колокольным звоном: начинали с главного колокола на Иване Великом, и вот — звонят уже все сорок сороков московских церквей, и этот торжествующий звон прокатывается по всей столице».

Город оживал, над яркими городскими куполами взлетали тысячи белых голубей, которых так любил русский народ, ибо голубь — это живой символ Святого Духа.


1. Владимирская Богоматерь. Икона, начало XII века.

2. Храм Покрова Богоматери на Нерли. Боголюбово. 1165

3. Анастасий. Сошествие во ад, фрагмент. Святые Параскева Пятница, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Василий Великий. Псков, начало XV века.

4. Вид на церкви Кремля

5. Иконостас. Архангельский собор, Кремль.

6. Западный портал. Благовещенский собор, Кремль.

7. Интерьер Теремного дворца. Кремль.

8. Храм Святого Василия Блаженного. Красная площадь, Москва. 1555–1560.

9. Венец Царя Михаила Федоровича Романова. 1627-28.

10. Илья Репин. Иван Грозный и сын его Иван. 1885

11. Риза (одежда священника), фрагмент. Бархат, лен, золотые нити, жемчуг, рубины, изумруды, бриллианты. Середина XVII века.

12. Блюдо. Эмаль и золото, полупрозрачная эмаль, рубины. 1667.

13. Михаил Рябушкин. Русские женщины семнадцатого века в церкви. Фрагмент

14. Церковь Троицы в Никитниках. Москва. 1643.

15. Петропавловский собор. Санкт-Петербург. Архитектор Доменико Трезини. 1712–1732.

16. Валентин Серов. Петр I на строительстве Санкт-Петербурга. 1907.

17. Летний дворец Петра Великого. Санкт-Петербург. Архитектор Доменико Трезини (?). 1712-39

18. Фонтан «Солнце». Парк в Петродворце.

19. Вид Большого петергофского дворца. Архитектор Жан-Батист Александр Леблон. 1715.

6. ВОЗМУТИТЕЛЬ СРОКОЙСТВИЯ В РОДНОМ КРАЮ

Вся эта суетная жизнь столицы до середины шестнадцатого столетия была практически неизвестна европейцам, которые с начала татаро-монгольского нашествия почти полностью потеряли Россию из вида. Впрочем, ради справедливости, надо заметить, что несколько отважных путешественников все же проникли в эту страну Один из них, барон Сигизмунд фон Герберштейн, был направлен в Москву в 1517 году в качестве посла императора Священной Римской империи. Отношение русских к гостям с Запада было наглядно продемонстрировано во время приема фон Герберштейна Великим князем Василием. Вся церемония оказалась довольно унизительной для достоинства посла. Фон Герберштейну пришлось длительное время просидеть в полном молчании, и его внимание привлекла большая серебряная лохань, стоявшая на столике у локтя правителя. В ней была вода, и по окончании церемонии приветствия посла Великий князь совершил омовение рук после общения с нечистым католиком с Запада.

Герберштейн дважды посетил Россию, а, вернувшись в Европу, с удивлением и ужасом описал странные обычаи русских «варваров»: он рассказывал о страшном холоде, о том, что женщины воспринимают побои от своих мужей как доказательство супружеской любви, что русским нравится ощущать себя рабами и они не стремятся к свободе. Из книги Герберштейна, опубликованной в 1549 году, европейцы почерпнули основные представления о России, оказавшиеся столь сильными, что их веками воспринимали как абсолютную истину. Некоторые из тех представлений бытуют и сегодня.

В середине шестнадцатого столетия англичане ничего не знали о России. Московия представлялась им далекой и чрезвычайно загадочной. Во времена Шекспира верили, что русские поклоняются идолу, в виде золотой женщины, и что у них процветает людоедство. Ходили слухи, что страна наводнена странными созданиями, похожими на «баранцев», или растительных барашков — существами, по форме и внешнему виду напоминающими ягнят, но произрастающими на стеблях. Говорили также, что страну населяли «скифы», которые устраивали чужеземцам теплый прием, а затем, убив гостей, пили их кровь, смешивая ее с молоком.

Но в 1553 году, во времена Эдуарда VI, англичане, с завистью наблюдавшие за тем, какие богатства доставались испанцам и португальцам в Новом Свете, вознамерились и сами отправиться на поиски сокровищ. Отважный исследователь Себастьян Кабот, возглавлявший компанию предприимчивых купцов-землепроходцев, был уверен, что можно найти новый путь к сказочным богатствам Китая и Индии, обогнув с севера норвежский мыс Нордкап. Вдохновленные Каботом, английские купцы, затратив немалые средства, снарядили три судна — Bona Esperanza[6], Confldenza[7] и Edward Bonaventure[8].

Этим судам предстояло пройти под парусами за самый северный форпост цивилизации, за который не заглядывал ни один английский корабль, если не считать мифического путешествия в дни короля Альфреда. Их трюмы были заполнены английским сукном, всевозможными огнестрельными орудиями и провиантом — чаем, галетами, беконом и сыром — с расчетом на долгие месяцы пути. Капитаном Bona Esperanza и адмиралом этой маленькой флотилии был сэр Хью Уиллоби, доблестный моряк и настоящий джентльмен, участвовавший в сражении с шотландцами при короле Генрихе VIII. Другим судном — Bonaventure — командовал Ричард Ченслер, вдовец с двумя маленькими сыновьями.

Несмотря на то, что Кабот строго-настрого наказывал капитанам не упускать друг друга из вида, у побережья Норвегии, недалеко от Лофотенских островов, при ураганных ветрах и сильных туманах судно Уиллоби и Confldenza куда-то исчезли. Ченслеру так и не довелось их снова увидеть. После бесплодных поисков он и его спутники, небольшая команда из 48 человек, в которой были священник, два купца, лекарь, плотник и «семеро искателей приключений», решили продолжить плавание, чтобы убедиться в существовании северного пути и испытать судьбу.

И так, Bonaventure в одиночестве шел под парусами по незнакомым ледяным водам среди безмолвных и необитаемых островов с неприступными скалами, выступавшими над поверхностью воды. Три месяца спустя, 24 августа, Ченслер достиг того места, «где никогда не наступала ночь; было все время светло, и солнце не заходило, ярко освещая огромное величественное море.» В свете нескончаемого дня он вошел под парусами в огромный залив. Рыбаков в лодках, заметивших странное судно, охватил ужас, и когда капитан сошел на берег, люди падали пред ним ниц, порываясь поцеловать его ноги.

Но где же он оказался? Когда Ченслер спросил о местном правителе, ему сообщили, что он причалил у Холмогор на реке Двина, что страна, куда он случайно попал, называется Московией и что всей ее огромной территорией от края и до края правит их могущественный царь. Ченслер попросил, чтобы его проводили к правителю, и был вынужден ждать несколько недель, в которые воевода посылал тайных курьеров, чтобы справиться, будет ли на то разрешение. Наконец Ченслер и его спутники получили приглашение. К тому времени земля покрылась толстым слоем снега, и их повезли по этой загадочной стране в санях бородатые ямщики в овечьих тулупах, говорившие на совершенно непонятном наречии.

По снегу и льду, через тундру и дремучие леса они спешили в неизвестность. В пути, во время этого «странного и утомительного путешествия», Ченслер заметил множество рек, бесконечные леса с высокими деревьями, «огромное количество елей, — прекрасный материал для строительства домов» и «дикое зверье, расплодившееся в этих лесах — лосей, медведей и серых волков, а также неизвестных животных, которых местные жители называли росомахами». Стало очевидно, что таинственный правитель этой бескрайней страны был чрезвычайно могущественным. На почтовых станциях путешественникам сейчас же давали лошадей, как только узнавали, что они едут по приказу царя.

В конце концов, преодолев более двух тысяч километров, англичане приехали к месту назначения — с удивлением смотрели они на странный деревянный город — «Моско» с огромным «замком», возвышавшимся над ним. Пораженный Ченслер записал, что город показался ему «столь же большим, как Лондон», и что его населяло 200 000 человек. Казалось, он был построен «наспех и без всякого плана», и в нем было множество необычных, но «довольно красивых» церквей. Так неожиданно, в поисках пути в Китай, Ричард Ченслер со своей командой наткнулся на другой мир, который и изумил, и ужаснул путешественников.

В этом необычном городе им снова пришлось долго ждать, под охраной и без общения с простыми людьми. Наконец, через двенадцать дней путешественников провели в крепость на прием к самому царю. Спутники Ченслера были поражены неожиданной роскошью, которая вдруг предстала их взорам. «Мы вошли в хоромы, где сидело много знатных придворных, чуть ли не сотня, все разодетые в золотую парчу до пят, а отсюда нас ввели в приемную, и наши люди не переставали дивиться могуществу Государя. Он сидел на возвышении, на роскошном королевском троне, с золотой короной на голове, вся одежда его была расшита золотом, а в правой руке он держал скипетр, усеянный драгоценными камнями; и помимо всех прочих знаков и внешних примет власти, его лицо выражало величие, приличествующее исключительности его государства. По одну сторону от него стоял главный министр, а по другую — начальник тайной канцелярии, оба в расшитых золотом одеждах, присутствовали также члены совета, числом сто пятьдесят, выглядевшие примерно так же.»

Путешественников настолько поразило это блестящее зрелище, что они «чуть не потеряли сознание». Но благодаря необычайной выдержке Ченслер сумел сохранить самообладание и, «не поддавшись оторопи», церемонно приветствовал царя «в английской манере». Он протянул послание, привезенное от юного Эдуарда VI двадцатичетырехлетнему царю Ивану Васильевичу, которому предстояло войти в историю под именем Ivan The Terrible (Иван Грозный).

* * *

Правитель, столь поразивший Ченслера и его спутников, был самой неординарной фигурой среди государей Московии.

В России Царя Ивана называют не the Terrible, то есть ужасный, а несколько иначе — Грозный, от слова гроза. У этого слова есть оттенок могущества и даже внушающее благоговение патриотическое звучание. Оно имеет значение «достойный уважения или внушающий страх». Иван — Царь выдающийся; его правление, длившееся 51 год, было самым долгим в русской истории. Он вселял уважение, страх и жалость. Иван был противоречивой натурой, его часто мучили угрызения совести, а к концу жизненного пути он, вполне вероятно, стал душевнобольным.

Многие эпизоды жизни этого государя похожи на легенды. У его отца, Великого князя Василия, от первой супруги не было детей. По причине бесплодия Василий разошелся с женой, когда ей было 47 лет, и заточил ее в монастырь. Во второй раз он женился на юной литовской княжне красавице Елене Глинской, которая в то время жила на положении беженки при русском дворе. Когда 29 августа 1530 года она разрешилась от бремени, родив сына, наследника престола, повсюду на Руси царило всеобщее ликование. Но в час рождения младенца, согласно преданию, случилось нечто зловещее, воспринятое как дурное предзнаменование: гром грянул среди ясного неба и сотряс землю до основания.

Новорожденный князь был торжественно окрещен в Троицком монастыре у раки Святого Сергия. Мальчика нарекли Иваном в честь Иоанна Крестителя и вверили его особому покровительству Святой Троицы. Но едва ребенку исполнилось три года, умер его отец, не чаявший в нем души. В восьмилетнем возрасте мальчика постигло новое горе: неожиданно и при весьма странных обстоятельствах скончалась мать, которой не было еще и тридцати; возможно, ее отравили. Смерть матери потрясла Ивана. В те годы Русью управляли два соперничавших боярских рода, вырывавших другу у друга власть, «яко дикие звери», как записано в летописях. Иван навсегда запомнил, как бояре-регенты, невзирая на его высокое происхождение, унижали и мучили его, обращаясь с ним и его единственным, глухонемым от рождения, братом Юрием, как со своей челядью. Иван вспоминал то время, когда бояре разворовывали царскую казну: «Я страдал от нужды, мне недоставало даже пищи и одежды.» Однажды один из этих бояр в присутствии царевича нагло разлегся на постели его отца, не сняв даже сапог. Закадычному другу Ивана угрожали смертью, а затем отправили его в далекую ссылку в монастырь. Пробудившись однажды ночью, будущий государь был сильно напуган тем, что в его опочивальне толпилось множество стрельцов. Но они пришли не за тем, чтобы убить его, как показалось Ивану, а для того, чтобы схватить митрополита, который пытался скрыться от гнева боярина-регента.

Эти бояре подавали Ивану примеры бессмысленной жестокости, за что впоследствии и им, и всей нации предстояло дорого заплатить. В детстве Иван не видел ничего, кроме зверства, интриг и предательства. Он все замечал и выжидал, хорошо осознавая свою истинную власть. В тринадцать лет мальчик вдруг проявил себя. Однажды, когда тогдашний регент зашел позвать его без свиты, Иван схватил его и приказал отвести на псарню, где того забили насмерть.

Мальчиком Иван читал все, что попадалось ему под руку — историю церкви, римскую историю, русские и византийские летописи. Его любимыми героями были библейские цари Давид и Соломон и императоры Римского и Византийского государств — Август, Константин и Феодосий. Во время подготовки к своей коронации он велел московскому митрополиту Макарию изучить исторические материалы и ритуалы византийских правителей и сам погрузился в исследование этих вопросов. В шестнадцать лет он заявил боярской думе, что собирается быть коронованным не только как Великий князь, но и как первый в русской истории царь и самодержец.

Коронация Ивана состоялась 16 января 1547 года. Толпы бояр, одетых в платья из золотой парчи, во время церемонии трижды осыпали его дождем из золотых и серебряных монет в знак предстоящего процветания страны в годы его царствования. Русь ликовала, колокольный звон звучал по всей стране. Не прошло и трех недель, как Государь женился, выбрав невесту из сотен девушек, привезенных в Москву на смотрины. Согласно легенде, царь уже был влюблен и, чтобы избежать критики, приказал собрать подходящих претенденток со всей страны. Его выбор пал на Анастасию Захарьину-Романову, девушку из известной, но не очень знатной боярской семьи. Романовы происходят от славянского князя Кобылы[9], который в тринадцатом веке переехал в Россию из земель, позже названных Восточной Пруссией. Во время венчания Иван и Анастасия стояли на красном дамасском ковре, отороченном соболями. По обычаю, Иван отпил вина из кубка, бросил его об пол и раздавил каблуком. Через две недели после свадьбы, в свой медовый месяц, молодая чета в сопровождении свиты отправилась в пешее паломничество в Троицкий монастырь. Там они провели первую неделю Великого поста, отстаивая долгие службы и усердно молясь у раки Святого Сергия.

Анастасия была красавицей, кроткой и умной. Иван обожал ее. Он всецело доверял супруге, и, уезжая на поля сражений, при всем честном народе целовал Анастасию на паперти кремлевского собора и вручал ей ключи от темниц. В юношеском возрасте Иван был упрямым и своенравным, а Анастасия, по мнению английского посла Джерома Горсея, «была мудрой, благочестивой, добродетельной, но вместе с тем властной, так что все подданные ее уважали, любили и побаивались. Когда Иван был молод и горяч, она умела руководить им чрезвычайно доброжелательно и мудро».

У них было шестеро детей: три дочери и три сына. Две дочери умерли в младенчестве, а старший сын, Дмитрий, стал жертвой ужасной трагедии, которыми, казалось, была наполнена вся жизнь Ивана. Когда ребенку был всего год, няня, державшая его на руках, поскользнулась на сходнях, соединявших царский струг с берегом реки; мальчик упал и, хотя его тотчас вытащили из воды, умер. Анастасия родила еще двух сыновей и дочь, и это несколько смягчило печаль царской четы. Но самым страшным горем для Ивана стала смерть самой Анастасии, наступившая в 1560 году после тринадцати лет супружеской жизни. Анастасия, пораженная неизвестным недугом, угасла за шесть месяцев.

Сердце Ивана было разбито. На ее похоронах он так горько и безутешно рыдал, что едва держался на ногах; сопровождавшим приходилось его поддерживать. После смерти супруги царь чрезвычайно изменился и начал вести рассеянную жизнь, пристрастился к вину. Он становился все более подозрительным. В те времена тщеславные и завистливые придворные часто использовали яд, и Иван полагал, что бояре отняли у него любимую жену. Его глубокая скорбь обратилась в злобу, с годами все более овладевавшую им и превратившуюся в навязчивую идею мщения. Ему казалось, что он окружен предателями. Государь неумолимо преследовал их, не разбирая, кто прав, кто виноват. Через много лет в своем знаменитом письме князю Курбскому, который обвинял царя в чудовищных злодеяниях, Иван воскликнет: «А и з женою вы меня про что разлучили? Только бы вы у меня не отняли юницы моея, ино бы Кроновы жертвы не было».[10]

Описывая царствование Ивана, историки часто говорят о «светлых» и «темных» периодах его правления. «Светлый» период совпал с тринадцатью годами, когда он был счастлив в супружестве. После этого царь еще семь раз вступал в брак, трижды официально и четыре — без пышных церемоний, но Анастасия так и осталась его единственной любовью и, быть может, единственным настоящим другом за всю жизнь.

Иван от природы был наделен многими дарованиями. Его отличали необычайная память и большие литературные способности. Письма Ивана 1564–1579 годов к князю Курбскому, изобилующие страстными излияниями чувств, свидетельствуют о его писательском даре. Иван был одним из самых образованных людей на Руси. Он без труда цитировал по памяти многие библейские и исторические тексты, хорошо знал русскую историю и постоянно интересовался европейскими событиями. В обширной библиотеке царя хранились книги Ярослава Мудрого, греческие, латинские и древнееврейские рукописи, собранные по всей Европе и на Ближнем Востоке. Он поручал иностранным ученым переводить редкие рукописи, чтобы продемонстрировать миру, какие литературные сокровища хранились на Руси, и ему удалось опровергнуть мнение, что Русь — невежественная страна с низкой культурой. Именно в годы правления Ивана, в 1554 году, был привезен в Россию первый печатный станок.

В течение всей своей жизни Иван любил музыку. Он восхищался многоголосным пением, был знатоком хоровой музыки и даже сочинял стихиры. Две стихиры с уверенностью приписываются ему; обе были созданы им в юношеском возрасте, обе величественны и исполнены глубокого религиозного чувства. Одна посвящена «преставлению Петра, митрополита Московского и Всея Руси», который почитался русской Церковью как святой. Вторая стихира написана во славу чудотворной иконы Владимирской Божией матери, которую Иван особо чтил и перед которой не раз усердно молился. Эта стихира — гимн, предназначенный для исполнения 23 июня, в день, когда праздновалось Сретение Пречистой Владимирской иконы. В гимне чудотворной шесть достаточно длинных строф, каждая из которых звучит торжественно и величественно. В нем он обращался к Богоматери ласково, как один властитель к другому, уверенный, что его мольба будет услышана. Исполняемая на напев двенадцатого века «О дивное чюдо», эта стихира содержит следующие строки:

О дивное чудо
Дивно Твое милосердие, Владычице:
Егда бо християне припадоша Ти избавитися пагубного заколения,
Тогда невидимо Сыну си молящеся, честеным же си образом люди спасающе, християне, возрадуитеся поюще:
Обрадованная, радуйся, с Тобою Господе, подаяи намо Тобою велию милость.
Твое славяте заступление архиереи и священицы, царие и книзи,
Иноки же и причетницы, и весе народное множество, со женами и младенцы,
О святей иконе Твоей хвалящеся,
Припадаюте велможи с воинестве рускими, зовуще:
Обрадованная, радуйся, с Тобою Господе, подаяи намо Тобою велию милость.

Царствование Ивана Грозного стало золотым веком развития русского музыкального искусства, и ключевую роль в этом сыграл сам Государь.

Иван был страстным коллекционером предметов ювелирного искусства, изделий эмальеров и златокузнецов. Он обладал особым даром открывать талантливых мастеров и вдохновлять их на создание совершенных произведений. Он приобрел множество золотых и серебряных сосудов в Германии и призвал из Новгорода в Москву даровитых иконописцев и ремесленников.

Благодаря интересу, который Царь Иван проявлял к искусствам, назначение Оружейной палаты Кремля, созданной как арсенал в конце пятнадцатого века, изменилось, и роль ее существенно возросла. Она превратилась в целую сеть мастерских, в которых трудились иконописцы, а также золотых и серебряных дел мастера.

Шестнадцатый век стал на Руси веком творческих экспериментов. Архитектура, иконопись и прикладные искусства достигли небывалого расцвета. Художественные достижения того столетия обогатили сокровищницу русского национального искусства и оставались источником вдохновения для художников последующих веков.

В царствование Ивана мудрый и просвещенный московский митрополит Макарий осуществил большое дело — создание энциклопедического свода разнообразных сочинений на русском языке. Этот колоссальный двенадцатитомный труд, называемые «Великие так Четьи-Минеи», завершенный в 1552 году, представлял собой солидное собрание историко-литературных памятников и религиозно-дидактических сочинений. Были переписаны летописи, редактировались жития, шла работа над переводной литературой, немалое внимание уделялось фольклору. Выполненная в мастерских дворца царя Ивана, эта энциклопедия включала десять тысяч миниатюр, многие из которых цветные, а также рисунки и гравюры с изображением архитектурных сооружений, костюмов, различной утвари, вооружения и доспехов как князей, так и простого люда. Всего в ней было 27 тысяч страниц большого формата.

В честь победы, одержанной над казанскими татарами в 1552 году, Иван приказал возвести величественную церковь. Из всех произведений искусства, созданных по его велению, это самый великолепный собор. Новый храм освятили во имя Покрова Богородицы, поскольку в этот праздничный день, первого октября, войска Ивана взяли Казань, одну из последних татаро-монгольских твердынь. Иван был молод, счастлив в любви и ему сопутствовала удача в сражениях. Его первый сын родился в тот же день, и церковь должна была стать гимном радости, свидетельством благодарения Богородице и веры в ее защиту.

Царь остановил свой выбор на двух псковских зодчих, Барме и Постнике. Им было поручено возвести на Красной площади, на месте существовавшей небольшой церкви двенадцатого столетия, нечто доселе невиданное. Иван повелел поставить храм на огромной рыночной площади, где собирался весь народ, чтобы она служила доминантой для всех малых церквей и часовен, построенных там ранее. Царь решил, что собор должен иметь форму восьмиконечной звезды Богородицы и состоять из восьми отдельных столпообразных храмов, различных по высоте и цвету, соединенных между собой галереями. Каждую малую церковь задумано было освятить в честь святого, чей день памяти совпадал с одной из восьми решающих побед над монголами. Предполагалось, что будет освящено восемь отдельных алтарей, но в конце концов зодчие возвели собор с девятью престолами.

Строительство церкви началось в 1555 году, а в 1560 состоялось ее освящение. Зодчим удалось воплотить в камне лучшие черты русских деревянных церквей. Результат оказался ошеломляющим. Одно из преданий повествовало о том, что Иван приказал ослепить зодчих-строителей этого храма, чтобы они никогда уже не смогли создать что-либо более красивое, но эта яркая легенда исторически не подтверждена.

В народе этот собор получил известность как храм Василия Блаженного, поскольку юродивый Василий был похоронен на кладбище рядом со стоявшей на том месте церквушкой. Юродивые воспринимались простыми людьми как пророки и чудотворцы, и их было немало на Руси в те времена. С развевающимися волосами и всклокоченными бородами, часто полуобнаженные, они носили вериги и бродили по миру, бесстрашно обличая замеченную ими несправедливость, не боясь говорить правду самим князьям. Иван чтил Василия и вместе с Анастасией посетил его в 1552 году, когда Василий лежал на смертном одре. После отпевания старца Иван вслед за похоронными дрогами шел до маленького кладбища рядом с Троицкой церковью. Новый храм предстояло возвести на месте этого кладбища, но царь приказал не тревожить останки Василия и не трогать его кости и не касаться вериг, положенных на могильный холм. После смерти Ивана Грозного Василия Блаженного канонизировали, а возведенная в память о нем часовня была пристроена к храму. Со временем и весь храм стали чаще всего называть именем Василия.

Декоративное убранство собора было выполнено позже в пышном стиле конца шестнадцатого-начала семнадцатого столетий. Несмотря на то, что архитектурный облик этого храма практически не изменился, во времена Ивана Грозного собор воспринимался как более строгое сооружение. Позднее были добавлены разноцветные луковичные главки, каждая со своей особой отделкой, аркады и своды над галереями и островерхие шатровые крыши над лестницами. Яркий облик собора вызывает в памяти русские народные вышивки. В семнадцатом веке в оформлении храма были использованы цветные изразцы. Все восемь куполов и одиннадцать золоченых крестов, его луковки с чешуйками, похожие на ананас, колокольни, подобные артишокам, спирали луковиц, окрашенные в цвета мякоти разных плодов, — все это придает зданию вид, который очаровывает и потрясает зрителя. Храм Василия Блаженного настолько не похож ни на один другой, что для западного мира он превратился в символ самой России.

* * *

В годы правления Царя Ивана Москва стала процветающим городом, самым большим на Руси. В отличие от своих соотечественников, Иван хорошо понимал и правильно оценивал значение иноземных культур, как западных, так и восточных. Именно этот молодой Царь, опьяненный радостью победы над казанскими татарами, принял Ричарда Ченслера и его спутников, когда они совершили «открытие» России. Ченслер впоследствии еще раз посетил Русь и благодаря своей выдержке и дипломатическому такту вернулся в Англию вместе с русским послом, который привез английскому королю богатые дары, включая изделия из золота и меха ценных соболей, а также двух живых соболей с золотыми ошейниками. У посла был такой странный и экзотический вид, что в Лондоне его постоянно сопровождала толпа зевак.

В последующие годы, привлеченные возможностью расширения торговли, вслед за первыми отважными англичанами устремились другие. Царь Иван пригласил в Россию трех английских врачей и аптекаря. Было выработано соглашение, предоставлявшее англичанам особые торговые привилегии. Суда во время правления английской королевы Елизаветы уходили из России тяжело нагруженные пеньковыми веревками, считавшимися лучшими в мире.

Эти первые гости одобрительно отмечали, что русские воины отличались необыкновенной выносливостью, во время военных походов могли довольствоваться немногим. Они писали также, что русские были замечательными шахматистами. Однако, не зная языка и истории, презирая обычаи, которые казались им недостойными уважения, они приходили в ужас от многого увиденного в Московии и редко находили доброе слово, рассказывая об этой стране. Русская музыка казалась странной — экзотической и «лишенной красоты», в православной вере они не видели ничего, кроме идолопоклонства и суеверий. Как и многие другие западные путешественники, приезжавшие сюда позднее, они были настолько уверены в превосходстве своей культуры, что отзывались о России пренебрежительно, как о «грубом и варварском царстве», погруженном во тьму и невежество, нецивилизованном и не достойном войти в семью народов Запада.

Однако Царь Иван был настроен совершенно по-иному. Он превратился в такого англофила, что соотечественники иногда в сердцах называли его английским царем. В последние годы своего правления он вел оживленную переписку с королевой Елизаветой и, по мере того, как развивалась его мания преследования, вел с ней переговоры о взаимном предоставлении убежища. Иван задумывался над тем, чтобы переехать в Англию, и даже предложил английской королеве стать его супругой — она отказалась. Незадолго до смерти он просил Елизавету отправить в Россию одну из своих родственниц, Мери Гастингс, чтобы та стала его восьмой женой.

* * *

Во время пребывания в России Ченслер и его спутники присутствовали по приглашению Царя Ивана на пышных пирах. В Московии праздники вообще играли важную роль в жизни любого сословия. Общественная жизнь вращалась вокруг многочисленных пиршеств, устраиваемых по праздничным дням, когда родственники и друзья веселились вместе, иногда напиваясь до бесчувствия. На пиры приглашали фокусников и музыкантов, а в сенях кормили нищих. Даже повседневные обеды на Руси были столь обильными и продолжительными, что нерушимым национальным обычаем стал долгий послеобеденный сон.

В пирах проявлялась любовь русских к изобилию и роскоши. Празднества устраивали не только для того, чтобы произвести впечатление на окружающих, но чтобы самим насладиться их великолепием. Они были очень зрелищны, и та же любовь к пышности, нарядности проявилась в декоративном искусстве того времени.

На Рождество 1557 года Ченслеру довелось присутствовать на пиру для 1700 гостей, и всем подавали вино в золотых сосудах. Рядом с царем Иваном сидел двенадцатилетний ханский сын из Казани, завоеванной Иваном Грозным за пять лет до этого. В трапезе принимали участие митрополит, царские родственники мужского пола, множество посланников и иноземцев, «и христиане, и язычники». При этом в соседних залах обедали две тысячи татар, прибывших, чтобы предложить русскому царю свои услуги в качестве воинов.

Царь Иван регулярно устраивал пиры для сотен и даже тысяч гостей. Он был любителем ярких зрелищ и сценических эффектов; его пиршества напоминали спектакли. В огромных палатах, своды которых опирались на разукрашенные многоцветными орнаментами пилоны, ставились столы длинными рядами, в каждом по десять, и за каждым столом помещалось по двадцать человек. В конце зала на возвышении располагались особые столы для царя и его приближенных. Бывало, что царь Иван вкушал пищу за столешницей из чистого золота.

Длинные скамьи, на которых сидели приглашенные, покрывали парчовыми тканями и бархатом, а иногда по воле Государя гостей обряжали в расшитые золотом длинные кафтаны и охабни, отороченные горностаем. Царь Иван восседал на высоком резном троне, украшенном жемчугами и бриллиантами. Трон опирался на резные львиные лапы, а на его спинке был изображен позолоченный двуглавый орел с распростертыми крыльями. На стене висело множество икон.

В центре парадного зала устанавливались большие дубовые столы на массивных резных ножках. На них выставляли множество золотых и серебряных блюд из царской сокровищницы. Если пир устраивался в большом зале Грановитой палаты, то такую коллекцию располагали на огромном столе вокруг центрального пилона. Некоторые бронзовые, серебряные или медные чаши были столь велики и тяжелы, что нести их было под силу лишь дюжине или даже двум десяткам мужчин. Множество сосудов имели необычную форму различных животных и птиц: единорогов, львов, петухов, павлинов, аистов, страусов и даже носорогов. Они были изготовлены из золота и серебра и инкрустированы драгоценными камнями. Некоторые кубки были из сердолика, другие — из страусовых яиц, третьи — из кокосовых орехов или из оленьих рогов в золотой оправе.

При появлении царя все застывали перед ним в глубоком поклоне. Царь Иван был высокого роста, широкоплечий и широкогрудый. Его борода была рыжеватой, а взгляд голубых глаз, по всеобщему мнению, столь пронизывающим, что он мог привести в дрожь даже крепкого мужчину. Он носил длинные расшитые золотом одежды, украшенные жемчугом и драгоценными камнями, а на ногах — красные сапоги из мягкой кожи, отделанные серебром. Плечи Государя покрывали золотые бармы, украшенные миниатюрными эмалевыми иконками с изображением Христа-Спасителя, Богородицы, апостолов и пророков. На груди Государя висел на массивной цепи тяжелый золотой крест. Царь медленно шествовал мимо гостей к своему месту, затем кланялся на все стороны, громко читал длинную молитву и, осенив себя крестным знамением, благословлял трапезу. Перед началом пира он, преломив хлеб, передавал ломоть каждому знатному боярину, назвав его по имени, со словами: «Иван Васильевич, Царь Всея Руси и великий князь Московский, жалует тебя хлебом». Принимая хлеб, каждый гость вставал, и таким образом, по словам Ченслера, царь мог установить, кто присутствует у него на пиру.

В палате прислуживало множество стольников. Вдоль длинных поставцов с золотыми блюдами стояли попарно чашники с белыми салфетками на плечах; у каждого в руках был золотой кубок, украшенный жемчугом и драгоценными камнями. Перед тем как подать Царю, вино из кубка пробовали, а затем Иван Грозный осушал сосуд до дна. Все бояре, подававшие Государю еду, были в парчовом платье. Во время больших пиров стольники по несколько раз в течение обеда переодевались. В тот день, когда Ченслер был приглашен на пир, он заметил, как перед трапезой царь Иван сменил венец, а во время пира он еще раз сделал это, так что Ченслеру за один день довелось видеть Царя в трех разных венцах. На стольниках сначала были красные кафтаны, расшитые золотом. Они в два ряда направились на кухню и вернулись оттуда, неся на огромных золотых подносах несколько сотен жареных лебедей. Стольник вместе со своими помощниками разрезал их на куски. Перекрестившись, Царь предложил лакомые куски особо почетным гостям и затем следил, чтобы и другие приглашенные не остались обойденными. Подходя к каждому месту, стольник, назвав гостя по имени, провозглашал: «Царь жалует тебя», и гость поднимался со своего места. Та же церемония происходила, когда разносили напитки. После лебедей подавали несколько сотен жареных павлинов, лежавших на блюдах, с распущенными веером хвостами. Потом наступала очередь разнообразных кулебяк, а затем приносили сыры и пироги с яблоками.

Утолить жажду гости могли, окликнув одного из стольников, разносивших большие золотые украшенные финифтью ковши с медовыми напитками, вишневыми и можжевеловыми настойками. Потом подавались разнообразные чужеземные вина: французские бургундские и французские белые, мускат, венгерские и канарские вина, аликант и мальвазия. Гость из учтивости должен был выпивать до дна каждый предложенный ему кубок, и это было тяжелым испытанием для многих иноземных посланников. Во время трапезы шуты развлекали гостей, а музыканты увеселяли их игрой на гуслях и инструменте, напоминающем цитру. К переменам блюд стольники, переодевшись в яркие парчовые кафтаны, приносили подносы, прогибавшиеся под тяжестью аистов с цукатами, тетеревов в шафране, журавлей с пряностями, гусей с пшеном, петухов в имбире, рябчиков со сливами и цыплят. Далее подавались супы, уха и куриный бульон. Затем наступала небольшая передышка, гости пили меды, черносмородиновую настойку и сладкие ликеры. Потом приходил черед жареному мясу и рыбе гигантских размеров, которую отлавливали в Белом море и живую в огромных бочках неделями везли через полстраны. Большие осетры, подававшиеся на золотых блюдах целиком, были похожи на крылатых драконов с широко разинутой пастью. А потом появлялись еще и зайцы с лапшой, перепелки и жаворонки с луком и шафраном. Перед подачей десерта стольники опять переодевались, на этот раз в белые бархатные кафтаны, шитые серебром и отороченные соболями. Некоторые из них несли золотистые и разукрашенные деревца, с которых свисали пряники и цукаты, другие разносили блины, оладьи, кисель и сливки и сахарные фигурки, изображавшие львов, орлов, разных птиц и даже миниатюрный Кремль. Посреди этого птичьего царства и сахарных городов лежали грудами яблоки, ягоды и орехи в сахаре.

Для гостей такие пиры были подлинным испытанием на выносливость, так как длились они обычно пять-шесть часов. В честь победы над Казанью царь Иван устроил пир на три дня. В конце трапезы Государь снова обращался к каждому участнику праздника по имени, и на Ченслера такая уникальная память самодержца произвела глубокое впечатление.

* * *

По канонам православной церкви бесплодие супруги не считалось основанием для развода, и патриарх Иерусалима выступил против женитьбы отца Ивана IV на его будущей матери, произнеся страшное проклятие: «Если ты совершишь это нечестное дело, у тебя родится нечестивый сын; на землях твоих воцарятся ужас и слезы; потекут реки кровавые; падут с плеч головы могучих; города твои пожжет пламя.» За последние шестнадцать лет правления Ивана все эти зловещие предсказания сбылись. Тревога и непреодолимое чувство страха у царя все усиливались. Он был одержим мыслью, что его предназначение — избавить мир от дьявола; вокруг себя он видел лишь предателей и злодеев.

Государь создал отряды опричников. Преданные лишь ему одному, они совершали убийства и грабежи в разных концах страны под предлогом уничтожения с корнем «изменников». Чтобы покорить независимых новгородцев, Иван устроил в городе кровавую резню, 60 тысяч жителей были убиты. Он грабил и убивал всех без разбора. Даже в ту эпоху, когда кровопролитие и жестокость захлестывали Европу, о зверствах Ивана ходили легенды. В связи с удаленностью России они обрастали все новыми ужасами и зловещими подробностями о диких выходках русского царя, который вымещал свои кошмарные ночные видения на собственном народе.

С годами царь становился все мрачнее. Приступы безудержного гнева посещали его все чаще; когда он выходил из себя, на губах его, как у жеребца, появлялась пена, и он выглядел безумным.

Однажды в Александровской Слободе, Царь вступил в спор со своим любимым старшим сыном и наследником, тоже Иваном, которому тогда было 28 лет. В одних летописях говорится, что отец обвинил сына в измене, другие повествуют о том, что Царь оскорбил его беременную жену. Спор становился все жарче. В ярости Государь поднял тяжелый железный посох, с которым не расставался, и занес его для удара. Борис Годунов, один из самых преданных придворных царя, бросился вперед и схватил Ивана за руку. Тот ткнул посохом в Бориса и ранил его. Затем, все еще в бешеной злобе, он обрушил тяжелый конец посоха на голову сына, поразив его в висок. Молодой Иван упал, обливаясь кровью. Оглушенный, потрясенный содеянным, царь Иван кинулся к сыну и начал обнимать и целовать его и дрожащими руками пытался остановить кровотечение. Царь закричал, чтобы позвали лекаря. Когда тот появился, он увидел смертельно бледного Ивана Грозного, который между рыданиями восклицал: «Я убил своего сына!»

Царь и его свита, одетые в черное, вслед за телом царевича покинули слободу. Все сто километров до Москвы Иван шел за гробом пешком.

После отпевания в соборе Святого архангела Михаила драгоценные камни дождем сыпали в открытый гроб. Царь Иван, распростершись над телом, громко рыдал. Джайлс Флетчер, английский посланник, оставивший свои заметки о России, описывал страдания Государя так: «Он не имел намерения убить своего сына, когда наносил страшный удар, и это было ясно по его стенаниям и скорби после смерти сына, с которой царь не мог смириться до самой кончины.»

Царь Иван потерял сон. По ночам он так беспокойно метался в постели, что не раз падал на пол. Ему представлялось, что он взбирался по ступеням храма и изо всех сил колотил в дверь, которую никто не открывал. Многие месяцы Царь Иван не показывался на людях. Два последних года жизни он выглядел мрачным и потерянным. Бывало, что во время беседы с ним вдруг случался приступ истерического хохота или рыданий.

В конце жизненного пути Царя опять были зловещие предзнаменования. В 1584 году на небе появилась странная комета в форме огненно-красного креста, неподвижно застывшего над Кремлем. Увидев комету, Иван сказал: «Это предвестник моей смерти.» В Москве появилась огромная черная птица и начала летать с карканьем над городом. Иван вызвал шестьдесят шаманов из Лапландии, но все их колдовство и заклинания не помогли, и они мрачно предрекли, что Царь умрет 18 марта.

Перед самой смертью, уже больной и ослабевший, Иван ежедневно любовался своими сокровищами, где среди гор золотых тарелок, чаш и кубков, украшенных самоцветами, сверкали россыпи жемчуга, изумрудов и рубинов. Русские любили драгоценные камни и относились к ним с благоговением, почти как к живым существам. Они ценили драгоценности не только за присущую им красоту, но наделяли их мистической силой.

Сэр Джером Горсей, английский посланник при дворе Царя Ивана, поведал впечатляющую историю о том, что перед смертью Иван позвал его и своих бояр в сокровищницу. Он приказал принести драгоценные камни и ювелирные изделия и стал рассказывать об их загадочных свойствах. Царь показал собравшимся камни, которые обладали «огромными скрытыми силами». По его повелению, ему принесли спицу, и драгоценные камни нанизались на нее, образовав цепь. Затем Государь сказал: «Возьмите этот красивый коралл и бирюзу в руки. По своей природе, они по-восточному ярки. Положите их мне на ладонь. Я поражен болезнью, вы видите, что они проявляют свои чудесные свойства: камни изменили цвет и посерели — они предвещают мою смерть». Многие сотни лет люди верили, что бивень единорога может нейтрализовать яд и вернуть здоровье, поэтому Иван приказал принести ему его «царский посох из бивня единорога, украшенный бриллиантами чистой воды, рубинами, сапфирами, изумрудами и другими драгоценными камнями». Он велел своему лекарю нацарапать посохом на столе круг и поместить внутрь него несколько пауков. Один за другим пауки в круге издохли, а те, которые оказались за его пределами, быстро расползлись. «Слишком поздно, — промолвил Иван, — меня это не спасет.»

Потом, продолжал Горсей, Царь Иван сказал: «Внимательно посмотрите на эти драгоценные камни. Этот бриллиант — самый дорогой из восточных алмазов и самый ценный. Я никогда не касался его руками; он сдерживает ярость и стремление к роскоши, дарит воздержание и целомудрие. Мельчайшая частица его может отравить лошадь, и тем более человека». Затем он показал на рубин: «О, этот камень лечит сердце, мозг, восстанавливает силы, очищает застоявшуюся и испорченную кровь. А теперь взгляните на изумруд. Он берет начало от радуги. Этот драгоценный камень помогает сохранять чистоту… Сапфир я особенно люблю; он придает смелость, веселит сердце, укрепляет жизненные силы, бесценен для глаз; он очень помогает сохранять зрение, очищает взор, уничтожает кровоподтеки, укрепляет мышцы и тем самым придает силу». Потом Иван взял в руку оникс. «Все это чудесные дары Господа Бога, таинственные по своей природе и тем не менее доступные человеку; они друзья добродетели и враги порока. Силы покидают, уведите меня, отложим до следующего раза.»

Так в последний раз Царю Ивану довелось полюбоваться своими драгоценностями. После этого посещения сокровищницы Иван Грозный испытал новый краткий прилив сил. Вечером он приказал принести шахматную доску и пригласил сыграть с ним бояр, среди которых был и Борис Годунов. Во время игры он внезапно потерял силы, покачнулся и упал навзничь. Поднялась суматоха. Один из приближенных послал за водкой, другой за календулой и розовой водой, кто-то позвал священника и лекарей. Все было слишком поздно. 19 марта 1584 года, почти в строгом соответствии с предсказанием колдунов, Иван Грозный, по словам Горсея, «испытал удушье и умер.»

Один из современников, подводя итог трагическому завершению его кровавого и жестокого царствования, писал: «А потом было так, будто бы ужасная буря, пришедшая из далеких краев, смутила покой его доброго сердца, и он стал возмутителем спокойствия в своем родном краю». Историки до сих пор спорят о различных сторонах правления Ивана Грозного, но один факт несомненен: чаще, чем другие цари, он упоминается в народных сказаниях. О нем пели песни, слагали легенды, к нему относились с почтением и даже оплакивали его уход. В воображении народа этот царь видится героической и вместе с тем трагической фигурой, контуры которой расплывчаты, и весь его образ предстает в полумраке.

7. ПЕРВЫЕ РОМАНОВЫ

Ивана Грозного сменил на троне Федор. Последний из сыновей Анастасии, Федор от рождения был слаб здоровьем. В свои тридцать лет он слыл человеком добросердечным, но слабоумным; более всего он любил звонить в колокола. Царствование Федора длилось четырнадцать лет до его смерти, наступившей в 1598 году. С уходом из жизни этого Государя, с печалью отмечали летописцы, «увял последний цветок земли русской». На Федоре оборвалась ветвь правителей, которые княжили еще в древнем Киеве. Теперь на Руси не было больше царствующей династии.

Чтобы увековечить свое избрание на царство, Борис приказал увеличить на два яруса колокольню Ивана Великого в самом центре Москвы. Колокольня стала возвышаться над многоцветными соборами, куполами и башнями Кремля, и все ее пять ярусов как бы устремились к золотому куполу, диаметром около десяти метров. Вместе с золотым крестом высота колокольни теперь достигала почти ста метров; утверждают, что ее мощный фундамент заложен на одном уровне с Москва-рекой. Среди тридцати трех колоколов Борис приказал водрузить на колокольню и знаменитый колокол Господина Великого Новгорода, созывавший в давние времена горожан на вече; Иван Грозный отобрал его у новгородцев, в знак полного покорения славного города.

Борис оказался мудрым и даже прогрессивным правителем. Он интересовался достижениями Запада, приглашал иностранцев на службу в Россию и продолжал развивать активные связи с Англией, которым положил начало Иван Грозный. Но его царствование преследовал злой рок. Вскоре после вступления Годунова на трон бояре стали плести против него заговоры и распускать недобрые слухи. Через двенадцать лет после смерти малолетнего царевича Дмитрия, младшего сына Ивана Грозного от седьмой жены, Бориса обвиняли в убийстве этого ребенка. Хотя гибель царевича почти наверняка была случайной, Годунову, видимо, не удалось противопоставить что-либо ужасному обвинению, и он заключил в темницу соперников-бояр. В течение трех последующих лет Русь страдала от жестокого голода, вызванного неурожаями. Борис принимал энергичные меры, чтобы накормить голодающих. Однако крестьяне продолжали покидать свои села, и Царю пришлось принять первые законы, прикреплявшие крестьянина к земле. Именно эти меры положили начало крепостному праву, которое постепенно набирало силу и было окончательно оформлено к 1649 году.

Борис разделил судьбу английского короля Ричарда III. В обоих случаях исторические факты оказались впоследствии искажены. Оба государя были просвещенными для своего времени правителями, обоих обвиняли в совершении ужасных преступлений, в которых они вряд ли были повинны, обоих увековечили гении пера в родных странах. Шекспир, создавая пьесу в эпоху Тюдоров, превратил высокого и благородного Ричарда Йорка в отвратительное горбатое чудовище. Пушкин изобразил Бориса как затравленного, мучимого угрызениями совести убийцу, и этот образ был многократно усилен в великой опере Мусоргского, созданной на основе пушкинской трагедии. Правление Бориса, начавшееся триумфом, продолжалось лишь семь лет.

В 1603 году появился молодой человек, который объявил себя царевичем Дмитрием, считавшимся убитым, и с помощью бояр-противников Бориса вступил в Россию во главе польско-литовского войска. Борису удавалось успешно отражать атаки поляков, но в 1605 году он неожиданно умер. Начался восьмилетний период российской истории, который русские называют Смутным временем, а англичане the Time of Troubles.

Когда Дмитрий занял Москву, Федор, шестнадцатилетний сын Бориса, статный, умный, подающий большие надежды юноша, был убит, а красавицу Ксению, дочь Бориса, заточили в монастырь, где она провела остаток своих дней. Лжедмитрия провозгласили царем, но его правление продолжалось менее года. Введение при Дворе западных обычаев и поступки самозванца, явно направленные против русских, быстро лишили его сторонников. Говорят, что отказ Лжедмитрия постоянно осенять себя крестным знамением, спать после обеда и ходить в баню каждого убедил в том, что он не был истинно русским. Его убили, прах вложили в пушечный заряд и выстрелили из орудия в сторону Польши.

На этом российские беды не кончились. За пять последующих лет на троне в Кремле побывали еще четыре царя, но все продержались недолго и были свергнуты. Шведы напали на Россию и захватили Новгород, объявился второй Лжедмитрий, шайки разбойников наводнили землю, поляки заняли Москву и захватили Кремль. В стране, в которой воцарился хаос, появились два героя. Один — князь Дмитрий Пожарский, а второй — купец Кузьма Минин, торговец мясом из Нижнего Новгорода. Им удалось собрать народное ополчение, отбросить завоевателей и освободить Кремль. По сей день им стоит памятник в Москве.

Никогда еще не созывался на Руси столь представительный Земский собор, в который вошли бояре, духовенство, купцы, казаки. Им всем предстояло избрать нового царя. Выбор россиян, наконец, остановился на внучатом племяннике Ивана Грозного Михаиле Романове, потомке Анастасии, которую так любил Царь. В то время Михаилу было всего шестнадцать, и он жил со своей матерью почти что в ссылке в монастыре в трехстах километрах от Москвы.

К этому юноше прибыла большая депутация и стала упрашивать его занять царский престол. Он много раз отказывался «со слезами и великим гневом». Мать его настаивала на том, что он слишком молод, но посланцы Земского собора в конце концов одержали верх, и Михаил обещал приехать в Москву.[11]

Постоянные войны опустошили страну. Крыши теремов в Кремле сгорели, окна были выбиты. Бесчисленные сокровища разворовали, и тогда самая богатая купеческая семья Строгановых, торговавшая шелком, икрой и сибирскими мехами, предоставила средства на снаряжение Михаила и его возвращение в Москву. Согласно обычаю, к коронации каждого царя полагалось изготовить новый венец. И несмотря на бедственное состояние казны, для Михаила сделали великолепный золотой венец, усыпанный огромными рубинами чистой воды, изумрудами, бриллиантами и сапфирами. С того момента, когда этот венец был торжественно возложен на голову Михаила, началось правление новой династии, которой предстояло стоять во главе Российского государства более трехсот лет.

Михаил царствовал тридцать два года. Хотя ему самому были в тягость государственные дела, он окружил себя способными советниками, и постепенно страна вернулась к мирной жизни. Во время правления Михаила Романова были возведены высокие, напоминавшие готические, башни кремлевской стены. Самая знаменитая из них, Спасская башня с огромными часами, была спроектирована в 1625 году англичанином Христофором Головеем, а русский архитектор придал первоначальному проекту черты национального стиля. Михаил Федорович начал также восстанавливать царские дворцы в Кремле, которые были почти полностью разрушены во времена многочисленных переворотов.

Царь Михаил был задумчив и кроток. Он редко позволял себе улыбнуться или засмеяться на людях. Однако в кругу семьи Государь часто был весел, он держал при Дворе многочисленных шутов и карликов, разодетых в ярко-синие либо красные платья. Он любил петь народные песни, и предметом его особой гордости был орган, заказанный в Голландии. Не отличаясь крепким здоровьем, Михаил редко участвовал в выходах. А когда приходилось это делать, ему было так трудно передвигаться в тяжелом царском золотом наряде, что боярам случалось поддерживать Государя. В 1645 году неожиданно умерли два старших сына Михаила, и Царь был так потрясен горем, что рыдал день и ночь и всего через несколько месяцев, 15 июля 1645 года, и сам сошел в могилу, не перенеся ударов судьбы. По мнению докторов, причиной его смерти была скорбь по любимым сыновьям.

* * *

Для России семнадцатый век был временем значительных перемен. Новые идеи стали проникать в прежде изолированную от мира Московию — идеи, которые породили грандиозные последствия в следующем, восемнадцатом столетии.

Второй царь из рода Романовых, Алексей, правил уже изменившейся страной. Современник английского короля Карла II, он царствовал тридцать лет. Алексей был воспитан в традициях старой Московии, но вместе с тем он заигрывал и с поборниками нового, проявляя в своих поступках уважение к прошлому и тягу к нововведениям. Он вступил на трон, как и его отец, в шестнадцатилетнем возрасте. Это был молодой человек атлетического телосложения, ростом под два метра. Алексей долгое время жил в деревне и пристрастился к охоте. Он особенно любил соколиную охоту, забаву рыцарских времен, в которой достиг таких успехов, что написал руководство для сокольничих. В семнадцать лет Царь выбрал себе в жены набожную девушку, Марию Милославскую, любившую старинный уклад. Алексей и сам был столь глубоко верующим, что его прозвали «Боголюбцем». Он так искренне принимал все церковные догмы, что в двадцать лет, под давлением тогдашнего строгого патриарха, официально отменил скоморошество и прочие любимые народом развлечения. (Это действие одобрили бы все европейские пуритане; строгий период в России совпал со временем, когда Кромвель в Англии запретил народные обряды танцев вокруг майского дерева и театр.)

Набожность Алексея была безграничной, и его доктор, англичанин Самюэль Коллинз, писал: «Он никогда не пропускает церковной службы. Если он здоров, то идет в церковь, а когда болен, церковь приходит сама в его покои. В дни поста он часто посещает заутрени, выстаивая подряд по четыре, пять, а то и шесть часов, отвешивает земные поклоны, иногда до тысячи, а по великим праздникам — полторы тысячи. Во время поста он обедает не чаще, чем три раза в неделю, а между этими трапезами позволяет себе съесть за один раз только ломоть черного хлеба с солью, соленых грибов или огурец, запивая эту еду кружкой некрепкого пива. Он свято чтит Великий пост все семь недель и ест рыбу лишь два раза. Одним словом, никто не превзойдет его в строгости соблюдения поста. Можно считать, что он постится восемь месяцев в году.»

Алексей был соткан из противоречий. По натуре добрый и внимательный к людям, он приобрел себе немало друзей, однако иногда Алексей мог выйти из себя и в гневе осыпать оскорблениями приближенных. Однажды он пинками вытолкал своего дядю с заседания боярской думы. И этот человек, строго соблюдавший посты и проводивший многие часы в молитвах, в то же время любил роскошь и помпезные зрелища.

При Алексее придворные церемонии стали еще более сложными, чем в былые времена, а витиеватое обращение к Царю непомерно длинным и изощренным. В пространном титуле Царя нельзя было ошибиться даже незначительно, за одно случайно опущенное слово виновника сурово наказывали. Однажды сокращенное обращение к русскому царю в государственном документе стало поводом для войны с Польшей. Как «ясное солнце», Алексей восседал на серебряном с позолотой троне в окружении знатных бояр в подбитых горностаем богатых одеждах. Его посох и корона сверкали драгоценными камнями. Царское платье для торжественных церемоний было таким тяжелым, что в нем практически невозможно было двигаться.

Царь Михаил начал восстановление разрушенных дворцов Кремля, а при Алексее они приобрели особенно роскошный вид. Оконные проемы, порталы и парапеты возведенного при нем Теремного дворца сложены из белого камня, отделаны резьбой с растительным орнаментом и ярко расписаны изображениями зверей и птиц. Государь пригласил строить себе палаты польских и других иностранных архитекторов. Стены дворца были обиты позолоченной тисненой кожей, а потолки отделаны благородными металлами. В опочивальне Алексея скамьи были обиты венецианским бархатом, а над огромной резной кроватью возвышался балдахин из парчи и шелка. Покрывало вышили дочери Царя, и на этой широкой постели, по словам Коллинза, «не покрытой простынями, Царь возлежал в рубахе и панталонах под дорогим одеялом из соболей».

Алексей любил послушать странников, приходивших из разных уголков России, и при его дворе постоянно жили искусные рассказчики и сказители. Именно он положил начало почтовой связи в стране, а в середине семнадцатого века отправил первую экспедицию в Китай для налаживания торговых отношений. В результате караваны с китайским чаем стали регулярно прибывать в Россию, и чай быстро приобрел такую популярность, что превратился в национальный напиток. Даже в то суровое время, когда Алексей запретил развлечения, он оставил при себе рассказчиков и не отказался от встреч с иноземцами, привозившими из Западной Европы механические чудеса, которые приводили Царя в восхищение. В своей любимой летней резиденции, Измайлово, расположенной в окрестностях Москвы, он держал в клетках разных животных; там и тут стояли ветряные мельницы, совершенно не похожие на русские, и беседки. В то время, когда на Руси появлялись новые идеи, величайшей страстью Царя, наряду с соколиной охотой, было садоводство. Он посылал за семенами и редкими растениями в разные страны и с гордостью показывал выращенные в Измайлово такие редкости, как венгерские груши, бухарские дыни, инжир, хлопчатник и перец. Государь особо восхищался редким сортом благоухающих роз, присланных ему из Фландрии.

В семнадцатом столетии повсюду в Европе стиль художественного оформления становился все более пышным. Алтари испанских церквей покрывали узорами из золота, английское серебро — элегантным растительным орнаментом. Французы эпохи Людовика XIII носили платья с гофрированными и украшенными дорогими кружевами воротниками. В России декоративное искусство также достигло вершины своего великолепия. Церковь, использовавшая для проведения богослужений богатую утварь, способствовала созданию замечательных художественных изделий из золота и серебра, предметов, украшенных финифтью, книг с превосходными иллюстрациями, великолепных образцов шитья и резьбы.

По русскому обычаю для икон изготавливали специальные обрамления, называемые окладами, выполненные из золота и серебра и покрывавшие почти сплошь всю поверхность иконы, так что видны были лишь изображения рук и лики святых. Московские золотых дел мастера превратили оклады в выдающиеся произведения искусства. Оклады чеканили или гравировали по золоту и украшали эмалью. Иконы увешивали ожерельями из драгоценных металлов, увенчивали лики нимбами из жемчугов и самоцветов, украшали серьгами. На изображениях святых со лба свешивались бусы из жемчуга и драгоценных камней.

Ювелиры, каллиграфы, печатники и художники-миниатюристы объединяли свои усилия, чтобы сделать молитвенники и Евангелия как можно наряднее. Для священных книг изготовляли роскошные кожаные переплеты, книги украшали пластинками из слоновой кости или чеканкой и сканью. Используя художественные идеи Востока и Запада, мастера переосмысливали их, создавая оригинальный русский стиль. Славянский орнамент в виде листьев плюща на красном, синем, зеленом или золотом фоне сочетался с восточными орнаментами — персидскими, арабскими и индийскими. Фантастические сказочные животные и драконы, птицы и змеи причудливо переплетались с яркими листьями и цветами.

Ризы священников украшали жемчугом и драгоценными камнями. В золотошвейных мастерских, которые находились в ведении царицы, вышивальщицы клали стежок за стежком на покровы и плащаницы, их украшали жемчугом, самоцветами, золотой и серебряной нитью так искусно, что они могли соперничать с живописью иконостаса и росписью стен.

Художественные достижения мастеров Оружейной палаты во время правления Алексея оказались непревзойденными. Под талантливым руководством Богдана Хитрово Оружейная палата стала центром искусств и ремесел. Хитрово был военачальником и дипломатом, судьей и строителем, и хотя сам не создавал произведений искусства, хорошо понимал проблемы художников и ремесленников. Хитрово знал, как можно поддержать и чем ободрить мастера, отзывался на новые идеи. За двадцать шесть лет пребывания на своем посту он сумел превратить Оружейную палату в разветвленную сеть цехов и мастерских, специализировавшихся на изготовлении самых различных художественных изделий, — замечательное учреждение, оказавшее влияние на всю страну.

Западные идеи проникали на русскую землю из Польши и Украины с иностранцами, число которых с каждым годом увеличивалось. Хитрово поощрял стремление художников Оружейной палаты не только учиться у восточных мастеров, но и заимствовать лучшее у западных специалистов, вырабатывая при этом свой национальный стиль. Оружейники занимались изготовлением богато украшенного оружия и конской сбруи, а также разнообразной посуды для государя. Художники иконописной мастерской создавали не только иконы, но и гербы, хоругви, мебель и предметы домашнего обихода. Они изобретали узоры для тканей, рисовали географические карты, писали фрески и иллюстрировали рукописи. Молодых подающих надежды художников, прибывавших со всех концов страны, определяли в ученики к мастерам Оружейной палаты; таким образом возникла царская школа иконописи. Самым даровитым художником того времени был Симон Ушаков; благодаря своему яркому таланту, он уже в двадцать один год стал жалованным иконописцем. Ушаков особо интересовался западной религиозной живописью и внимательно изучал ее в годы своего становления как самобытного художника. Его не зря называли «славянским Рафаэлем». Положение, которое Ушаков занимал при российском дворе, не уступало тому, которое имел Бенвенуто Челлини в Италии. Золотые и серебряные кубки, созданные Симоном Ушаковым для царской семьи, были столь же прекрасны, как его фрески и иконы.

Художественный вкус Алексея Михайловича оказал большое влияние на стиль декоративного убранства, характерный для его царствования. Он любил зеленые и синие тона, и учитывая его пристрастия, эмальеры применяли гармоничное сочетание оттенков зеленого, синего, белого и желтого, изредка дополняя их красным. Царя интересовали традиции православной церкви и стили, распространенные в Константинополе, поэтому на покрытых эмалью предметах расцветали турецкие орнаменты из тюльпанов, листьев и гвоздик. Изделия, украшенные чернью и филигранью, приобрели более нарядный вид, и они стали широко применяться в быту. Страсть Царя к великолепию и роскоши проявлялась при изготовлении предметов церковного обихода. Ковчеги со святыми мощами делались из золота с эмалью или из слоновой кости; потиры, купели и чаши производили из чеканного или покрытого эмалью золота, такие же приемы использовали и при изготовлении распятий, подсвечников и паникадил. Крупные сверкающие камни придавали чрезвычайно богатый вид этим изделиям. Иконостасы становились все выше, и число их ярусов увеличивалось, их украшали золотыми и серебряными рамами или золоченой резьбой по дереву. В алтарях престолы накрывали одеждами, богато расшитыми золотыми и серебряными нитями, царские врата отделывали листовым чеканным золотом.

По иронии судьбы, церковное искусство достигло наивысшей точки расцвета, необычайной пышности и совершенства как раз в то время, когда церковь стала утрачивать свое безграничное влияние на художественную жизнь страны. В 1652 году российским патриархом стал Никон. Человек энергичный, он боролся за то, чтобы русскую православную церковь признали как единственно истинную на всем Востоке, и тем самым вызвал церковный кризис. Никон вознамерился реформировать службу в русском храме и уничтожить отклонения от древней греко-византийской формы богослужения, которые, постепенно проникая в каноническую службу, были приняты в России. Он ратовал за исправление текста церковных книг и некоторых ритуалов. На первый взгляд, многие из предлагаемых изменений были незначительными, но каждое слово молитвенника, веками употреблявшееся верующими, было уже освящено традицией. Никон запретил строить церкви с шатровым завершением в русском стиле и с числом куполов более пяти.

Многие православные восприняли эти перемены как посягательство на истинную церковь и на сами основы русской жизни. Назвав себя «староверами», они навсегда порвали с официальной церковью и тем самым вызвали раскол, который так и не удалось преодолеть. Борьба продолжалась долгие годы. Группы староверов укрывались в своих церквях. Многие были готовы принять не только ссылку, но даже и смерть ради того, чтобы креститься двумя пальцами, как это было ранее принято на Руси, а не тремя, как предписывалось новыми правилами. Раскол имел длительные и печальные последствия. Официальная церковь потеряла множество искренних и умных приверженцев. Она утратила также свои самые существенные преимущества — единство и независимость. В конце концов церковь оказалась настолько обескровленной, что была вынуждена склониться перед государством. В Петровское царствование, когда умер патриарх, новый не был назначен, и делами церкви стал ведать Синод под жестким контролем царя.

Впервые с домонгольских времен западный ветер снова стал проникать в Россию. В течение семнадцатого столетия число иностранцев, приезжавших на русскую землю, непрерывно росло. Они привозили с собой свои обычаи и идеи. Когда Иван Грозный в 1571 году присоединил Новгород, он перевел в Москву многих жителей этого города, включая и ганзейских купцов. Для них и немецких ремесленников, захваченных в плен во время Ливонских войн, в Москве было создано специальное поселение, которое получило название Немецкой слободы. Это, однако, не означало, что там жили одни немцы. Многие из шотландских, французских и шведских наемников Ивана Грозного селились там же, когда истекал срок их службы Царю. Название слободы скорее объясняется тем, что слово немец произошло от русского слова «немой», то есть не умеющий говорить, или «не мой», то есть чужой, иностранец. И поначалу в русской среде между этими чудаковатыми иностранцами из разных стран не делали различия и всех их называли «немцами».

Приехав в Россию в 1553 году, Ричард Ченслер насчитал при дворе три сотни иностранцев. Вслед за англичанами, прибывшими для налаживания торговли, вскоре появились и голландцы. В 1571 году, когда на Москву совершили набег крымские татары, сжигая и убивая всех и вся на своем пути, семеро английских врачей и аптекарей сумели спастись в этой бойне, спрятавшись в подвалах своих домов в Немецкой слободе. В начале семнадцатого века Олеарий насчитал в этом поселении тысячу иностранцев, а спустя несколько лет очевидцы уже писали просто, что там их «множество». В 1652 году улицы заполняли люди самых разных национальностей — можно было встретить татар, болгар, армян, сербов, нищих странников из Палестины, итальянцев из Генуи и Венеции, шведов и шотландцев. Большая греческая колония основала собственный монастырь недалеко от Кремля; затем греки заняли целый квартал в слободе. Иностранцы, которым уже не хватало места в Немецкой слободе, селились по всему городу.

Иерархи православной церкви были чрезвычайно встревожены ростом влияния этих еретиков и в 1652 году убедили Алексея Михайловича в необходимости найти новое, более обширное место для слободы иностранцев на реке Яузе в восточном предместье столицы. Иноземцам дали по наделу земли, в соответствии с профессией или родом занятий. В 1649 году, когда король Карл I был свергнут Кромвелем, Царь Алексей предоставил убежище многим роялистам. Эти люди, носившие славные шотландские имена Дроммонд, Огильви, Кроуфорд, Лесли поступили на русскую службу. Среди них был дерзкий баловень судьбы генерал Патрик Гордон. В течение девяти лет личным врачом Царя был доктор Сэмюэль Коллинз, сын викария из Брейнтри, получивший образование в Кембридже, а ученые степени в Падуе и Оксфорде. Множилось число иностранных посольств. В 1664 году в свите английского посла графа Карлайла прибыл поэт английской Реставрации Эндрю Марвел, который передал царскому Двору свои блестящие послания, сочиненные на латинском языке.

Интервенция поляков в Смутное время и непрерывные войны с ними в годы правления Царя Алексея в конце концов завершились воссоединением Украины с Россией, что вызвало массовый приток в Москву украинских ученых, дворян, купцов и простолюдинов, поступавших на русскую службу. Поляки принесли в Россию наряду с увлечением западной живописью целый ряд нововведений — если говорить о стиле одежды, то стало модным украшать шляпы перьями. В середине семнадцатого века Алексей пригласил Симеона Полоцкого, белорусского монаха, проповедника и поэта, одного из самых просвещенных людей своего времени, занять влиятельную должность наставника его детей, как мальчиков, так и девочек.

Заставляя иностранцев селиться в одном месте, церковные иерархи хотели оградить русское население от еретических идей; на деле вышло обратное. Немецкая слобода стала европейским городом в миниатюре, в котором русские могли знакомиться с европейскими обычаями и нравами. В конце семнадцатого века Немецкая слобода составляла пятую часть Москвы. В ней проложили прямые широкие улицы, окаймленные стройными рядами деревьев, устроили площади и фонтаны. Двух- и трехэтажные дома возводились по европейским образцам; их украшали карнизами, пилястрами, колоннами и большими застекленными окнами. По цветущим садам и паркам были разбросаны пруды и павильоны. В Немецкой слободе был и театр, в котором однажды Царь Алексей посмотрел постановку «Орфея», что впоследствии вдохновило его на создание собственного театра. В 1687 году по инициативе Полоцкого учредили на западный манер Эллино-греческую академию, в которой преподавали греческий и латынь. Некоторые смелые и прогрессивно настроенные русские дворяне начали даже брить бороду носить европейскую одежду и курить табак.

Несмотря на все эти иноземные новшества, Царь Алексей, как и большинство русских, все же предпочитал жить в деревянных хоромах. В конце 1660-х годов, в то время, когда новые архитектурные идеи начали проникать в Россию, он построил в Коломенском самый русский из дворцов. Деревянный дворец поставили на крутом обрыве на излучине реки. В нем было 270 комнат и камор самых разных форм и размеров, соединенных коридорами и переходами. Подобно царскому терему из русских сказок, дворец представлял собой чудо деревянного зодчества, в котором воплотилось все разнообразие русских архитектурных форм. Сотня куполов-луковок, башен, шатров и шпилей, фронтоны в форме сердца, арки, балконы и лестницы — все это сверкало золотом и переливалось яркими красками, — синими, зелеными и красными, все это было украшено множеством ярких птиц и медальонов, вырезанных на пилястрах и карнизах. Три тысячи слюдяных окон искрились на солнце, а стены внутренних покоев были расписаны Симоном Ушаковым.

Хоть внешне дворец выглядел как чисто русский, в покоях встречались смелые новинки, заимствованные у иноземцев — зеркала, мебель в западном стиле и множество любимых Алексеем механических устройств. Там же был трон с фигурами двух грозно оскалившихся львов по бокам. Коломенское стало вершиной русского деревянного зодчества. В то время его называли восьмым чудом света.

К концу семнадцатого столетия церкви и другие здания, вновь возводимые в Москве, стали утрачивать чисто русский облик. В многоэтажных каменных и кирпичных домах, окрашенных в яркие цвета и отделанных белыми колоннами, отражались тенденции, заимствованные в Польше и на Украине. Этот новый архитектурный стиль, получивший название «московское барокко», оставался в моде совсем недолго; он одновременно был концом одного и началом другого художественного периода, — предвестником тех драматических перемен, которым предстояло коренным образом изменить старый московский уклад жизни.

С возрастом Царь Алексей, несмотря на свою глубокую набожность, все больше менял свои привычки. В 1669 году скончалась его верная супруга, воспитанная в старых традициях. Алексей, которому было всего сорок лет, начал подыскивать себе новую жену. Он любил бывать в доме одного из своих ближайших советчиков, Артамона Матвеева, культурного и образованного боярина, читавшего по-гречески и по-латыни и владевшего большой библиотекой, в которой были книги Гомера, Аристотеля и Вергилия. Матвеев был женат на дочери шотландца, Марии Гамильтон, и в их доме часто устраивались музыкальные вечера, абсолютно не похожие на традиционные московские приемы. Приглашенные дамы были одеты в европейское платье и непринужденно общались с гостями. Однажды на одном из таких вечеров Алексей заметил воспитанницу Матвеева, Наталью Нарышкину, дочь небогатого землевладельца татарского происхождения, жившего в отдаленной части России. Наталья приехала в Москву и жила в доме Матвеевых. Высокая, темноглазая, с иссиня-черными волосами, она совершенно очаровала Алексея. «Передай этой голубке» — сказал он Матвееву, — «что я постараюсь найти ей жениха». На следующий день он послал ей царский перстень, и Наталью пригласили на смотрины невест. На свадьбе Алексея и Натальи, состоявшейся 1 февраля 1671 года, вопреки русской традиции, исполнялась инструментальная музыка.

С тех пор, даже при дворе, женскому уединению в тереме пришел конец. Алексей души не чаял в молодой супруге и никуда не хотел выходить без нее. Она разделяла его забавы, сопровождала его в церковь и даже появлялась на улицах в открытой карете.

Двор превратился в странную смесь русских и западных обычаев. Впервые Алексей завел придворного портретиста, и в 1671 году был написан портрет Царя, а затем Натальи и некоторых приближенных. Алексею всегда было по душе драматическое действо церковных служб и придворного церемониала, а теперь Государь стал открыто покровительствовать театру. С благословения своего духовника, он построил «комедийную хоромину» в Преображенском. Там давала представления немецкая труппа, разыгрывая истории Юдифи и Эсфири, длившиеся долгие часы, после чего музыкальные развлечения и пиры продолжались далеко за полночь. Чтобы доставить удовольствие Наталье, Царь поощрял сочинение пьес и даже в самом Кремле велел построить Нескучный дворец, наружные стены которого были расписаны фресками зеленого цвета, любимого цвета Алексея. Он содержал первую русскую актерскую труппу, положив тем самым начало многовековой традиции поддержки театра царской семьей.

У Алексея от первой жены было 13 детей, но почти все его сыновья умерли в младенчестве. Из двоих оставшихся в живых Федор отличался слабым здоровьем, а Иван был косноязычным, и к тому же почти слепым. Поэтому Царь несказанно обрадовался появлению на свет 30 мая 1672 года здорового мальчика, которого назвали Петром. Кремлевские колокола возвестили стране о рождении царевича.

8. ВЕЛИКИЙ ПЕТР

Царь Алексей был счастлив и горд тем, что юная Наталья родила ему здорового сына, и он предпринял необычный шаг — отправил посланцев к европейским дворам с известием об этом счастливом событии. Был испечен церемониальный пряник весом около ста килограммов с рельефным изображением двуглавого орла — самый большой пряник, когда-либо виденный на Руси. Стреляли пушки, по всей стране звонили в колокола. Может, именно поэтому Петр всю жизнь любил шум празднеств, фейерверки и стрельбу. Он рос любознательным и изобретательным мальчиком, исполненным жизненных сил, и отличался непреклонной волей.

Неожиданно, после такого радостного начала новой, супружеской жизни, Алексей скончался в 1676 году в возрасте сорока семи лет, проболев совсем недолго и оставив беззащитными свою молодую жену и четырехлетнего сына. Еще в дни правления Царя Алексея его старший сын от первой жены был объявлен наследником, но никто не мог предположить, что слабый здоровьем Федор переживет своего отца. Почти сразу после погребения Царя в Архангельском соборе между семьями его первой и второй жены разгорелась непримиримая вражда в борьбе за власть. Шесть лет спустя Федор умер, и во время непрочного перемирия между воюющими кланами Петр и его умственно отсталый сводный брат Иван были вдвоем коронованы на царство. Несмотря на кажущееся согласие, борьба за власть продолжалась, и след от этих непрерывных и порой кровавых интриг навсегда остался в памяти Петра. Он возненавидел Кремль с его сумрачными теремами и лабиринтами переходов, которые в сознании юного Царя связывались лишь с чувством ужаса и страха. Петру было десять лет, когда охранявшие дворец стрельцы взбунтовались и жестоко расправились со сторонниками его матери. Схватив добросердечного Артамона Матвеева, его на глазах Петра сбросили на копья дворцовой стражи, находившейся во дворе. Спрятавшегося брата Натальи Нарышкиной выволокли из его убежища и зверски убили. Петра вместе с матерью и двумя младшими сестрами отправили в загородный дворец Царя Алексея в Преображенское в окрестностях Москвы.

Изредка Петра привозили в Кремль для участия в церемониях. Тогда малолетний Царь сидел на специально изготовленном двойном троне бок о бок со своим немощным братом Иваном в окружении двенадцати здоровенных стражников с секирами. Он настороженно прислушивался к наставлениям, которые нашептывала ему сквозь занавешенное окошечко в спинке трона умная и честолюбивая старшая сводная сестра Софья, назначенная регентшей.

За городом Петр мог бродить по полям и по улицам слободы предоставленный самому себе. Юный Царь верховодил большой компанией своих сверстников. Петр любил играть в войну, и ему еще не было двенадцати, когда он получил разрешение построить деревянную «потешную фортецию» на участке рядом с домом, где жила его семья. В этой крепости было все — башни, бастионы и земляные валы. Он научился возводить стены из кирпича и работал вместе с мастеровыми. Петр умел также стрелять из пушки и, вовлекая в свои игры сыновей сокольничих, егерей, конюхов и прочий придворный люд, муштровал их и заставлял участвовать в баталиях. Сыновья бояр, прослышав о столь увлекательных занятиях, вскоре вместе со своими слугами переехали из Москвы в Преображенское и присоединились к воинским забавам. Они тоже были зачислены в роты. Один из друзей Петра привел смышленого парня по имени Александр Меншиков, которого, по преданию, он увидел продававшим пирожки с мясом на Красной площади. Меншиков стал лучшим другом Петра и его сподвижником. Уже в юношеском возрасте у Петра было два батальона примерно в 300 человек, одетых в придуманную им форму бутылочного цвета. Эти товарищи по играм, которых он назвал «потешным войском», в дальнейшем составили ядро Преображенского и Семеновского полков, элитной гвардии русской армии, просуществовавшей до самой революции.

Еще в молодости Петр усвоил принцип, которому следовал всю жизнь: продвижение по службе должно производиться по заслугам, а не по знатности происхождения. (До тех пор, пока Царь не почувствовал, что набрался достаточно опыта, он сам состоял на службе в малых чинах.) Это поразительное нововведение в обществе, в котором каждое утро знатные приближенные рассаживались на приеме у царя в соответствии со скрупулезно просчитанною степенью своей родовитости, было поистине революционным.

Однажды пятнадцатилетний Петр обнаружил в одном из строений, принадлежавших Романовым, парусник необычной конструкции. Это было английское судно, возможно, подарок английской королевы Елизаветы I Ивану Грозному. Петр спустил его на воду и разыскал старого голландского шкипера, который научил Царя ходить под парусами. Это было настоящим откровением — лодка, плывущая против ветра; такого русские еще не знали. Так родилась всепоглощающая страсть Петра к кораблям и морю, длившаяся всю его жизнь. Из-за этой страсти история России совершила крутой поворот.

Петр превращался в исполина — человека ростом более двух метров, с отменным аппетитом, богатырской силой и завидной выносливостью. Голыми руками он мог согнуть серебряную тарелку, как лист пергамента, свалить дерево, подковать лошадь. Он любил и знал механику и отличался ненасытной любознательностью. Всю свою жизнь, увидев какое-нибудь приспособление, часовой механизм или навигационный прибор, Петр, как правило, с первого взгляда определял его назначение, без труда разбирал его и снова собирал. Его привлекали многие ремесла. Он освоил каменную кладку и приобщился к плотницкому делу. В итоге Царь приобрел четырнадцать профессий. Он умел вырвать зуб, отлить пушку и сшить сапоги. Подрастая, он все чаще наведывался в Немецкую слободу и подмечал там западные обычаи. Петр подружился в поселении иностранцев с искателем приключений из Женевы Франсуа Лефортом, поступившим на русскую воинскую службу, и смекалистым шотландцем генералом Патриком Гордоном, прибывшим в поисках удачи в Россию при Царе Алексее Михайловиче. С ними и с другими грубоватыми приятелями и подругами Петр научился пить спиртное, курить и разыгрывать непристойные шутки.

Петр мог выпить чрезвычайно много, и иногда, подобно своему отцу, наводил ужас на всех окружающих вспышками ярости. Однако он обычно довольно быстро трезвел, забывал о гневе и спокойно возвращался к серьезным делам.

В 1696 году, после смерти своего сводного брата Ивана, двадцатичетырехлетний Петр стал единоличным правителем России. Он с самых первых лет правления осознал свое призвание Царя. По его словам, это означало разрушить оковы незыблемых обычаев Московии и повести свою страну в новый день, который будет лучше сегодняшнего. Петр мечтал одним махом наверстать упущенное за два века татаро-монгольского ига. С восхищением наблюдая жизнь Немецкой слободы, Царь пришел к выводу, что для ликвидации двухвекового отрыва России следует как можно скорее перенять достижения западной культуры и техники. Уже на следующий год после смерти брата он принял поразившее всех решение — отправиться в Европу и увидеть все своими глазами. Ни один русский царь на протяжении шести веков не сделал шага за пределы своих владений, ни одного царя никогда не видели на Западе.

В марте 1697 года в Европу направилось Великое посольство, состоявшее из двухсот семидесяти человек во главе с генералом Лефортом, другом и неизменным советчиком Петра в дни его юности. Там были послы, окруженные свитой из молодых боярских сыновей в долгополых меховых шубах и шапках, украшенных жемчугами и драгоценными камнями, в сопровождении трубачей, барабанщиков, толмачей, купцов и шутов. Среди членов посольства были казаки, стражники с алебардами и прочим сверкающим оружием, и даже один князь с Кавказа, вооруженный кривой саблей, усыпанной драгоценными камнями. За одетым, как татарский хан, Лефортом шли десять дворян в просторных одеждах, пятнадцать слуг, оркестранты и четыре карлика. Что касается Петра, то он в матросском платье ехал инкогнито под именем Петра Михайлова. Посольство начинало путешествие на санях; сам же Петр отправился в Кенигсберг морем. Ожидая прибытия всей этой большой компании, Петр, не теряя времени, обучился артиллерийскому делу у одного прусского инженера и получил аттестат мастера.

Легко представить себе, как изумлены были европейцы при виде экзотической компании с Востока, но не верится, чтобы кого-то могло надолго ввести в заблуждение легко разгадываемое инкогнито Царя Петра. Его было трудно принять за обыкновенного матроса из-за огромного роста, пронзительного взгляда и властности, сквозившей в каждом жесте. Он и вел себя весьма странно. Петр везде требовал, чтобы ему показывали все. Он мог внезапно остановить прохожего и резко спросить: «Что это такое? Покажи мне!», бесцеремонно начав разглядывать дамские часы или сняв парик с незнакомого мужчины. В Ганновере, будучи в гостях у курфюрстины Софии, он, танцуя с придворными дамами, по ошибке принял пластинки корсета за ребра. «Чертовски твердые кости у этих немок», — воскликнул Царь.

Затем, покинув на время громоздкое Великое посольство, Петр с десятью спутниками спустился вниз по Рейну и по каналу в Голландию, где обосновался в городке корабелов Заандаме, недалеко от Амстердама. Там он поселился у самой дамбы в маленьком домике, арендованном у старика-плотника. Петру приходилось спать, согнувшись, на небольшой, встроенной в стену на голландский манер кровати, под которой в ящике он хранил картошку для ужина. В одежде местного матроса Царь ходил работать на верфь. Голландцы были поражены его ростом и повадками и заявляли, что им никогда не приходилось видеть человека, так быстро «бегающего, прыгающего и взбирающегося по реям». Никто не верил в его инкогнито, и уже через восемь дней народ толпами стекался к небольшому доку, чтобы наблюдать за тем, как работает Петр. А Царь терпеть не мог, чтобы на него глазели и, путешествуя, старался избегать посторонних взоров. На этот раз ему удалось укрыться от зевак за высокими стенами верфи Ост-Индской компании в Амстердаме, и там, оставленный в покое на три месяца, он научился строить фрегаты и получил свидетельство корабельного мастера от начальника верфи.

Через несколько месяцев часть Великого посольства перебралась в Англию, где за необычными иностранцами толпами ходили лондонские зеваки. Во время посещения парламента Петр настоял, чтобы ему позволили подняться на самую верхнюю галерею, откуда он мог бы незамеченным наблюдать за ходом заседания и слушать прения. Но и в этот раз ему не удалось остаться в тени. В Дептфорде-на-Темзе Петр продолжил изучение корабельного дела. Познакомившись с русским Царем, потрясенный епископ Солсберийский Барнет записал: «После того, как я стал часто с ним видеться и подолгу разговаривать, я сумел оценить глубину Божьего провидения, которое вручило такому неистовому человеку абсолютную власть над столь большой частью земли».

Путешествуя по западным странам, Петр заполнил записями о своих наблюдениях множество тетрадей. Его интересовало все, многое стоило занести в путевые заметки. Он поработал на бумажной фабрике, где освоил производство бумаги замечательного качества, овладел искусством гравирования. На острове Тексель Петр научился разрезать китовую ворвань, в Лейдене постигал анатомию человеческого тела и наблюдал за хирургическими операциями. Проходили месяцы, и он побывал в Клеве, Лейпциге, а затем в Дрездене, где внимательно осмотрел художественные галереи, и наконец — в Вене. Он предполагал направиться в Венецию, но Великому посольству пришлось прервать пребывание на Западе из-за стрелецкого бунта в Москве; Царь поспешил домой, где беспощадно расправился с бунтарями.

Петр навсегда сохранил любовь к путешествиям по Европе и впоследствии посещал Амстердам, Гамбург, Копенгаген и Любек. Он побывал в замке Вюртемберга, чтобы своими глазами увидеть то место, где Мартин Лютер запустил чернильницей в дьявола, и сделал краткую запись в книге посетителей: «Сия история лжива. Чернильные кляксы свежие». В 1717 году он побывал в Париже. Петр не раз вскакивал в кабриолеты и ездил по улицам, чтобы как можно лучше узнать город. Он поселился в Марэ, в особняке, ранее принадлежавшем герцогу Ледигьеру, и оттуда отправился посмотреть, как работают в Арсенале, расположенном всего в квартале от места его жительства. Петр посетил гобеленовую мануфактуру и Jardin des Plantes[12] наблюдал за изготовлением карет и работой литейщиков на металлическом заводе. Однажды он поднял на руки семилетнего Людовика XV. К великому изумлению мадам де Ментенон, он как-то раз ворвался в ее спальню, чтобы взглянуть на последнюю и самую знаменитую фаворитку короля-солнца Людовика XIV, и побеседовать с ней. Версаль не произвел на русского Царя особого впечатления. Он говорил, что резиденция короля похожа на «голубя с орлиными крыльями». О мадам де Ментенон он не позволил себе отозваться столь же неучтиво.

Во всех своих путешествиях, где бы Петр ни оказывался, он отбирал людей для службы в России — специалистов самых разнообразных профессий, инженеров, хирургов, художников. В Англии он нанял британских моряков, пушкарей, золотых дел мастеров, астрономов и математиков. Только во время пребывания за границей Великого посольства удалось пригласить в Россию более восьмисот человек, искусных в различных ремеслах.

Уже в ранней юности своевольный Петр, часто посещая Немецкую слободу, возмущал священников и бояр, приверженцев старины, тем, что брил бороду и курил табак. Носить бороду считалось делом чрезвычайной важности для русского; это был символ настоящего мужчины и истинно верующего. Жители России относились с каким-то религиозным благоговением к своей бороде, тем более, что она отличала их от иноземцев. У бояр были длинные шелковистые бороды, которые они тщательно расчесывали и расправляли на широкой груди. Они полагали, что отсутствие бороды и усов придает мужчине сходство с обезьяной. (На самом деле, сочетание усов и гладко выбритого подбородка делало Петра похожим на кота, и именно так его часто изображали на народных лубках.)

После возвращения Великого посольства из-за границы Петр взялся за изменение привычного народу жизненного уклада и прежде всего посягнул на символ старой Московии, бороду. В Преображенском он взял ножницы в руки и сам стриг бороды находившимся там боярам. С той поры всех, кто являлся бородатым ко двору, тут же брили придворные шуты. Брадобреи дежурили во въездных воротах Москвы, и каждого входившего или въезжавшего мужчину, за исключением священников и крестьян, тут же насильно брили.

В консервативной Москве на такие поступки Царя взирали с непритворным ужасом и считали их великим грехом. Мужчины прятали свои отрезанные бороды под подушки. Джон Перри, английский инженер, приглашенный на службу Царем, рассказал: повстречав одного только что обритого русского плотника, он спросил его шутливо, что же тот сделал со своей бородой. В ответ плотник сунул руку за пазуху и, вытащив из-под рубахи бороду, объяснил, что по возвращении домой он спрячет ее, чтобы бороду положили в гроб вместе с ним, иначе он не сможет должным образом предстать перед Святым Николаем. Позже Петр несколько ослабил свои требования и разрешил мужчинам пользоваться привилегией: носить бороду, выплачивая за это особый налог. В качестве налога с именитых брали сто рублей в год, а с простолюдинов — одну копейку. Однако, несмотря на усилия Петра, борода оставалась для русских символом истинной веры и приверженности старым обычаям.

Петр велел также обрезать длинные рукава мужских кафтанов и приказал носить камзолы на западный манер, шляпы с загнутыми полями и туфли с пряжками. Образцы мужской одежды, скроенной по английской моде, были выставлены у городских ворот Москвы, и от всех торговцев, которые привозили в Москву товары и съестные припасы, требовали, чтобы они носили такую одежду. Если же у кого платье было длинным, он должен был заплатить штраф или встать на колени и обрезать полы кафтана на уровне земли. Перри отмечал, что «это всегда веселило публику, делалось с шутками и прибаутками, и вскоре от обычая носить длиннополые кафтаны отказались сперва в Москве, а затем и в других городах, которые посещал Царь». На священников и крестьян, как и раньше, это требование не распространялось.

Петр повел настоящую войну против женского затворничества. С той поры женщины должны были снять покрывала и головные платки и носить по английской или французской моде платье туго затянутое в талии с декольте. Но что еще важнее, Царь заставил отцов и опекунов поклясться, что они не станут женить и выдавать замуж своих детей против их воли. Он добился также разрешения обрученным беспрепятственно встречаться до свадьбы в течение полутора месяцев. В случае, если жених и невеста не понравились бы друг другу, помолвку можно было расторгнуть. Уходили в прошлое терема, кареты и сани с плотно задернутыми занавесками. Петр учредил даже специальный женский орден, орден Святой Великомученицы Екатерины.[13]

Прошли те времена, когда мужчины бражничали на пирушках, на которые не допускались женщины. После посещения Парижа Петр издал указ о проведении так называемых ассамблей. (А чтобы разъяснить своим подданным, что это такое, Царь в своем указе писал: «Ассамблея — слово французское, которое на русском языке одним словом выразить невозможно, но обстоятельно сказать: вольное в котором доме собрание или съезд делается не только для забавы, но и для дела; ибо тут может каждый друг друга видеть и о всякой нужде переговорить… и при том же и забава».) Кавалеры и дамы должны были являться на ассамблею в одежде западного образца, пить чай, прохладительные и крепкие напитки, есть варенье и шоколад, танцевать польские и немецкие танцы. Эти новомодные собрания не разрешалось пропускать; если какая-либо дама отклоняла приглашение из-за чрезмерной скромности, посылали солдат, чтобы они привели ее. Как и во всем, Петр сам подавал пример, и даже иногда на ассамблеях подносил музыкантам кружки с пивом.

Все нововведения Царя были настоящим переворотом в привычных, складывавшихся веками традициях. Но одежда, бороды и танцы — это лишь внешняя сторона петровской революции. Тысячи новых идей не давали Петру покоя. Среди сотни преобразований, введенных им в жизнь своих подданных, были и большие, и малые, он не оставлял без внимания даже мельчайшие детали быта россиян.

У России не было регулярной армии, и Царь решил создать ее. У России не было флота, и Петр построил его. Он основал навигационные и цифирные школы, в которых преподавали географию, политику и медицину, философию и астрономию. Он приучал страну к выращиванию картофеля и поощрял в России выведение различных пород лошадей. Он основал первую русскую газету, и по его приказу было выпущено шесть сотен книг, среди которых было руководство к написанию комплиментов, предложений руки и сердца и приглашений. Он привез в Россию иностранных актеров и музыкантов и построил театр на Красной площади. Петр учредил мануфактуру для производства писчей бумаги, а простой русский рабочий изобрел способ вощения бумаги, который далеко превосходил все европейские, за исключением венецианского. При нем были открыты мануфактуры по изготовлению кружев и ковров.

Когда в Сибири были впервые обнаружены и доставлены Петру произведения скифского искусства, Царь приказал собирать их и хранить как государственную коллекцию. Он открыл рудники для добычи полудрагоценных камней на Урале и послал Беринга с экспедицией для исследования Сибири. Он произвел реформу календаря[14], чтобы приблизить его к европейскому, и ввел гражданскую азбуку, которая почти без изменений сохранялась в России до 1918 года. Московские придворные ритуалы были упразднены — никто уже не кланялся до земли и не целовал края одежды и ногу Государя. Он послал сотни смышленых русских молодых людей в Европу, вначале для обучения навигации и инженерному делу, а потом и искусству. Петр называл их своими «птенцами» и в течение всей жизни отбирал таких молодцев из всех слоев общества. Из группы «птенцов-художников» вышло три выдающихся живописца, все незаконные сыновья именитых родителей — Иван Никитин, Алексей Антропов и Андрей Матвеев. (Матвеев, обучавшийся в течение двенадцати лет живописи в Лейдене и Антверпене, написал очень правдивый портрет Царя.)

Петр пытался открыть начальные школы для всех сословий, но и в этом случае, как во многих других его смелых нововведениях, он встретил противодействие со стороны тех, на поддержку которых мог бы рассчитывать. Консервативное боярство и духовенство воспринимали эти реформы как ересь. По их представлениям, на троне сидел Антихрист, выпускающий изо рта клубы дыма.

Отметая вековые традиции, Петр в то же самое время продолжал затяжную войну со шведами, поворотным пунктом которой стало сражение, вошедшее в двадцатку величайших баталий мира. В 1709 году под украинским городом Полтава Петр одержал решающую победу над противником, до тех пор считавшимся неуязвимым, и это свидетельствовало о превращении России в великую европейскую державу. Когда был заключен мир, Петра провозгласили первым российским императором и стали называть его «Великим».

Этот выдающийся Царь нашел время и для большой любви. Предметом его страсти стала ливонская сирота, простая девушка Марта Скавронская. Она была служанкой в доме лютеранского священника, который в 16 лет выдал Марту замуж за шведского драгуна из Мариенбурга. Драгун пропал без вести на полях войны, а Марту как военный трофей захватил один из русских солдат. Согласно легенде, ее в одной лишь сорочке привели к командующему, графу Борису Шереметеву; он накинул на молодую женщину солдатскую шинель и дал выкуп в несколько монет. Сначала Шереметев взял Марту к себе служанкой, но потом ближайший друг и соратник Петра Александр Меншиков заметил ее и перевез в свой дом, где она, возможно, стала его любовницей. Именно у Меншикова Петр впервые увидел Марту в 1703 году.

По настоянию своей матери Петр женился в семнадцать лет на боярской дочери Евдокии Лопухиной. Евдокия была тихой, суеверной девушкой, строго воспитанной в старых традициях. Брак их не был удачным: супруги не понимали друг друга и Петр не любил жену. В 1698 году, когда Царю исполнилось двадцать шесть лет, Евдокию заставили удалиться в монастырь, что было равносильно разводу. Ко времени первой встречи с Мартой у Петра уже перебывало несколько любовниц. Ему было тридцать лет, а его новой избраннице, веселой и добродушной девушке с большим чувством юмора, — двадцать. К тому же она была смышленой, женственной и очень преданной. Что еще важнее, Марта совсем не боялась Царя и случавшихся у него вспышек безудержного гнева, которые пугали даже самых храбрых мужчин из его окружения. В 1704 году у них родился первый сын. И мать, и ребенка крестили вместе в православной церкви; Марте дали новое имя — Екатерина. Петр прожил с Мартой еще семь лет, прежде чем, по его словам, «нашел время на ней жениться». К свадьбе, состоявшейся в 1712 году, Петр преподнес жене выточенный собственноручно подсвечник из слоновой кости.

У них было одиннадцать детей, из них пятеро сыновей, три Петра и два Павла. Почти все умирали во младенчестве, за исключением двух дочерей, Анны и Елизаветы. Для любого обыкновенного человека потеря девяти детей была бы трагедией, омрачившей всю жизнь. Но фигура Петра была столь титанической, что его личное горе историки почти не упоминали, считая смерть его детей мелкими подробностями, о которых вряд ли стоило говорить.

Красивая инкрустированная деревянная колыбель в форме лодки все еще стоит в Детской скромного дворца Петра в Летнем саду в Санкт-Петербурге. Она вызывает невольную грусть, так же, как и изображения целого ряда умерших во младенчестве большеглазых детишек с пухлыми, как у хомячков, щечками. Одному из маленьких Петров суждено было дожить до четырех лет. Когда умер этот ребенок, Петр заперся в своей комнате и несколько дней не покидал ее. Все были в ужасе. Наконец он разрешил войти лишь Екатерине и через некоторое время появился на пороге, обнимая ее, со словами: «Мы слишком долго горевали. Пора заняться государственными делами.»

Екатерина часто путешествовала с мужем и делила с ним тяготы многих военных походов. У Петра случались судороги, напоминавшие эпилептические припадки; возможно, они были следствием перенесенных в детстве потрясений. Одна Екатерина не испытывала страха при виде конвульсий, которые сотрясали все его могучее тело. Она обхватывала голову Петра руками, клала ее себе на колени и нежно гладила, пока конвульсии и боль не затихали и он не засыпал. Екатерина не умела писать, но когда Государь был в отъезде, она беспрерывно диктовала адресованные ему нежные письма и посылала супругу любимые им продукты. (Петр терпеть не мог иностранную пищу, он называл ее «иноземной отравой». Царь предпочитал русский стол, особенно любил огурцы и свинину в сметане.) И хотя Петру и Екатерине приходилось надолго разлучаться, любовь их выдержала испытание временем. Незадолго до смерти Петр короновал свою супругу, сделав ее Императрицей Екатериной I; но по существу она так и осталась простой женщиной, без особых претензий и капризов. Екатерина по-прежнему с удовольствием сама солила огурцы, варила варенье и хотела только одного — любить Петра.

Всю жизнь Петр был в постоянном движении, он путешествовал, воевал, инспектировал, строил. Зимой в своих легких санях он мог за день проехать больше сотни километров. В годы своего правления Государь никогда не оставался на одном месте более трех месяцев. В конце девятнадцатого века Валентин Серов запечатлел на своем живописном полотне этого великана с его неуемной энергией. Петр упорно и целеустремленно идет вперед в сопровождении архитектора, который старается не отстать от него. Чувствуется, что Царь преодолевает сопротивление ветра и идет быстрой походкой вечно спешащего человека, наблюдая за претворением в жизнь самого смелого из своих проектов, возведения Петербурга.

Людовик XIV, который был в свое время самым могущественным из европейских монархов, решил для прославления своего владычества построить единственный грандиозный дворец. Петр с присущим ему размахом задумал возвести целый город, новую столицу, обращенную лицом к Западу, символ передовых устремлений всей страны. Он повелел основать город в самом отдаленном северозападном уголке своего обширного царства, выбрав это место вполне сознательно из-за его близости к морю и к Европе.

Из Ладожского озера, крупнейшего озера Европы, река Нева устремляется к морю. У самого Финского залива она разветвляется на четыре рукава, образуя обширную заболоченную дельту. Под бледным северным небом лежит архипелаг, и его многочисленные острова омываются водами больших и малых речек и их притоками, — пустынный край с дикими темными лесами и серебристо-серыми болотами, протянувшимися до самого моря.

В давние времена эти земли входили во владения Господина Великого Новгорода, но шведы захватили эту местность, и она принадлежала им почти на всем протяжении семнадцатого века. Петр, всегда мечтавший о море, решил вернуть России ее исконные земли и так и сделал, одержав первую победу над шведами в 1702 году. 16 мая 1703 года на небольшом островке, который финны называли Заячьим, Петр заступом, взятым у солдата, вырезал два куска дерна и положил их крестообразно на болотистой земле со словами: «Здесь быть городу.» Затем был заложен первый камень в основание той крепости, которая в дальнейшем стала называться Петропавловской. Петр вырыл яму, опустил в нее ларец с мощами Святого Андрея и бросил туда несколько золотых монет. Закладной камень был окроплен святой водой. Легенда повествует, что как раз в то время над головой Царя парил орел; потом он опустился и сел на одну из двух березок, вершины которых соединили друг с другом, чтобы образовать арку на том месте, где предполагалось построить ворота крепости. Орла поймали, Петр связал ему крылья, и он сидел на руке Царя во время церемонии. Орел стал любимцем Государя, и Петр называл его «Командором».

Его новому городу предстояло носить голландское имя, Санкт-Питербурх в честь Святого небесного покровителя Царя. Но с самого начала и по сей день жители часто называют свой город просто Питером.

Если Петр и думал о трудностях строительства, то тотчас же гнал такие мысли прочь. А трудности были неимоверные. Неподалеку находились вражеские шведские войска, но еще более грозным противником оказалась природа. Если бы пришлось строить подобный город в Северной Америке, то это означало бы создание новой столицы на северной оконечности гудзонова залива. Климат в этом краю отличался суровостью. Река вставала на шесть месяцев в году. Острова дельты были заболочены. Город предстояло возвести на деревянных сваях, забиваемых в зыбкую болотистую почву. Тысячи крестьян, солдат и каторжников были привлечены к строительству: финны, эстонцы, карелы, шведы, татары, казаки и калмыки, даже воры и разбойники, отбывавшие здесь наказание. Каждый год на стройку прибывало до 40 тысяч мужчин, всего же на строительство согнали 150 тысяч работников. Первое время у них почти не было инструментов; они копали землю руками и относили ее в полах кафтанов и в подолах рубах на другое место. Они спали под открытым небом на сырой земле и пили отвратительную гнилую воду. Умерло так много народу, что, говорят, будто Санкт-Петербург был построен на костях. Но и это не останавливало Царя; Петр хотел возвести город без промедления. Тысячи опытных французских рабочих, оснащенных современной техникой Франции, в то время передовой европейской страны, сорок семь лет строили Версаль. Петербург возник как по мановению руки. Уже через семь лет после того дня, когда Петр вырезал крест из дерна, здесь стоял город. В 1712 году он стал столицей России, а в 1714, согласно проведенной по приказу Царя переписи, в нем насчитывалось 34 550 зданий. (Надо, правда, иметь в виду, что при этом учитывали каждую постройку, даже самую примитивную.)

Вскоре после закладки первого камня Петр всего за три дня с помощью нескольких армейских плотников построил себе домик из сосновых бревен. В нем было две комнаты и небольшие сени. С наружной стороны дом был раскрашен под кирпич. Здесь Петр пять лет прожил с Екатериной в то время, как строительство Петербурга продолжалось и многие из его знатных сподвижников поселились в гораздо более богатых домах. Официальные приемы Царь устраивал сначала в небольшом трактире, открытом одним предприимчивым немцем, а затем во дворце своего друга Меншикова.

Когда шведский король Карл XII услышал, что его противник начал строить новый город, он высокомерно заявил: «Пусть Царь истощит себя строительством новых городов. Мы оставим за собой честь брать их в будущем». После того, как в 1709 году Петр наголову разбил шведов под Полтавой, он мог ликовать: «Ныне уже совершенно камень в основание Санкт-Питербурха положен». Тысячи пленных шведов работали на строительстве этого города. В 1714 году Петр издал указ, запрещавший с той поры строительство домов из камня или кирпича по всей обширной империи, кроме Петербурга. Многим знатным россиянам и землевладельцам было приказано возводить в новой столице за собственный счет дома для своих семей.

В годы строительства город постоянно подвергался воздействию разрушительных сил природы. Петербург часто страдал от опустошительных наводнений. В 1705 году уровень Невы повысился почти на метр, а в 1721 вода поднялась так высоко, что по улицам можно было плавать на лодках, и рассказывали, что Петр едва не утонул на Невском проспекте. Как и в Москве, пожиравшие все пожары стирали с лица земли деревянные строения. Зимой по ночам волки рыскали по городу, и в 1715 году они среди бела дня неподалеку от дворца князя Меншикова разорвали на части какую-то женщину.

Петр мечтал о создании опрятного города в голландском стиле, похожего на Амстердам, пересеченного судоходными каналами, с улицами, обсаженными деревьями, открытого воде и свежему ветру. Царь приказал создать образцы домов, и знатные горожане, купцы и торговцы, художники и ремесленники должны были возводить типовые строения на указанных местах в определенном стиле, с заданными размерами. Простолюдинам следовало строить одноэтажные дома на четыре окошка с одним слуховым окном, а именитым — дома побольше, двухэтажные, с мансардой и балконом.

Петр хотел, чтобы в созданном им городе воплощались новые идеи. Здесь по его повелению были открыты первые в России учебные заведения, первые публичные библиотеки. Он приглашал иностранных преподавателей, стремясь перенести на петербургскую землю все лучшее, что было на Западе.

Уже в первые годы строительства Петербурга Петр нанял сотни иноземных инженеров, архитекторов, художников и мастеровых, и их совместный труд послужил созданию и процветанию нового города. Первые укрепления Петропавловской крепости были возведены по планам Гаспара Ламбера, ученика выдающегося французского фортификатора Себастьяна Вобана. Итальянец из Лугано Доменико Трезини, в свое время служивший при датском дворе, был приглашен в Россию работать вместе с русским зодчим Устиновым. Вслед за Трезини приехали его сын Пьетро Антонио и зять Джузеппе, и все они полвека трудились вместе на строительстве Петербурга.

Трезини и Устинов, работая рука об руку, занимались строительством Петропавловской крепости и ее собора с высокой колокольней, увенчанной позолоченным деревянным шпилем, который, вонзаясь в небо, вознесся на 120 метров[15] Он был поразительной архитектурной доминантой в стране, где господствовали купола, подтверждением бунтарского намерения Петра порвать с национальными традициями. Вид на колокольню с противоположного берега Невы в неярких лучах северного солнца с ее отражением в ледяной воде — это незабываемое зрелище, один из самых впечатляющих символов Санкт-Петербурга.

На левом берегу Невы в 1710 году Трезини начал возводить Летний дворец Петра, а в следующем году — Зимний. Он построил для Царя два Зимних дворца, один деревянный, второй — каменный.

По словам одного из современников, Петр «предпочитал тратить деньги на флот и армию, а не на роскошные здания, и всегда бывал доволен своим небогатым жилищем, если из его окон был виден его флот.» Он несомненно был единственным европейским монархом, приказавшим построить царскую резиденцию неподалеку от судоверфи, и его Зимний дворец возвели поблизости от Адмиралтейства, где Петр нередко обедал, всегда требуя подать себе обычную пищу военных моряков — копченую говядину и пиво, и трапеза его продолжалась до звуков свистка и барабанного боя, доносившихся с центральной башни.

Вместо скромного Зимнего дворца Петра в последующие царствования было возведено более роскошное здание, а его Летний дворец существует и поныне. Это непритязательное двухэтажное строение, созданное по образцу «дома для именитых», утвержденному Царем, похоже скорее на жилище зажиточного бюргера, чем на царский дворец. Многие его черты ярко отражают пристрастия владельца. Поставленное в дальнем уголке Летнего сада, в том месте, где Фонтанка вытекает из Невы, с двух сторон окруженное реками, а с третьей — гаванцем для царского ботика, здание как бы вырастало из воды. Все четырнадцать дворцовых комнат с широкими окнами со свинцовыми переплетами и мелкой расстекловкой, доступны ветру и солнцу, и отовсюду видна водная гладь. В светлых помещениях ощущается привкус соленого морского воздуха — это особый мир, совершенно не похожий на московский с его сводчатыми потолками и слепыми слюдяными оконцами старых хором, которые Петр невзлюбил с детства.

Петру всегда нравилось окружать Екатерину роскошью, даже если она и не просила об этом. В ее комнаты на верхнем этаже Летнего дворца Царь заказал обои из китайского шелка, затканного золотом и серебром, и велел настелить наборные паркеты и поставить мебель, инкрустированную слоновой костью и перламутром. Для Императрицы были приобретены фламандские и немецкие шпалеры, в венецианских и английских зеркалах отражалась красота ее новых нарядов. В тронной Екатерины позолоченный трон увенчан двуглавым орлом и короной, а в Зеленой гостиной на потолке помещена живописная композиция «Триумф Екатерины».

На первом этаже, который занимал Петр, все сделано иначе. Его большие и светлые комнаты совершенно просты и скромно убраны, блестящие половицы натурального дерева не покрыты коврами. Потолки не очень высоки. Как ни странно, но при своем огромном росте Петр не любил высоких помещений. Когда ему случалось жить в таких апартаментах, он приказывал натягивать под потолком парусину. На стенах — панели темного дерева, большей частью, говорят, изготовленные самим хозяином, и аккуратные сине-белые расписные голландские изразцы. Любимой комнатой Петра была Токарная. Здесь, на огромной печи, облицованной изразцами, смело плывут нарисованные суда под парусами, и среди них первый русский 60-пушечный корабль, построенный по чертежам самого Царя. В этой мастерской висят компасы и, радость и гордость Петра, — Ветровой прибор, выполненный по его заказу знаменитым мастером Динглингером в Дрездене. Он показывает время, направление, скорость и силу ветра и соединяется тросами с флюгером, находящимся на крыше дворца. В Токарной и соседней с ней Приемной нет и намека на то, что их хозяин — российский Государь, никаких гербов и знаков власти, лишь несколько стульев, простой русский дубовый стол, массивный резной голландский шкаф темного дерева и большое «адмиралтейское кресло», в котором любил сидеть Петр. Обитое золотистым бархатом, оно и строгое, и в то же время внушающее благоговение — подлокотники оригинальной формы в виде кистей рук, а ножки заканчиваются шарами в орлиных когтях. Все комнаты, которые занимал Петр, отражают характер хозяина; они не содержат ничего лишнего, спланированы рационально и, как это ни странно, даже сегодня выглядят очень современными.

Среди французов, приглашенных на службу в Петербург, был талантливый архитектор и мастер садово-парковой архитектуры Жан-Батист Александр Леблон, учившийся у великого Ленотра, который проектировал сады Версаля. Коммерции советник Иоганн Лефорт, племянник сподвижника Петра генерала Ф. Лефорта, сумел подписать с ним контракт во время одной из поездок за талантами в Париж. Петр встретился с Леблоном в Германии и пришел в совершенный восторг от архитектора. Он с энтузиазмом писал Меншикову: «Доносителя сего господина Леблона примите приятно и по его контракту всем довольствуйте, ибо сей мастер из лучших и прямою диковинкою есть, как я в короткое время мог его рассмотреть.» Леблону предстояло стать главным архитектором Санкт-Петербурга, и единственным условием, поставленным французскому мастеру в обмен на полную свободу творчества, было обязательство, ничего не утаивая, передавать свои знания и опыт ученикам. Он прибыл в Санкт-Петербург в 1716 году с женой и шестилетним сыном и подлинным «великим посольством» французских талантов. Это были рисовальщики и скульпторы, механики и помощники архитектора, и к тому же, целый сонм ремесленников — оружейники, резчики по дереву, шорники, словолитчик, красильщики шелковых и шерстяных тканей, каменщики и артель из девяти рабочих гобеленовой мануфактуры, которым предстояло создать многочисленные мастерские и мануфактуры в России.

Среди разнообразнейших интересов и дел Петр каким-то чудом нашел время заняться и садами. Монарх, заботившийся всегда прежде всего о практичных вещах, приказал рассадить лекарственные травы в «Аптекарском огороде» на одном из островов, который в связи с этим позднее получил название Аптекарского. Но еще в 1704 году Петр отдал распоряжение об устройстве Летнего сада «доступного для всех» и «лучшего, чем в Версале у французского короля.»

Разумеется, Царь и сам с энтузиазмом занялся планировкой садов. Он выписал книги из Голландии, в том числе книги Book on Flower Gardens[16] с иллюстрациями, Five Books of Gardening[17] и The Book of Roman Gardens[18]. В Москве были срочно заказаны «семена и коренья для огорода вместе с 13 юношами, обученными разведению огородов.» Даже в разгар сражений он не забывал о своих садах. Перед битвой под Нарвой Петр приказал, чтобы было прислано «всяких цветов из Измайлова не по малу, а больше тех, кои пахнут.» Незадолго до знаменитой Полтавской баталии он повелел отыскать мастеров искусных в строительстве фонтанов и приказал послать за «кореньями белых лилий». Из Гамбурга были привезены каштаны, и со всех концов России поступали саженцы деревьев различных пород. Из Любека доставили кусты сирени, а из Амстердама — луковицы тюльпанов и семена цветов. Для закупки статуй отправили посланцев в Италию, Германию и Голландию. В 1710 году Летний сад уже вызывал восхищение жителей города и путешественников. В нем росло множество деревьев, и некоторые из них были посажены самим Царем. Здесь Петр и Екатерина устраивали многолюдные приемы, во время которых дорожки были иллюминированы.

Первыми планировкой садов занимались русские архитекторы Иван Матвеев и Михаил Земцов; внести свою лепту в украшение Летнего сада было поручено и Леблону сразу после его прибытия в Петербург. Леблон заказывал деревья во всех концах России: «липы, вязы, дубы и фруктовые деревья из Москвы и Киева, кипарисы и ели — с юга». Французский архитектор получал розы из отдаленных уголков страны, а также сладкие груши, таволгу и лилии. Под руководством Леблона была построена оранжерея для лимонных, апельсиновых, лавровых и гвоздичных деревьев и вольеры в виде пагод, в которых щебетали редкие птицы. В царском зверинце появились голубая мартышка, дикобраз и соболя.

Леблон руководствовался принципом: «фонтаны и водные затеи составляют душу сада и являются его главным украшением; это оживляет и бодрит… придает новую жизнь и дух», поэтому он задумал гроты из дикого камня, каскады и водные пирамиды. Добродушные каменные чудовища украшали чаши фонтанов и пруды, в которых плавали диковинные рыбы. Архитектор использовал свои обширные познания и инженерное искусство для строительства водоводов и акведуков. Чтобы подвести воду к фонтанам, на берегу протоки-ерика, по этому случаю расширенной и углубленной, была поставлена водовзводная башня, и ерик стал называться Фонтанкой. Для осушения территории сада прорыли Лебяжий канал, а маленькую речку по имени Мойка (от русского слова мыть), в которой горожане полоскали белье, расширив ее и углубив, соединили с Фонтанкой. И так сад, раскинувшийся на двенадцати гектарах, был заключен в сверкающую водную раму.

Царь поручил Леблону заняться планировкой улиц в городе. Французский архитектор спроектировал два главных проспекта, лучами отходящих от Адмиралтейства: Невский, длиной в четыре с половиной километра, и Вознесенский. Дома на Невском строили только из камня; здесь работали пленные шведы, которые должны были каждую субботу заниматься и уборкой проспекта. Леблон задумал воплотить в жизнь множество своих смелых проектов, но архитектор, которого Петр называл «своим сокровищем», безвременно скончался от оспы всего после трех лет работы в России, когда ему едва исполнилось сорок.

На строительстве Петербурга работали и выходцы из других стран. Они прибывали из Германии, Пруссии, из Голландии и Италии, из Англии, Фландрии и Шотландии. Замечательная традиция гостеприимного приема иноземцев, зародившаяся в петровское время, сохранялась вплоть до 1918 года. Для многих иностранцев, приезжавших в Россию чтобы реализовать свои дарования, русское искусство становилось источником вдохновения. Они полюбили эту страну, ставшую для большинства второй родиной, обзавелись здесь семьями, достигли профессионального мастерства и остались в Санкт-Петербурге навсегда. По сути дела, эти иностранцы стали русскими. И сегодня немало жителей Петербурга носят переделанные на русский лад западные фамилии, напоминающие об их дальних немецких, французских, датских и шотландских предках, что придает городу притягательное своеобразие. Именно они, одаренные и энергичные иностранцы, сформировали «европейский» облик Петербурга. Но так же, как в Киеве времен Ярослава Мудрого и в Москве Ивана III, с первого дня своего пребывания в северной столице иноземцы работали вместе с русскими и вынуждены были приноравливаться к местным обычаям и вкусам. В результате объединения таланта и воображения зодчих родились произведения архитектуры, отмеченные неизъяснимым очарованием и красотой, на них лежит печать уникальной духовной атмосферы. Этим Санкт-Петербург несколько напоминает другой город мира, Нью-Йорк, который старше его всего на несколько лет. Киев был воплощением золотой мечты славян, но тот город-сказку стерли с лица земли монгольские завоеватели. Москва, порождение четырнадцатого столетия, сформировалась в годы татарского господства и изоляции россиян от Запада. Санкт-Петербург стал элегантным космополитическим городом, детищем восемнадцатого столетия.

Подобно тому, как старая Москва обросла кольцом монастырей, Петербург украсился драгоценным ожерельем из дворцовых ансамблей. Князь Меншиков пригласил немецкого архитектора Шеделя для возведения загородного дворца в своем поместье в Ораниенбауме, в сорока километрах от Петербурга. Первым загородным летним пристанищем Петра Великого служил небольшой бревенчатый дом, который по его приказу был построен в Стрельне, всего в нескольких километрах от городской черты. Там была устроена в дупле старой липы маленькая беседка, где Царь любил сидеть, покуривая трубку и глядя на море. Но поскольку Петру приходилось часто бывать в Кронштадте на острове Котлин в Финском заливе, чтобы наблюдать за строительством флота, и ему не хотелось надолго разлучаться с Екатериной, Царь поручил Леблону построить два дворца на берегу моря, один в Стрельне и другой в Петергофе.

Для создания «Версаля на берегу моря» Леблон выбрал в Петергофе место, с которого открывался чудесный вид на залив, остров Котлин и финское побережье вдали. Парк и строения были спроектированы им практически за один год. Говорят, что нетерпеливый Петр сам срубил многие деревья, он размахивал топором с такой силой, как никто другой. В Петергофе Леблоном был создан проект прекрасного парка с водными затеями. Прямо у дворца внизу устроили необыкновенный фонтан. От высокой террасы, возвышающейся над морем на двенадцать метров, куда поступает вода по деревянным трубам из ключей, удаленных на двадцать два километра, он построил каскад. По нему вода устремляется вниз по семи широким ступеням, окружающим грот с двух сторон, в нижнюю чашу. Там, символизируя победу Петра под Полтавой, была установлена огромная статуя Самсона, раздирающего пасть льва, из которой вырывается водный столб на высоту двадцати метров. Замечательный фонтанный комплекс, названный «плетеной корзиной», спроектирован французским фонтанным мастером, приехавшим в Россию вместе с Леблоном. Сотни водяных струй, вырывающихся из многих трубок и взмывающих на разную высоту, сливаются вместе и мощной лавиной падают, подобно стремительному горному потоку, в море.

По всему парку были разбросаны замечательные фонтаны. Один назывался «Золотой горой»; в нем вода струилась по лестнице с позолоченными ступенями, которая, будучи подсвеченной, напоминала золотой водопад. А в «Шахматной горе» вода текла по поверхности гигантской шахматной доски, составленной из мраморных черных и белых квадратов. Петр любил веселые сюрпризы, поэтому в саду, выглядевшем вполне официально, тут и там были устроены «фонтаны-шутихи» — большие грибы, со шляпок которых неожиданно начинал стекать поток воды и окатывать неосторожных гостей, когда кто-нибудь из них якобы наступал на «потайной камешек», и искусственные деревья, с каждого листочка которых стекали серебристые водные струйки. Неподалеку от Монплезира был устроен впечатляющий фонтан с солнечным диском. Он, медленно вращаясь, испускал «водяные лучи» во все стороны.

В какой-то момент Петр решил, что парк оформлен слишком официально и ему недостает дидактического элемента — в нем тут же стали устанавливать статуи, изображавшие персонажей из басен Эзопа. Петр приказал сделать металлические таблички, содержавшие пояснения и мораль басен, так что подданные могли пополнять свои знания.

Леблон спроектировал также три изумительных парковых павильона, — Марли, малый Эрмитаж и Монплезир, одноэтажное красно-белое здание, окна и широкая терраса которого выходили прямо на море.

Так же, как и в Летнем дворце в Петербурге, небольшая по размерам кухня в Монплезире оборудована весьма современно. Печь стоит в центре у стены, а вокруг столы, расположенные так, что приготовлением пищи может заниматься только один повар. Пища подавалась в столовую через окошко, и это послужило основанием для замечания одного из гостей, что Петр, видимо, единственный монарх в Европе, которому еда подается действительно горячей. Петр любил Монплезир и предпочитал жить в нем даже когда Большой дворец был уже построен.

Именно в Монплезире была разыграна последняя сцена трагедии в личной жизни Петра. Из сыновей Петра до юношеского возраста дожил лишь один, Алексей — сын от его первой жены Евдокии. Отец и сын никогда не ладили. Сын боялся отца, а отец со временем начал презирать сына. Когда Алексей повзрослел, он стал центром многочисленных заговоров, которые плели консервативное духовенство и бояре, чтобы свергнуть Петра и покончить с его реформами. На знаменитом живописном полотне Николая Ге, художника, жившего в девятнадцатом веке, изображена сцена в Монплезире, воспроизводящая конфликт между отцом и сыном. Гримаса разочарования и негодования искажает лицо Царя, сидящего, скрестив ноги в высоких ботфортах. Желание уклониться от ответа и апатия написаны на бледном лице сына, который стоит, отвернув голову и глядя в пол. Петр поставил перед Алексеем ультиматум: либо принять его сторону и поддерживать его реформы, либо удалиться от мира и уйти в монастырь. Алексей колебался и продолжал быть игрушкой в чужих руках. В конце концов все заговорщики были арестованы. Каждого безжалостно допросили. В 1718 году попал в застенок и Алексей. В процессе следствия его «спрашивали», заставляли говорить под ударами кнута, и во время допроса Алексей умер. Одни свидетельствовали, что на следующий день после смерти сына Петр без тени переживания участвовал в спуске на воду корабля. Другие говорили, что его глаза были полны слез.

С годами Петр все чаще болел. Не послушавшись советов докторов, он отправился на осмотр Ладожского канала, а оттуда поехал дальше на север, чтобы посетить чугунолитейный завод, где, как обычно, Царь, подавая пример, выковал огромный железный брус. В другой раз, покидая Петербург, он увидел барку, севшую на мель, рядом с которой барахтались солдаты. Не раздумывая, что в таких случаях было типично для Царя, он бросился в ледяную воду спасать их. По возвращении Петр серьезно заболел и уже не смог оправиться. Промучившись несколько дней, он умер в возрасте 52 лет. В марте 1725 года он был похоронен в церкви Петропавловской крепости под большим паникадилом, выточенным им самим. С тех пор царей больше не хоронили в Архангельском соборе Кремля, они находили последнее успокоение под мраморными саркофагами рядом с великим Петром.

За относительно короткий срок своего единоличного правления, 29 лет, Петр Великий провел революционные преобразования в России и решительно повернул ее лицом к Западу. Изумленные и сбитые с толку этим ураганом реформ, обрушившихся на жителей страны, многие в России не понимали Царя и воспринимали его как дьявола. Но Петр беззаветно любил свою страну и народ. Его энергия, выносливость и богатое воображение были чисто русскими. Без сомнения, Петр — величайший из всех российских царей. Гавриил Державин, поэт восемнадцатого столетия, говорил о нем таю «Кто, если не Бог, сошел на землю?»

Конечно, после смерти Петра Великого все изменилось. По сей день идут острые споры о его реформах. В своем безоглядном порыве порвать связи с прошлым Царь вместе с дурным выбросил и много хорошего. Он подчинил церковь государству, и она навсегда утратила свою независимость и нечто неуловимое, что тесно и необыкновенным образом связывало ее с народом. Не распространив действие прозападных реформ на священников и крестьян, Петр впервые за долгую российскую историю внес раскол между классами, раскол, которого ранее между ними не было, и его так никогда и не удалось преодолеть. Даже через столетие после смерти Петра Великого в высших слоях общества все, что приходило с Запада, считалось модным, а русское воспринималось как низкое, недостойное и плебейское. Наступило время, когда к русскому языку, который в шестнадцатом веке Джером Горсей, посланник английской Королевы Елизаветы, называл «самым богатым и изящным в мире», российские аристократы стали относиться с пренебрежением. В последующее столетие после смерти Петра это культурное расслоение еще более усилилось и привело к искусственному разделению людей, которые раньше, независимо от благосостояния, всегда ощущали себя одной семьей перед Богом.

9. ЕЛИЗАВЕТА: ЯРКИЕ КРАСКИ И ПОЗОЛОТА

По иронии судьбы вслед за временем правления Петра, одного из самых ярких мужчин на российском троне, воина, обладавшего спартанскими качествами, наступила эпоха царствия женщин. После смерти Императора в 1725 году, в течение оставшейся части восемнадцатого века Россией правили одна за другой четыре императрицы. Две из них были исключительны: дочь Петра, Елизавета, и принцесса небольшого немецкого герцогства, которую называли в России Екатериной Великой. За пятьдесят пять лет царствования эти две женщины с абсолютно непохожими вкусами и темпераментами, действуя совершенно по-разному, заложили основу для будущего расцвета русской культуры, пришедшегося на девятнадцатый век.

Именно Елизавета, дочь Петра, возродила в стране характерный для русских стиль расточительности и роскоши. Это случилось не сразу. После смерти Петра России пришлось шестнадцать лет ожидать наступления пышного века Елизаветы.

Петр подарил своей избраннице Екатерине чудесный деревянный дворец царя Алексея Михайловича в Коломенском. Там 18 декабря 1709 года, на следующий день по возвращении Петра в Москву после одержанной им блестящей победы над шведами под Полтавой, родилась Елизавета. Царь был так счастлив, что отложил торжественное вступление русских войск в Москву и отправился посмотреть на свою дочь. Впервые Елизавета участвовала в торжественной церемонии в двухлетнем возрасте. Произошло это в день свадьбы родителей, и Елизавета исполняла роль крошечной, розовенькой подружки невесты. Она было дитем любви, и ее обожали всю жизнь. Родители любили дочь до безумия, она росла в тепле и ласке. Вместе с русской и карельской нянями Елизавету воспитывали французские гувернантки, благодаря чему она хорошо говорила по-французски и научилась западным манерам. Но Елизавета оставалась страстно привязанной к России: всю жизнь она отдавала предпочтение русским народным традициям и обычаям, была искренне благочестива и предана церкви.

Елизавета росла веселой и очаровательной девушкой с ярко-голубыми глазами, «беззаботными, как у птички», у нее были роскошные золотисто-каштановые волосы. К двенадцати годам она уже оформилась и отличалась привлекательной фигурой. Несмотря на красоту, Елизавета была ребенком неизбалованным и чрезвычайно подвижным, любила разыгрывать различные роли на маскарадах, устраиваемых Петром. На приемах Елизавета выглядела восхитительно. В ее волосах сверкали драгоценные камни, а на спину ей прикрепляли два маленьких крылышка из цветного прозрачного материала, натянутого на китовый ус, — знак того, что принцесса еще не достигла совершеннолетия. Она была радостью и гордостью Петра. И он мечтал, чтобы в будущем дочь стала, по меньшей мере, королевой Франции.

Французы, окинув практичным и проницательным взором претенденток на роль невесты для их юного короля Людовика XV, пришли к выводу, что пятнадцатилетняя Елизавета и впрямь была одной из самых очаровательных принцесс Европы. Но когда Елизавете исполнилось восемнадцать, ее отодвинули в списке претенденток на второе место. Французы высокомерно полагали, что не может быть и речи о выборе в супруги потомку Короля-Солнца незаконнорожденной дочери крестьянки. Впрочем, это было удачей для Елизаветы, так как скорее всего она была бы несчастна в среде французского двора, отличавшегося изысканностью манер и педантичностью в соблюдении этикета. Елизавета была по натуре слишком русской.

К тому времени, когда девочке исполнилось шестнадцать, обожающий ее отец умер. В семнадцать Елизавета была помолвлена с голштейн-готторпским принцем Карлом-Августом, но вскоре он, незадолго до их свадьбы, скончался от оспы. Через год ушла из жизни ее любимая мать, а затем и единственная сестра. В восемнадцать лет Елизавета совершенно неожиданно осталась одинокой.

Ее одиннадцатилетний племянник, сын несчастного царевича Алексея и внук Петра Великого, был провозглашен Императором Петром II. Бабушка нового правителя Евдокия, первая жена Петра I, удаленная им в монастырь, с триумфом возвратилась в Москву. Елизавета стала представлять угрозу как возможная претендентка на трон, и с ней решили поступить так же, как в свое время с ее отцом, — отправить подальше от двора в пригород Москвы. Там, как и Петр, она была предоставлена самой себе, и вскоре все поняли, что беспокоиться, в общем-то, не о чем. Елизавета и не помышляла о захвате власти, ее привлекали лишь веселые забавы и удовольствия. Она проводила время в играх, танцах, распевала песни с крестьянскими девушками и скакала верхом по полям. Со временем Елизавета стала прекрасной наездницей. Юный Петр II ненавидел Санкт-Петербург. «Что я должен делать, — восклицал он, — там, где нет ничего, кроме соленой воды?» Двор возвратился обратно в Москву. Прекрасная темпераментная принцесса и стройный юный царь вместе резвились, мчась во весь опор по красивым окрестностям, стреляли зверей в лесах и принимали участие в соколиной охоте. Но в четырнадцать лет, в день намеченной свадьбы с княжной Долгорукой, Петр умер от оспы. Снова при выборе государя предпочтение было отдано не Елизавете, а племяннице Петра Великого — Анне, угрюмой и жестокой женщине, окружившей себя иностранцами.

Анна Иоанновна была ревнива, но Елизавета оставалась всегда нежной, дружелюбной и осторожной в своих поступках, стараясь не вызвать у кого-либо ощущение, что она претендует на трон. Елизавета была украшением двора и притягивала к себе все взоры. Испанский посол писал о ней с восхищением: «Глаза ее пылали, как пламя, шея ее белоснежна, а фигура — необыкновенна!» Елизавета любила танцевать, править тройкой, мчаться верхом сломя голову. Она постоянно навещала солдат и офицеров Преображенского полка в казармах, крестила детей гвардейцев и осыпала их подарками. Когда Елизавета выросла, в глазах окружающих она стала героиней, похожей на Золушку из сказки. Люди любили ее за щедрость, яркую красоту, но более всего — за ее глубоко русский характер.

В народе ходили слухи о любовных романах Елизаветы. Мужчины обожали ее за женственность и живость. Она отвечала им взаимностью. Елизавета с одинаковой радостью проводила время в обществе конюха и вельможи. Однажды в 1731 году двадцатидвухлетняя Елизавета, присутствуя на службе в дворцовой церкви, неожиданно услышала великолепный голос нового певчего. Она попросила представить ей талантливого новичка. Он оказался черноволосым юношей высокого роста, с покрытым бронзовым загаром лицом и выразительными темными глазами поэта. Этого украинца звали Алексеем Разумовским. Он был родом из семьи простого казацкого пастуха, жившего в небольшом хуторе севернее Киева. Алексей был мечтателем, и отец постоянно сердился на сына, стремившегося к чтению книг. Однажды отец напился, что, впрочем, случалось нередко, и в очередной раз застал сына за чтением. В ярости отец бросил в него топор, который чудом не задел голову ребенка. После этого мальчик сбежал из дома и стал жить у деревенского священника. Благодаря прекрасному голосу Алексей вскоре стал лучшим певчим в церковном хоре. Как-то раз мимо проезжал посланец двора; услышав голос певчего, он решил взять мальчика в придворную капеллу. И там, когда Алексею исполнилось двадцать три года, он встретил Елизавету. Вскоре после того дня она назначила Алексея в собственный штат музыкантом, играющим на бандуре. В дальнейшем темпераментная Елизавета иногда ненадолго увлекалась и другими мужчинами, но ее сердце, однажды отданное этому человеку, оставалось верным ему. Алексей и Елизавета были преданы друг другу всю жизнь. Это была история подлинной любви крестьянина и принцессы — вариант, противоположный ситуации с Петром и Екатериной.

В 1740 году угрюмая Императрица Анна Иоанновна умерла. Годы ее правления не отличались яркими событиями или потрясениями. И опять в вопросах власти Елизавету обошли. На этот раз трон достался трехмесячному Иоанну VI, племяннику Анны Иоанновны, в котором почти не было русской крови. Но теперь Елизавету поддержала гвардия и ее, как истинную дочь Петра Великого, возвели на трон. На утренней заре вместе со своими друзьями и сторонниками-гвардейцами она отправилась по Невскому проспекту во дворец, где разбудила мать Иоанна со словами: «Вставай сестрица, пора подниматься». Елизавета была провозглашена Императрицей. Крошечного Иоанна и его семью удалили в ссылку Елизавета отказалась убить своих соперников. Она сдержала гнев гвардейцев по отношению к иностранцам, захватившим власть, но маленькому Иоанну предстояла трагическая судьба, подобная участи Железной маски на русский лад. Иоанна заточили в тюрьму, где он провел много лет в полном одиночестве. Даже его охранникам не разрешалось разговаривать с мальчиком. Ум Иоанна помрачился.

Анна Иоанновна в годы царствования окружала себя иностранцами. Ее фаворитом и ближайшим советником был курляндский немец Бирон, вызывавший всеобщую ненависть. После десятилетия немецкого засилья Елизавета вернула Россию русским. К радости своих соотечественников, она уволила иностранцев, занимавших высокие посты в правительстве, и назначила взамен им русских министров.

По характеру Елизавета была порывистым, добрым и щедрым человеком. В самом начале правления она издала указ, запрещавший смертную казнь, но ее советники не одобрили введение в действие такого закона. В результате она на протяжении всех лет своего правления смягчала каждый вынесенный смертный приговор. Елизавета обеспечила военных теплым обмундированием, и это помогло сохранить здоровье многим солдатам во время войны. Она даже предложила свою помощь жертвам землетрясения в Португалии, хотя Россия в то время не имела дипломатических отношений с этой страной. Будучи чрезвычайно романтичной особой, Императрица становилась крестной матерью огромного числа детей, для которых она устраивала веселые праздники. Она часто уговаривала родителей, противившихся браку своих детей, дать им на то благословение, а невестам дарила в таких случаях приданое.

Елизавета совсем не любила читать, она считала, что это вредно для глаз и вряд ли заглядывала в какие-нибудь книги, кроме церковных, напечатанных особо крупным шрифтом. Ее сановникам стоило большого труда ознакомить ее с государственными бумагами; она часто не спала ночи напролет, болтая и сплетничая со своими фрейлинами, щекотавшими ей пятки, чтобы она не задремала. В постель Императрица обычно отправлялась к семи утра. Она часто оставляла письма без ответа, в том числе и два, написанных от руки самим Людовиком XV. Но, возможно, это объяснялось тем, что будучи настоящей женщиной, она не могла забыть, как когда-то ее признали недостойной его руки. Безумно любившая удовольствия и развлечения, Елизавета вполне проницательно судила о людях. Она свободно говорила по-французски, знала немецкий и итальянский. Она взяла за правило обращаться к послам на их родном языке. Елизавета подобрала грамотных советников, представлявших различные группировки при дворе, и благодаря своему очарованию и доброму отношению к людям ей удавалось заставить и тех, и других успешно работать вместе. Завоевав сердца многих мужчин, Елизавета наслаждалась непрерывными удовольствиями, которые она обожала, и предавалась им с безграничной страстью, как это могла делать лишь дочь неуемного Петра Великого.

При дворе, которым управляла красивая расточительная Императрица, царили истинно русские великолепие и роскошь. Грандиозные балы с участием более четырехсот пар давались иногда по два раза в неделю. В Петербурге устраивались самые различные маскарады. У Елизаветы были очень красивые ноги, и она этим чрезвычайно гордилась. Она повелела проводить маскарады, которые назвала Метаморфозами; на них мужчинам полагалось приходить в женских платьях, а женщинам — в мужской одежде. В память о своем отце Елизавета часто появлялась на таких праздниках в костюме голландского матроса. Летом при дворе занимались охотой и выезжали на пикники. Яхты и шлюпки, украшенные флагами, скользили под парусами между островами невской дельты, и во главе такой «флотилии» шли суда с музыкантами. Все, бывало, высаживались на одном из островов, чтобы отдохнуть и подкрепиться, и здесь устанавливались качели и карусели. Зимой придворные развлекались гонками на санях и катанием с крутых ледяных гор, что русские особенно любили. Рассказывали, что однажды холодной зимней ночью Елизавета приказала распахнуть окна дворца и залить водой полы. Когда вода застыла, все приглашенные смогли кататься на коньках по длинным галереям.

Благодаря фавориту Императрицы, Алексею Разумовскому, украинские кушанья и музыка неожиданно стали модными при дворе. В костюме украинки, с волосами, украшенными цветами и яркими разноцветными лентами, Елизавета исполняла с ним зажигательные русские и украинские пляски. Екатерина Великая, авторитетный ценитель мужской красоты, писала об Алексее: «Он был одним из самых статных и красивых мужчин, каких я видела на своем веку». Хотя неопровержимых доказательств не существует, многие верили, что Алексей и Елизавета поженились 14 ноября 1742 года, в год коронации Императрицы. Ходили слухи, что у них родились шестеро детей, но все они умерли.

Алексей Разумовский, без сомнения, был одним из самых замечательных фаворитов, известных истории. Он был благороден, щедр и настолько мудр, что никогда не вмешивался в политику или придворные интриги. Он обладал единственным недостатком, который можно было поставить ему в вину — характерной для русских привычкой время от времени напиваться до беспамятства. Алексей был глубоко верующим, он жертвовал огромные суммы церкви, поощрял строительство новых храмов и на свои средства отправлял проповедников в Сибирь и на Кавказ. Считается, что именно он послал на русский север миссионеров, которые преуспели в выполнении поручения и сумели обратить в православную веру 360 000 человек. Благодаря любви Алексея к музыке и его одаренности, он стал первым известным меценатом литераторов, музыкантов и художников. Разумовский необычайно щедро помогал своим родственникам. Его брат Кирилл, который был младше Алексея на девятнадцать лет, получил прекрасное образование в России и в Европе и стал гетманом Украины. Кирилл обладал огромным состоянием и слыл утонченным гурманом. Он отправлялся в свои украинские владения с шестью поварами, среди которых был великий француз Баридо.

Братья Разумовские были настолько гостеприимны, что всегда держали дом открытым как для богачей, так и для бедняков. Екатерина Великая написала в своих воспоминаниях: «Я не знаю других людей, которые, будучи в фаворе при дворе, оставались бы столь любимы всеми, как эти два брата. Богатства и почести так и не вскружили им голов, окружавшая их роскошь со всеми сопутствующими ей обстоятельствами не испортила их сердец. Они оставались хладнокровными и здравомыслящими в самом центре сети интриг».

Интерес Алексея Разумовского к музыке и щедрость в покровительстве этой сфере искусства унаследовал его племянник Андрей Разумовский, который был назначен послом в Вену в годы правления Александра I. Андрей, обаятельный и высокообразованный человек, построил собственный дворец в Вене. В его художественном собрании было много работ Кановы, а в оранжерее — прекрасная коллекция редких растений, известная во всей Европе. Андрей был одаренным музыкантом и содержал на собственные средства лучший в Европе струнный квартет, музыканты которого получали от дипломата пожизненную пенсию. Разумовский брал уроки у Гайдна и иногда играл партию второй скрипки в своем квартете. Его связывали дружеские отношения с Людвигом Ван Бетховеном, и русский дипломат не только помогал ему материально, но и в любое время дня и ночи предоставлял свой струнный квартет в полное распоряжение композитора. В знак благодарности преданный Разумовскому Бетховен в 1808 году посвятил своему покровителю Квартеты (опус 59). В первую часть первого квартета, по предложению Андрея, Бетховен вставил рондо на русскую тему. Композитор посвятил Андрею Разумовскому также Пятую и Шестую симфонии.

В Елизавете прекрасно уживались любовь к роскоши, стремление к уюту и естественность, столь свойственная русскому характеру. Она умела наслаждаться жизнью, неудержимо и всецело отдаваясь удовольствиям, не размышляя и не зная осторожности. Также, как ее отец, Елизавета обладала горячим нравом, и, впадая в гнев, изливала все земные проклятья на головы несчастных. Но после завершения бури она вполне была способна признать свои ошибки. Императрица любила поесть и ничуть не беспокоилась о своей фигуре. Она с удовольствием лакомилась перигорскими паштетами и трюфелями, которые ей присылали российские послы из Франции, но часто обескураживала своего эльзасского повара, заказывая любимые ею простые и обильные русские кушанья, — щи, блины, соленую свинину с луком, которые она запивала квасом. Ей нравилось готовить такие блюда для себя и Разумовского на маленькой кухне Монплезира. Иногда она приглашала иностранных послов и все готовила сама.

Императрица, как и многие русские, любила природу и путешествия. Сегодня мы восхищаемся величественными каменными дворцами Елизаветы, но на самом деле она никогда не жила в них. Строительство парадных резиденций было завершено только в самом конце ее царствования. Елизавета предпочитала жить в пригородах, особенно в Подмосковье, и проводила большую часть времени вне Петербурга, подобно кочевникам. Как и Петр I, ее отец, она всегда была в пути, передвигаясь из одного места в другое с головокружительной скоростью.

Раз в три года весь двор переезжал в Москву — 24 000 человек со всеми пожитками и 19 000 лошадей, сменяемых в пути. Елизавета не раз совершала паломничество в монастыри и святые места. В соответствии с русской традицией, она любила делать это пешком, но за день могла пройти лишь два-три километра, и поэтому расстояние до Троицкого монастыря, находившегося в сорока пяти километрах от Москвы, ей приходилось преодолевать в течение всего лета. Двор попросту жил в палатках, разбивая лагерь на своем пути.

Для своих нескончаемых путешествий Елизавета держала десятки саней и карет. Одна из карет была выполнена художником Буше; она была золоченой с панелями, украшенными херувимами и цветами. Ее в 1757 году заказал в Париже Разумовский. В коллекции экипажей Императрицы были также зимние сани ярко-красного цвета, обитые серебром и отделанные изнутри мехом куницы, с шелковыми подушечками и полостью из такого же мягкого серебристо-серого меха.

Большие сани Императрицы напоминали передвижные комнаты. В них были двери, окна, печи и кровати, и такой экипаж тащили двенадцать лошадей. Если Елизавета предпринимала путешествие между Москвой и Санкт-Петербургом, то дорогу (длиной в семь с лишним сотен километров) перед этим выравнивали и утрамбовывали. Выносливых и крепких русских лошадей в течение четырех недель перед поездкой кормили только овсом. В дороге лошадей перепрягали молниеносно, используя специально сконструированную упряжь. Иностранцы всегда жаловались, что русские возницы гонят лошадей с бешеной скоростью. Елизавета же очень любила быструю езду и только поторапливала в пути кучера. В обычной ситуации путешественники преодолевали расстояние между этими двумя городами приблизительно за неделю. Рассказывали, что Елизавета умудрялась это сделать за двадцать четыре часа.

Чтобы обеспечить Елизавете удобства и удовлетворить ее страсть к перемене мест, деревянные дворцы, как в сказке, появлялись и исчезали с поразительной скоростью. Даже у русских, привыкших быстро сооружать деревянные постройки, перехватывало дыхание от некоторых рассказов. Однажды Елизавета решила, что комнаты кремлевских дворцов слишком темны и неуютны; ей захотелось создать что-нибудь более яркое. Несколько сотен плотников с петербургских верфей были отправлены в Москву. Когда они прибыли на место, архитектор уже имел план постройки. Работу начали на утренней заре и продолжали ее весь день и всю ночь при свете факелов. Через сутки новые апартаменты Императрицы были готовы. Некоторые из таких дворцов быстро строились, но уже через несколько недель погибали в огне пожаров. Иногда они возводились так быстро, что случались несчастья. Екатерина Великая описала в своих воспоминаниях, как однажды во время ее пребывания при дворе Елизаветы неожиданно среди ночи деревянный дом, построенный на заледеневшем грунте, осел на несколько метров. Екатерину успели вытащить за считанные секунды до того, как стены полностью обрушились. Екатерина также рассказывала, как во время пребывания Императрицы Елизаветы со двором во временном лагере рядом с Ораниенбаумом внезапно налетел шторм. Елизавета оставалась на месте, абсолютно не обеспокоившись случившимся; она не испугалась даже тогда, когда резкие порывы ветра задули факелы и ливень промочил всех до нитки. Вместе с тем рожденная на немецкой земле Екатерина, отказывавшаяся от еды, побывавшей в дождевой воде, была сильно взволнована. Такие контрасты возникали постоянно: то, что русские находили нормальным или даже забавным, шокировало привередливых иностранцев. Мадам де Сталь, анализируя свойства русского характера, довольно проницательно заметила: «Русские стремятся к великолепию, а не к повседневному комфорту. Когда им не удается жить в роскоши, они обходятся без самого необходимого. В России не существует комфорта в английском смысле этого слова… Когда им не достает поэзии в богатстве, русские пьют медовуху, лежат на досках, днем и ночью мчатся в открытых колясках, нисколько не сожалея о роскоши, к которой привыкли».

Век Елизаветы был временем ярких красок и позолоты, веселья и расточительности. Однако постоянная тяга Императрицы к балам и развлечениям соседствовала в ней с истинной любовью к музыке, живописи и театру. Благодаря восхитительным капризам Елизаветы, ее щедрости и страстному желанию смотреть спектакли, в России родились опера, балет и театр.

И Елизавета, и Разумовский глубоко любили музыку, и годы правления Елизаветы часто называют «песенным веком». Со дня ее восшествия на престол, напоминавшего торжественное провозглашение Императора в Риме, песня ворвалась в придворную жизнь. Елизавета с молодых лет собирала народные песни и даже сочинила мелодию, которой дали название «В селе Покровское» и включили ее в первый песенный сборник, составленный в России. Ко дню коронации Елизаветы в Москве на берегу Яузы был построен оперный театр на пять тысяч мест.

Чтобы доставить удовольствие Алексею Разумовскому, Императрица пригласила в Россию итальянских и немецких певцов и украинский хор, с которым они выступали. В придворном хоре в основном пели украинцы. Способных хористов учили в России и в Италии, посылали в Болонью и в Венецию. После возвращения из-за границы многие из них становились видными музыкантами. В годы правления Елизаветы придворным хором руководили два выходца с Украины. Дмитрий Бортнянский, родившийся в елизаветинское время, стал при Екатерине самым знаменитым российским музыкантом, и в созданных им произведениях замечательно соединились итальянские и русские музыкальные стили.

Во времена правления Анны Иоанновны один из российских послов, услышав произведения неаполитанского композитора Франческо Арайи, пригласил его в Петербург руководителем вновь открываемого театра итальянской оперы, в труппу которого входило семьдесят певцов. При Елизавете еще большее число итальянцев приезжали в Россию, и среди них прекрасные тенора и мужские сопрано. Гастролеры не желали тратить деньги на переезд большого числа простых хористов, и постановщики приглашали для выступлений русских певцов. Опера стала весьма популярной. При дворе оперные спектакли шли раз в неделю и давались также по особо важным случаям. Чтобы в зале не было свободных мест, Елизавета безжалостно взимала штраф в размере пятидесяти рублей с каждого, кто был приглашен и не явился на представление. Именно такое решение мог бы, видимо, принять и ее отец.

В 1757 году в Петербург приехал из Италии первый независимый импресарио Джованни Локателли. Он снял в аренду оперный театр в Летнем саду, и назвал его Итальянским Вольным театром, чтобы отличить его от того, который разрешалось посещать только придворным. Билеты в Итальянский театр были доступны любому. Аристократы могли снять ложу за триста рублей в год, с обязательством украшать ее по собственному усмотрению кружевами и картинами. Елизавета помогла Локателли, предоставив ему субсидию, и сама часто посещала инкогнито представления в Оперном доме.

Большое число итальянских опер было переведено на русский, и в Петербурге с успехом шли их постановки. В 1751 году состоялась премьера первой оперы, сочиненной на основе русского либретто Федора Волкова, сына богатого ярославского купца, торговца кожей. Молодым человеком Волков приехал в Петербург и здесь впервые в жизни услышал оперу. Оставшись под большим впечатлением от увиденного, он поспешил домой в Ярославль и там построил театр на тысячу зрителей. Волков собрал собственную труппу и, выполняя одновременно роли автора, актера, постановщика, декоратора и плотника, взялся за дело. Естественно, Елизавета узнала об этом предприимчивом молодом человеке и его труппе и повелела привезти Волкова и его брата в Петербург. Всей труппе предоставили прекрасные костюмы и предложили сыграть при дворе комедию с музыкальными интерлюдиями. В конце концов вся труппа переехала в Петербург. Двое актеров из театра Волкова впоследствии стали знаменитыми мастерами сцены. Дмитриевского, сына священника, отправили учиться за границу, в Париж и Лондон, у величайших актеров того времени, среди которых был знаменитый Гаррик. Второй артист, Яков Шумский, прежде ярославский цирюльник, который блестяще исполнял комические роли, был принят в Кадетский корпус, где был свой театр. Александр Сумароков переводил французские пьесы и писал собственные на русском языке, и их ставили кадеты. Сумароков был также первым русским театральным критиком.

Каждую неделю театр кадетского корпуса с участием офицеров давал при дворе представления. Елизавета вникала во все мелочи. По приказу Императрицы кадетам шили дорогие костюмы, и иногда Елизавета приходила за кулисы, чтобы помочь актерам одеться и наложить грим. Однажды дело дошло до того, что она одолжила кадетам, исполнявшим женские роли, свои драгоценности.

В 1756 году был открыт Русский для представления трагедий и комедий театр — первый государственный публичный театр в России. «Все прилично одетые лица» допускались в театр бесплатно, и места распределялись в соответствии с положением зрителей. К 1760 году в репертуаре театра были десятки пьес на русском языке. В столице давали представления также французские, немецкие и итальянские труппы.

Всю свою жизнь Елизавета любила танец больше, чем все другие виды искусства, так как именно в нем в полной мере выражался ее неукротимый характер. Один из очевидцев писал, что Императрица была «лучшей танцовщицей своего времени», и что она, давала пример двору, как нужно правильно и грациозно танцевать».

Танцы при русском дворе стали обычным занятием в жизни столицы со времен Петра Великого. Первыми учителями танцев стали взятые в плен офицеры шведской армии, которых предприимчивый Царь, в характерной для него манере, заставил поступить на российскую службу. На ассамблеях огромный Петр и его Екатерина часто танцевали вместе, поражая всех вдохновенной грацией и мастерством.

В 1734 году Императрица Анна Иоанновна для организации более грандиозных и изысканных празднеств пригласила в Петербург французского учителя танцев Жана Батиста Ланде, чтобы он обучил кадетов танцевать на дворцовых приемах, и в 1736 году Ланде поставил свой первый балет, в котором принимали участие сто учеников Шляхетского кадетского корпуса. Талантливость русских сразу стала ясна хореографу. Ланде заявил, что нигде в Европе он не видел, чтобы менуэт танцевали с такой грацией. Он также отметил любовь простого русского народа к танцу и подал прошение о заведении своей постоянной труппы. Отобрав двенадцать мальчиков и девочек — все они были детьми дворцовых служителей простого звания — он основал школу с трехгодичной программой обучения для подготовки солистов балета. Школа расположилась в верхних комнатах старого Зимнего дворца, где жили также Ланде с супругой.

В годы правления Елизаветы Ланде значительно расширил сферу своей деятельности. Он был назначен придворным maitre de ballet[19], и под его руководством балетная школа превратилась в постоянное учреждение, заложившее основу Императорской школы танца, которой предстояло стать известной всему миру. Ко дню коронации Елизаветы Ланде и его ученики исполнили балет в новом театре, построенном в Москве по приказу Императрицы. Хореографом спектакля был Антонио Фоссано, лучший итальянский танцовщик того времени. Он прибыл в Санкт-Петербург в годы правления Анны Иоанновны, и именно ему довелось обучать танцам Елизавету.

Ко времени смерти Ланде, наступившей в 1748 году, его ученики достигли высокой степени мастерства в новом виде искусства. Елизавета обратилась к австрийской императрице Марии Терезии с просьбой, чтобы Франц Гильфердинг фон Вевен, имевший репутацию хореографа-новатора, приехал в Россию «усовершенствовать балет и добавить новые элементы в его постановку». Гильфердинг немедленно принял приглашение и в дальнейшем оказал огромное влияние на развитие русского балета, показав в Санкт-Петербурге такие новые элементы танца, как entrechat quatre[20] и пируэт.

Со времени правления Петра Великого многое изменилось. Больше русским не нужно было искать таланты в Европе. Иноземные художники и артисты устремились в Санкт-Петербург, привлеченные блеском двора и необычайно щедрой царственной покровительницей, так высоко ценившей их дарования.

При дворе Елизаветы в череде непрерывных балов и маскарадов каждый старался затмить всех остальных. Это было время шелестящих, расшитых серебром и золотом платьев, время роскошных мехов и перьев — и более всего — время драгоценностей. В годы правления Елизаветы ювелирное искусство достигло невероятных высот: сабли для парадов, пудреницы, браслеты, серьги и аграфы, ордена, табакерки, бутылочки для ароматических настоев — все было роскошно украшено драгоценными камнями и переливчатыми бриллиантами.

Благодаря Алексею Разумовскому стали модными алмазные пряжки на обуви и мужских поясах, а также сверкающие бриллиантами эполеты с золотой бахромой, украшавшие широкие мужские плечи. В день бракосочетания Екатерины II и Петра III один из аристократов появился в костюме, на спинке которого красовалось вышитое дерево с ветвями и листьями из бриллиантов. Придворные дамы были просто увешаны драгоценностями и никогда не покидали дома, не надев ювелирные украшения. Женщины появлялись в свете в вечерних туалетах с полуобнаженными спинами, с множеством алмазных шпилек в волосах, эгретами и великолепными серьгами. К платьям ловко прикрепляли бриллиантовые подвески. Украшения часто выполнялись в виде гарнитуров; диадемы, браслеты и серьги составляли комплект, отличавшийся единством стиля. Табакерки стали предметом всеобщего увлечения и превратились в особый вид искусства. В России восемнадцатого столетия их украшали фантастическими, причудливыми завитушками, напоминавшими обрамление дверных проемов во дворцах. У одного из аристократов были разные табакерки на каждый день в году. Елизавета однажды подарила Разумовскому табакерку из золота. Ее крышка была украшена огромным сверкающим желтоватым алмазом, олицетворявшим солнце, расходящиеся бриллиантовые лучи которого освещали изображение женщины, напоминавшей Императрицу, в платье с глубоким вырезом.

Со времени правления Елизаветы в Россию стали приезжать ювелиры из многих европейских стран. Некоторые из них начинали работать подмастерьями, а затем оставались здесь на всю свою жизнь, выполняя заказы необъятного русского рынка. Не было другой страны в Европе, где с таким восхищением относились к ювелирному искусству и понимали его столь глубоко. В уникальных творениях непревзойденной красоты с ярко сверкавшими каменьями отразилось тепло души и удаль русской натуры.

Это был период широчайшего использования ярких, в стиле России, цветных драгоценных камней, которые нравились Елизавете — красных рубинов, зеленых изумрудов, темно-синих сапфиров в сочетании с алмазами. Любовь русских к природе и цветам, выразившаяся в многокрасочной росписи стен кремлевских дворцов и церквей, теперь проявилась в пышном украшении сверкающими драгоценными камнями белоснежных плеч и изящных локонов. К корсажам блестящих шелковых платьев прикрепляли вместо натуральных цветов букеты из многочисленных драгоценных каменьев самых разных оттенков, формы и характера. Крошечные мушки, пчелки из драгоценных камней или цветы размещали среди изящных зеленых эмалевых листьев, и они были выполнены столь искусно, что цветы слегка колыхались и казалось, что слышался шелест листьев. Женщины носили броши, диадемы и серьги в форме тюльпанов, роз и нарциссов, бриллиантовые эгретки, напоминавшие пышные сверкающие фонтаны. Подвески из драгоценных камней покачивались при малейшем движении, отражая свет, падавший на них при всяком кокетливом повороте головы. Ювелиры успешно находили новые способы, как заставить лучи света, преломляясь, отражать прозрачную глубину кристаллов, и придавать бриллиантам особый блеск с помощью окрашенной в разные тона подложки, добиваясь розовых и желтоватых оттенков. (Многие не могли себе позволить покупку подлинных драгоценностей, но это не имело большого значения. Ювелиры были настолько искусны и они добились столь совершенной имитации драгоценных камней, что распознать подделку было почти невозможно.)

В годы правления Елизаветы многие из таких украшений изготавливали из драгоценностей, хранившихся в фамильных сокровищницах. Драгоценные камни продолжали поступать в Россию с Востока, но Петр I организовал поиск отечественных месторождений цветных минералов. В петровское время были обнаружены яшма, малахит, лазурит, горный хрусталь, сердолик, агат и халцедон. К концу восемнадцатого века на Урале открыли месторождение превосходных аметистов с изысканным глубоко насыщенным цветом, и вскоре они стали знамениты по всей Европе. Впоследствии для удовлетворения возраставшего спроса на минералы и драгоценные камни были учреждены регулярные экспедиции на Урал. В период с 1820 по 1850 год там обнаружились сказочные богатства. Были открыты огромные залежи изумрудов, топазов, рубинов, хризолита и александрита, и благодаря этим запасам драгоценных камней Россия стала богатейшей страной мира.

* * *

Петру, желавшему создать в Петербурге фарфоровый завод, так и не удалось реализовать свою идею. В связи с тем, что Императрица Елизавета очень любила торжественные приемы и обеды, кажется вполне естественным, что она решила претворить в жизнь мечту отца. В 1744 году на работу в Россию был приглашен Христофор Гунгер, профессиональный немецкий художник по фарфору, который в то время жил в Стокгольме. Не скупясь на расходы, Елизавета снарядила в Китай караван, приказав любым способом выведать у китайцев ценный секрет изготовления фарфора. Русский офицер вместе с сопровождавшим его американским серебряных дел мастером сумели подкупить китайского гончара за тысячу рублей, пообещавшего показать им рецептурную книгу и продемонстрировать свое умение. Очевидно, в перевод закралась ошибка, так как после возвращения посланцев в Петербург никто не смог сделать фарфор по этому рецепту. Немецкий мастер был в отчаянии. За три года работы в России он изготовил лишь штук пять чашек, и все они оказались негодными. Затеянное предприятие казалось безнадежным.

Гунгер был очень скрытным. Возможно, у него имелись на это серьезные основания, так как он и сам знал не так-то много. Вопреки своему желанию, Гунгер был вынужден открыть приемы своего мастерства юному русскому помощнику, Дмитрию Виноградову. Виноградов, сын священника, получив образование в Москве и за границей, собирался стать маркшейдером. Он взялся наладить дело. Ему необходимо было всему научиться и изготовить фарфор самому. На заводе Виноградов подбирал нужные краски, ремонтировал печи, проводил эксперименты, меняя температуру нагрева, и наконец изобрел состав фарфорового теста. В 1751 году, накануне именин Императрицы Елизаветы, к которым Виноградов должен был показать первые результаты, он, возможно, слишком нервничая, напился, и держался с большим трудом. Однако уже через год после такого сомнительного начала он и его помощник стали настолько искусными мастерами, что сумели сделать прекрасные фигурки и блюда из фарфора. Елизаветинский фарфор свеж и ярок. Цветы изящной формы, гирлянды роз и вишни украшают вазы и корзиночки. В 1753 году Виноградов начал изготавливать красивые эмалевые табакерки, которые Елизавета в качестве подарков посылала за границу.

В 1758 году был принят на работу мастер из Мейсена Жан Готфрид Мюллер. С его помощью удалось добиться того, что русский фарфор вскоре начал соперничать с мейсенским. К 1762 году в России уже было двенадцать фарфоровых заводов; в девятнадцатом веке их стало пятьдесят, и на них производились фарфоровые изделия, одни из лучших в Европе.

Друг Виноградова Михаил Ломоносов был величайшим интеллектуалом елизаветинской эпохи. В области термодинамики и физической химии он, знаменитый ученый и мыслитель, опередил свое время на десятилетия. В 1736 году по указу Сената в Санкт-Петербург перевели из Москвы двадцать лучших учеников Славяно-греко-латинской академии. Среди них был двадцатипятилетний крестьянский сын Михаил Ломоносов. Впоследствии его послали для продолжения учебы в Германию, где он получил прекрасную научную подготовку. Ломоносов возвратился в Россию и стал заниматься и наукой, и литературой. Он изучал звезды, работая в маленькой обсерватории, находившейся в петровской Кунсткамере[21], и первым начал проводить эксперименты в области физической химии. Вместе с коллегой он повторил опыты с электричеством своего современника Бенджамина Франклина. Они сконструировали «громовую машину», которая позволяла во время грозы накапливать электрические заряды в бутылках, и их машина поразила все петербургское общество.

Ломоносов был не только блестящим ученым, но также и поэтом, прозаиком, драматургом и историком. Он занимался историей России и помог Вольтеру собрать материалы для биографии Петра Великого, которую задумал написать французский философ. Глубоко интересуясь вопросами создания высших учебных заведений, Ломоносов вместе с графом Иваном Шуваловым принимал активное участие в основании в 1755 году Московского университета.

Ломоносов горячо любил Россию и русский язык, в котором он видел «великолепие испанского, живость французского, твердость немецкого, нежность итальянского и высокую степень выразительности латинского и греческого».

Он написал грамматику русского языка, служившую до 1830-х годов основным учебником. Он также сочинил немало патриотических од. Благодаря этим работам, Ломоносов считается основоположником русской литературной речи и человеком, определившим национальные языковые формы следующего века.

К сожалению, двор елизаветинского времени, любивший развлечения, слишком мало ценил таланты этого великого человека. Научный гений Ломоносова так и не был признан современниками, и результаты его исследований оставались неопубликованными. При жизни он был прежде всего известен как создатель мозаичной мастерской в старом дворце Меншикова в Ораниенбауме, первого учреждения такого рода. В последние годы положение ученого еще более осложнилось из-за многочисленных недоброжелателей, он начал пить и вскоре умер, в 1765 году, через несколько лет после вступления на престол Екатерины II, оставив огромное число работ, многие из которых не были востребованы до начала двадцатого века.

* * *

Гораздо более счастливо сложилась судьба Франческо Бартоломео Растрелли, выдающегося архитектора времен Императрицы Елизаветы. Правительница и художник легко находили общий язык. Елизавета не только понимала зодчего, но и предоставила ему полную свободу, позволившую Растрелли проявить свою гениальность. Франческо Бартоломео Растрелли служил придворным архитектором Императрицы в течение двадцати лет, начиная с момента коронации Елизаветы в 1742 году и до ее смерти. Архитектор и его ученики спроектировали практически все самые знаменитые здания середины восемнадцатого века как в самой столице, так и в ее окрестностях.

Растрелли родился в Париже и в шестнадцатилетнем возрасте приехал в Россию вместе со своим отцом, Карло Бартоломео Растрелли, итальянским художником и скульптором, которого нанял на службу племянник энергичного генерала Лефорта — коммерции советник Ж. Лефорт. Растрелли-отец выполнил несколько бюстов прославленных деятелей петровского времени, а также восковую фигуру в натуральную величину самого великого царя. Он передал любовь к скульптуре и своему сыну. Младший Растрелли впоследствии использовал для украшения фасадов и крыш построенных им зданий эффектные скульптурные фигуры в полный рост. С того момента, как Растрелли приехал в Россию, он практически не покидал эту страну и лишь дважды ездил за границу для завершения своего художественного образования. В юные годы он тщательно изучал построенные в Москве церкви, а также окружавшие город монастыри. Зодчий путешествовал по всей России и проводил долгое время в Новгороде, Пскове и Владимире, впитывая особенности их архитектурного облика. Русский стиль стал ему настолько близок, что он мог без особых усилий спроектировать пятиглавый собор.

Так как Императрица Елизавета любила все русское, она предложила Растрелли при создании его архитектурных проектов обращаться к допетровскому периоду и порекомендовала зодчему изучить особенности постройки церквей и зданий в стиле московского барокко, созданных в годы правления ее дедушки — Царя Алексея Михайловича. Елизавета издала также указ о том, что при строительстве новых церквей нужно взять за образец московский Успенский собор. Растрелли использовал подобную архитектурную форму в проектах своих наиболее элегантных барочных соборов. Творчески переработав идеи Елизаветы, гениальный мастер создал нечто новое в архитектуре России восемнадцатого века, что можно назвать «елизаветинским барокко», — стиль, ярко выразивший атмосферу великолепного сказочного двора, королевой которого была Елизавета.

В зданиях, возведенных Растрелли, чувствуется влияние архитектуры Парижа и Вены, однако его творения нельзя назвать «европейскими», как это ошибочно делают многие исследователи. Суть растреллиевских дворцов и особая пышность их отделки воспринимаются как чисто русские; во всем мире нет ничего похожего на них. Здания Растрелли приметны благодаря их внушительным размерам, — весьма существенной для русских характеристике, так как, сознательно или бессознательно, в глубине души они ощущают необъятность просторов страны, протяженной и нескончаемой. Кажется, что этим безграничным ошеломляющим пространствам человек может противопоставить лишь грандиозность зданий. У русских Растрелли перенял также умение создавать поразительные эффекты, располагая множество одинаковых по размерам и форме окон в одну линию.

Здания Растрелли поражают своей протяженностью, а не устремленностью ввысь; возможно, зодчий испытывал те же чувства, что и русский поэт, писавший:

И кажется, что ширь земель российских
Движенье вверх с презреньем отвергает.

Долгие линии низких массивных зданий Растрелли не противоречат, а скорее гармонируют с открытым пространством бескрайнего неба и протяженностью равнин, столь характерных для России.

Выбор строительных материалов определялся особенностями местности, на которой Растрелли возводил свои строения. В Петербурге весьма трудно достать камень, но при этом в изобилии имеются древесина, прекрасный кирпич и алебастр. Растрелли виртуозно использовал эти простые материалы. Стены его зданий белили, а затем покрывали яркими красками. Его любимыми цветами были те же, что предпочитала Елизавета — оранжевый, розовый, фисташковый, изумрудно-зеленый, бирюзовый, на которых контрастно выделялись белые колонны, серебристые карнизы и золотые купола. Творения Растрелли, как и ярко раскрашенные деревянные дома на севере, особенно красивы зимой. Покрытые снегом, они представляют волшебное зрелище.

Растрелли воспитал множество одаренных учеников, среди которых особенно выделяются князь Дмитрий Ухтомский, основавший в Москве архитектурную школу и оказавший влияние на целую группу архитекторов, а также Савва Чевакинский, работавший с Растрелли в Петербурге. Чевакинский — автор ярко голубого, оттененного белой лепниной собора Николы Морского. Среди великолепных зданий Петербурга, спроектированных Растрелли, можно назвать Строгановский дворец, который первоначально был окрашен в оранжевый с белым; бирюзовый Аничков дворец, перестроенный им для Алексея Разумовского, и бело-голубой пятиглавый Смольный собор, который хорошо виден из любой точки города. Признанный многими шедевром в творчестве зодчего, Смольный был задуман как целый комплекс зданий — монастырь, где Елизавета собиралась провести свои последние годы жизни. Модель Смольного собора показывает, как тщательно Растрелли прорабатывал силуэт, пытаясь создать ансамбль, напоминающий о великолепных монастырях средневековой России. Множество серебристых куполов и башенок, раскрашенных в белый и голубой цвета, производили, по замыслу Растрелли, впечатление множества церквей, возвышавшихся над неприступными стенами старинных монастырей. Ансамбль так и не был закончен; только сам Смольный собор, эскизы, планы и модель монастырского комплекса пережили время.

Растрелли расширил дворец в Петергофе и, усмирив свою фантазию, отказался от свойственных его творчеству причудливых украшений, чтобы не нарушить сдержанный облик здания, спроектированного Леблоном. К основному объему дворца Растрелли добавил два крыла, завершенных павильонами с золотыми куполами, церковью и «корпусом под гербом». Были сделаны несколько новых фонтанов, украшенных фигурами и орнаментами, и весь дворец перекрасили в темно-розовый, любимый цвет Елизаветы. Растрелли заново оформил залы дворца, использовав резную скульптуру и изысканные узоры из позолоченных деревянных и бронзовых завитков. Он обогатил декор Картинного зала, «кабинета мод и граций», в котором были размещены 368 портретов очаровательных женщин кисти итальянского художника Ротари, приехавшего в Россию в 1756 году.

Для Елизаветы Растрелли спроектировал два гигантских новых дворца: Екатерининский, названный в честь ее матери, в Царском Селе и огромный Зимний дворец в Санкт Петербурге.

История создания Екатерининского дворца связана с тем, что жена Петра Первого Екатерина задумала сделать сюрприз своему супругу, построив загородный дом втайне от Государя. Хотя Петр всегда предпочитал жить неподалеку от воды, она выбрала спокойное поросшее лесами место с серебрящимися в лунном свете болотами приблизительно в двадцати четырех километрах на юго-восток от Петербурга. В течение двух лет, когда Петр отсутствовал, она строила там небольшой загородный дом и разбивала сад. Затем Екатерина пригласила Петра отправиться верхом на прогулку и, к большому удивлению Царя, перед ним открылся вид на постройку в том месте, где он совсем этого не ожидал. Легенда рассказывает, что Царь был в восхищении и обнял жену со словами: «Никогда меня моя Катерина не обманывала и не высказывала ложного мнения. Я думаю, что ей хотелось показать мне, что вокруг Петербурга есть прекрасные окрестности, которые стоят того, чтобы их украшать, хотя рядом там и нет воды».

Никто не знает точно, было ли так в действительности, но известно, что с 1708 года эти места принадлежали Екатерине. Здесь было построено двухэтажное деревянное здание длиною около пятидесяти метров с шестнадцатью комнатами на каждом из этажей. Все помещения были спроектированы и убраны в голландском стиле. После смерти Петра I имя этой местности Саарское Село (от финского слова «возвышенность») было изменено на Царское Село. Екатерина оставила эту усадьбу своей дочери Елизавете, которая еще в годы юности, когда ее финансовые возможности были весьма ограничены, наняла архитектора Земцова сделать ремонт во дворце и художественно оформить сады.

В 1752 году Растрелли приступил к реконструкции дворца. Елизавета настаивала, чтобы зодчий, насколько возможно, сохранил уже существовавшее здание. Растрелли увеличил общий объем дворца, добавив к нему крылья. Он спроектировал огромное трехэтажное здание протяженностью почти в 300 метров, фасадом своим обращенное в парк. Пять позолоченных куполов венчали северо-восточную угловую часть дворца, который архитектор приказал покрасить в ярко-голубой и фисташковый цвета, усилив их тон белой отделкой. Огромные атланты, размещенные вдоль фасада, поддерживали на своих плечах колонны верхних этажей. Позолоченные статуи кариатид стояли на балконах с золочеными решетками. Все это выглядело настолько пышно, что крестьяне верили, будто крыша и вся отделка были на самом деле сделаны из чистого золота.

Под руководством Растрелли и Чевакинского все ведущие декораторы того времени, как русские, так и иностранные, работали над убранством великолепных залов, следовавших один за другим в роскошной анфиладе. Дверные проемы анфилады обрамлены прекрасными узорами, выполненными резчиками по дереву, использовавшими для своей работы мягкую древесину липы, пропитанную маслом. В уникальной Янтарной комнате были выставлены шкатулки, коробочки и шахматные фигуры; даже стулья и столы — все в этом зале было выполнено из янтаря. И стены этой комнаты покрывали прозрачные янтарные панели медового цвета. Петр Великий впервые увидел эти панели во дворце Монбижу в Берлине, когда он в 1716 году проезжал через него на пути в Париж Петр уговорил Фридриха Вильгельма I совершить с ним обмен этих панелей на несколько десятков рекрутов, каждый ростом метр восемьдесят сантиметров, для прусского гренадерского полка. Панели лежали не использованными, пока в 1750 году их не обнаружил Растрелли. Для реставрации панелей был нанят итальянский мастер, специалист по обработке янтаря. Он работал вместе с русскими подмастерьями пять лет, после чего Растрелли смог отделать стены Янтарной комнаты. Эти бесценные панели были украдены фашистами во время Второй мировой войны и, к несчастью, бесследно исчезли.

Растрелли задумал Большой зал дворца, который благодаря двустороннему освещению должен был стать даже более красивым, чем Зеркальная галерея в Версале. В восемнадцатом веке отделка интерьеров зеркалами стала модной и в России, и во всех императорских дворцах они появились в изобилии. Зеркало было связано со многими суевериями. Раньше московиты считали нужным прятать зеркало в углу, держать завешенным и смотреться в него лишь тогда, когда человек был уверен, что он находится один в комнате. В петровское время зеркала в Россию завозили в больших количествах, и позволение смотреться в них на виду у других стало знаком прогресса и свободы.

Большой зал, или Светлая галерея Растрелли — двусветный зал длиной 47 метров. Огромные, отделанные плиткой голубого и белого цвета печи, по высоте почти достигавшие потолка, стояли в двух концах зала. Простенки между тринадцатью парами дверей и парных им окон полностью покрыты зеркалами, окаймленными сияющими золотом деревянными рамами. В сверкающих зеркалах отражались последние маскарады и приемы Елизаветы.

В регулярных парках голландского стиля прорыли каналы, в которых развели рыб, устроили коттеджи и боскеты. Растрелли спроектировал в этих садах несколько очаровательных павильонов. Среди них особенно выделялся небольшой павильон Эрмитаж. Павильон был выкрашен в белый и голубой цвета, увенчан золотым куполом и окружен каналом, берега которого облицевали черным и белым мрамором. В этом пруду плавали золотые рыбки. Внутри павильона был установлен сложный механизм, и с помощью него пять обеденных столов исчезали под полом, опускаясь прямо на кухню, так что тридцать пять человек можно было обслужить без присутствия назойливых слуг. Когда гости хотели танцевать, столы убирали и заменяли секциями паркета, и таким образом банкетный зал превращался в танцевальный. Самым очаровательным из всех павильонов парка был маленький бревенчатый охотничий домик, названный Монбижу, выкрашенный в цвет морской волны и отделанный белыми колоннами, а внутри убранный прекрасными картинами с изображениями животных. К сожалению, большинство этих причудливых павильонов впоследствии, когда при изменении вкусов они перестали отвечать духу времени, были разрушены. Но самое удивительное то, что колоссальный ансамбль Царского Села создавался в течение всего пяти лет.

Величайшим творением Растрелли стал грандиозный Зимний дворец в Петербурге. Ему предшествовали четыре других Зимних дворца российских императоров, первые два из которых, простые по внешнему виду здания, были спроектированы Трезини. Растрелли построил третий Зимний дворец для Анны Иоанновны и четвертый — временный деревянный дворец для Елизаветы. В июле 1754 года архитектор начал работать над проектом нового постоянного дворца на набережной Невы. Несмотря на то, что возведенное по проекту Растрелли здание было не таким высоким, как Екатерининский дворец, оно превосходило его по объему. Одним из своих фасадов, выходившим на Неву, дворец обращен к Петропавловской крепости. В нем насчитывается 1050 комнат, 1786 окон и 117 лестниц. Растрелли спроектировал для приемов и балов гигантские залы, в которых могли разместиться одновременно несколько тысяч человек. Эти залы украшали огромные деревянные двери высотой более 10 метров, отделанные позолотой. Проект зодчего был столь грандиозным, что строительство дворца не было завершено до 1817 года. Растрелли удалось добиться замечательного эффекта: столь массивный дворец бирюзового цвета с белыми колоннами и серебристыми рамами окон, отражение которого мерцает в водах Невы, кажется воздушным и как бы плывущим по реке.

Елизавете не суждено было в полной мере насладиться жизнью в этих двух прекрасных дворцах. Она умерла на Рождество 1761 года. Организм пятидесятидвухлетней Императрицы был изношен, она была слишком тучной из-за своей неумеренной любви к вкусной пище и хмельным напиткам. Ходили слухи, что в гардеробе Елизаветы осталось пятнадцать тысяч платьев, многие из которых она ни разу не надевала.

Со смертью Императрицы Елизаветы Растрелли лишился высокой покровительницы и его вскоре вовсе отстранили от дел. Но как это ни поразительно, менее чем за двадцать лет зодчий спроектировал двенадцать княжеских и императорских дворцов и руководил оформлением их интерьеров. Он создал также сотни павильонов и небольших садовых построек, два прекрасных храма — Андреевский собор в Киеве и Смольный собор в Петербурге. О последних годах жизни архитектора известно мало. Он провел несколько лет в Италии и Германии, но его неудержимо тянуло в Петербург, и вернувшись туда, домой, он умер в 1771 году, всеми забытый и почти нищий.

В начале восемнадцатого века Москве уже было шестьсот лет, и ее население насчитывало 150 000 человек. В год смерти Императрицы Елизаветы Петербургу еще не было и шестидесяти, но в нем было практически столько же жителей. Растрелли изменил суровый голландский вид города, каким он был в свои ранние годы, и даровал Петербургу богатство своего воображения и фантазии. Вместе с обожаемой Императрицей он создал новый облик, стиль — эпоху.

Преданный и любящий Елизавету Алексей Разумовский был рядом с Императрицей в день ее кончины. И после смерти своей благодетельницы он оставался верным ее памяти. Через несколько лет, когда Екатерине Великой пришлось обдумывать, не выйти ли ей замуж за своего фаворита Григория Орлова, она отправила канцлера, графа Михаила Воронцова к Разумовскому с приказанием выяснить, действительно ли тот состоял с Елизаветой в браке. Екатерина хотела хитростью выманить тайну, пообещав даровать Разумовскому титул императорского высочества и считать его супругом царствовавшей особы в случае, если он откроет правду и позволит ей изучить документы. Когда все это было предложено Алексею, он ничего не ответил, пересек комнату и достал из запиравшейся на замок шкатулки черного дерева пакет с бумагами, обернутый в розовый шелк. Он внимательно прочитал документы в полной тишине. Затем Алексей поцеловал бумаги, перекрестился и бросил их в огонь. Взволнованный, он повернулся к Воронцову со словами: «Я всегда был лишь самым верным рабом покойной Императрицы. Теперь Вы видите сами, что никаких документов у меня нет».

10. ЕКАТЕРИНА: «УМ НЕСРАВНЕННО БОЛЕЕ МУЖСКОЙ»

Одна иностранка, приехавшая в Санкт-Петербург в середине восемнадцатого века, осталась там навсегда, став российской императрицей.

В 1742 году, в год своей коронации, Елизавета решила заняться вопросом престолонаследия. Ее поступок кажется странным, ведь она была еще молодой женщиной, которая вполне могла бы стать матерью. Возможно, такое решение было принято ею потому, что еще девочкой Елизавета стала свидетельницей неразберихи в вопросах наследования престола. А может быть, она действительно обвенчалась с Разумовским и знала, что больше никогда не выйдет замуж за другого.

В качестве претендента на российский трон она выбрала своего четырнадцатилетнего племянника Карла Петра Ульриха, герцога Голштинского, сына своей горячо любимой старшей сестры Анны. Казалось, это было неплохое решение. Петр приходился внуком Петру Великому и внучатым племянником — шведскому королю Карлу XII, то есть был родственником двух заклятых врагов и наиболее могущественных монархов Европы. Петр потерял свою мать в трехмесячном возрасте, а отца, — когда ему исполнилось одиннадцать лет. Мальчик рос, не ведая любви. Сначала его воспитывал суровый отец, которого он почти не знал, а затем — прусский наставник с садистскими наклонностями, издевавшийся над ребенком и мучивший его. Петр жаждал любви и тепла, но был замкнут, нервозен и болезненно робок.

Приезд наследника престола в Россию обставили весьма торжественно. Елизавета была готова полюбить Петра. Она ласково приняла мальчика и одарила его вниманием со всей щедростью своей натуры; однако все оказалось бесполезным. Голштинский принц ненавидел все русское и открыто презирал православие. Елизавета пришла к выводу, что только хорошая жена сможет спасти создавшееся положение. Выбор в конце концов пал на юную Софью Ангальт-Цербстскую, троюродную сестру Петра, с которой юный принц впервые встретился, когда ему было одиннадцать лет, а ей — десять. Семья Софьи имела обширные родственные связи и отличалась знатностью, особенно по материнской линии, но была одной из самых бедных и, возможно, самой неизвестной из многочисленных немецких герцогских семей. Именно по этой причине кандидатура Софьи не вызвала возражений у политиков, а кроме того посчитали, что если дела не пойдут на лад, то ее можно будет отослать обратно домой.

Софья с матерью приехали в Россию в феврале 1744 года. Софья была умной четырнадцатилетней девочкой, рассудительной и старавшейся понравиться окружающим. Она также страстно жаждала любви и одобрения. Мать уделяла Софье мало внимания и подчас отдавала явное предпочтение сыну.

В раннем возрасте Софья поняла, что только ее собственные достоинства могут помочь ей завоевать людские сердца. Единственным близким ей человеком была ее гувернантка Бабет Кардель, дочь эмигранта-гугенота, поселившегося в Германии. Позже Екатерина писала, что мадемуазель Кардель была терпелива, справедлива, весела и постоянна, и всю свою жизнь отзывалась о ней с благодарностью. Даже в зрелые годы Екатерина все еще подписывала некоторые свои письма Вольтеру словами «ученица мадемуазель Кардель». Бабет Кардель научила юную Софью говорить по-французски и привила ей любовь к культуре своей родной страны. Ее влияние имело чрезвычайно глубокие последствия для всей России.

Сразу после приезда в Россию Софья осознала, что для завоевания популярности ей следует проявлять интерес к русскому языку и православной церкви. Она принялась за методичное освоение языка. Софья трудилась упорно и так долго засиживалась за книгами в одной ночной рубашке, что простудилась и заболела воспалением легких. Ее мать практически не проявляла заботы о больном ребенке, доктора почти отказались от нее, а Императрица Елизавета, прогнав их, стала сама ухаживать за девочкой и сумела поставить ее на ноги. Этот случай произвел прекрасное впечатление: юная иностранная принцесса была настолько увлечена русским языком, что не щадила себя, овладевая им. Такое поведение Софьи было всеми замечено и казалось особенно привлекательным по сравнению с позицией молодого Петра, который и в баню ходить отказывался, считая это чисто русским обычаем.

Прошло несколько месяцев, и у Елизаветы больше не возникало вопроса, отсылать ли принцессу домой. Умная девочка сумела даже завоевать дружеское расположение своего жениха, обладавшего нелегким характером. Официальная помолвка немецкой принцессы с Петром состоялась в июне, через пять месяцев после ее приезда в Россию. Имя Софья было широко распространенным в России, но, к сожалению, так звали сестру Петра Великого, пытавшуюся захватить власть, и при переходе в православие Софья приняла более привлекательное имя Екатерина.

Дела, возможно, приняли бы другой оборот, если бы на Петра зимой 1745 года не обрушилось несчастье. Он неожиданно заболел оспой. Услышав об этом, Елизавета тотчас же поспешила к его постели. Все время, пока племянник был болен, Императрица оставалась с Петром, рискуя заразиться смертельно опасной болезнью и потерять красоту, которой она всегда так гордилась. Петр поправился, но его одутловатое лицо изуродовали следы оспы. Увидев жениха, Екатерина пришла в ужас. «Он стал ужасно дурен», — записала она в дневнике. Петр и без того был болезненно застенчивым юношей, теперь же его облик причинял ему подлинные страдания. Разрушительные последствия болезни сделали для него невозможными любые нормальные человеческие взаимоотношения. Поведение Петра стало невыносимым; он начал пить. Погрузившись мыслями в прошлое, Петр становился все более похожим на голштинца. Екатерина с мудрым расчетом делалась все более русской.

Несмотря ни на что, Елизавета настояла на осуществлении плана с женитьбой. Свадьба была назначена на 21 августа 1745 года. Екатерине было шестнадцать лет. Это событие рассматривалось как особо важное — первая свадьба в императорской семье, публично праздновавшаяся в России. Елизавета сама руководила всеми приготовлениями. Она отправила письма в Версаль и в Дрезден, чтобы узнать, как проводились свадебные торжества дофина и церемония бракосочетания сына польского короля. Курьеры возвратились к ней с подробными описаниями и рисунками.

Подвенечное платье Екатерины из блестящего серебристого глазета, расшитое по подолу серебряными нитями, было великолепным, но «ужасно тяжелым», как вспоминала впоследствии Екатерина. Платье в талии имело всего пятьдесят четыре сантиметра, широкая юбка напоминала те, что носили инфанты в Испании, лиф с короткими рукавами украшала вышивка серебром. Огромная мантия из серебряных кружев была накинута на ее плечи. Невеста была просто усыпана драгоценностями. После завершения длительной свадебной церемонии и целого марафона торжеств, включавших парад украшенных флагами судов на Неве, молодую чету провели в брачные покои, убранные ярко-красным бархатом. Там стояла кровать с покрывалом, на котором серебряными нитями был вышит рельефный узор из колонн и пилястр, обвитых гирляндами. Однако тут так ничего и не произошло. Когда через восемь лет Екатерина родила своего первенца Павла, ходили слухи, что отцом ребенка был вовсе не Петр, а один из придворных, Сергей Салтыков.

Екатерине пришлось восемнадцать лет ждать того дня, когда она стала Императрицей. Эти годы она впоследствии характеризовала как «полные скуки и одиночества». Она презирала легкомысленный двор Елизаветы. Екатерина не любила танцевать, ее ухо не воспринимало звуков музыки и поэзии; более того, она не могла взять верно ни одной ноты. Позже, став Императрицей, она раздражалась на шум оркестра, развлекавшего публику в антрактах спектакля, и часто приказывала музыкантам прекратить игру. Более всего Екатерина любила в одиночестве ездить на охоту и на рыбалку или совершать многочасовые прогулки верхом. Она читала толстые книги, в основном по философии и истории — «Всеобщую историю» Вольтера, «О духе законов» Монтескье и «Анналы» Тацита.

Единственным развлечением, которое она любила, была игра в карты с придворными. Будучи Великой княгиней, она иногда проигрывала более половины своего годового содержания. Когда Екатерина вступила на трон, ее страсть к азартной игре стала удовлетворяться за счет сложных дипломатических интриг, в которых она была весьма искусна. Присутствие доли риска возбуждало Императрицу, а возможность привлечь к себе внимание всего мира питала ее тщеславие.

Как личность Екатерина сформировалась при российском дворе. За годы ожидания своего восшествия на престол она прошла длительное обучение в школе придворной жизни. Ей были знакомы все группировки, и она вполне приспособилась к атмосфере интриг. Она всегда понимала, что для завоевания популярности ей необходимо выглядеть более русской, чем сами русские. Поэтому Императрица продолжала старательно заниматься русским языком, хотя за всю свою жизнь так и не преуспела в этом, продолжала делать грамматические ошибки, неверно произносила слова и говорила с явным немецким акцентом. Екатерина в действительности не питала глубоких чувств к национальным традициям или к церкви. Хотя за годы своей жизни она много путешествовала по России, Императрица видела страну лишь из окон своей кареты. Она не знала никого из простых русских людей, за исключением собственных слуг. Двор был ее жизнью, и, когда Екатерина впоследствии говорила «мои подданные», она имела ввиду родовитое дворянство, интересы которого всегда защищала.

Екатерина всегда знала, что она не была красива, и это в большой степени справедливо. У нее были темные волосы, удлиненное лицо с волевым подбородком, тонкие плотно сжатые губы и тяжеловатая форма рта. На лице ее постоянно играла «дежурная» улыбка придворной дамы. Она могла быть очаровательной и веселой, если ей этого хотелось, но ее серые проницательные глаза, несмотря на внешнюю веселость, оставались холодными. Императрица старалась компенсировать эти природные недостатки, развивая ум, совершенствуя манеры и серьезно занимаясь философией и искусством. В Екатерине бушевали страсти, но она обладала редкостным хладнокровием и умением контролировать себя, необходимыми, чтобы добиться желаемого. Она упивалась властью, а не удовольствиями. По ее собственному выражению, она имела «ум несравненно более мужской, чем женский».

Даже в своих знаменитых любовных романах ей удавалось ловко сочетать пылкость чувств с честолюбивыми устремлениями. В долгие годы ожидания того часа, когда трон достанется ее мужу, Екатерина, все более отдаляясь от Петра, завела двух фаворитов. Один из них, Станислав Понятовский, был галантным польским аристократом, и много лет спустя она сделала его королем Польши. Расставшись с ним, Екатерина сблизилась с франтоватым гвардейским офицером Григорием Орловым. Роман с Орловым был совсем не в духе Екатерины, всегда заботившейся о соблюдении внешних приличий, а ее избранник не отличался знатностью происхождения, но, как стало ясно впоследствии, сама судьба уготовила Великой княгине этот выбор. Григорий был красив, храбр, дерзок и наделен недюжинной силой. Он был ослеплен положением своей новой возлюбленной. У Орлова было четыре брата, рослых, крепких и фанатично преданных друг другу и Екатерине.

В то время, когда умерла Елизавета, Екатерина была беременна от Орлова. Она уже сумела сделать прочной свою позицию при дворе, постоянно заботясь об укреплении своего влияния и добиваясь поддержки у знати. Благодаря братьям Орловым, Екатерина имела сильных сторонников и в гвардии. У Петра же везде были лишь враги.

Через полгода после смерти Елизаветы, в одну из ясных июньских ночей Екатерина с нетерпением ждала в Монплезире известий о государственном перевороте, подготовленном гвардией под руководством братьев Орловых, в результате которого ее провозгласили Императрицей. Десять дней спустя низвергнутый Петр умер при загадочных обстоятельствах после дикой ночной попойки в кругу приближенных, среди которых оказался Алексей Орлов, брат Григория. А Екатерина наконец-то торжествовала. Теперь она стала Императрицей.

Все Орловы были щедро награждены, они получили поместья и ордена. Григорий надеялся, что Екатерина выйдет за него замуж, но Императрица решительно отказала ему, несмотря на то, что они были близки в течение десяти лет и имели троих детей.

* * *

Великолепие церемонии коронации Екатерины превзошло все, даже самые роскошные, подобные торжества предшествовавших русских царей. Интуиция подсказала ей, каким должно быть публичное зрелище, и Екатерина твердо решила продемонстрировать, что она — истинный самодержец и всемогущая императрица. На ее парчовом платье были вышиты золотыми нитями двуглавые орлы, разбросанные по всей широкой юбке. Коронационное облачение включало мантию, на которую пошло до четырех тысяч шкурок горностаев.

По традиции к коронации каждого царя изготавливали новую корону. В царской сокровищнице за несколько веков было собрано множество ослепительных образцов ювелирного искусства и другие несметные сокровища. Но для Екатерины создали настоящий шедевр. Это была работа талантливого ювелира Иеремии Позье, приехавшего в Петербург из Женевы в 1729 году, когда ему было всего тринадцать лет. Начав работать учеником ювелира, он на всю жизнь остался в России. Позье изготовил для трех императриц и их приближенных изысканные драгоценности. Он особенно тонко чувствовал красоту алмазов, и многие его ювелирные изделия украшал лишь один великолепный бриллиант. Корона, созданная Позье для Екатерины, стала вершиной ювелирного искусства восемнадцатого века. Ее совершенство осталось непревзойденным, и в дальнейшем в России для коронации уже не изготавливали новых корон. Это творение Позье служило символом императорской России до самой революции, сверкающее неизменной красотой, неподвластное времени. Когда Екатерина увидела корону, работа ювелира так понравилась ей, что Императрица немедленно дала Позье звание свитского генерала.

Чтобы Позье мог подобрать необходимые драгоценные камни, ему был разрешен свободный доступ в царскую сокровищницу. В своих воспоминаниях ювелир писал: «Я выбирал самые крупные камни, как бриллианты, так и цветные драгоценные камни… и мне удалось изготовить самую богатую вещь, когда-либо существовавшую в Европе». Корона была убрана 5012 бриллиантами общим весом около 3000 карат. По двум дужкам набраны пояски из 76 безукоризненно подогнанных друг к другу восточных жемчужин, а на вершине короны, украшенной бриллиантовым крестом, красуется огромная темно-красная шпинель, весом 415 каратов, купленная «за судно полное золотых слитков» царем Алексеем у маньчжурского императора в 1676 году. Благодаря ослепительной красоте и изяществу, корона выглядела очень легкой, но, как писал Позье, «несмотря на все мои старания сделать корону легкою и употребить лишь самые необходимые материалы для крепления камней, в ней оказалось пять фунтов весу». Носить ее в течение нескольких часов коронации было настоящим подвигом; Николай II жаловался, что у него от короны разболелась голова.

К тяжелой золотой имперской державе по приказанию Екатерины добавили бриллиантовые пояски и великолепный сапфир в 200 карат. В золотой скипетр она впоследствии поместила алмаз Орлов весом 193 карата, четвертый по величине алмаз в мире. Легенда об этом голубовато-белом камне с огранкой розой повествует, что он служил когда-то глазом индийского божества и был украден французским солдатом. Затем алмаз, пройдя через различные сомнительные руки, оказался в Амстердамском банке. Там его увидел фаворит Екатерины Григорий Орлов и купил за 460 000 рублей. Широким жестом он преподнес бриллиант Екатерине, когда она решила положить конец их десятилетней любовной связи. Нельзя сказать, что Григорий покинул Императрицу с пустыми руками. Екатерина подарила Орлову специально заказанный севрский сервиз стоимостью 250 000 рублей, поместье с 6 000 душ и назначила ему пожизненное содержание в 150 000 рублей в год.

* * *

Образ жизни Екатерины существенно отличался от образа жизни Елизаветы. Елизавета правила, подчиняясь велению сердца, а Екатерина — велению разума. Ее «ремеслом» было управление государством, и она постоянно этим занималась. В отличие от спонтанного распорядка дня Елизаветы, искавшей одних удовольствий, Екатерина обычно ложилась спать в одиннадцать часов и, встав в пять утра, работала по десять, а порой и по пятнадцать часов в сутки. Она внимательно изучала государственные бумаги и не только сама составляла законы, но и обосновывала их, снабжала философским комментарием. Ежедневное чтение серьезной литературы, в особенности философской, всю жизнь оставалось одним из главных занятий Императрицы.

Екатерина стремилась к тому, чтобы ею восхищались и любили ее. Она использовала ум как одно из средств завоевания всеобщего поклонения; деньги — как второе. Екатерина была расточительна даже в большей мере, чем Елизавета. Она сорила деньгами в масштабах, до того невиданных в России, а это говорит о многом, так как безрассудная трата денег всегда была и до сих пор остается характерной чертой русских. Она тратила миллионы не только на строительство дворцов и загородных резиденций, но также и на покупку художественных коллекций, драгоценностей и дорогих нарядов для себя. Она знала, что деньги — мощное оружие, позволяющее завоевывать сердца людей. В тех случаях, когда ей не удавалось добиться любви своими добродетелями, Екатерина просто покупала ее. Она щедро раздавала поместья и подарки своим придворным и фаворитам и однажды подарила Орлову расшитый золотом мундир, стоимость которого, по слухам, была баснословной и приближалась к миллиону рублей. Богатейшая Россия, торговавшая зерном, крупным рогатым скотом, древесиной, кожей и мехами, предоставляла ей для этого средства.

Как правительница Екатерина тонко чувствовала обстановку в стране, настроение подданных и старалась ему следовать, а не насаждать собственные идеи. Мнение людей «влиятельных» всегда было для нее важным. Один весьма язвительный современник писал об Императрице: «Чтобы понравиться ей, нужно было приехать издалека, а для того, чтобы она признала за вами право высказывать свои мысли, нужно было иметь громкое имя; и в особенности, чтобы получить вознаграждение. Родись гений рядом с ней, она его даже и не заметила бы…» Больше всего она ценила мнение Европы, и особенно Франции. В Европе восемнадцатого века получили широкое распространение идеи французских философов. Еще со времен Елизаветы в России стали весьма популярными сочинения Вольтера. В одном Петербурге в 1756 году было продано три тысячи экземпляров труда Вольтера по философии. Французов принимали при российском дворе значительно теплее, чем немцев. В годы правления Екатерины французский язык стал официальным при русском дворе. Возможно, это было связано с теплыми воспоминаниями Императрицы о мадемуазель Кардель. Но княгиня Дашкова, близкая подруга Екатерины, предложила другое, более проницательное толкование такого странного явления: Екатерина не знала ни греческого, ни латинского языков и если говорила на французском, то лишь потому, что хотела, чтобы в России забыли о ее немецком происхождении. При Екатерине владение французским языком и знание культуры этой страны стали признаками принадлежности к высшему свету, и аристократы использовали это преимущество, чтобы создать свою касту и отгородиться ото всех прочих жителей России.

Вполне на современный лад, Екатерина II считала популяризацию собственной персоны одним из основных рычагов управления страной, и она проявила незаурядный талант в умении показать всему миру достоинства российской императрицы и результаты ее деятельности. Прежде всего Екатерина распорядилась, чтобы ее речи переводились на иностранные языки и распространялись за границей, но вскоре она поняла, что будет еще лучше, если другие голоса разнесут ее славу по миру. Она приобрела таких глашатаев, вступив в регулярную переписку с самыми великими и влиятельными людьми своего времени. Императрица написала сотни писем Дидро, Вольтеру, Даламберу, принцу де Линю, прусскому королю Фридриху Великому и австрийскому императору Иосифу II. (По инициативе Екатерины, которая пыталась в течение многих лет составить универсальный словарь всех языков мира, генерал Лафайет обратился с просьбой к генералу Вашингтону подобрать несколько слов племени Чиппева и других индейских племен.) Основной корреспондент российской Императрицы — человек, которого можно было бы назвать агентом по печати восемнадцатого века, Фридрих Мельхиор Гримм, немец по национальности, проживавший в Париже. Гримм издавал газету под названием «Литературная, философская и критическая корреспонденция», которую за довольно значительную плату получали привилегированные и влиятельные подписчики. Екатерина была одним из самых главных клиентов и сотрудников Гримма. Корреспонденты очень высоко ценили возможность переписки с Екатериной не только за содержащиеся в письмах остроты Императрицы, но и за более весомые знаки льстящего их самолюбию восхищения: дорогие меховые шубы и уникальные драгоценные табакерки. Неудивительно, что они откликались с энтузиазмом, и хор голосов, воспевавших достоинства Екатерины и называвших ее «Семирамидой Севера» и «Минервой», разнесся по всей Европе.

Не многие из этих джентльменов на самом деле были лично знакомы со своей корреспонденткой. Дидро приезжал однажды в Россию, но визит его успехом не увенчался. Он сидел рядом с Екатериной и, называя ее «моя добрая фея», обсуждал с ней революционные идеи, которые были ей абсолютно чужды. Когда Вольтер, мучимый ревностью, также захотел совершить путешествие в Россию, Екатерина заметила, что ему не стоит приезжать: «Cateau[22] лучше видеть издали».»

* * *

На подмостках Европы, а также и Америки, восемнадцатый век разыгрывал спектакль, в котором соседствовали потрясающая роскошь и жалкая нищета. Это было время поразительных контрастов между идеями свободы и реальной жизнью. Людей жестоко преследовали в Европе за религиозные убеждения, кровавые казни были публичным зрелищем на площадях Лондона и Парижа. Самые несметные богатства одних сосуществовали со страшной бедностью других. В Англии герцог Бедфордский содержал в Вубернском аббатстве четыреста слуг. Шесть крепких мужчин на службе у французского короля не имели других обязанностей, кроме как наливать по утрам какао в чашку и помешивать его. На огромной, в семьдесят тысяч акров плантации Мидлтонов в Южной Каролине, принадлежавшей Генри Мидлтону, одному из тех, кто впоследствии подписал Декларацию о независимости, десятками лет работали сотни рабов, чтобы вырастить аллеи из тысяч камелий. Английские парламентарии старались не замечать, что Англия активно ведет торговлю рабами. Идеи рабства и крепостничества даже среди умных и просвещенных людей рассматривались как допустимые с точки зрения права и казались естественным положением дел. Томас Джефферсон также никогда серьезно не задавался вопросом о допустимости рабства. В восемнадцатом веке Россия была страной подобных парадоксов. Крепостное право, возникшее в семнадцатом столетии, на первых порах должно было лишь удерживать крестьян от передвижения по стране. Постепенно оно переродилось в жесточайшую крепостную зависимость. Крепостной, в принципе, не был рабом. Помещик не владел им лично, его собственностью была только земля, на которой работал крестьянин. Ко второй половине восемнадцатого века это различие полностью исчезло.

Во времена Екатерины русские дворяне содержали целые армии слуг. Самые богатые имели в штате от 300 до 800 человек; число домашних слуг от 100 до 150 воспринималось как очень скромное. Знать проводила большую часть своего времени в поместьях, находившихся друг от друга на значительном расстоянии и похожих на небольшие городки в сельской местности. Богатый аристократ держал собственных крепостных: портных, сапожников, седельников, плотников, конюхов, молочниц и лекарей, не говоря уж о посудомойках, прачках, лакеях, дворецких, резчиках, горничных, подающих кофе, и мальчиках на побегушках. Считалось вполне нормальным, вдобавок ко всем перечисленным, иметь целые оркестры из крепостных, своих актеров и актрис, поэтов, архитекторов и художников.

Когда дворяне переезжали из одного поместья в другое или из города в деревню, они брали с собой свои театры и оркестры. У одного состоятельного помещика, остановившегося в пути на ночлег, оказалось двадцать больших экипажей с сопровождавшими его музыкантами и актерами. Аристократы, с традиционной для русских щедростью и гостеприимством, старались не уступать в расточительстве самой Екатерине.

В начале своего правления Екатерина много говорила и писала о «свободе» и пробудила в дворянском сословии идею предоставления воли крестьянам. В последние годы восемнадцатого века в России, как и по всей Европе, все громче стали звучать призывы к упразднению подневольного труда. Некоторые представители просвещенной знати начали освобождать своих крепостных.

Но Екатерина не желала об этом и слышать. С возрастом она становилась все более консервативной. Она называла Вашингтона «бунтовщиком», наложила цензуру на сочинения Вольтера и даже, доходя до абсурда, критиковала некоторые идеи, высказанные прежде ею самой.

* * *

Достижения времени правления Екатерины Великой в области искусства опирались в гораздо большей степени, чем ей хотелось в этом признаться, на начинания Императрицы Елизаветы. Еще супруга Петра I, скромная Екатерина, в 1727 году возвела рисовальную школу основанную Петром, в ранг гравировальной палаты Академии наук, а граф Иван Шувалов, фаворит Елизаветы, в последние годы правления своей покровительницы создал первую в России Академию художеств.

Граф Шувалов был блестяще образованным и культурным человеком, много путешествовавшим по странам Европы. Он говорил на нескольких иностранных языках, переписывался с Вольтером и французскими философами-просветителями. В 1755 году Шувалов при содействии своего друга, ученого Михаила Ломоносова, основал Московский университет. За несколько лет до смерти Императрицы Елизаветы Шувалов подал в Сенат докладную записку с представлением об учреждении Академии художеств и предложил построить для нее специальное здание. В одну из своих поездок за границу он пригласил французского архитектора Жана Батиста Валлен-Деламота в Петербург преподавать в Академии. Валлен-Деламот вместе с русским архитектором Кокориновым спроектировал величественное здание Академии художеств, строительство которого было завершено в 1789 году.

Эта работа архитекторов произвела большое впечатление на Екатерину, и она вскоре поручила Валлен-Деламоту выполнить проект Эрмитажа рядом с Зимним дворцом. Екатерине хотелось иметь более интимную городскую резиденцию, напоминавшую частные европейские дома, где она могла бы находиться в уединении поблизости от огромного Зимнего дворца. В Эрмитаже она предполагала также разместить свои разраставшиеся собрания художественных произведений и книг. В то время Императрица уволила Шувалова с поста президента Академии художеств, придала этому учреждению статус государственного и назначила директором своего человека, графа Ивана Бецкого. Бецкой был изрядным педантом и не обладал такой богатой фантазией, как граф Шувалов. Перед Академией в первые годы ее существования ставилась цель воспитания плеяды российских художников. При Екатерине в этом учреждении перестали поощрять индивидуальность художника и требовали, чтобы он следовал канонам официального искусства. Устав Академии был заимствован в Европе, но в отличие от Франции, рисунок, скульптура и прикладное искусство преподавались в Петербурге под одной крышей.

Со времени основания Академии Шуваловым, лучших воспитанников этого учреждения за счет казны посылали за границу группами по двенадцать человек. Там они проводили от двух до четырех лет, обучаясь во французской Академии и в мастерских художников Парижа, Италии и Германии. Выдающийся скульптор Федот Шубин, сын рыбака с Белого моря, поступил в Академию в 1761 году, в год смерти Императрицы Елизаветы. Он учился у Никола Франсуа Жилле, возглавлявшего класс скульптуры, и как победитель одного из конкурсов был награжден пенсионерской поездкой в Париж, где продолжал образование в течение шести лет. Возвратившись в Россию, Шубин создал целый ряд замечательных бюстов видных деятелей екатерининского времени. Его работы были столь совершенны и правдивы, что по сей день они считаются одними из лучших в области русского скульптурного портрета.

Русские художники, воспитанные в традициях иконописи, начиная с «птенцов гнезда Петрова», пытались прежде всего передать на своих холстах облик человека. Они стремились уловить не только физическое сходство, но и внутренний мир изображаемого персонажа, не стараясь приукрасить натуру. В результате портреты, выполненные в восемнадцатом веке в России, оказались менее официальными, более интимными, чем европейские той же эпохи. Есть в этих русских портретах нечто непринужденное, почти задушевное. Оба знаменитых портретиста екатерининского времени, Дмитрий Левицкий и Владимир Боровиковский, были родом с Украины. Боровиковский, сын художника-иконописца, принадлежал к украинскому казачеству. Выполненный им знаменитый портрет уже немолодой Екатерины, прогуливавшейся в парке Царского Села с собакой, поразительно неофициальный и непосредственный, оказал значительное влияние на более поздние изображения царствующих особ.

Дмитрий Левицкий, которого называли «русским Гейнсборо», считается величайшим портретистом своего времени. Левицкий — сын священника, работавшего в гравировальной мастерской знаменитой Киево-Печерской лавры. Так же как и Ван Дейк в Англии, Левицкий запечатлел для потомства образ русской аристократии, изобразив многих государственных деятелей своего времени.

В 1764 году, находясь под впечатлением от «Трактата о воспитании девиц» Фенелона, Екатерина решила основать школу для девочек. Она открыла ее в Смольном монастыре, где уже имелась школа для сирот, заведенная еще Императрицей Елизаветой. Вначале в Смольный институт было зачислено пятьсот девочек, половина из дворянских семей и половина из незнатных. При обучении воспитанниц упор делался на изучение иностранных языков, но девочкам преподавали также и научные дисциплины, и это было смелым новаторским решением, значительно опередившим появление подобных идей в женских учебных заведениях Европы. В 70-х годах 18-го века Екатерина поручила Левицкому написать своих любимых учениц, и он выполнил семь портретов нежных и очаровательных девушек в расцвете их юности. На одном из полотен изображены княжны Екатерина Николаевна Хованская и Екатерина Николаевна Хрущева, исполнявшие роли в пьесе, разыгранной в присутствии Екатерины. Левицкий превосходно передал их робость и восторг. Успех художника при выполнении этих полотен подсказал Екатерине идею заказать Левицкому несколько собственных портретов в полный рост. Однако Императрица никогда не позировала художнику, и поэтому она выглядит на портретах Левицкого несколько скованной, что не свойственно манере живописца. Известен портрет Екатерины кисти Левицкого, на котором она представлена в торжественном официальном платье с символами императорской власти.

Первые два художника, изображавшие крестьян, Иван Аргунов и Михаил Шибанов, также начали работать в екатерининское время. Оба они были крепостными. Аргунов получил возможность развить свои художественные способности благодаря могущественному семейству Шереметевых. Его полотно 1784 года с изображением богатой крестьянской девушки — это первый портрет крестьянки, нарисованный художником, который получал знания и навыки, изучая стили западного искусства. Шибанов, крепостной князя Потемкина, считается родоначальником чисто русского стиля живописи. Под влиянием французского художника Греза Шибанов писал картины, дававшие представление о крестьянской жизни. Он изображал некоторые сценки сельского быта; так, в 1774 году им написана картина «Крестьянский обед».

В целом Екатерина ценила искусство не столько за его эмоциональное воздействие и красоту, сколько за содержание и обеспечиваемый владельцу собрания престиж. Поэтому вместо того чтобы активно поддерживать российских художников, Екатерина коллекционировала иностранные шедевры. Она купила для себя у сэра Роберта Уолпола из Хоутон Хола в Норфолке пятнадцать полотен Ван Дейка, а также работы Рафаэля, Рембрандта и Рубенса. Петербуржцы часто наблюдали, как на пристани у Зимнего дворца разгружали целые суда с картинами. Со временем бесценная личная художественная коллекция российской Императрицы стала содержать около четырех тысяч первоклассных работ. Именно она сформировала ядро великолепного собрания произведений искусств, которое можно сегодня увидеть в Эрмитаже.

* * *

Не каждый поддерживал Екатерину в ее следовании французским образцам и в отрицании традиционных ценностей и этических норм России.

Среди знати одним из ее критиков была княгиня Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова, ближайшая из ее подруг в те дни, когда Екатерина была еще Великой княгиней. Княжна Воронцова принадлежала к высшим аристократическим кругам; ее крестными были Императрица Елизавета и несчастный Петр III. Екатерина Воронцова получила блестящее образование; она изучала математику в Московском университете, хорошо знала зарубежную литературу, свободно говорила на нескольких языках. Ей было пятнадцать лет, когда она впервые встретилась с Екатериной. Воронцова стала близкой подругой Екатерины, которая поверяла ей свои тайны. Юная княжна энергично защищала интересы Екатерины в аристократических кругах и помогла ей взойти на трон. Княжна Воронцова вышла замуж за князя Михаила Дашкова, офицера императорской гвардии, который через пять лет умер, находясь в действующей армии. Дашкова больше никогда не вступала в брак Она осуждала любовную связь Екатерины с Григорием Орловым, в своих стихах подшучивала над Императрицей за то, что та окружила себя подхалимами, осуждала слепое следование Екатерины зарубежным образцам и вольные нравы при ее дворе. Ее Императорскому Величеству это пришлось не по душе, и она на пятнадцать лет отстранила Дашкову от дел. В течение этого времени Екатерина Романовна жила в своем поместье, а также много путешествовала по Европе.

Судьба княгини Дашковой — яркое свидетельство того, в какой степени знатная русская женщина могла быть независимой. К тому времени женщины прошли долгий путь от почти полной изоляции в тереме к эмансипации. В России, в отличие от других европейских стран, женщины из аристократических семей пользовались большими гражданскими правами. Так, им было предоставлено законом право распоряжения своими средствами и землями. Муж мог находиться в тюрьме за долги, а его жена по закону не должна была их выплачивать. Состоятельные женщины при вступлении в брак в значительной степени сохраняли свою независимость. Дашкова была высокоодаренным от природы человеком. Она переписывалась с философами, ее друзьями были многие выдающиеся личности Европы, среди них столь не похожие друг на друга прусский король Фридрих Великий и знаменитый актер Дэвид Гаррик из Лондона. Покинув Санкт-Петербург, Дашкова много путешествовала по всему континенту, посещая основные европейские дворы и встречаясь с величайшими людьми того времени, включая, конечно, и кумиров интеллектуальной элиты восемнадцатого века, — Дидро и Вольтера. Ее сын получил образование в Англии, в Вестминстере и в Эдинбургском университете, где Дашкова, навещая его, вела беседы с Адамом Смитом и шотландским историком Уильямом Робертсоном. Эти выдающиеся джентльмены были поражены умом и эрудицией русской княгини.

Князь Григорий Потемкин, имевший почти безграничное влияние в России, искренне восхищался Дашковой, и они состояли в регулярной переписке. В 1782 году, возможно, под его влиянием, Императрица Екатерина вновь призвала Дашкову ко двору и назначила ее директором Академии наук. На этом посту княгиня находилась в течение четырнадцати лет, с большим достоинством управляя делами. Она была единственной женщиной в Европе, занимавшей столь высокое положение в интеллектуальной сфере деятельности.

Как директор Академии Дашкова была чрезвычайно энергичной и дальновидной и сделала очень много для развития национальной научной школы. В то время, когда при дворе отдавали предпочтение французскому языку, она основала Российскую Академию, основным назначением которой провозгласила совершенствование русского языка, и стала ее первым Президентом. Под покровительством Академии Дашкова организовала чтение публичных лекций в летнее время со свободным посещением, и эти лекции имели огромный успех. Она сумела увеличить оклады профессоров и удвоить число стипендий для одаренных студентов, включая выходцев из крестьян, чье обучение велось полностью на средства государственной казны. Она настойчиво добивалась предоставления больших сумм для проведения в жизнь начинаний Академии и поддерживала материально приют для подкидышей.

Дашкову тревожило, что русские не имеют возможности читать лучших иностранных авторов, и она основала отделение переводчиков. В России была опубликована целая серия книг, мастерски переведенных с древних языков. Так зародилась традиция, которая поддерживается и сегодня. Под руководством Екатерины Дашковой был составлен первый толковый словарь русского языка. Для этого издания она сама отобрала и описала ряд абстрактных понятий. Княгиня отдала распоряжение о выпуске сборников русских драматических произведений и основала журнал «Собеседник любителей российского слова», в котором печатали работы лучших литераторов, в том числе поэта Гавриила Державина. За один год было выпущено шестнадцать номеров журнала. Впервые Академия начала регулярно издавать научные труды. Несмотря на свою кипучую деятельность, Дашкова все же находила время для сочинения стихов и пьес.

В одну из многочисленных заграничных поездок Дашкова посетила любимую ею Ирландию и пригласила к себе Марту Уилмот, которая прожила у княгини несколько лет и стала близка Дашковой почти как дочь. Именно она уговорила княгиню написать увлекательные воспоминания, которые сестра Марты, Кэтрин, сумела вывезти из России. Сестры из Ирландии оставили занимательное описание своей экзотической жизни в России, наполненное живыми наблюдениями над характерами известных современников, а также создали яркий портрет самой Дашковой.

* * *

«Вы, должно быть, знаете, что наша мания строительства сейчас сильнее, чем когда-либо… Мания строительства — дьявольская вещь, она поглощает деньги, и чем больше строишь, тем больше хочется построить. Это болезнь, подобная пьянству…» Так Екатерина II писала Гримму в августе 1779 года.

Хладнокровная и рациональная, Екатерина, любившая во всем строгий порядок, не могла принять характерный для елизаветинского времени облик зданий с их яркими насыщенными тонами, обильной позолотой и декором, похожим на взбитые сливки. И Петр Великий, и Императрица Елизавета предпочитали жить открыто, и архитектура их времени отражала любовь этих правителей к пребыванию в гуще людей и событий. Екатерина была совсем другой. Она очень рано выработала в себе умение играть роль то общественного деятеля, то частного лица, и она очень четко разделяла эти две ипостаси.

Как только Екатерина стала Императрицей, все характерное для елизаветинского времени сразу вышло из моды. Екатерина не испытывала глубокой любви к национальному искусству, не понимала русского стиля в архитектуре. Она не принимала Москву и жаловалась, что встречает там неприязненное отношение, чувствуя себя окруженной людьми, «чья преданность вызывает сомнения». Она приказала снести чудесный, но пришедший в упадок деревянный дворец в Коломенском. Правда, при этом Императрица велела сделать его модель, сохранившуюся по сей день. Был также снесен Анненгофский деревянный дворец, возведенный в Кремле зодчим Растрелли для Императрицы Анны и считавшийся самым красивым деревянным дворцом в мире. Екатерина даже лелеяла поразительную мечту — построить в Кремле гигантский дворец с классическими колоннами, что потребовало бы разрушения большой части кремлевской стены. Императрица истратила тысячи рублей на разработку этого проекта, который уже был близок к реализации, когда, к счастью, Екатерина потеряла интерес к своей затее. Она упразднила ряд монастырей, определявших облик старой Московии. В некоторых обителях по ее приказу возвели колокольни в псевдоклассическом стиле, которые совершенно не сочетались с архитектурой окружающих зданий. Позолоченная отделка прекрасного Екатерининского дворца в Царском Селе во многих местах облупилась. Екатерина повелела соскрести позолоту и покрыть лепку темной краской, которая полностью нарушила эстетическое впечатление от здания. Некоторые из подрядчиков предлагали ей около полумиллиона рублей серебром за позволение собрать частички золота, на что Императрица надменно ответила: «Я не имею привычки продавать свои поношенные платья».

На смену пышности елизаветинского барокко, выразившейся в творениях Растрелли, пришел строгий и величественный неоклассицизм, который полностью отвечал философским взглядам Екатерины и ее стремлению к власти. С этого времени общественные здания следовало строить с импозантными фасадами, соответствующими представлению Государыни об императорском могуществе. Новый стиль не только отражал ее собственные вкусы, но и, что было важно для Екатерины, позволял идти в ногу с Европой, где в середине восемнадцатого века модным течением стало подражание античности. Впервые русские оказались полностью вовлеченными в духовные искания Европы. Россияне, — не только аристократы, но также художники и архитекторы, — путешествовали по всему континенту, знакомясь с культурой других стран и впитывая идеи, распространившиеся в ту эпоху по всему миру, — идеи, на удивление сходные. Античные идеалы в архитектуре были в восемнадцатом веке столь популярны, что один и тот же стиль стал символом аристократического романтизма в Англии, демократической республиканской системы правления в Соединенных Штатах и авторитарной монархии в России. В очередной раз русские восприняли идеи Запада, а затем на их основе создали в своей стране образцы самобытной архитектуры. Главными отличиями русского классицизма от любого другого классического стиля, характерного для Европы, были внушительные размеры зданий, поразительная смелость в использовании материалов и более ярко выраженная театральность в реализации идей.

При Екатерине Санкт-Петербург превратился в величественный, одетый в гранит столичный город. В начале царствования Екатерина привлекала к работам итальянского архитектора Антонио Ринальди, французского — Жана Батиста Валлена-Деламота и Василия Баженова, сына мелкого служащего из Ярославля. Баженов учился в Москве и в Санкт-Петербурге у Растрелли. (Именно Баженову Екатерина доверила свой план построить новый дворец в Кремле.) Тома де Томон, француз, прибывший из Нанси в 1790 году, спроектировал стрелку Васильевского острова как центр проведения официальных церемоний и коммерческих операций. Он построил здание биржи, использовав в качестве прототипа греческий храм Посейдона, создал гранитные набережные, пандусы и две большие ростральные колонны, на верхней части которых были установлены маяки, а у подножия — четыре огромные сидящие фигуры, аллегорически изображавшие великие русские реки.

Юрий Фельтен — архитектор, родившийся в России. Его отец приехал в Петербург из Данцига, чтобы занять должность повара при Петре I. Юрий Фельтен учился за границей и стал блестящим инженером. Это он одел в финский гранит набережные Невы. Строгие и красивые набережные со ступенчатыми спусками к воде, встроенными через определенные интервалы, тянутся вдоль реки более, чем на тридцать километров. Они придали Петербургу элегантный, величественный и стройный вид. Фельтен спроектировал также ажурную ограду и ворота Летнего сада. Эта прекрасная решетка стала первой в целом ряду кружевных чугунных оград, усиливших особое очарование города.

В 1766 году, возможно, по рекомендации Дидро, почитателя таланта Этьена Фальконе, Екатерина пригласила французского скульптора в Петербург и поручила ему создать «героический» конный памятник Петру I. Пьедесталом этого монумента служит огромная гранитная глыба, вырубленная из валуна, найденного в восемнадцати километрах от города. Предполагалось, что Петр будет изображен на коне, взбирающемся на эту скалу высотой 8 метров и длиной 13. От обнаруженной в окрестностях Петербурга глыбы во время бури ударом молнии откололся кусок, в образовавшейся трещине выросли березки, а вся гранитная скала была покрыта мхом.

Чтобы перевезти огромный гранитный валун, свыше пятисот человек работали почти два года, с декабря 1768 по октябрь 1770. Камень с огромным трудом поместили на платформу, сделанную из нескольких слоев толстенных бревен, которые затем закатили на медные шары и везли до моря по специально построенной дороге. Кузнецы постоянно работали на платформе, ремонтируя бронзовые шары; их приходилось заменять при передвижении этого вселяющего священный трепет колосса. Сотни человек одновременно поворачивали лебедки под дробь барабанов. На движущейся платформе производилась обработка камня, и его осколки отскакивали в разные стороны. На берегу моря глыбу погрузили на специально сконструированную для перевозки валуна баржу длиною около 60 метров и шириною около 21 метра и переправили в Петербург к берегам Невы. Даже после того, как вес огромного камня значительно уменьшили, он все же составлял 1500 тонн. Восхищение от гранитного валуна, прозванного «катящейся горой», было столь велико, что небольшие отколовшиеся от него куски использовали для изготовления серег. Екатерина заказала пару для себя и подарила такие же серьги супруге короля Англии Георга III.

Фальконе потребовалось одиннадцать лет для завершения работы над монументом; он был отлит в 1782 году. Чтобы правильно выбрать позу всадника и коня, скульптор наблюдал за гвардейцами, на полном скаку останавливавшими коня на вершине помоста. Мария Колло, ученица скульптора, изваяла великолепную голову Петра I, копируя маски, которые были сделаны при жизни императора и после его смерти. Статую поместили на пьедестал, выполненный из доставленного огромного дикого камня, и установили на Сенатской площади, обратив Царя лицом к Неве. Рука Петра повелительно простерта вперед и указывает в сторону Швеции. Под копытами ржущего коня лежит поверженная извивающаяся змея. Эта скульптура, одна из величайших во всем мире, стала символом Санкт-Петербурга. Чтобы никто не усомнился в том, какую роль отводила себе Императрица, на гранитном постаменте смонтированы надписи, на одной стороне на латинском, а на другой — на русском языке: «Петру I Екатерина II»

Всю жизнь страсть Екатерины к строительству не ослабевала. Во второй половине своего правления Императрица пригласила в Петербург итальянского архитектора Джакомо Кваренги, одного из самых знаменитых зодчих того времени. Наряду с многими другими работами Кваренги выполнил проект дворца в Царском Селе для внука Екатерины Александра I.

Иван Старов, сын священника, получивший образование в Москве, Петербурге и за границей, перестроил собор Александро-Невской лавры и разработал проект Таврического дворца для Григория Потемкина. Этот дворец считался одним из самых красивых в Европе. Творения Старова оказали огромное влияние на россиян. Благодаря этому зодчему русские полюбили колонны столь же преданно, как когда-то купола, и в течение сорока лет после Старова дома в дворянских поместьях, будь то деревянные или оштукатуренные каменные, непременно украшались колоннами.

Каждое лето Екатерина проводила в Царском Селе, переезжая туда в апреле или мае. Но даже во время отдыха Императрица, поднимаясь с зарей, весьма внимательно изучала множество государственных бумаг. Завершив работу, она отправлялась с собаками на прогулку в простом платье и встречалась со своими подданными в огромном парке, открытом для публики. Она не любила богато украшенный дворец Растрелли с его анфиладой официальных залов и окружавшие его регулярные сады. Со свойственной ей энергией, Екатерина задумала создать в Царском Селе атмосферу, более соответствовавшую ее вкусам. Прежде всего она решила отказаться от голландского и французского стиля в разбивке садов и парков. Она писала Вольтеру: «Я ныне люблю до безумия английские сады, кривые дорожки, отлогие холмы, озерам подобные пруды, архипелаги на твердой земле, а к прямым дорожкам и однообразным аллеям чувствую великое отвращение; фонтанов также не могу терпеть: они заставляют воду принимать такое течение, которое несообразно природе; статуям же, по мнению моему, пристойно быть заключенными в галереях и прочих подобных местах. Короче сказать, над садовничеством моим совершенно владычествует английский вкус». На самом деле, она никогда не видела английского сада, разве что на рисунках и гравюрах. Но по императорскому указу все регулярные сады следовало уничтожить. Екатерина приказала прекратить стрижку деревьев, а затем по объявлению она нашла в Англии садовника, специалиста по ландшафту. Работу получил некий Джон Буш, умевший говорить по-немецки.

Для отделки интерьеров своих жилых комнат Императрица пригласила шотландского архитектора Чарльза Камерона. Книга, написанная им о римских термах, попала в руки Екатерине и настолько ей понравилась, что она в 1772 году предложила Камерону приехать в Петербург. Камерон, мало известный в своей собственной стране даже в наши дни, стал знаменитым в России. О происхождении зодчего сохранилось не так много сведений. Екатерина писала о нем: «Шотландец по национальности, якобит по убеждениям, выдающийся архитектор, воспитанный на классических образцах». Приехав в Царское Село, Камерон поселился в домике английского садовника и впоследствии женился на его дочери. Архитектор провел в России тридцать лет, даже не пытаясь изучить русский язык, но он быстро усвоил русские вкусы и традиции.

Прежде всего Екатерина поручила Камерону подготовить проект Китайской деревни из девятнадцати домов, разместив их в дворцовом парке среди елей, свисающие ветви которых напоминали пагоды. Затем, явно одобрив работу зодчего, Императрица предложила Камерону переоформить парадные залы в Екатерининском дворце и спроектировать ее личные покои.

Ничто не могло быть более непохожим на решенные в теплых тонах елизаветинские интерьеры с их богатой отделкой, чем небольшие комнаты, украшенные молочно-белым стеклом и напоминавшие о приглушенных красках подводного мира. Отошли в прошлое яркие чистые тона синего и золотого. На смену им пришли бронза вместо золота, лавандовый цвет вместо синего, оливковый и сизо-голубой. И только инкрустированные двери и тепло деревянных полов еще напоминали о сердечности русской натуры. Малый будуар Императрицы, названный «табакеркой», изнутри походил на маленькую коробочку для драгоценностей, изящную, но хрупкую. Основное место в будуаре занимал диван во всю ширину комнаты. Стены были облицованы тонкими пластинами молочно-белого и синего стекла, двери окаймлены синими стеклянными колоннами. Опочивальня Императрицы отделана в сиреневых тонах и украшена стройными изящными колоннами лилового стекла с базами и капителями из золоченой бронзы. Из стекла были выполнены и потолки с накладными сфинксами и бронзовыми орлами. Комнату освещали люстры из горного хрусталя, а мраморный камин был отделан белым аметистом и золотом со вставками-медальонами работы Веджвуда.

К незаконченной части дворца Камерон пристроил Агатовый павильон, содержащий шесть комнат, среди которых были помещения для приемов, библиотека и крытая галерея. Для отделки павильона Камерон использовал разнообразные мягкие и полудрагоценные камни, которыми была богата Россия — лазурит, известняк, агат, искусно соединенные с пластинками зеленой яшмы. В Яшмовом кабинете стены были сплошь облицованы яшмой вперемешку с «мясным агатом». Камерон заказал красный, черный, серый, зеленый и белый мрамор из Карелии, Финляндии и Сибири. С Урала доставили агат и порфир. Только в России мог Камерон в таких количествах получить дорогие и разнообразные материалы. Из Шотландии Камерон привез себе в помощники каменщиков: 60–70 мастеров вместе с семьями — всего 140 человек. Императорский указ регулировал часы их работы. Некоторые каменных дел мастера находились в России лишь до завершения срока контракта, другие остались в этой стране навсегда.

В Агатовых комнатах установлены мраморные камины и огромные торшеры в виде женских фигур. Вся мебель спроектирована в помпейском стиле — импозантная, но тяжеловесная и официальная. В нижнем этаже павильона Камерон расположил изысканно оформленные помещения бань по образцам римских терм императоров Тита и Диоклетиана. В Холодных банях были устроены бассейн, уютные комнаты с диванами, каминами и теплые ванны. Одна из ванн с кранами из золоченой бронзы была изготовлена из белого мрамора и представляла собой копию римской модели, с каменным навесом, поддерживаемым четырьмя колоннами.

К павильону Камерон пристроил крытую галерею, где установили бюсты тридцати философов, особо чтимых Екатериной. Здесь Императрица любила прогуливаться в дождливые дни или завтракать летом под взглядами их каменных глаз. Между Цицероном и Демосфеном посетитель совершенно неожиданно наталкивался на бюст Чарльза Джеймса Фокса. Екатерина объясняла, что этот великий английский государственный деятель и оратор удостоился такой чести потому, что благодаря его красноречию удалось предотвратить войну между Англией и Россией. «У меня нет другого способа выразить мою благодарность», — говорила Императрица и затем добавляла: «Питт будет ревновать». Однако, говорят, во время французской революции Екатерина в гневе выбросила бюсты Фокса и своего идола в прошлом — Вольтера в кучу мусора, так как их взгляды слишком отличались от ее собственных.

Двери галереи вели на импозантную лестницу, разделявшуюся на два марша. С возрастом Екатерине стало трудно взбираться по ступеням, и Камерон спроектировал для нее pente douce[23], пологий спуск, ведущий в сад. Екатерина была в восторге от работ Камерона и его проектов, которые, по ее словам, отличались «прочностью и изяществом». Архитектурные творения Камерона она считала совершенными, и в знак признания его заслуг галерею философов стали называть именем зодчего[24].

Екатерину назвали Великой во многом благодаря завоеваниям новых земель в ее царствование. С некоторой долей лицемерия Императрица писала: «Мир для этой обширной империи совершенно необходим», но она не раз развязывала войны и захватывала огромные территории. К России была присоединены большая часть Польши и Крым, вассальное ханство Турции. Численность армии и флота в годы правления Екатерины удвоилась. Очевидно, что все это она совершила не одна.

Екатерина обладала талантом окружать себя умными, одаренными людьми. Среди этих великих государственных мужей и военных, названных впоследствии «Екатерининскими орлами», были некоторые из самых выдающихся военачальников, когда-либо служивших России, — фельдмаршалы Суворов и Румянцев и молодой генерал Кутузов. Но самая примечательная фигура в этой плеяде — неукротимый Григорий Потемкин. В течение семнадцати лет он правил вместе с Екатериной. Он был ее возлюбленным, самым близким советчиком, в том числе и по иностранным делам, ее главнокомандующим и, возможно — супругом. Он поддерживал трон Императрицы, осуществлял ее грандиозные проекты, основывал города и завоевывал новые земли. Это был совершенно особый физический и духовный союз. Екатерина правила Россией, а Потемкин правил Екатериной. Значительной долей своего величия она была обязана этому могучему русскому колоссу. Он стремительно ворвался на страницы истории, сильный, мужественный, противоречивый.

Григорий Потемкин обладал блестящим умом, но в юности его отличала некоторая сумасбродность. Сын полковника из Смоленска, Григорий учился в Московском университете и получил награду как лучший студент, но вскоре был отчислен за пропуски занятий. Он поступил на военную службу в конную гвардию в Санкт-Петербурге. Потемкин был отчаянно храбрым воином, но всю свою жизнь он интересовался и богословием. Из аристократической гостиной он мог неожиданно отправится в монастырь, и несколько раз блистательный вельможа был недалек от того, чтобы стать монахом. Даже будучи самым влиятельным человеком в России, он мог прервать важные политические переговоры для того, чтобы принять священника и углубиться с последним в теологические рассуждения.

Екатерина впервые увидела Потемкина, когда ему было двадцать три года и он служил вахмистром в гвардии. Потемкин смело подскакал к Императрице и вручил ей темляк от шпаги в день переворота. Он был высокого роста, с темными блестящими глазами, с чувственным ртом, широкоскул и смугл; она его называла «настоящим Алкивиадом».

После того как Екатерина стала Императрицей, братья Орловы ввели Потемкина в узкий круг ее друзей. Потемкин славился умением изображать разных людей. Однажды Екатерина попросила его продемонстрировать свои знаменитые способности. Он совершил нечто ужасное, скопировав ее явный немецкий акцент. Все вокруг замерли. Екатерина рассмеялась. После этого Императрица его никогда не забывала. Он восхищался ею открыто и смело. Григорий Потемкин посвящал ей стихи; это были единственные поэтические произведения, которые нравились Екатерине. Естественно, что братья Орловы вскоре стали косо смотреть на все эти знаки внимания, и, рассказывают, что однажды они напали на Потемкина и здорово избили, дабы проучить его. В результате Потемкин лишился глаза. С этого времени за ним закрепилось прозвище «циклоп». На некоторое время Потемкин исчез, но он ярко запечатлелся в памяти Екатерины, и после своего разрыва с Григорием Орловым Императрица вновь призвала его ко двору.

Она находила в нем блестящего собеседника, мудрого советчика и ценила его «светлую голову». Потемкин обладал феноменальной памятью, знал греческий, латинский, французский и немецкий языки. Он был человеком пылким и импульсивным, и его настроение могло меняться почти мгновенно, переходя от безграничного восторга к полному отчаянию. Покоренная Потемкиным, Екатерина писала: «Он величайший, самый странный и самый занимательный из всех оригиналов». В 1774 году, когда Императрице было сорок четыре года, а Потемкину тридцать четыре, Екатерина вступила с ним в любовную связь. В том же году французский посол направил своему правительству секретное донесение о том, что Екатерина и Потемкин тайно обвенчались в одной из петербургских церквей.

В первый раз в своей жизни Екатерина была безумно влюблена. Она писала Григорию каждый день, иногда по несколько раз на день, даже когда их разделяли всего какие-нибудь двадцать метров. Она написала сотни писем и записок, полных самых ласковых и неожиданных выражений привязанности: «мой павлинчик», «мой казачок», «мой золотой фазанчик», «дражайший», «любимый» и даже «мой супруг». Они вместе обдумывали государственные указы и изучали документы, вместе принимали ванны, она посылала ему свои письма на русском языке, чтобы он мог исправить ее ошибки. И как бы он ни относился к Екатерине (а они то и дело устраивали друг другу бурные сцены), даже если Григорий замыкался в себе, с ним она всегда была покорна и нежна.

Через два года их страстные интимные отношения несколько поостыли. Потемкин был человеком неспособным на верность, а возможно, он просто устал от Екатерины. Но к всеобщему удивлению, Григорий не утратил своего влияния и оставался ближайшим другом и советчиком Императрицы. Он подбирал ей всех последующих фаворитов, за исключением последнего. Всего их было пятнадцать. Все молодые, красивые, все походили на комнатных собачек. Все они подчинялись Потемкину. Он оставался подлинным хозяином России. Потемкин продолжал жить в Зимнем дворце, который стал его штаб-квартирой, а позже перебрался в Эрмитаж. Екатерина подарила ему Аничков дворец, у него также были свои комнаты в других императорских резиденциях — в Царском Селе, Петергофе и Москве. В 1787 году Екатерина подарила Потемкину специально построенный для него великолепный Таврический дворец, одно из чудес Европы. Ее письма к Григорию оставались неизменно нежными. Они отражали новые оттенки их отношений. Императрица продолжала одаривать его почестями, поместьями, орденами. После того как Потемкин присоединил к России Крым, она стала называть его князем Таврическим, и по ходатайству Екатерины Потемкин получил титул светлейшего князя Римской империи.

Легко понять преклонение Екатерины перед этим своенравным гением. «Пылкий ум, пылкий нрав, пылкое сердце», — говорила она о нем. Известно, что сила и поэтичность — качества, которые женщины превыше всего ценят в мужчине. Потемкин, даже по русским меркам, был одарен ими щедро, в масштабах, поражающих людей с более умеренными страстями. Необузданный в своих желаниях, он был поэтичен в их исполнении. Потемкин — человек самых ярких контрастов, как и та страна, в которой он жил. Он был баснословно богатым человеком, обладавшим поместьями стоимостью в девять миллионов рублей с 35 тысячами крепостных, и все же он не вылезал из долгов. В критический момент он был способен на поразительную концентрацию усилий, временами же им овладевала беспробудная лень. Потемкин мог с нечеловеческим упорством идти к поставленной цели и, добившись желаемого, тотчас впасть в меланхолию и скуку. В нем уживались грубость и утонченность. Он мог принимать посетителей с растрепанными волосами, в халате, накинутом на голое тело, а когда ему было холодно, он просто набрасывал шубу на плечи. А потом, несколько часов спустя, он мог появиться безукоризненно одетым, искупавшись в ванне из чистого серебра, надушенный французским одеколоном и усыпанный бриллиантами. Один современник писал о нем: «Когда он отсутствовал, говорили только о нем; когда он появлялся, с него не сводили глаз».

На роскошных приемах у Потемкина подавали уху из стерляди в больших серебряных котлах. Сам же хозяин любил простой русский квас и щи и мог, как это принято у русских, когда того требовали обстоятельства, довольствоваться малым. Один английский путешественник рассказал о своей поездке на юг вместе с Потемкиным в его экипаже. В то время, когда свите князя подавали великолепные обеды, сам Потемкин жевал сырую морковку или брюкву и считал, что его гость будет делать то же самое.

Во время войны князь Потемкин спал прямо на земле, а его штабные при этом жили, как восточные властелины. В их подземных ставках на юге, в Очакове, узкий темный проход приводил к массивной двери. Когда ее открывали, пораженный посетитель оказывался в просторном отделанном мрамором зале, с позолотой и огромными зеркалами на белых стенах. Зеркала были развешаны таким образом, что создавалась иллюзия увеличения пространства вдвое, куда бы гость ни обратил свой взор. Ряды колонн из лазурита и других полудрагоценных камней поддерживали потолок. Тяжелые занавеси, закрепленные между колоннами, отделяли приемную от других комнат. Огромные люстры свисали с потолка, и от свечей разливался теплый свет по всей длине богато накрытых столов. Десятки лакеев в напудренных париках и расшитых золотом парчовых ливреях следили, не нужно ли выполнить чье-либо малейшее желание. В Крыму были раскинуты шелковые шатры, и восточные ковры устилали землю. В круг собственных придворных Потемкина входило немало экзотических выходцев с Востока и даже один французский поэт.

Всю свою жизнь Потемкин обожал женщин, и они с ума сходили от него, что, впрочем, понять не трудно. Он был мастером на щедрые романтические выходки. Григорий, не задумываясь, отправлял курьера за сотни километров, чтобы порадовать одну из своих возлюбленных, вручив ей дыню из Астрахани или букет цветов. Принимая гостей в качестве генерал-губернатора Крыма, он посылал в конце обеда по кругу хрустальные бокалы, наполненные бриллиантами, и просил каждую даму выбрать себе по камню. Когда одна из дам сломала каблук танцевальной туфельки, Потемкин тотчас же отправил офицера в Париж за новой парой. Из своих теплиц, за которыми тщательно ухаживали садовники, к каждому новогоднему празднику Потемкин дарил Екатерине блюдо, наполненное любимыми ею свежими вишнями.

Его щедрость стала легендарной; чисто по-русски, Светлейший князь любил угадывать просьбы и царские желания до того, как они были высказаны. Он тратил состояния на подарки. Люди, ищущие его расположения, буквально не давали ему прохода. На улицах перед Таврическим дворцом выстраивались ряды экипажей; внутренний двор был заполнен простолюдинами. Когда один из университетских товарищей Потемкина, изрядный сноб, заявил князю, что при его высоком положении ему совсем не обязательно принимать простых людей, Потемкин приказал, чтобы этого человека, и только его одного, больше никогда не допускали к нему.

В отличие от Екатерины, Потемкин любил музыку и поэзию. Он покровительствовал искусству и организовывал музыкальные вечера, ставшие знаменитыми. Он держал в военном лагере оркестр из двухсот музыкантов и много раз пытался пригласить Моцарта в Россию, но этому плану помешала безвременная кончина композитора. Потемкин сам сочинял стихи, балеты; в написанном им Те Deum звуки органа имитировали стопушечный залп. Екатерина доверяла ему организацию всех дворцовых развлечений; слава о них разошлась по всей Европе. Каждый раз, когда в Россию приезжал какой-либо важный иностранный гость, а Императрице особенно хотелось поразить его, Потемкин продумывал приемы до мельчайших деталей.

В 1787 году Светлейший князь организовал для Екатерины и группы именитых гостей из Европы роскошную поездку в Крым, где он хотел показать им новый порт в Севастополе, построенный под его началом. Путешественники спускались по Днепру на восьмидесяти римских галерах, раскрашенных в красный и золотой цвета, на борту каждой играл оркестр. Гости проезжали мимо новых городов и деревень, некоторые из которых были совсем недавно построены, а другие лишь планировалось создать. На их местах Потемкин приказал нарисовать фасады домов, и сюда издалека привезли крестьян, чтобы у путешественников создалось впечатление, что поселения существуют в действительности. Выражение «Потемкинские деревни» вошло в русский язык как синоним надувательства, хотя это и не совсем точно отражает действительность.

В апреле 1791 года Потемкин дал бал в честь Екатерины, который затмил все виденное до того в России. Три тысячи гостей были приглашены в Таврический дворец. Светлейший князь встречал Екатерину в алом фраке с епанчой из дорогих черных кружев. Фрак был отделан пуговицами из чистого золота, каждую украшал бриллиант. На шляпе Потемкина было столько драгоценных камней, что ему стало трудно ее держать в руке, и шляпу за князем носил один из адъютантов. В разных комнатах играли оркестры, пел греческий хор, поэты читали стихи, были представлены французская комедия и балет, сочиненный самим Потемкиным. Дворец заливал свет 140 000 фонариков и 20 000 свечей; одного только воску было куплено на 70 000 рублей.

Через несколько месяцев после этой феерии Потемкин возвратился в расположение армии на юг. Там у него повторился приступ малярии, которой Потемкин заразился за несколько лет до того в Крыму. Князь переносил болезнь на ногах. Однажды он вдруг потребовал перо и бумагу, заперся в одиночестве и сочинил десять церковных песнопений, излив Богу все, что накопилось у него на душе. Потемкину становилось все хуже, и он решил отправиться в свое поместье в надежде, что южный климат пойдет ему на пользу. По дороге туда князь неожиданно потребовал остановиться. «Вынесите меня из кареты», — сказал он, — «и положите на землю. Я хочу умереть в поле». Там, в Молдавии, лежа на одеяле у обочины дороги, он и умер. Все стали искать золотую монету, чтобы прикрыть его единственный глаз, но ее не нашлось, и какой-то казак протянул медный пятак.

Получив печальное известие, Екатерина трижды теряла сознание, и всем показалось, что она умирает; несколько раз Императрице пускали кровь. На следующий день она написала Гримму: «Вчера меня постиг страшный удар… около шести часов вечера курьер принес мне горестное известие, что мой ученик, мой друг, мой почти что идол, князь Потемкин после месяца болезни умер». При дворе объявили траур. Екатерина была безутешна и без конца рыдала: «Кем я могу заменить его?» Многие недели после этого события ее секретарь записывал в дневном журнале: «слезы и отчаяние» или просто «слезы».

Императрица пережила Потемкина на пять лет. Смерть пришла к ней без всякого романтического обличья. В ноябре 1796 года в возрасте шестидесяти семи лет Екатерина неожиданно потеряла сознание и впала в кому. Она так и не пришла в себя и через три дня умерла, издав страшный вопль.

Несмотря на целую армию платных любовников, Екатерине так и не удалось найти в жизни любовь, которой она так страстно желала. Ее возлюбленный Потемкин не был верен ей; сын и наследник Павел ненавидел свою мать. Ее старший сын от Орлова вел разгульную жизнь и был выслан в Эстляндию. Она вызвала у русской аристократии интерес к знаниям, но не сделала чего-либо существенного, чтобы удовлетворить его. В ее царствование были закрепощены миллионы ранее свободных русских людей. Последние годы правления Екатерины были мрачным периодом для русской культуры. Великолепие ее царствования оказалось похожим на ее будуар — хрупкий, элегантный, но холодный.

История Екатерины имеет мрачный эпилог. Ее супруга Петра III не успели короновать при жизни, и по российским законам он не мог найти упокоения в соборе Петропавловской крепости. Павел приказал эксгумировать его останки, захороненные в Александро-Невском монастыре. Он возложил корону на гроб отца, и Екатерину с Петром III похоронили рядом друг с другом. В своей жажде мщения, Павел приказал Алексею Орлову, человеку, который участвовал в убийстве Петра, идти во главе похоронной процессии и нести корону Императора на золотой парче.

По иронии судьбы, российскому обществу, всячески поощряемому Екатериной к поклонению культуре и языку Франции, всего шестнадцать лет спустя было суждено пережить вторжение французов, и народ в очередной раз проявил чисто русские качества — необыкновенную стойкость и способность беззаветно верить.

11. ГОДЫ ВОЙНЫ И МИРА

Павел не любил свою мать. В юности он хотел приобрести навыки управления и стать активным государственным деятелем. Он увлекался наукой, стремился к порядку и обладал чувством справедливости. Интересуясь всем на свете, от астрономии до популярных романов, Павел занялся составлением аннотаций к сотне самых известных книг. Он говорил на безукоризненном французском с редким чувством стиля и мельчайших нюансов языка. Но все его дарования поблекли, так как не были востребованы. Екатерина игнорировала и унижала сына всю жизнь.

В девятнадцать лет Павел по настоянию матери женился на немецкой принцессе Вильгельмине Гессен-Дармштадтской. Вильгельмина была эгоистичной легкомысленной девушкой, но Павел безумно любил ее, и когда три года спустя она умерла, родив мертвого ребенка, супруг пришел в полное отчаяние. Однако Екатерина постаралась поскорее подыскать ему другую немецкую невесту; на этот раз ей стала Доротея Вюртембергская, при переходе в православие принявшая имя Мария Федоровна. Юная принцесса была красивой высокой блондинкой с розовыми щечками, образованной и доброй. Как это ни странно, несмотря на тяжелый характер Павла, она полюбила его и во всех жизненных перипетиях сохраняла верность мужу. У них было десять детей; два сына — старший, Александр, и третий, Николай — стали императорами.

Почти сразу после рождения у Павла и Марии двух старших сыновей Императрица забрала мальчиков к себе, а молодых родителей отправила в длительное путешествие по Европе, которое они совершили «инкогнито» под именами «графа и графини Северных». В мае 1782 года Павел и Мария посетили Париж. И хотя еще была близка Великая французская революция с ее жестокостью и кровопролитием, жители Парижа принимали русских гостей с бурным восторгом. Они окунулись в ошеломляющий водоворот приемов, праздников и фейерверков. Супруги посетили Севрскую и Гобеленовую мануфактуры. Они подружились с Людовиком XVI и Марией Антуанеттой и впоследствии, после возвращения в Россию, поддерживали с ними переписку.

Дома они с огорчением увидели, что ничто не изменилось. Екатерина по-прежнему отказывалась посвящать Павла, своего наследника, в государственные дела. Она держала сына вместе с его приближенными в отдалении, в Гатчине, в сорока шести километрах от Санкт-Петербурга. Императрица, расточавшая деньги налево и направо, была скупа по отношению к Павлу. В то время как фавориты Екатерины, даже более юные, чем ее сын, купались в роскоши при дворе, Павел, никем не признанный, жил уединенно, вызывая жалость и улыбку придворных. Он поневоле отдавал все свое время обмундированию и муштре.

Жизнь в Гатчине вращалась вокруг военных кампаний Павла. Его солдаты в напудренных париках и треуголках были одеты в мундиры начала восемнадцатого века. Великий князь наблюдал за бесконечными учениями, постукивая по земле тростью, в набалдашник которой были вмонтированы часы. Незадолго перед смертью Екатерина решила, что ее сыну вовсе не должен достаться трон, и она стала готовить документы об изменении порядка престолонаследия. Когда в 1796 году в Гатчину прискакал специальный курьер, Павел ничуть не сомневался, что он привез известие о лишении его прав на российский престол, и воскликнул, обращаясь к супруге: «Мы погибли!». Но он не угадал. Гонец приехал объявить о втором апоплексическом ударе у Екатерины, теперь уже смертельном. После долгих лет ожидания Павел стал Императором.

Месть обойденного Императрицей сына не заставила себя ждать: в день своей коронации он изменил закон о престолонаследии. С той поры только мужчины могли стать правителями России. Он уволил архитекторов Екатерины и сослал ее близких друзей. Он так ненавидел Потемкина, что превратил принадлежавший ему Таврический дворец в конюшню и казармы Конногвардейского полка. Мавзолей Потемкина, построенный Екатериной в Крыму, был разрушен, а его останки брошены на съедение птицам.

Павел был чудаковатым и непредсказуемым правителем, то разумным реформатором, то взбалмошным тираном. Его страсть к прусской муштре не угасла. Он гордился тем, что мог долгие часы выстаивать на морозе без верхней одежды, и требовал того же от генералов преклонного возраста. Он настаивал, чтобы подданные приветствовали его, кланяясь до земли. Этот старинный обычай Московии был отменен еще Петром. Теперь же и разодетые дамы должны были приседать в реверансе в уличной грязи, если мимо проезжал Император. Павел разрушил до основания прекрасный деревянный летний дворец, возведенный Растрелли, — резиденцию Елизаветы, в которой он родился. На том месте, в дальнем конце Летнего сада по его приказанию построили похожий на крепость мрачный Михайловский замок, окружив его со всех сторон рвами с пятью подъемными мостами. Там Павла преследовали ночные кошмары, а в залах ему чудились призраки. Подозрительный и недоверчивый, Император в каждом видел врага, и был в этом не далек от истины. Павла многие ненавидели, и на пятом году его царствования, в ночь с 10 на 11 марта 1801 года, группа пьяных офицеров ворвалась в его комнату и потребовала отречения. О деталях последующих событий спорят, но конец очевиден: Император был убит в своей спальне.

Его старший сын Александр лично не участвовал в заговоре, но тем не менее подсказал, в какую из ночей план легче осуществить. Он взял с заговорщиков обещание, что отец не будет убит. После переворота офицеры застали Александра рыдающим в объятиях супруги. Ему было коротко сказано: «Довольно. Надо идти сейчас же. На царство».

На Александра возлагались большие надежды, поскольку Екатерина преследовала цель воспитать из него идеального правителя. Она называла внука просто «господином Александром» и внимательно следила за его образованием, избирая философские направления, которые предпочитала сама. Ему не приходилось задыхаться в меховых одеялах, как русскому ребенку из богатой семьи. Александр спал по-спартански, на свежем воздухе, на простой койке под легким одеялом, и эта привычка осталась у него на всю жизнь. Его приучали к грому пушек, чтобы он вырос смелым, но, к несчастью, от грохота выстрелов он лишь оглох на одно ухо. Внук Императрицы должен был получить блестящее образование; для него нашли самых лучших учителей. Екатерина хотела пригласить в воспитатели энциклопедиста Даламбера, но это оказалось невозможным, и тогда она избрала ученого-швейцарца Фредерика Сезара Лагарпа, либерала, симпатизировавшего идеалам французской революции.

Лагарп имел огромное влияние на своего подопечного, а Александр был способным учеником. Однако, как и во многих других случаях, планы Екатерины не были осуществлены в полной мере. Она прервала обучение Александра в шестнадцатилетнем возрасте, женив его на немецкой принцессе, и у Великого князя так и осталось множество расплывчатых либеральных идей, не подкрепленных практическим опытом. Чувство справедливости было знакомо Александру, однако ему никогда не приходилось доводить свои замыслы до логического завершения; его никогда не заставляли сдавать экзамены и выполнять домашние задания.

И все же, когда Александр стал государем, он производил впечатление прекрасного принца из сказки. Он был высоким, светловолосым, величественным, с классическим лбом, прямым носом и синими глазами, излучавшими дружелюбие и безмятежность. Александр мог очаровать кого угодно, стоило ему только пожелать. Один француз сказал, что он мастер «улыбаться глазами». Поначалу Император окружил себя молодыми либералами. Он отменил цензуру и разрешил тем помещикам, которые захотели бы дать вольную своим крепостным, сделать это. Появились новые школы и университеты, книги издавались в огромных количествах. Александр поручил историку Николаю Карамзину написать подробную историю России и в переписке с Томасом Джефферсоном интересовался конституционным устройством Соединенных Штатов. В скромном офицерском мундире, без лент и орденов он ездил верхом по улицам города без всякой охраны. Когда Император впервые появился в Москве, возбужденные толпы народа бросались целовать его сапоги, одежду и коня. Народ боготворил его и называл Благословенным.

Александр намеревался превратить Санкт-Петербург в самую величественную и прекрасную из европейских столиц. Подобно Екатерине Великой, он пригласил множество архитекторов и поручил им возведение новых зданий. Он создал Комитет для Строений и гидравлических работ, осуществлявший контроль за частными и общественными постройками, и сам решал, какими должны быть размеры зданий не только в Петербурге, но и по всей России. Иностранные и русские архитекторы, не обремененные заботами о стоимости сооружений, создали монументальный неоклассический стиль. Только в России и Соединенных Штатах в двадцатых и тридцатых годах девятнадцатого столетия этот стиль широко использовался при возведении многих общественных зданий.

В 1806 году русский архитектор Андреан Захаров, обучавшийся в Париже и Италии, представил проект перестройки петровского Адмиралтейства. В этом проекте он соединил средневековые, барочные и классические элементы, создав грандиозное сооружение в новом русском стиле. Построенное из кирпича и оштукатуренное, выкрашенное в золотисто-желтый и белый цвета, с высоким золотым шпилем, хорошо видным со всех концов города, захаровское Адмиралтейство стало одной из самых известных архитектурных доминант столицы.

Любимым архитектором Александра был родившийся в Петербурге Карл Росси, внебрачный сын итальянской балерины. Чтобы вдохновиться античными образцами, Росси предпочел поехать не в Грецию, а в Рим. Его величественные неоклассические здания, чаще всего желтого и белого цвета, украшенные темными статуями на героические темы, стали высшим достижением петербургского классицизма. Царь поручал Росси возведение самых значительных сооружений столицы. Зодчий спроектировал здание Сената и Синода и завершил формирование ансамбля грандиозной Дворцовой площади, построив по ее дуге протяженное здание Главного Штаба. Оно включает в себя двойную триумфальную арку, украшенную трофеями и фигурами воинов, и охватывает площадь с двух сторон, а его строгий, лишенный украшений фасад дополняет причудливый барочный Зимний дворец, построенный Растрелли на противоположной стороне площади. Росси разработал проект Александринского театра и благородной, классически строгой Театральной[25] улицы, которую он замыкает. В одном из зданий здесь в конце девятнадцатого века разместилась знаменитая Императорская балетная школа — в наши дни Академия русского балета.

В 1817 году Александр решил построить на месте прежнего Исаакиевского собора более монументальное сооружение. Малоизвестный французский чертежник Огюст де Монферран, принимавший участие в строительстве церкви Марии Магдалины в Париже до поступления на службу в Россию, представил альбом эскизов, и неожиданно комитет принял решение поручить заказ именно ему.

Купол этого колоссального здания имеет в основании диаметр 21,83 метра. Он выше купола лондонского собора Святого Павла и опирается на двадцать четыре мощных гранитных колонны. Фонарик на вершине имеет 12 метров в высоту. Строительство собора, начатое в 1818 году, продолжалось целых сорок лет, до 1858 года, когда на российском престоле оказался уже племянник Александра I, Александр II. Интерьер собора — это царство золота, мрамора, лазурита, малахита и порфира. Стены и своды украшены живописью и мозаикой, созданными ведущими художниками девятнадцатого столетия.

Монферрану принадлежит и проект самой большой монолитной колонны в мире, которая была возведена на Дворцовой площади для увековечения русской победы над армией Наполеона. Транспортировка и установка гранитного монолита — высотой 47,5 м. и диаметром 3,6 м. — считаются одним из величайших инженерных достижений века.

В первой четверти девятнадцатого столетия в Петербурге через реки и каналы были перекинуты шестьдесят мостов, многие из них производили прекрасное художественное впечатление. Построенный в 1825 году Львиный мостик со львами, сидящими на массивных пьедесталах, скрывающих в себе металлические конструкции для закрепления тросов, был одним из шести висячих мостов через Екатерининский канал, первых мостов такого типа в Европе.

Царствование Александра знаменовало окончание грандиозного этапа строительства Санкт-Петербурга, который длился в течение ста лет, начиная с петровского времени.

* * *

Несмотря на прекрасные задатки и благие намерения в начале своего царствования, Александр оказался противоречивым и весьма странным человеком, непоследовательно поступавшим при исполнении своих обязанностей. Унаследовав от матери ангельский облик, он научился у своей царственной бабушки искусству притворства и лицемерия. Шатобриан считал его лукавым, подобно грекам, другие называли его «северным Тальма» и «сфинксом».

В течение двадцати четырех лет своего правления (1801–1825) Александр I постоянно колебался между либерализмом и деспотизмом. Его преследовало чувство вины за гибель своего отца, он был во власти религиозного мистицизма, который с возрастом становился все глубже. Александр любил Россию, однако не чувствовал себя среди русских комфортно; они казались ему ленивыми, загадочными и непокорными. Гораздо проще он ладил с немцами, которых ценил за аккуратность, исполнительность и сентиментальность. Александр испытывал страсть к чистоте и порядку. Он чрезмерно заботился о своей внешности; его военный мундир был безукоризненно сшит, бакенбарды тщательно подвиты. Император не терпел ничего лишнего на своем рабочем столе и требовал, чтобы ему подавались бумаги одинакового размера. Мебель в его комнатах расставляли строго по линейке, безукоризненно, как воинский строй. И подобно своему отцу он до безумия обожал военные смотры и парады.

В вопросах дипломатии и внешней политики Александр был часто непредсказуем. По отношению к Наполеону, новому правителю Франции, он вел себя тонко и коварно. Россия и Франция воевали друг против друга в Австрии и Пруссии; затем произошел удивительный поворот на 180 градусов, и Александр заключил с Наполеоном союз в Тильзите. Наполеон даже хотел жениться на пятнадцатилетней сестре Александра и был готов отказаться ради этого от Жозефины. Но в конце концов отношения между двумя правителями испортились, и в июне 1812 года Наполеон со своей 600-тысячной армией вторгся в Россию. Высокомерный и уверенный в победе, он двинулся прямо на Москву.

Упорная защита русскими своего отечества в войне с Наполеоном — один из замечательнейших примеров национального мужества в мировой истории. Современники-европейцы были потрясены. Привыкшие к стереотипному представлению о России как о стране забитых крестьян, угнетаемых праздными аристократами, они с удивлением наблюдали, как народ в едином порыве — помещик бок о бок с крестьянином — стойко сражался, объединенный общей целью и патриотизмом. Бригадный генерал Роберт Томас Кокс, англичанин, находившийся с дипломатической миссией в России во время войны с Наполеоном, отмечал, пораженный стойкостью русских: «Никто до этой войны не имел верного представления о могуществе и ресурсах Российской империи… Усилия и рвение нации, проявленные при пополнении и обеспечении продовольствием армии, были поистине невиданными. Каждый русский отдавал отечеству все, что могло принести ему пользу: коней, оружие, обмундирование, продовольствие. Все, что можно себе представить, поступало в военные лагеря… Народное ополчение совершало невообразимые, даже для русских, переходы, чтобы прибыть к месту расположения ставки… Стар и млад, перешагнувшие призывной возраст и не достигшие его, отовсюду стекались под знамена русской армии и выражали желание принести ей пользу. Отцы семейств, многим из которых было за семьдесят, вставали в ряды воюющих и переносили усталость и испытания с задором молодости».

Крестьяне прибывали из самых дальних мест, даже из Сибири, и просили зачислить их в армию. Дворяне по велению сердца жертвовали огромные суммы на ведение войны, выделяя личные средства на обмундирование целых полков. Они передали государству 200 миллионов рублей, более половины ежегодного бюджета страны. Крестьяне сжигали свои поля и уничтожали посевы, лишь бы все это не досталось врагу.

Под предводительством своего мудрого главнокомандующего — одноглазого фельдмаршала Михаила Кутузова, прозванного «старым лисом Севера», русские отступали, сжигая за собой все. Кутузов приказал армии остановиться, чтобы дать сражение французам под Бородино, всего в девяноста пяти километрах от Москвы. Затем после ожесточенного, кровопролитного боя он снова отступил. Через неделю французы заняли Москву. Днем позже город был объят пламенем.

Кокс сообщал: «В то утро я наблюдал вместе с графом Ростопчиным, губернатором Москвы, как он поджигал свой дворец и окружавшие его постройки. Это был величественный поступок, совершенный с чувством достоинства, благородством и философским подходом к жизни. Побуждал его к этому высокий патриотизм… Мы объехали горящий город, в котором от языков пожара пламенело все небо… Дома знати, лавки купцов, магазины — все горело, и несмотря на усилия неприятеля, огонь бушевал, превращая Москву в огромный костер; и остановись здесь вражеская армия, они заняли бы лишь то место, где ранее стоял город. Замешательство неприятеля росло по мере того, как надежды армии Наполеона на пополнение запасов продовольствия за счет Москвы не оправдывались…»

Историк Карамзин написал, что город был разрушен полностью. Ничего не осталось от Москвы, кроме памяти об этом городе и твердой решимости отомстить за его судьбу. Наполеон наблюдал за пожаром с Поклонной горы; позже он записал: «Столь ужасающей тактики еще не знала история цивилизации… Сжигать собственные города… Дьявол руководил этими людьми! Какой дикий поступок! Что за люди! Что за люди!»

Отрезанная от продовольственных резервов, не находя ничего, кроме выжженной земли, французская армия начала отступать. Наполеон совершил варварский поступок: он разместил конный полк вместе с лошадьми в чтимом русскими Успенском соборе. Только из одного этого храма французы похитили пять тонн серебра и почти триста килограммов золота. Во время их бегства пришла зима. Несчастные воины Великой армии, тысячами умиравшие на морозе и ослепляемые снегом, с трудом пробивались к своим краям. Их уничтожали крестьяне, чьи мстительные крики оглашали леса. Они нападали на французов, используя вилы также успешно, как штыки. По пятам врага гнались казаки, отбивая трофеи, захваченные неприятелем в храмах. (Позже казачьи атаманы подарили верующим массивное серебряное паникадило на 46 свечей, весившее более четырехсот килограммов, которое поместили под куполом Успенского собора.) По сведениям русских, лишь в одной речке Березине было обнаружено 36 тысяч трупов французов. Всего в сражениях погибли 125 тысяч французских солдат и офицеров, 132 тысячи умерли от усталости, голода и холода, 193 тысячи были взяты в плен. И только 40 тысяч вернулись живыми из ада — одной из величайших военных катастроф в истории человечества.

После славной победы в войне 1812 года странная склонность Александра к мистике усилилась. Он как-то признался одному лютеранскому пастору: «Пожар Москвы пролил свет в мою душу, а Божье проникновение в заледеневшее сердце наполнило его теплом и верой, которых я никогда ранее не чувствовал. Я обязан своей надеждой на искупление грехов тому, что Бог спас Европу от гибели.» Александр пересек всю Европу, следуя за наступавшей российской армией, и это было похоже на паломничество. Он ежедневно читал Библию, посетил моравских братьев в Ливонии и Саксонии, специально съездил в Лондон, чтобы встретиться там с квакерами, и пригласил их приехать в Санкт-Петербург.

Русские войска вступили в Париж как победители и освободители. 31 марта 1814 года под ликующие возгласы толпы Александр въехал на белом коне во французскую столицу. Он гарцевал на Елисейских полях, сопровождаемый казаками и офицерами в белой военной форме.

Пасхальная литургия для русской армии была отслужена на Place de la Concorde[26], на том самом месте, где был обезглавлен Людовик XVI. Казаков разместили на Монмартре, и французы до сих пор рассказывают, что слово bistro происходит от русского слова «быстро».

В Париже у русских офицеров зародилась страсть к занятиям политикой и обсуждению конституционных идей. Это создавало благоприятную почву для сближения их с французскими масонами. Они обсуждали права человека, говорили о свободе, равенстве, братстве.

В 1815 году Александр подпал под влияние известной в Европе прорицательницы — баронессы Крюденер. По ее совету он убеждал Священный Союз строить политику крупнейших европейских держав на принципах непреходящих христианских ценностей. После заключения альянса монархи Европы стали свидетелями парада 107-тысячного русско-французского войска около города Chalons.

По возвращении в декабре 1815 года в Россию Александр становился все более беспокойным. Он постоянно путешествовал, предприняв за девять лет четырнадцать поездок по России и четыре за границу. Казалось, что бремя ответственности монарха все более тяготит его. Император заводил разговоры об отречении, а его взгляды становились все более консервативными. Наконец, в 1825 году Александр вместе со своей супругой отправился к Азовскому морю. В небольшом городке Таганроге после таинственного посещения монастыря, предпринятого в одиночестве, у Александра началась лихорадка, и 19 ноября он скончался. Смерть его таит загадку. И в наши дни все еще жива легенда, что Александр не умер, а лишь инсценировал свою смерть. Утверждают, что он отправился в Сибирь и прожил там остаток дней своих как старец. Это одна из интригующих тайн российской истории, которую до сих пор не удалось раскрыть.

* * *

Неподалеку от Царского Села, в двадцати семи километрах от Санкт-Петербурга, стоит Павловский дворец, вобравший в себя всю красоту этой великой эпохи войны и мира, времени славных российских побед, когда вся Европа приветствовала русских как освободителей и их влияние достигло апогея.

Дворец расположен в обширном парке, занимающем более шестисот гектаров, с серебристыми березами и огромными темными елями. По колышущимся под дуновением ветерка лугам разбросаны островки полевых цветов. Спрятанные в уголках парка безмятежные пруды отражают проплывающие над ними облака. Павловск особенно красив осенью, когда на фоне желтых листьев берез и темной зелени елей особенно выделяются желто-белый, украшенный колоннами дворец, изящные неоклассические храмы и павильоны.

В течение сорока трех лет, с 1782 по 1825 год, все выдающиеся архитекторы Санкт-Петербурга принимали участие в создании этого дворца, его великолепных интерьеров и парка. Несмотря на то, что во дворце производились переделки и он серьезно пострадал от пожара в 1803 году, плеяда архитекторов, начиная с Камерона, и пришедшие за ним Кваренги, Бренна, Гонзаго, Воронихин и Росси, сумели создать удивительно цельный и гармоничный ансамбль. Его архитектурный стиль изящно соединил утонченность искусства конца восемнадцатого века с буйным расцветом элегантного неоклассицизма первых лет девятнадцатого столетия, во всей полноте выразив идеи русского декоративного искусства и представления той великой эпохи о красоте.

Обрадованная рождением первого внука, Александра, Екатерина Великая подарила сыну Павлу и его восемнадцатилетней супруге Марии Федоровне земельные угодья. Там они построили два летних дома, названных Паульлюст и Мариенталь. А несколько лет спустя, в 1782 году, Екатерина поручила своему любимому архитектору Чарльзу Камерону возвести дворец и оформить его внутреннее убранство. Дворец хранит печать гения шотландского зодчего; это ему принадлежит проект центрального здания и двух раскинувшихся крыльями одноэтажных галерей, построенных в 1782–1786 годах. Камерон, тонко чувствовавший античное искусство, заказывал статуи в Италии, а мебель в Париже. Замечательным французским мебельщикам Анри Жакобу и его сыну было поручено изготовление шестнадцати гарнитуров, всего более двухсот предметов мебельного убранства. Они выполнялись по подробным указаниям и эскизам, посылаемым из России, и предназначались специально для тех помещений и тех мест, куда их следовало расставить. Например, диваны должны были точно соответствовать форме и размерам полукруглых ниш. Гармоничность интерьеров русских дворцов во многом объясняется обычаем создавать мебель, предназначенную для определенных залов, по рисункам выдающихся архитекторов.

Во время строительства дворца Мария Федоровна вникала во все мелочи. Она и сама вытачивала изделия из слоновой кости, работала с янтарем, и твердо знала, каким она хотела видеть убранство интерьеров. Она не ладила с Камероном; Мария Федоровна не соглашалась с тем, что казалось ей устаревшими принципами. В конце концов Камерон получил отставку, а его место заняли другие архитекторы, осуществлявшие основные замыслы и проекты Камерона, но при этом вносившие нечто свое. Поскольку Павел отдавал предпочтение Гатчине, именно Мария Федоровна со временем стала уделять больше внимания продолжавшимся в Павловске работам. После смерти Павла она охотно жила здесь, это был ее дворец, ее труд и художественный интерес всей ее жизни. И только за три года до смерти Марии Федоровны создание ансамбля было завершено.

Дворец превратился в сокровищницу художественных творений талантливых русских мастеровых. Русские плотники превзошли самих себя в изготовлении кроватей, стульев, буфетов и шкафов. Архитекторы вносили в эти изделия свои щедрые идеи декоративного убранства, вызолотив и украсив мебель инкрустацией, бронзой, мрамором и полудрагоценными камнями.

Русские мастера испокон веков отличались умением искусно обрабатывать дерево, и с учетом их необыкновенных способностей были спроектированы замечательные наборные паркеты с использованием целой палитры редких пород деревьев — амаранта, сандалового, красного и пальмового дерева. Для каждого зала разрабатывался свой оригинальный рисунок. Петергофская фабрика славилась искусством гранения хрусталя, и мастера по изготовлению светильников создали проекты люстр разнообразных размеров и форм, в виде фонарей и чаш. Стержни некоторых люстр сделаны из прозрачного рубинового или синего стекла, и кажется, будто их очертания исчезают в радуге, появляющейся при игре миндалевидных хрустальных подвесок. Другие светильники выполнены из серебра или стекла, оправленного золоченой бронзой, украшены хрустальными ландышами и зелеными эмалевыми листьями.

Для Павловска были приобретены несколько предметов редкой мебели, изготовленной из стали тульскими оружейниками, чье искусство в обработке металла в восемнадцатом-девятнадцатом веках было широко известно в Европе. Тульские мастера прославились задолго до основания первых русских заводов. Город Тула, находящийся в 180 километрах к югу от Москвы, со своим похожим на крепость кремлем был ключевым пунктом обороны на границе Московии, а кузнецы жили в отдельной его слободе. Уже в шестнадцатом веке тульские кузнецы славились своими художественными изделиями, а в восемнадцатом веке они начали выпускать богато декорированные охотничьи ружья, и Екатерина II часто дарила такие ружья отличившимся иностранцам.

Тульские мастеровые добились удивительных успехов. Нагревая металл в специальных горнах, они получали оттенки отожженной стали от темно-зеленого до сиреневатого, светло-голубого и розового. Синий цвет особенно эффектно выглядел в сочетании со светлыми тонами необработанной стали, а для достижения тонких цветовых эффектов добавляли позолоченные или бронзовые декоративные детали.

В конце восемнадцатого и в девятнадцатом веке эти искусные мастера по металлу изготавливали разнообразные предметы роскоши и даже мебель. В Туле производили замечательные самовары. Платья украшали бусинками и блестками из сверкающей стали. Ограненные стальные ювелирные изделия великолепно имитировали блеск драгоценных камней. Они выполнялись различной формы — сферические и продолговатые, и разных размеров, некоторые величиной с бусинку, использовались для окантовки. Поверхность деталей шлифовалась, становилась гладкой и блестящей, как зеркало. Тульские мастера были столь знамениты, что Николай Лесков в 1881 году написал о них свой широко известный рассказ. Он поведал о том, как английские мастера, желая показать свое превосходство в работе по металлу, изготовили и отправили в Россию стальную блоху, а тульский оружейник, левша, сумел превзойти заокеанских искусников; он умудрился подковать эту стальную блоху.

Один из шедевров тульских оружейников — изготовленный в 1782 году необычный комплект шахмат из 44 предметов. Король и ферзь выполнены в виде башенок с навершиями — куполами и шпилями. Богатая отделка черными гранеными стальными бусинками выделяется на фоне белого цвета. Полированные черные пешки украшены позолоченными листьями, цветами и пальметками. На иссиня-черных конях с золотыми гривами и рыбьими хвостами закреплены розоватые стальные бусинки с огранкой; гривы и хвосты белых коней сделаны из шлифованного серебра.

Раз в году, в мае, в Царском Селе устраивалась знаменитая ярмарка, на которую тульские мастера привозили свои работы. На ярмарке 1787 года Екатерина II приобрела для Марии Федоровны изготовленный в Туле уникальный туалетный столик и туалетный набор, выполненные из стали и золоченой бронзы, инкрустированные серебром. Они заняли почетное место в Павловском дворце. Сюда же был доставлен бесценный севрский туалетный набор из 64 предметов, подаренный Марии Федоровне французской королевой Марией Антуанеттой во время триумфального путешествия Павла и Марии в Париж в 1782 году. Его и сегодня можно увидеть в одном из залов Павловского дворца и рассмотреть на изящной чашке портрет Марии Антуанетты.

Любимым архитектором Марии Федоровны был Андрей Воронихин, один из наиболее самобытных и талантливых зодчих Санкт-Петербурга. Воронихин родился в семье крепостных графа Строганова. Его яркое художественное дарование проявилось так рано, что граф послал его в Москву учиться живописи. И хотя Воронихин всю свою жизнь не оставлял рисования, его больше привлекала архитектура, и он приобрел навыки в проектировании зданий в стенах петербургской Академии художеств. Закончив обучение, Воронихин отправился вместе с сыном графа Строганова в длительное путешествие по Европе. Андрей провел в Париже несколько лет, занимаясь в студиях лучших мастеров, и там, во Франции, его застала революция. Он переехал в Рим, где более глубоко изучил классическую архитектуру. Через шесть лет Воронихин вернулся в Санкт-Петербург. В это время Император Павел задумал возвести новый собор, чтобы поместить в него одну из наиболее почитаемых на Руси чудотворных икон, образ Казанской Божией Матери. Эта икона в 1710 году была перевезена из Москвы в Санкт-Петербург. Павел пожелал, чтобы новый храм был построен русскими.

Андрею Воронихину удалось выиграть конкурс, и он приступил к проектированию огромного Казанского собора, грандиозная колоннада которого напоминает храм Святого Петра в Риме. В Казанском соборе похоронен генерал-фельдмаршал Михаил Кутузов, герой Отечественной войны 1812 года. Здесь же были размещены трофеи войны с Наполеоном — 107 знамен и штандартов, что превратило храм в памятник воинской славы. В 1801 году, после смерти Павла, Мария Федоровна пригласила Воронихина в Павловск, и его талант настолько восхитил Вдовствующую Императрицу, что она предложила ему стать архитектором при своем дворе. Два года спустя в Павловске случился пожар, и интерьеры дворца сильно пострадали. Воронихин приступил к реставрации чуть ли не на следующий день. В своей работе он использовал созданные Камероном эскизы, уцелевшие фрагменты декора, зарисовки интерьеров и даже устные рассказы тех, кто помнил, как выглядели помещения дворца до пожара. Однако при отделке интерьеров зодчий внес много нового, опираясь на собственное представление об античном искусстве. Он использовал римские и египетские мотивы, которые были в большой моде в связи с живейшим интересом русских к походу Наполеона в Египет. В те годы в моду вошло также и увлечение античностью. Кринолины и парики исчезли, уступив место элегантным платьям со свободно ниспадающими мягкими складками и гладким прическам, украшенным греческой диадемой.

Мария Федоровна поручила Воронихину спроектировать не только мебель, но также светильники и другие предметы убранства, которые следовало изготовить в мастерских Санкт-Петербурга. Архитектор разработал новые люстры, по образцу римских, на длинных бронзовых цепях. В Греческом зале светильники выполнены из белого мрамора с отделкой из чеканной бронзы; для Будуара Императрицы архитектор создал светильник из прозрачного зеленого стекла и бронзы. По проектам Воронихина были также выполнены новые хрустальные люстры. Он использовал богатые месторождения минералов на Урале и разработал эскизы целой серии декоративных ваз из зеленой и красной яшмы, родонита, агата и темно-коричневого порфира; вазы были изготовлены лучшими уральскими каменотесами.

В Библиотеке Марии Федоровны Воронихин придал стене такой изгиб, чтобы на ней как можно лучше смотрелся прекрасный гобелен на малиновом фоне из серии «Дон Кихот», подаренный Павлу французским королем Людовиком XVI. После смерти Императора гобелен перенесли из Михайловского замка в Павловский дворец. При проектировании кресла Андрей Воронихин использовал необычный прием, украсив спинку жардиньерками в виде рогов изобилия; в них вставляли букетики свежих цветов.

Маленький кабинет «Фонарик» среди жилых комнат Марии Федоровны — одна из жемчужин декоративного искусства начала девятнадцатого века. Полуротонда с окнами во всю стену, задуманная Воронихиным, обращена в Собственный садик, наполненный анютиными глазками и белыми розами. Мария Федоровна обожала цветы. В Павловском парке по ее повелению был построен Розовый павильон, вокруг которого высаживались розы, число их сортов достигало двух тысяч. Чтобы сделать природу, столь любимую русскими, и клумбы Собственного садика продолжением интерьеров дворца и создать ощущение воздушности пространства «Фонарика», Воронихин спроектировал металлические подставки для растений, спокойные классические линии которых выглядят современными и сегодня. Мебель в этом кабинете — черная с золотом, на ковре вытканы цветы, а книжные шкафчики белого цвета с резьбой под бронзу. Здесь возникает удивительное ощущение уединенности, комфорта, безмятежности и незримого присутствия личности хозяйки. Последние пятнадцать лет своей жизни Воронихин посвятил Павловску. Архитектор неожиданно скончался в 1814 году.

Ничто не может служить лучшей иллюстрацией великолепия русского интерьера, чем залы Павловского дворца. Россияне способны создавать атмосферу роскошного уюта, превращая даже парадные помещения в теплые и наполненные жизнью. Карл Росси, любимый архитектор Александра I, так плодотворно творивший в Петербурге, добавил последние штрихи к созданию Павловского ансамбля. Он оформил несколько помещений дворца в характерном для него классическом стиле. Росси предпочитал местные породы дерева — русскую и карельскую березу, тополь и орех. Зодчий, как и его предшественники, сам проектировал мебель для создаваемых им интерьеров. Для достижения более богатого колористического эффекта он использовал разнообразные оттенки тонированной древесины и золочение. В Угловой (Лавандовой) гостиной высокие двери выполнены из теплой волнистой карельской березы; здесь использованы модные в первой половине девятнадцатого века тона — фиолетовый и лиловый. Гостиную украшают шторы из золотисто-желтого шелка с сиреневой окантовкой и белого шелка с желтой отделкой. В этом зале Мария Федоровна принимала посетителей, сидя за столом, поставленным у окна, в окружении моря живых цветов. Верная памяти своего мужа, Вдовствующая Императрица хранила на своем столе в ларце запятнанную кровью ночную рубашку Павла, которая была на нем в ночь убийства. Когда Александр приезжал навестить мать, она принимала его сначала в этой комнате, где между ними как молчаливый упрек стоял ларец.

Дворец превратился в русский Парнас, где собирались знаменитости. В Павловск приезжали генералы и государственные деятели, писатели и музыканты. Здесь устраивались и интимные встречи, и большие приемы; музыка наполняла залы.

Павловск и сегодня можно увидеть во всей его красе. Замечательная страница истории дворца связана с современностью. Дворец значительно пострадал во время Второй мировой войны. Потолки обрушились, с почерневших стен осыпались лепные украшения, в залах гулял ветер. Под научным руководством Анатолия Михайловича Кучумова, человека, преданного своему делу и в течение тридцати пяти лет работавшего главным хранителем музея, дворец, подобно фениксу, восстал из пепла войны. Целая армия реставраторов безукоризненно восстановила его интерьеры, овладев почерком и приемами мастеров восемнадцатого-девятнадцатого веков. Шелк был выткан заново, и портьеры развешаны в соответствии с рисунками самой Марии Федоровны. Наборные паркетные полы, которые даже Воронихин не пробовал возродить после пожара 1803 года, были тщательно воссозданы в 1967.

По всем залам расставлены часы, которые чрезвычайно ценились в прошлом веке, они составили уникальную коллекцию Павловского дворца-музея. Когда часы начинают бить, по анфиладам разносится симфония звона серебряных колокольчиков и старинных мелодий, исполняются гавоты и вальсы — последний грациозный отзвук великого прошлого.

* * *

Во время правления Александра I Павловск стал свидетелем расцвета аристократического искусства, которое, зародившись в Петровское время, определяло интеллектуальную и художественную жизнь страны. В восемнадцатом веке уже не церковь, а представители высшего света стали основными покровителями и главными вдохновителями художников. При создании архитектурных сооружений и произведений декоративного искусства монархи и знать брали за образцы западные формы, но, в соответствии с русским характером, старались превзойти их в великолепии. Во многом им это удалось, и они оставили здания и художественные изделия, чьи внушающие благоговение пышность и красота потрясают и сегодня.

После Отечественной войны с Наполеоном русские дворяне глубоко прониклись западными политическими идеями. Воюя бок о бок с простолюдинами, они впервые задумались о правах человека. Офицеры, впитав новые идеи свободы, возвратились после преследования армии Наполеона. Они возглавили борьбу за изменение жизни в стране, мечтая придать ей более достойные формы. Когда в 1825 году умер Александр I, горстка офицеров, принадлежавших к высшему свету, попыталась воспользоваться временным замешательством между братьями Императора — отказавшимся от престолонаследия Константином и вынужденным принять бремя царствования Николаем. С безграничным идеализмом эти офицеры надеялись немедленно воплотить в жизнь те либеральные политические устремления Запада, которые пробудили в них Екатерина II и Александр I. Четырнадцатого декабря 1825 года они подняли восстание и потребовали проведения множества политических реформ, включая принятие конституции. Для некоторых декабристов, как стали позже называть восставших, примером служило политическое устройство Соединенных Штатов. Один из мятежников даже предложил разделить Россию на тринадцать штатов. Но младший брат Александра I, жесткий и непреклонный Николай, вступив на престол, сурово подавил этот мятеж, и в дворянской среде политическое движение за предоставление свобод так больше и не возродилось.

Восстание декабристов ознаменовало завершение не только того периода, когда дворянство оказывало преобладающее влияние на политические идеи нации, но и времени широкого воздействия западных идей на искусство и культуру страны. За последующие три четверти девятнадцатого века в России все глубже утверждалось национальное самосознание.

По иронии судьбы, в годы расцвета национальных дарований и обретения ими мировой известности Россией правили потомки несчастного Императора Павла, которые были скорее немцами, чем русскими. Фактически Павел был последним царем на российском престоле, кого еще можно считать русским. Его мать — немка, а кто его отец, до сих пор неизвестно. Если Салтыков — то он русский; если Петр III, то тот наполовину немец, по отцовской линии. Павел женился на немецкой принцессе, и все его преемники из династии Романовых тоже брали себе в жены немецких принцесс, за исключением Александра III, связавшего свою судьбу с датчанкой. Последний французский посол в Санкт-Петербурге, Морис Палеолог, скрупулезно вычислил, что в Николае II текла лишь 1/256 часть русской крови. Все цари твердо придерживались буквы закона, были консервативными и вполне соответствовали своему высокому предназначению. Но, несмотря на их глубокий патриотизм, по характеру российские государи были скорее германцами, чем русскими, что проявлялось в их стремлении к военной четкости и порядку. В девятнадцатом веке Англией тоже правили королевские династы немецкой крови, напоминавшие российских правителей темпераментом и свойствами характера, но в той стране между ними и народом находился Парламент, и твердость характера его членов обеспечивала стабильность и непрерывность развития нации.

Это звучит парадоксально, но Россия — страна, которая порождает у своих правителей и завоевателей одно и то же желание — безраздельно повелевать ею. Однако русские ненавидят подчинение и сопротивляются ему. Рано или поздно все попытки навязать чуждый нации порядок проваливаются; то, с чем русским не удается справиться сразу, они устранят через какой-то срок. «Терпение и время», — было лозунгом фельдмаршала Кутузова. Монголы это ясно поняли; это стало очевидно и последним Романовым.

Пытаясь установить порядок в России в эпоху брожения умов, последние цари лавировали между старыми и новыми идеалами. Они воспринимали своим главным, Богом дарованным им предназначением сохранение изжившей себя модели абсолютной власти, завещанной Московией, и со свойственной немецкой натуре ортодоксальностью твердо следовали этой идее.

Александр II, просвещенный сын «железного самодержца», Николая I, освободил крепостных в 1861 году, за два года до того, как Линкольн отменил рабство, но жизнь Царя трагически оборвалась прежде, чем он смог завершить запланированные им реформы. Его сын, Александр III, чрезвычайно патриотично настроенный русофил, резко повернул страну в противоположную сторону, вправо. Николай II, сын Александра III, был мягким человеком и безвольным политиком, которому пришлось нести бремя личной трагедии и жестких требований самодержавной власти, зародившейся в дни монгольского ига, и он был раздавлен непосильной ношей.

Быть может, и величайшая трагедия и слава России объясняются тем, что в ней всегда рождалось больше талантливых художников, чем политиков. Если политические формы Запада русские усвоили не полностью, то они прекрасно умели взять все лучшее из западной культуры. И снова, как это уже было с Византией, Россия позаимствовала семена, на этот раз данные ей Западной Европой, и взрастила их только ей свойственным образом, даровав жизнь чему-то совершенно новому и типично русскому, зачастую превосходившему оригинал. И Россия сделала это на удивление быстро.

Девятнадцатый век, которому предстояло ярко выразить русскую самобытность, начался со спектакля, разыгранного Императором Павлом, отбивавшим такт на ученьях в напудренном парике и прусском мундире. На Западе на русских смотрели свысока как на варваров, которые, независимо от уровня их богатства, могли лишь имитировать чужеземную культуру. Менее чем через столетие, сплавляя воедино заимствованные на Западе стили со своими собственными богатыми национальными традициями, Россия заняла ведущее место в мире в музыке, балете и литературе. После эпохи правления Александра I искусство перестало испытывать влияние извне. В девятнадцатом веке императоры и аристократы отошли в тень, чтобы уступить дорогу новым аристократам духа, талантливым мастерам, взращенным на русской земле.

12. ВЕРНЫМИ ПРОТОРЕННЫМИ ПУТЯМИ

ПРОШЛОЕ-ЛУЧШИЙ СВИДЕТЕЛЬ.

РУССКОЕ ИЗРЕЧЕНИЕ

Великолепие царских дворцов и величие храмов прославляли могущество русской земли. Но как бы значительны ни были архитектурные шедевры, не они составляли гордость русской национальной сокровищницы. Ценнее золота и драгоценных камней были люди с их неуемным воображением, создатели богатой народной культуры, которой длительное время пренебрегали.

Петр Великий со свойственной ему титанической энергией резко повернул колесо истории страны, решив отказаться от традиций Московии и навсегда соединить Россию с Западом. Он и его преемники на троне вполне могли навязать свою волю дворянству, но и императоры бессильны изменить обычаи народа. Крестьяне, с присущим им терпением, продолжали жить своей привычной жизнью. В течение восемнадцатого века народное искусство сильно отличалось от дворянского и развивалось по-своему, независимо от пути, избранного верхами. Две культуры развивались параллельно: одна — привнесенная, западная и другая — исконная, национальная, лишь отчасти воспринимавшая заморские стили. Искусство, находившееся на службе у дворянства, ориентировалось на западные образцы, в деревне оставались неизменными народные традиции. В девятнадцатом веке это древнее культурное наследие, истоки которого восходили к временам Киевской Руси и даже к более ранним векам славянства, обрело новую ценность. Сначала робко, а затем все интенсивнее, оно начало утверждать себя.

Вдали от холодной столицы и надушенных гостиных, где с жаром обсуждались идеи западных философов, среди бескрайних полей и лесов России люди упрямо держались за старые обычаи. Они сохраняли простоту в обращении, искреннее гостеприимство, отзывчивость и милосердие. Они по-своему следовали церковным традициям. Крестьяне из поколения в поколение передавали сказания, лелеяли народные песни, водили хороводы и помнили тысячи суеверных примет о домовых и леших. Они бережно хранили старинные народные узоры, которые вышивали на льняных полотенцах и вырезали на наличниках и фронтонах деревянных изб.

В каждой губернии, а иногда и в уездах придерживались своего стиля, как в повседневной, так и в праздничной одежде. Дворяне и горожане могли одеваться по-западному, крестьяне же предпочитали традиционный костюм. Они были прозорливее. И пусть светское общество подражало иностранным модам — они знали, что они правы. Это была их земля, кто бы ею ни владел, и их обычаи были верными, как бы ни пытались какие-то глупцы перенять заморские привычки. Внешний вид таких людей крестьяне выставляли на посмешище в своих деревянных игрушках и популярных лубочных картинках. В конце концов, они одержали верх. Именно эта богатая народная культура, заново открытая в девятнадцатом столетии великими художниками России, сначала вдохновила их самих, а затем удивила и весь мир красочностью и жизнелюбием.

Рассматривая все проявления национальной культуры как недостойные внимания и мужицкие, высший свет в начале девятнадцатого столетия лишь следовал господствовавшему на Западе представлению о России. Ничего не зная о русских традициях, европейцы считали россиян варварами, подразумевая под этим понятием нечто привлекательное и в то же время безнадежно отсталое. Вдохновленные такой idee fixe[27], многие путешественники с Запада, приехав в Россию, видели здесь, подобно маркизу де Кюстину, лишь то, что подтверждало их предвзятые представления.

Однако были и другие, более проницательные иностранцы, способные заметить и оценить особенности русского характера. Наблюдательная мадам де Сталь, проехавшая через всю Россию в 1812 году, оспаривала принятое на Западе мнение, отмечая: «Я не нашла ничего варварского в этих людях. Напротив, в их обращении есть нечто изящное и мягкое, чего не встретишь в других местах.» Она рассказывала об обходительности русских, об их любви к песне, их смелости и выносливости: «У этих людей такой характер, что они не боятся ни усталости, ни физических страданий; в этом народе сочетаются терпение и живость, веселость и грусть. В них поразительно соединились противоположные черты характера, и это свидетельствует об их величии, ибо только выдающиеся личности совмещают в себе противоположности; масса же, как правило, безлика».

Внимательные иностранцы отмечали, что внешность русских зачастую обманчива — об этом нелишне помнить и в наши дни. Лохматый овечий тулуп, длинные волосы, громкий голос и косматая борода русского мужика придавали ему грубый вид, который часто шокировал случайного наблюдателя. Несмотря на усилия Петра I, русские продолжали относиться к бороде как к особой ценности. Пословицы утверждают: «Борода в честь, а усы и у кошки есть» и «Велики усы, а все бороды не выкроишь». Иноземцев поражали полные достоинства лица русских крестьян и купцов, которых они встречали на ярмарках. Один путешественник писал: «Разглядывая торгующих цыплятами или говядиной стариков с густыми бровями, развевающимися бородами и мягким взглядом, можно было бы держать пари, что все они философы».

Тот, кто брал на себя труд заглянуть за внешнюю грубую оболочку и поговорить с русскими на их родном языке, непременно обнаруживал, что наиболее поразительными чертами простых людей были их мягкость и добрый нрав.[28] От каждого имени русские обычно производили нежные, уменьшительно-ласкательные имена: Иван становился Ваней, Мария — Машей. И даже от них образовывали уменьшительно-ласкательные — Ванюшка, Машенька.

Иоганн Георг Коль, немец, проживший в России шесть лет и свободно говоривший по-русски, в 1842 году так отзывался о простых жителях этой страны: «Обратитесь к нему с несколькими приветливыми словами, и вы обнаружите в нем добродушие и дружеское расположение. «Здравствуйте, батюшка», скажет он, — «Слава Богу, здравствую». И тогда все лицо его расплывается в улыбке, он снимает шапку и рукавицы, делает поклон за поклоном, крепко пожимает вашу руку с непринужденной сердечностью. Нескольких слов бывает достаточно, чтобы он начал рассказывать вам длинные истории и анекдоты. Мягкая, нежная, открытая душа народа проявляется и в том, что, встречаясь, два крестьянина ведут себя более церемонно, чем наши представители высших классов. Самый последний русский поденщик приветствует своего беднейшего двоюродного брата столь же вежливо: он трижды снимает перед ним шапку, пожимает руку, называет его братцем, батюшкой или дедушкой и, то и дело кланяясь, заинтересованно расспрашивает, как его дела, и желает ему Божьей милости, благословения Господня и покровительства всех святых так, будто он имеет дело с важной персоной».

В ответ на расспросы крестьянин никогда за словом в карман не лезет. В своей реакции, по впечатлениям Коля, он зачастую «находчив, а подчас и язвительно остроумен», обладает чувством юмора и независимостью суждений. Русские приправляют свой разговор меткими пословицами, исполненными народной мудрости. Эти пословицы могут быть спокойными по тону: «Поспешишь — людей насмешишь»; скептичными: «У правды семь концов», «Чужая душа — потемки», «Человека узнаешь, когда с ним пуд соли съешь». Порой в них таится чувство юмора, лукавого и грубоватого: «Красная девица в бане мужика не забоится, а дурнушка — со стыда сгорит», а иногда ирония: «Бойся жизни, а не смерти», «Не в гору живется, а под гору». Они годятся на любой случай, касаются всего, содержат практические житейские советы, приобретенные народным опытом: «Не подмажешь — не поедешь», «От трудов праведных не наживешь палат каменных».

Русский крестьянин всегда был хитрым, прекрасно знал, как можно ловко обойти законы, если не желал им подчиняться. Иван Андреевич Крылов, русский Эзоп, рассказывает историю об уклоняющемся от церковных запретов крестьянине[29], который клятвенно обещает, что не будет есть в постные дни никакой мясной пищи и не будет есть куриные яйца, «сваренные в печи». Крестьянин, который и не думал отказываться в постные дни от яиц, вбил гвоздь в стену и подвесил на нем яйцо на проволоке; затем он подставил под яйцо свечку и приготовил его. Разоблаченный священником, крестьянин лукаво объяснил, что надеялся таким способом не нарушить заповедь. «Видно Бес научил тебя этому!», — рассердился священник. «Прости, Отец святой, прости мое ты прегрешенье! И сам не знаю я, как впал во искушенье; ах, наустил меня проклятый Бес». Тут бесенок, который сидел никем не замеченный за печкой и посмеивался, глядя на подвешенное яйцо, вскричал: «Не стыдно ли всегда клепать на нас! Я сам лишь у тебя учился сей же час, и, право, вижу в первый раз, как яйца пекут на свечке».

Своеобразие русского характера удивляло и часто ставило в тупик иностранцев. Некоторые русские привычки казались невероятными; так, например, европейцев, которые менее требовательно, чем русские, относились к содержанию тела в чистоте, поражал веками сохранявшийся на Руси обычай ходить в баню. Энтони Дженкинсон, капитан-купец эпохи Тюдоров, в шестнадцатом веке описывал русские бани с немалым удивлением, и это — вполне типичная реакция иностранцев даже и в более поздние времена: «Они моются два-три раза в неделю. В зимнее время и почти все лето крестьяне топят печи, и в доме становится так жарко, что на первых порах иностранцу это не очень-то понравится. Вы увидите, что, закаляя свое тело, они время от времени выскакивают из бани в мыльной пене, окутанные паром… и, совершенно обнаженные, тут же прыгают в речку либо окатывают себя с ног до головы холодной водой даже в самое морозное зимнее время».

Впечатление иностранцев о том, что русские неряшливы, как правило, было связано с тем, что они носили, почти не снимая, овечьи тулупы с неприятным резким запахом. Все жители городов и сел ходили в баню не реже одного раза в неделю, а некоторые — ежедневно. В парилках наиболее состоятельных россиян воздух пропитывался ароматом трав. Русским непонятно, как европейцы могут обходиться без такой бани. В Московии бояре часто встречались там, чтобы обсудить государственные дела. Когда возводились каменные дворцы Версаля, в них не было никаких удобств, не говоря уж о ваннах. А в те же годы царь Алексей Михайлович приказал построить в Коломенском бани не только для членов своей семьи, но и для слуг, причем не одну, а целых три. В каждой деревне есть бревенчатые бани, напоминающие финские сауны. Их обычно ставят у реки или озера.

Русский писатель Мельников-Печерский описывает баню богатого волжского крестьянина девятнадцатого века. «Баня стояла в ряду прочих крестьянских бань за деревней, на берегу Шишинки, для безопасности от пожару и чтобы летом, выпарившись в бане, близко было окунуться в холодную воду речки. Любит русский человек, выпарившись, зимой на снегу поваляться, летом в студеной воде искупаться… Высокая, белая, светлая, просторная, она и снаружи смотрела дворянскою, а внутри все было чисто и хорошо прибрано. Липовые полки, лавки и самый пол по нескольку раз в год строгались скобелем, окна в бане были большие, со стеклами, и чистый предбанник прирублен был».

Попав в баню, русские парятся до полного изнеможения, хлещут себя березовыми вениками, а затем, голышом, красные от жары, бросаются вниз головой в ледяную воду речки. Русский писатель Александр Куприн описывал такую сцену: «Первое впечатление было, что ты объят огнем, пот не выступает, охватывает ужас, сердце замирает. Но скоро тело привыкает к холоду, и когда возвращаешься в баню, чувствуешь невыразимую легкость, так будто бы каждый мускул, каждая клеточка твоего тела наполнены блаженной радостью, мягкой и в то же время полной энергии».

В 1805 году один англичанин с изумлением отмечал: «У русских есть лекарство от любой болезни: выпить два стакана водки, попариться с веником, а потом окунуться в Неву или покататься по снегу».

Невоздержанность русских в еде и питье еще более шокировала иностранцев. По русской пословице, «пир удался, если каждый напился». Но, пишет Коль, в то время как после выпивки немцы становятся грубыми и хвастливыми, англичане грубыми и отвратительными, а испанцы — мрачными и мстительными, русские веселятся и блешут юмором. «На первой стадии опьянения они начинают безудержно болтать и рассказывать разные истории, петь и объясняться в любви, и, целуясь, едва не душат друг друга в объятиях. Постепенно даже враги примиряются и тоже начинают обниматься, прежние обиды забываются. Всех незнакомцев, любого положения и возраста, встречают сердечно, целуют и принимают ласково…» Напившись, русские, по словам Коля, не дерутся, но часто крушат столы и стулья, бьют окна. «Чем больше русский пьет, тем лучше кажется ему мир, и наконец ликование выливается в нескончаемую песню, и с песней, бормоча себе под нос, он возвращается в санях, полусонный, домой, куда его трезвая умная лошадь привозит сама». На вопрос Коля, обращенный к крестьянину, о привычке к выпивке, тот невозмутимо ответил: «Такими русских сотворил Господь, что ж поделаешь? Кто изменит их?»

Как бы то ни было, это тоже проявление человеческой природы. Воспитанные в теплой душевной атмосфере, русские никогда не были одержимы пуританской идеей неискупимого греха. Православная церковь учит, что любой грех, если в нем искренне покаяться, может быть прощен. Сильная сторона русского характера состоит в том, что во всех несчастьях и испытаниях русский сохраняет здравомыслие и чувство уверенности. «Брань, — скажет русский спокойно, — на вороту не виснет», и «одна речь не пословица». Прямодушный и несентиментальный, он сочувственно относится к человеческим слабостям и промахам: «Не рой яму другому, сам в нее попадешь».

Как человек близкий природе, русский знает жизнь в разных ее проявлениях и трезво, реалистично ее оценивает. «Назвался груздем, — гласит пословица, — полезай в кузов»; «По одежке протягивай ножки».

Жизнь простолюдина протекала в неспешном ритме природы и направлялась церковью. И там, и тут его приучали к терпению. «Бесовская работа быстрая, — говорят русские, — простая да броская. Бог трудится медленно; посмотри на мир». Вера в Господа настолько характерна для русского человека, что слово «крестьянин» по сути то же самое, что «христианин». После посещения России в 1867 году каноник лондонского собора Святого Павла написал: «Мне кажется, что ощущение присутствия Бога, чувство сверхъестественного проникло в жизнь русских глубже, чем в жизнь других народов Запада».

Православная церковь учит, что «Бог всегда среди нас», и в напоминание об этом иконы вешали не только в «красном углу» каждой избы, но и у колодцев, у родников в честь Святой Параскевы Пятницы, в конюшнях, в торговых лавках и ресторанах, в учреждениях, даже на железнодорожных станциях.

На Руси почти треть года объявлялась церковью святыми днями, и до революции пост занимал больше, чем половину дней в году. Каждую неделю постились по крайней мере два дня, в среду и в пятницу. Кроме того, соблюдали длительный Петровский пост, который заканчивался 12 июля, двухнедельный пост на Успение в августе, шестинедельный перед Рождеством и Великий пост перед Пасхой, тянувшийся семь недель. Эти частые посты считались обязательными не только среди крестьян, но и в других слоях общества. В деревнях на Рождество, Крещение и Пасху священник посещал своих прихожан, проводя в каждом доме короткую церковную службу. Каждый русский в течение всей жизни носил нательный крест, который надевался при крещении. Именины, или День Ангела, отмечался как праздник в честь собственного небесного покровителя, и люди посылали поздравления друзьям и родственникам чаще не на день рождения, а на именины. Крестьяне планировали свою жизнь с учетом церковных праздников и праздников в честь разных святых, с которыми раз и навсегда связывались определенные действия. Стада впервые выгоняли на пастбища 27 апреля, на день Преподного Стефана, священник благословлял их и кропил святой водой. Пахоту начинали в день Святого Георгия. Яблоки, независимо от их спелости, снимали в августе в день Преображения Господа Бога. Крестьяне верили, что до этого дня яблоки нельзя срывать, так как в них содержится яд, а после, даже зеленые, они уже не могут причинить вреда.

«В сущности, — писал Коль, — ничто так не отличает русского из низшего сословия, как его вера в Бога. «Бог с тобой», «Бог подаст» — выражения, которые слышатся на каждом шагу… можно сказать, что простолюдины и живут, и ходят под Богом». На оживленном Сенном рынке в Петербурге Коль переходил от одного торговавшего крестьянина к другому и каждого спрашивал: «Как дела?» В ответ он слышал: «Слава Богу, хорошо», «Слава Богу, сносно», «Слава Богу, не жалуюсь». А когда один из них ответил: «Слава Богу, хуже некуда», — Коль спросил, как же он мог так сказать. Мужик миролюбиво заметил: «Я благодарю Бога и в беде, и в радости». «Русских, — продолжал Коль, — можно назвать магометанами христианства. Почти каждая фраза у них либо начинается, либо кончается словами: «одному Богу известно» или «если Богу будет угодно»».

Это невозмутимое восприятие превратностей судьбы и сочувствие к людскому страданию — быть может, самые сильные стороны характера русского человека и яркое проявление традиций русского православия.

Известно несколько покровительственное французское изречение: l'ame slave[30], вслед за чем неизменно добавляется «она любит страдать». Это несправедливо. Русские не любят страдать, но за долгие годы своей истории им часто приходилось страдать и терпеть удары судьбы. Их опыт вселил в них уверенность: есть предел тому, что человек может понять и что он может изменить, отсюда его готовность принимать от жизни все — и радость, и горе. Этот фатализм, возможно, лучше всего выразился в двух утешительных русских выражениях, которые произносят то весело, то грустно: «все пройдет» и «ничего».

В самом начале двадцатого века английский писатель Морис Беринг, многие годы путешествовавший по России, так писал о простом русском народе: «Русская душа исполнена христианским милосердием, таким теплым, сильным и выраженным с подкупающей простотой и искренностью, какого я не встречал у других народов, и именно это качество лежит в основе всего, что придает привлекательность русской жизни, проникновенность их музыке, искренность и простоту вере, манерам, общению, мелодиям, песням, стихам, живописи и театру — одним словом, их искусству, их вере и всей их жизни… Меня восхищает, что в русских нет ничего варварского, броского или экзотического, а есть нечто вечное, вселенское и великое, а именно их человеколюбие и вера в Бога».

Однако глубокая религиозность, столь характерная для русских, не мешает им окружать себя целым миром поэтических суеверий, берущих начало в их дохристианском прошлом и в природе, частицей которой они себя ощущают. Крестьяне так глубоко прониклись этими старинными славянскими предрассудками, что некоторые из них даже включили в свою веру.

Суеверия, пронизывающие всю их жизнь, кажутся русским весьма разумными, помогающими понять таинственный мир предзнаменований и знаков, которые церковь не может убедительно объяснить.

Божествами древних славян были Ветер, Солнце, Мороз, а превыше всего — сердечная и плодородная Мать Земля, которая учила детей своих доброте и милосердию. Крестьяне верили в целый сонм фей и духов, вроде русалок — коварных и распутных девушек, обитающих в воде и находящих удовольствие в том, чтобы очаровать юношу и либо защекотать его до смерти, либо утопить. Простые люди почитали предков и помнили о них; они верили, что души умерших вселяются в березы. На Руси десять дней в году объявлялись церковью Родительскими субботами. Даже сегодня, быть может, благодаря глубинной памяти, русские любят посещать могилы и чувствуют себя на кладбищах легко и спокойно. И до сих пор у могил родственников иногда сажают березы.

Главный из предков считался покровителем родного очага, домовым. В каждом крестьянском доме был свой домовой, которого представляли в виде карлика-старика, живущего под порогом или в печи. Были обнаружены его резные изображения, сделанные не позже двенадцатого столетия. Согласно легендам, домовой не любил, чтобы на него смотрели. Он наказывал людей за их любопытство и за пренебрежение к нему. Домового следовало кормить и обращаться с ним уважительно. На масленицу для него пекли блины и ставили их на подоконник. Если семье приходилось переезжать, то из печи брали с собой немного золы, чтобы перевезти в новое жилище и домового. В 1850-х годах одна англичанка отмечала: «Крестьяне очень глубоко верят в истории о привидениях, колдовство, сглаз и проделки озорного духа, домового, приносящего пользу в домашнем хозяйстве. Если лошади стали тощими, то это не от того, что конюх продает овес и сено, если уменьшилось количество вина или исчез сахар, то это все проказник-домовой. Если упадет поднос с посудой и разобьется лучший сервиз, это, конечно, домовой, это его рук дело, ведь нет плутовской проделки, на которую он не был бы способен».

Эти народные верования были настолько важными и касались столь многих сторон жизни, что в 1841 году Санкт-Петербургская Академия наук подготовила к изданию представительный свод народных обычаев и опубликовала два солидных тома под названием «Сказания русского народа». В этих томах описываются приметы, обычаи, суеверия, песни, игры, загадки. Каждый день года имел свои отличительные черты, и многие дни были связаны с определенными обрядами. У крестьян были даже собственные названия месяцев. Сентябрь называли «бабьим летом». Первого сентября сжигали старые соломенные матрацы и заводили новые, чтобы усмирить дух нечистого. В этот день детей поливали водой сквозь сито, считалось, что это предохранит их от болезней. Эта же дата связана еще с одним прелестным деревенским обычаем, возникшим во времена Ярослава Мудрого. В год, когда мальчику исполнялось семь лет, первого сентября или в день его именин у него отстригали три пряди волос и вкладывали их в амулет, который он носил до конца жизни. Затем мальчика торжественно встречали на дворе отец и крестные, кланялись ему, и отец сажал сына в седло. Крестный брал нарядного, покрытого по этому случаю попоной коня под уздцы, отец поддерживал ребенка, и так они, соблюдая церемонию обряда, обходили весь двор и подводили коня к порогу дома. Здесь мальчику подносили подарки — как правило, крестный дарил коня, — и над его головой в знак пожелания счастья ломали лепешку.

Октябрь и ноябрь метко называли «листопадом», и наряду с январем и февралем это были месяцы свадеб. Народ по-своему воспринимал и звезды, и планеты. Считали, например, что Венера говорит человеку, что нужно делать и помогает распознать истину. «Не держи путь на эту звезду первого, одиннадцатого или двадцать седьмого октября». «Не ходи в баню третьего, тринадцатого или двадцать третьего. Это внесет сумятицу в твой дом». «Любопытные девицы выходят вечером на дорогу примечать звезды. Если увидит, что Стожары будут у них с правой руки… то гадания сбудутся. Когда же заметят, что впереди будут Девичьи зори (линия звезд по Млечному пути), тогда с горем отходят в покои».

Если 30 октября у деревни видели волков, это означало, что случится падеж скота, голод или война. Считалось, что ведьмы 18 января отправляются на юг. На основе вековых суеверий рекомендовалось ставить изгороди именно в этот день. При этом принимались во внимание весьма красочные представления: в ту ночь ведьмы летели на Лысую гору, устраивали там шабаш, напивались и ни на что не обращали внимания.

«Чертополох, — сообщается в энциклопедии народных обычаев, — имеет много чудесного и загадочного. Говорят, что он и болезни врачует, и бесов отгоняет, и домашний скот сохраняет в целости… С незапамятных времен ведется поверье, что если кто хочет быть цел в дороге, тот запасайся для этого вощанками, в которых сварен был чертополох». И так в энциклопедии описывались многочисленные суеверия, традиции и обычаи.

Суеверия были чрезвычайно распространены не только у крестьян, но и в среде более образованных слоев общества. В конце девятнадцатого века одна англичанка писала: «В редком доме садились за стол тринадцать человек; хозяева предпочитают позвать слугу к столу, лишь бы было четырнадцать персон. Если один передает другому соль, то оба должны улыбаться, иначе это принесет несчастье. Существуют счастливые и несчастливые дни. Все, что начинают в субботу, закончится неудачей. Никому из русских и в голову бы не пришло отправиться в путь в понедельник. Очень сильна вера в приворотное зелье и заклинания, кресты и талисманы».

Одним из самых древних символов славян, возникших в давние времена и сохранившихся до наших дней, является образ медведя. Почитаемый и могучий, медведь в прежние времена олицетворял собой верховное языческое божество — Перуна. Когда в 988 году Русь приняла христианство, языческих жрецов стали изгонять, а идолов уничтожать, но символический смысл этого образа сохранился. Грубоватые скоморохи, шуты и фокусники по-прежнему бродили по стране с медведями, а вдобавок иногда еще и с козлами. Медведь изображен на гербе Господина Великого Новгорода. На фреске Софийского собора в Киеве можно видеть сцену единоборства двух мужчин, один из которых надел медвежью маску. Изображение медведя встречается даже на иконах. На одной иконе пятнадцатого века рядом с Преподобным Сергием, святым покровителем Москвы, был изображен медведь, скорее всего ручной. В средние века на льду Москвы-реки проводились бои с медведями. Какой-нибудь смельчак шел на дикого зверя, стараясь побороть его голыми руками, и если ему удавалось победить, то он удостаивался награды от самого царя. На карнавалах и праздниках часто устраивали инсценировки боев между мужчинами, одетыми в медвежьи шкуры, а в новогодние дни ряженые медведями забавляли народ на улицах.

Статьи о дрессированных медведях, впервые упомянутых в семнадцатом веке в путевых заметках Олеария, и об их дрессировке петербургские газеты публиковали и два столетия спустя. Медведей учили танцевать, прихорашиваться, как это делали молодые девушки, носить ведра на коромыслах. В середине девятнадцатого века они разыгрывали сатирические сценки на злобу дня и пародировали важничающих чиновников. Несмотря на то, что духовенство постоянно выступало против культа медведей, запрещение ходить с животными по улицам и показывать их за деньги появилось только в конце девятнадцатого столетия. И еще двадцать-тридцать лет назад на улицах Ленинграда можно было увидеть поводырей с медведями. В наши дни в Московском цирке Валентин Филатов продолжает старые традиции. Он показывает медведей на мотоциклах, однако те уже больше не пародируют стражей порядка и членов правительства, как это обычно делалось при царях.

В народе бытовало множество суеверий, связанных с медведями. Считалось, что 12 декабря медведь во время зимней спячки в берлоге поворачивается на другой бок. Вслед за этим, по народному поверью, «зима надевает медвежью шкуру», то есть морозы крепчают. Если в море случайно упомянуть медведя, то жди шторма. Чтобы изгнать злых духов, сделать землю плодородной и увеличить плодовитость скота, следует обвести медведя по двору и вокруг дома. Если медведь перейдет кому-либо дорогу, то это к счастью. Чтобы избавиться от лихорадки, надо лечь лицом вниз, а медведь должен перешагнуть через лежащего, коснувшись его лапой. Чтобы скот стал смирным и животных не беспокоил проказливый домовой, нужно повесить в коровнике медвежью голову. Чтобы выкурить злых духов, предлагалось поджечь медвежью шерсть. Охотники верили, что созвездие Большой медведицы может помочь им найти добычу, поскольку оно покровительствует этим зверям и побуждает их впадать в зимнюю спячку, иначе они занимались бы воровством. Охотнику следовало ходить в лес только при ярком свете этого созвездия; считалось, что если его хорошо видно, то медведи становятся смирными и не нападают на человека. Бытовало и множество других подобных примет. Успешно выстояв при всех переменах, медведь, символ древнего славянского божества, выдержал испытания временем и остался символом самой России.

Ничто не дает лучшего представления о богатстве фантазии и воображения русских, чем народные сказки. Нет другой такой страны, в сокровищнице которой хранилось бы так много волшебных историй — искренних, мудрых и полных жизненной силы. В отличие от немецких сказок, здесь нет и в помине страха смерти. Напротив, они рассказывают о том, как выживают слабейшие, эти сказки полны очарования и грубоватого народного юмора. В них скромный простой человек торжествует над богатым и влиятельным, побеждает сила правды и чистого сердца, прославляются любовь и почитание природы. Рыба с волком здесь разговаривают, как братья; герои причудливы и фантастичны. Вот Баба-Яга, злая ведьма, летающая в ступе по воздуху, погоняя метлой. Она живет в избушке на курьих ножках, которая может пуститься вдогонку за своей жертвой. А вот Кащей Бессмертный, злой колдун, хранящий секрет своей власти — иглу — внутри яйца. Есть тут и рыбак с жадной женой, потерявшей все из-за своей непомерной алчности, Снегурочка, сотворенная из снега, которая тает под лучами весеннего солнца, Дед Мороз с леденящим дыханием, с огромной косматой бородой и с волосами, похожими на снежные вихри.

В этих сказках снова и снова появляется Иванушка-дурачок, простоватый малый, который все спит на печи, но в конце концов оказывается гораздо сообразительнее, чем считали окружающие. Также часто встречается и Иван-царевич, самый добрый и искренний, обычно младший из трех братьев, который так покорен судьбе и верен своему слову, что соглашается взять в жены лягушку. В одной из множества сказок о Жар-птице Иван усердно сторожит сад своего отца и ловко вырывает перо из хвоста Жар-птицы. С его помощью Ивану удается победить злого Кащея и добиться исполнения своего сокровенного желания.

Передаваемые с незапамятных времен из поколения в поколение нянюшками и бабушками, любимые народные сказки стали неиссякаемым источником, из которого черпали вдохновение русские художники девятнадцатого-двадцатого столетий. Причудливые сюжеты, рифмы и отзвуки этих сказок вплетались в стихи Пушкина, рассказы Гоголя и произведения многих других российских писателей.

Полные мудрости и поэтичных повторов, эти народные сказки с их утешающими и убаюкивающими выражениями («утро вечера мудренее», «любовь — золотой сосуд, он гнется, но никогда не бьется») звучат как музыка. И это не случайно — дело в том, что в самой сущности русского фольклора лежит песня.

Русские от природы очень музыкальны, и их песни издревле отражали их жизнь и историю. В этих песнях тесно переплетаются ритм, слово и мелодия; по русской пословице, «из песни слова не выкинешь». Народ сочинял былины, прославлявшие героев, песни хороводные и плясовые, рождественские гимны и крещенские колядки, предсказывавшие судьбу, песни, с которыми убирали урожай, песни о солдатской доле, плачи и любовные страдания. Люди выражали в песне все — труд и игру радость и горе.

Красота этих песен и зажигательность народных танцев России были почти неизвестны на Западе в начале девятнадцатого века, но музыка великих русских композиторов выросла на их основе. Глинка, Мусоргский, Римский-Корсаков, Чайковский и Стравинский — все они находили в фольклоре и народных песнях темы и мелодии, которые органично вплелись в их музыку. Яркие русские народные танцы со временем проникли в балет, и Русские сезоны Дягилева взбудоражили Европу и принесли русскому балету популярность и немеркнущую славу.

Когда читаешь воспоминания иноземцев, посещавших Россию в прошлые века, всегда встречаешь упоминание всеобщей любви народа к музыке. Путешественники единодушно рассказывали не только о том, как много, но и как замечательно пели русские. Страна, казалось, была наполнена мелодиями. В России пели, когда ехали на лошадях, гребли на лодках, продавали товары на улицах, работали в поле или просто отдыхали. Джон Карр заметил: «Где немец курит в свое удовольствие, русский поет».

В конце восемнадцатого века Вильям Кокс, воспитатель юноши из знатной английской семьи, сопровождавший его в путешествии, писал: «Проезжая по России, я был удивлен музыкальностью местных жителей и их любовью к пению. Даже крестьяне-возницы и ямщики, как только взбирались на облучок, тут же начинали напевать какую-либо мелодию и продолжали петь безо всяких перерывов в течение нескольких часов. Но что меня еще более удивляло, так это то, что иногда они разыгрывали целые представления, исполняя разные партии; я часто наблюдал, как они вступали в своеобразный музыкальный диалог, состоявший из взаимных вопросов и ответов; казалось, они, распевая, ведут обычный разговор. Ямщики пели от начала до конца перегона; солдаты пели на марше; жители сел и деревень — за любой, даже самой трудной работой; из церквей доносились стройные гимны, и среди вечерней тишины я часто слышал, как в воздухе разносились звуки мелодий из окружавших деревень».

В середине девятнадцатого столетия одна из путешественниц рассказала о лодочниках, которых она видела на севере России: «Лодочники красивы лицом, в них есть нечто исконно русское… рубахи яркой расцветки подчеркивают их статность, прекрасно сочетаясь с бородами и льняными волосами. Мотивы их песен монотонны, но весьма приятны, и они поют, передвигаясь в лодке туда-сюда и отталкиваясь длинными шестами на отмелях».

В центральной России, писала та же иностранка, «почти перед каждой избой есть скамейка, и на таких скамейках мы часто видели группы крестьян, собравшихся потолковать и вместе исполнить свои любимые родные напевы под переливчатый аккомпанемент гармошки или балалайки». Немецкий барон Август фон Гакстгаузен, который в середине девятнадцатого века путешествовал по России, отмечал в одном из трех томов своих воспоминаний: «Непринужденность движений и грация российских крестьян делают их восхитительными в танцах. Когда женщины танцуют одни или с партнерами, их движения плавны и неторопливы, а мужчины, особенно казаки, вкладывают в движения своего танца всю страсть, живость жестикуляции и мимики, что придает им особый характер. Когда поют мужчины, их голоса поражают широким диапазоном, тембром и замечательным сладкозвучием. При любой громкости звук не становится резким».

Ни в каком другом обряде нет такого удивительного слияния музыки и песни, как на свадьбе, радостном празднике всей деревни. Свадьба обычно устраивается почтенными пожилыми женщинами, называемыми свахами, и проводится в соответствии с многовековыми традициями.

Вечером накануне свадьбы жениха вели в баню, и он проводил время со своими друзьями, в то время как невеста, по обряду, сидела в углу избы и причитала в окружении девушек, певших грустные песни — она, до той поры свободная, шла теперь в услужение. В день свадьбы жених приезжал на тройке, украшенной разноцветными лентами, бубенчиками и красными платками. Он стучался в дверь и давал отцу невесты символический денежный выкуп. В то время, как все радовались и веселились, жених с невестой тихо сидели рядышком в углу избы, даже не разговаривая друг с другом. Мимо них проходили вереницей их родственники, родители, братья и сестры, старые и молодые представители обеих семей; каждый, подходя, благословлял молодых, а они в ответ кланялись. Все поздравлявшие получали иконы и ломти черного хлеба с солью. Затем жених, невеста и гости направлялись в церковь на долгую церемонию. Во все время службы над головами новобрачных держали венцы, символизировавшие их роли царя и царицы, от которых пойдет новая ветвь рода, а также напоминавшие о страданиях Христа.

Затем вся деревня пировала, танцевала и пела. По традиции на русской свадьбе гости во время пира весело кричат: «Горько! Горько!» И новобрачные должны во время этих возгласов целоваться, чтобы еда и питье казались сладкими.

Одна англичанка, посетившая в 1850-х годах русский север, была приглашена на свадьбу дочери старосты отдаленной деревни на берегу Двины. Она пишет: «Мы едва успели причалить к берегу реки, как староста пришел приветствовать нас и проводить в свой дом. Перед домом собралось много народа; все они казались радостно оживленными и были одеты в свои лучшие наряды; мы шли сквозь толпу вслед за хозяином, который с множеством глубоких поклонов ввел нас в самую лучшую комнату; там уже собралось немало людей. По крайней мере, около тридцати женщин чинно сидели рядами вдоль стен; многие, скрестив руки, оставались почти неподвижными. Их ярко расцвеченные шелка и броские головные уборы производили неизгладимое впечатление. Сама невеста, миловидная девушка лет семнадцати, сидела в переднем углу комнаты по правую руку от жениха. Перед ними стоял стол, покрытый белой скатертью и со вкусом украшенный гирляндами из искусственных цветов и бантами из розовых лент. На нем были расставлены свадебные пряники, испеченные из муки с медом и посыпанные сверху миндалем; вокруг стояли блюда со сладостями, вареньем и сушеными фруктами. Мне объяснили, что по обычаю невеста не должна разговаривать со своим женихом. Когда мы подошли с поздравлениями, молодожены приняли их с благодарностью и поклоном. Староста велел поставить стулья как раз напротив стола, так что у нас появилась прекрасная возможность рассмотреть наряд невесты и полюбоваться им. Ее голову украшал головной убор высотой почти в тридцать сантиметров, убранный золотом и жемчугом, и все это сооружение обвивала золотая лента с кружевной каймой; в уши были вдеты роскошные кольца, а на шее красовались бесчисленные ряды жемчуга. Кофта невесты из золотой парчи с короткими и чрезвычайно широкими батистовыми рукавами была окаймлена вышивкой из жемчуга; рукава, подвязанные голубой лентой, оканчивались кружевной рюшкой. Это был русский народный наряд. В разных губерниях костюмы могут различаться, и они не везде одинаково богаты. В той семье староста, человек зажиточный, был не только главой деревни, но и имел собственные лавки в Москве и Санкт-Петербурге. Я заметила, что пальцы невесты были унизаны кольцами… казалось, ей дали украшения, принадлежавшие всей семье. Что касается жениха, — это был приятный на вид парень лет двадцати двух, очень опрятно одетый в длинное синее пальто, называемое кафтаном, которое застегнуто наглухо высоко у шеи. Нам подали чай, кофе, вино, конфеты, пироги, фрукты и другую еду… Я заметила, что ложки были тульской работы, с виду золотые, но на самом деле из позолоченного серебра, украшенные причудливым цветочным узором, который, как мне объяснили, наносят посредством травления. Думаю, что секрет такой техники известен лишь в России.

Все женщины, собравшиеся в доме, были из семей, принадлежавших к привилегированному классу купцов и фермеров, и они были одеты в костюмы, похожие на невестин. Во все время нашего пребывания в комнате они развлекались лишь пением, поочередно речитативом исполняя импровизации, посвященные свадебному торжеству. Одна из их песен восхваляла жениха и его богатства: «У него много коров, свиней и лошадей, он может повезти свою невесту в церковь на дрожках!». Мы довольно долгое время провели около молодой пары, а затем вышли на улицу, чтобы посмотреть на собравшихся перед домом гостей; там несколько женщин танцевали… они с бесстрастным выражением лица двигались парами в такт песне то вперед, то назад…. На дальнем конце двора мужчины устроили собственный бал; мы от всего сердца смеялись над комичными движениями двух молодых танцоров, которые прыгали презабавным образом. Еще один крестьянин исполнил сольный танец, а затем мужчины спели несколько национальных песен; при этом каждый взял за руку своего соседа либо прислонился к его плечу, «чтобы взять верный тон», как они сказали… Мы хотели попрощаться со старостой и его семьей, но нас не отпускали до тех пор, пока мы не выпили шампанского за здоровье молодых… это вино русские пьют в особо торжественных случаях.

Когда мы ступили на борт лодки, крестьяне хором прокричали слова прощания, и еще долго, когда и деревни-то уже не было видно, мы слышали громкие голоса хора, исполнявшего национальные напевы в честь юной невесты».

13. СОКРОВИЩНИЦА РУССКОЙ ЗЕМЛИ

Русские песни, танцы и сказки издавна отличали задушевность и живость, которые столь же ярко проявились в прикладном народном искусстве. Необыкновенное мастерство народных умельцев, разнообразие и красота их изделий опровергают широко распространенный миф о мрачности и вечно угнетенном состоянии души русского крестьянина. Напротив, в этих работах ясно читается богатство народной фантазии и радостное восприятие жизни.

Заимствуя темы и декоративные мотивы у природы, черпая их из любимых сказок и легенд, простые люди по всей русской земле с юмором и неиссякаемой выдумкой украшали самые обычные вещи, которыми они постоянно пользовались в жизни. Яркими красками они расписывали сани и таратайки, покрывали резьбой наружные детали на избах; миски, ложки, солонки, подсвечники, прялки, даже рабочие инструменты украшались ажурной резьбой и росписью. Используя всегда бывшие под рукой материалы, — дерево, глину, солому, лен — мастера создавали столь изящные в своей простоте вещи, что их правильнее называть произведениями подлинного, а не так называемого «народного» искусства. Предметом особой гордости русских всегда была традиция высочайшего индивидуального мастерства, проявлявшаяся на всех уровнях, поэтому деревенский мастер одинаково умело обращался и с более дорогими материалами, когда ему случалось работать в царском дворце.

Нечего и говорить, что Россия — это страна искуснейших плотников, тонко чувствовавших душу дерева. Мастера никогда не испытывали недостатка в материале, ибо во все времена их окружали бескрайние русские леса. Древесина всегда была дешевой, а в небольшом объеме — бесплатной.

В былой России избы, дворцы и поразительной красоты церкви — все строилось из дерева. Граф Шереметев возвел в начале восемнадцатого века великолепный деревянный дворец в окрестностях Москвы, в Останкино. В его проектировании и строительстве участвовали только крепостные: архитекторы, художники, резчики и столяры-краснодеревщики. Все в этом дворце было из дерева — дуба, липы, березы и ореха. Колонны вырезали из цельных стволов и покрывали штукатуркой, чтобы они выглядели, как мраморные. Резная позолоченная отделка обрамляла окна, дверные проемы и парадные входы; большими резными панелями были обшиты стены. При укладке великолепного паркета использовали самые разные породы дерева. Люстры, огромные вазы, сфинксы также были сделаны из дерева и покрыты позолотой и бронзовой краской. Мебель, рамы и канделябры украшали искусно вырезанные цветочные гирлянды, розы, васильки, ромашки, колосья пшеницы, человеческие фигурки, змеи, львы и горные козлы. Все это также было из дерева.

Особенно красивы русские деревянные церкви, в своих силуэтах сохранившие черты древнего храмового зодчества. Небольшие, изящные, с устремленными в небо восьмигранными шатрами — эти церкви словно впитали в себя поэзию окружающей природы, деревьев, цветов. Они дожили вплоть до революции 1917 года, однако сегодня большинство из них исчезло и трудно найти церковь, поставленную ранее восемнадцатого века.

И все-таки время чудом сохранило для нас подлинный шедевр деревянного зодчества и плотницкого мастерства — церковь Преображения Господня, одну из двух церквей, стоящих на крохотном островке Кижи, среди 1625 островов Онежского озера.

Согласно легенде, сам Петр спланировал этот храм в одном из путешествий по Северу. Церковь была освящена в 1714 году в память Петровской победы под Полтавой. По другой версии, Преображенскую церковь поставил крестьянин по имени Нестор; рассказывают, что, окончив работу, Нестор забросил топор в озеро, дабы не послужил он иной, не столь высокой цели. Но кто бы ни построил церковь — она чудесна. Двадцать два малых купола пятью ярусами поднимаются к главному, достигая высоты 40 метров. Церковь срубили «на глазок», не применяя никаких инструментов, уже известных в ту пору в строительном ремесле. В ней нет ни одного гвоздя, ни одной железной скобы: искусные мастера соединяли бревна «в лапу». Работали исключительно топором — стамеска, долото, бурав использовались только при резьбе декоративных украшений. Деревянный иконостас и паникадило покрыты кружевной резьбой и позолочены. Подобно одинокой рождественской ели среди снегов, возносится этот храм над поверхностью озера, далекий и нереальный как сон.

Русские мастера столь виртуозно владели простым топором на коротком топорище, что вплоть до двадцатого века он оставался их излюбленным плотницким инструментом. Лев Толстой писал, что ему приходилось встречать плотников, легко вырезавших топором ложки. Барон Гакстгаузен в своих воспоминаниях писал об одном из русских плотников: «Он не знает никакого другого инструмента, кроме топора и стамески. С ними плотник странствует по всей России, везде находя работу. Если внимательно присмотреться к тончайшей резьбе, украшающей крестьянскую избу, то покажется, что такое чудо невозможно создать столь тяжелым и грубым инструментом. На севере с его бескрайними лесами крестьянин, которому нужна доска, рубит целое дерево и обтесывает его топором, чтобы получить доску нужной толщины.»

Русские деревни обычно представляют собой два длинных ряда деревянных изб, выстроившихся по обеим сторонам дороги, обсаженной березами. Форма простого деревянного дома, или избы, оставалась неизменной в течение нескольких веков, практически такой, как описал ее английский мореплаватель Ричард Ченслер в шестнадцатом веке: «Деревенские дома повсюду строят из еловых бревен. Конец бревна из нижнего венца входит в углубление в лежащем над ним бревне, благодаря чему конструкция получается прочной и может противостоять любому ветру. Места соединения бревен по всей длине прокладываются мхом. Форма сруба всегда четырехугольная с узкими прямоугольными проемами окон; чтобы окна пропускали свет, их затягивают тонкой кожей, похожей на пергамент».

С величайшей фантазией украшали русские свои нехитрые жилища. Пользуясь лишь топором и пилой, они «одевали» избы в, деревянное кружево» — удивительные орнаменты из крестов и цветов. Древние традиции, приемы строительства и резьбы бережно сохранялись и передавались из поколения в поколение. Многие из этих приемов были впервые освоены еще в те далекие времена, когда строились знаменитые волжские ладьи. Некоторое представление о том, как выглядели эти живописные ладьи, ныне уже исчезнувшие, дает описание английской путешественницы, оказавшейся в России в 1850-х годах: «Мимо нас медленно скользили местные лодки, на первый взгляд казавшиеся весьма странными сооружениями; ярко расписанные красными, черными и желтыми узорами по грубому дереву, некоторые из них по форме напоминали змею, другие — рыбу, грифона или какие-то иные сказочные существа. Они были украшены алыми лентами, развевавшимися на легком ветерке. Тяжелые, с единственной мачтой — эти суда напомнили мне саксонские лодки тысячелетней давности».

Такие же узоры из цветов, плодов, деревьев, фигурок животных и птиц русский мастер использовал при отделке своего дома. Изображение льва пришло в русское декоративное искусство в незапамятные времена. Львиные головы можно встретить на медных новгородских щитах двенадцатого столетия, в четырнадцатом веке изображения львов появились на стенах храмов, а в восемнадцатом — девятнадцатом веках — на деревенских избах. Очень популярны были изображения сказочной птицы Сирин или русалок, поскольку древние славяне верили, что они защищают луга, пашни и домашний очаг. Считалось, что изображение лошадиной головы отгоняет несчастья; возможно, это поверье связано с языческим славянским богом Солнца, чью огненную колесницу мчали три горячих коня.

Искусно выполненные резные деревянные скворечники укрепляли рядом с избами на деревьях или шестах, а на крышах домов устанавливали причудливые флюгера. Избы и элементы их отделки ярко раскрашивали ромбами и квадратами синего, красного и зеленого цветов. На резные доски над окнами иногда помещали ярко-зеленых львов на бирюзовом фоне. Нижняя часть карниза обшивалась досками, которые расписывали крупными красными и синими цветами и гроздьями винограда. На ставнях изображали растительные узоры с темно-красными ягодами, розами и другими цветами. На севере кровельная осиновая дранка придавала крышам домов серебристый оттенок и шелковистый блеск. Среди белоствольных берез расписанные фасады изб и высокие коньки крыш ярко выделялись на фоне снега. Внутри изб стояли расписные сундуки, столы и скамьи с затейливой резьбой, украшавшей их ножки и подзорные доски. Дома побогаче были просторны и нарядно украшены. Мельников-Печерский так описывал дом богатого крестьянина на Волге: «Большой, недавно построенный дом Чапурина стоял середь небольшой деревушки. Дом в два жилья, с летней светлицей на вышке, с четырьмя боковушками, с моленной в особой горнице. Ставлен на каменном фундаменте, окна створчатые, белые, в каждом окне занавеска миткалевая с красной бумажной бахромкой. Бревна лицевой стены охрой на олифе крашены, крыша красным червляном. На свесях ее и над окнами узорчатая прорезь выделана, На воротах две маленькие расшивы и один пароход ради красы поставлены».

Русские отстраивали деревянными домами целые селения и даже большие города; плотники говорили «срубить» город, а не «построить». В прежние времена деревянные, ярко расписанные города производили на приезжих иноземцев неизгладимое впечатление. Даже в конце девятнадцатого века, в 1898 году, на Всемирной выставке в Париже русские показали полностью обставленный деревянный дом, в котором не было ни единой металлической детали.

Из дерева строили не только дома, но и изготавливали самые разные обиходные вещи. Как и избы, все эти предметы были ярко расписаны цветами, деревьями, животными, сказочными персонажами и излюбленными жанровыми сценками.

Прядение было столь необходимой частью деревенского быта, что прялки старались делать как можно более нарядными и разнообразными по формам. Такие прялки часто служили знаками любви: их дарили отцы своим дочерям, юноши — свои невестам. На многих из них сохранились нежные надписи: «Тебя люблю, тебе дарю, от всего сердца и на вечные времена» или «Пряди, да прялку береги. Моли Бога за своего отца». Прялки сохраняли в семьях, они переходили из рук матери к дочери. Резные расписанные прялки делали на заказ, для продажи на ярмарках или торговали ими на речных пристанях, по берегам оживленных рек. Техника резьбы и росписи была тесно связана с местными обычаями и традициями. Прялки из Костромы и Ярославля отличались ажурной резьбой. В других губерниях их ярко расписывали, преимущественно в красный цвет.

В каждом доме имелось несколько красиво оформленных резных форм или печатных досок для изготовления пряников. Эти формы были особой ценностью каждой семьи. Зародившийся в шестнадцатом веке обычай изготовления пряников достиг размаха, не виданного ни в одной другой стране. И в самой крошечной деревне, и в императорском дворце ни одно празднество не обходилось без пряников. Близкие родственники и друзья специально собирались, чтобы отведать пряников, которыми одаривали друг друга. Для детей пекли маленькие пряники в форме зверюшек, девушки получали пряники с надписями — «Я люблю тебя» или же «Признание в любви». Чудесно украшенные пряники выпекались ко дню свадьбы, на дни рождения, именины и даже для похорон.

Пряники в честь какого-нибудь важного события иногда достигали более метра в ширину и весили до семидесяти килограммов. Такие пряники предлагали гостям «в подарок», ремесленники в праздничный день преподносили их своим старостам, молодые дарили пряники старикам в знак уважения. В день рождения Петра Великого его отцу были подарены более 120 огромных, затейливо украшенных пряников. На одном из них был изображен герб Москвы, на двух других, весом по три пуда каждый, — огромные двуглавые орлы; был среди подарков пряник в виде инициала «П», весивший около 60 килограммов, были пряничные утки, гуси, голуби, а также пряник-великан, изображавший Кремль с его башнями, окруженный солдатами и наездниками.

Во всех уголках страны дети играли с самыми разнообразными, забавными и причудливыми деревянными игрушками, в изготовлении которых российские мастера не знали себе равных. Резные деревянные игрушки упоминаются уже в 1636 году; известно, что тогда царским детям была подарена от Троицкого монастыря забавная игрушечная тележка с деревянными лошадками. В 1721 году Екатерина, жена Петра Великого, попросила прислать ей из этого монастыря целый набор деревянных игрушек, среди которых были «три коровы, два петуха, олень, два барана, две пары лебедей и утка с тремя утятами, а также городок с солдатиками». Русские мастера были чрезвычайно изобретательны в создании небольших, часто вырезанных из обрезков, игрушек Они быстро поняли, что детям наскучивают неподвижные предметы, и тогда мастера-выдумщики «научили» петушков клевать зерно, а дятлов — долбить дерево, кони помчали кареты и сани, медведи пустились в пляс, стали распиливать бревна и таскать ведра с водой. В девятнадцатом веке появились «сатирические» игрушки: богатеи-выскочки, бравые гусары и кокетливые барышни-модницы, — все они изображались с удивительным чувством юмора.

Прекрасным примером соединения в одной игрушке народных поверий и картин обыденной жизни стала деревянная «Матрешка», получившая воистину всемирную известность. Это полая кукла, из которой неожиданно одна за другой появляются «сестрицы». Ее название — уменьшительно-ласковый вариант имени Матрена. Никто не знает, как возникла идея такой игрушки, на этот счет существует несколько легенд. По одной из них, образ Матрешки связан с древней языческой богиней Юмалой, которой в давние времена поклонялись жители предгорий Урала. В русских летописях рассказывается о статуе богини угров, отлитой из чистого золота, которую тщетно разыскивали викинги. В 1549 году барон Герберштейн записал услышанный им рассказ о том, что эта статуя была полой и в ней находились еще три фигурки — одна в другой, что стояла она в священной роще, куда никто не мог войти. Каждый угр, проходивший неподалеку, оставлял для богини на ветвях дерева какую-нибудь ценность; дары тайно собирались. Когда золота накапливалось достаточно, его переплавляли и отливали новую оболочку для статуи. Английский посол Джайлс Флетчер в 1584 году снарядил экспедицию на Урал в надежде найти это таинственное и легендарное божество, но также безуспешно. Тщетные попытки отыскать статую не раз предпринимались вплоть до 1917 года, а в 1967 году один старик-охотник из-под Тюмени рассказал, что сокровища богини спрятаны так искусно, что никто никогда не найдет их.

Одна из первых матрешек содержала внутри девушку в сарафане и платочке, затем мальчика, другую девочку и, наконец, спеленутого грудного ребенка. Шли годы, и появились матрешки, в которых прятались боярин и боярыня в кокошнике, украшенном жемчугом, писарь, сокольничий и воин. Были также матрешки с героями сказок. В 1912 году к столетию знаменитой победы над французами была создана матрешка из восьми кукол с фигурами Кутузова, Наполеона и их ближайших сподвижников. А в 1913 году на ярмарке игрушек в Санкт-Петербурге первый приз достался большой матрешке, в которой находилось сорок восемь кукол.

Веками в городах и деревнях России кашу ели деревянными ложками из деревянных мисок, квас пили из деревянных ковшей, и на свадьбах и пирах передавали друг другу по кругу круглые деревянные чаши — братины. Все эти предметы раскрашивались любимым всеми праздничным красным цветом. На ручках сосудов для питья часто вырезали голову лошади, так как считалось, что это принесет счастье. На Руси говорили, что цветы служат наставниками художника, и в рисунках мастера использовали свои впечатления от каждой увиденной ими веточки или цветка. На севере предметы украшали великолепным растительным орнаментом или изображениями птиц и ягод на черном или золотистом фоне. Целые деревни прославились искусным изготовлением какого-либо вида предметов обихода. Такие поделки мастера создавали в течение долгих зимних месяцев и затем продавали, чтобы увеличить доход семьи.

Начиная с пятнадцатого века особенно славились прекрасные деревянные изделия мастеровых с Волги. Хранитель сокровищницы Троицкого монастыря, находившегося недалеко от Москвы, в 1642 году сообщал, что крестьяне сделали и продали 9750 кубков и 17000 деревянных ложек, раскрашенных в красный и алый цвет. Уже к шестнадцатому веку села Хохлома и Семеново, расположенные к югу от Нижнего Новгорода, стали широко известны благодаря производству деревянных ложек и чаш. Крестьяне этих сел разработали технологию, позволявшую придать дереву вид, похожий на золото. Они достигали такого эффекта, пропитывая деревянный предмет льняным маслом, а затем втирая в его поверхность порошок олова. Нарядная посуда черного, красного и золотистого цвета из Хохломы с ее богатым растительным орнаментом, нанесенным тончайшими кисточками, продавалась ежегодно на Макарьевской ярмарке, неподалеку от Макарьевского монастыря, до 1817 года[31] самой крупной ярмарке на Волге.

В 1797 году губернатор Семенова[32] отметил в отчете, что население продолжает вести дело, не занимаясь вовсе сельским хозяйством, и что за один год жители этого города изготовили и продали 500 000 мисок, 300 000 тарелок, 100 000 кубков и 800 000 деревянных ложек В 1880-х годах мода на все русское охватила купечество, и в те годы кровати, стулья и столы стали изготавливать в стиле, получившем название «петушиный».

Для работы русские мастера использовали самые различные породы деревьев. Кроме ели, они работали с дубом, орехом, липой, березой — как с редкими дорогими породами, так и с самыми распространенными. В царских дворцах применяли иногда до двадцати различных пород древесины, чтобы набрать прекрасные паркеты, похожие на дорогие восточные ковры.

Из древесины своей любимой березы, украшавшей поля и леса России, русские делали множество самых различных предметов. Старинное народное изречение гласит: «Береза может быть полезна четырежды: давать жизнь, приглушать резкие звуки, лечить болезни и содержать тело в чистоте». Березовыми щепками разжигали огонь в избе, березовым варом смазывали оси телег, березовые туески использовались для хранения лекарств, а веник из березовых веток был вещью первой необходимости в бане. Крестьянские сани также делались из березы. Один путешественник писал: «такие сани просто восхитительны, они светлого оттенка, строгие по форме, как экипаж знатной персоны. Они элегантны и, изготовленные из древесины березы, — легки; управлять ими совсем не трудно». Замечательную мебель делали из древесины карельской березы, имеющей теплый золотистый оттенок Один из районов России славился особыми шкатулками из капа — нароста на стволах березы. Водка, настоянная на березовых почках, приобретала янтарный оттенок и тонкий аромат. Из бересты крестьяне плели лапти и туеса, причем делали это так искусно, что они не пропускали ни капли воды. Из бересты же делались расписные корзины для ягод и для хранения хлеба. Известно, что новгородцы еще в одиннадцатом — двенадцатом веках покрывали стены в домах раскрашенной берестой, тогда как в Европе моду на обои ввели мавры лишь в семнадцатом столетии.

Русские мастера, работавшие с берестой, подняли это ремесло до уровня высокого искусства. В деревне Курова Наволок на Вологодчине, которая когда-то входила во владения Господина Великого Новгорода, местные умельцы сумели создать совершенно уникальную технику «берестяных кружев». В мае и июне жители этой местности отправлялись в лес на поиски двадцатилетних берез, с которых они снимали верхний слой набухшей коры. Резчики вырезали из коры прямоугольные куски и с помощью сапожного шила наносили на них узор из переплетающихся цветов и ветвей. Затем очень острым ножом они удаляли все лишнее. Похожую на кружево заготовку затем наклеивали на предварительно подготовленную поверхность шкатулки или коробочки, подноса, портсигара или коробки для чая, и все эти предметы становились столь красивыми и изящными, что, казалось, будто они пришли из далекой сказочной снежной страны. Изготовленные таким способом коробки для перчаток пользовались особым спросом в девятнадцатом веке в Европе. В 1900 году на международной выставке в Париже русский мастер, крестьянин Иван Вепрев, получил золотую медаль за изделия из бересты, которые он привез на выставку.

Особой популярностью в России пользовались картинки-лубки, которые сначала вырезали на липовых досках. Их по большей части печатали в окрестностях Москвы, а продавали за гроши на улицах и ярмарках по всей стране. Первые лубочные картинки с религиозными сюжетами появились во времена Ивана Грозного, и их в огромных количествах продавали у Спасских ворот Кремля. Лубки сразу же полюбили все — от крестьянина до царя. Есть свидетельство о том, что царь Михаил Романов в 1635 году купил целую серию ярких лубочных картинок для своего шестилетнего сына, царевича Алексея.

Яркий и забавный рисунок лубочных картинок был прост и незатейлив; перспектива и масштаб изображения, как правило, отсутствовали. Лубки раскрашивались от руки, в основном женщинами, в три-четыре ярких тона, обычно в красный, фиолетовый, желтый и зеленый. Веселые и полные юмора, зачастую сатирические, лубки отражали самые разные стороны жизни и часто остро комментировали события дня. Картинки на библейские сюжеты висели в винных лавках и кабаках. Там были также календари с изображениями знаков зодиака и расписанного потолка во дворце царя Алексея в Коломенском. В годы правления Петра I лубки высмеивали его увлечение Западом, представляя, например, нескольких ошеломленных мужиков, которым бесцеремонно отрезали бороды. На другом лубке был изображен сам Петр в образе антихриста с лицом сатаны. Наиболее известный лубок о времени царствования Петра I был напечатан уже после его смерти и имел название Как мыши кота хоронили. Этот лубок выдержал шесть изданий за одно столетие.

Лубки широко использовали в те времена в качестве своеобразных листовок, чтобы сообщать о самых важных событиях — таких, например, как прибытие первого слона в Москву, привезенного туда из Персии, или известие об огромном ките, пойманном в 1760 году в Белом море, а также поразившее всех появление кометы в 1769 году. В восемнадцатом-девятнадцатом веках излюбленными сюжетами лубков были сцены из русских сказок, в которых с героями происходили самые разнообразные приключения. В восемнадцатом веке в деревнях лубки часто использовались для наставления детей. Одной из самых любимых была лубочная картинка под названием «Семь смертных грехов», впервые напечатанная в шестнадцатом веке и сохранившая популярность еще и в девятнадцатом столетии. Бродячие торговцы, держа лубочные картинки с красными и зелеными дьяволами на уровне плеч, ходили с ними по рынкам и улицам, весело выкрикивая: «Кому Семь смертных грехов, Падшего Адама, Жизнь в раю после смерти?»

В самом начале двадцатого века на лубки, все еще любимые в народе, обратили внимание художники-авангардисты. Обаятельная простота лубочной картинки вдохновила их на создание нового стиля в рисунке и живописи и на создание книг, печатавшихся вручную. И только после революции эти забавные популярные картинки, которые русские с удовольствием покупали в течение двух с половиной веков, исчезли навсегда.

Такого же высокого уровня, как в работах по дереву, русские достигли в искусстве обработки металлов. В одиннадцатом-двенадцатом веках только Византия превосходила Россию в технике серебряной филиграни. Искусные золотых дел мастера тринадцатого-четырнадцатого веков создавали нимбы для икон в тончайшей технике перегородчатой эмали по золоту. В шестнадцатом-семнадцатом веках город Чернигов прославился чернеными серебряными изделиями — особой техникой гравировки по металлу, разработанной в Византии и сохранившейся к тому времени лишь на Руси. На золоте или серебре делали гравировку, на поверхность наносили состав из меди, серебра и серы. Изделие затем нагревали, и расплавившийся порошок плотно заполнял углубления. После охлаждения изделие полировали, и на его поверхности появлялся рисунок светлого или темного бархатисто-черного тона. Техника чернения использовалась для украшения самых разных предметов — ложек, вилок, кубков и подстаканников.

Как всегда, русские соединили искусство с повседневной жизнью, придавая металлическим предметам, используемым в быту, необычную форму или богато украшая их. В восемнадцатом-девятнадцатом веках сразу несколько поселков прославились изготовлением лакированных металлических подносов с синим или черным фоном, расписанных роскошными композициями из цветов — роз, георгинов, пионов и тюльпанов.

В восемнадцатом веке из Персии и Среднего Востока в Россию пришел самовар — металлический сосуд, в котором кипятили воду для чая. В вертикальной трубе, проходящей по центральной оси самовара, сжигали уголь или древесину. В верхней части трубы находится специальная подставка для маленького чайника, в котором заваривают крепкий чай. В старину в России чаепитие было всеми любимым ритуалом, образом жизни. Дружелюбно попыхивающий самовар можно было найти повсюду: в домах и в ресторанах, в поездах и на улицах города. Русские, по своему обычаю, сразу же превратили самовар из простого предмета домашнего обихода в нарядное произведение искусства, значительно превзошедшее своего предшественника с Востока.

В Туле, прославившейся искусной обработкой металла, производство самоваров началось в 1820 году. Сначала десятки, а затем и сотни фабрик соперничали друг с другом в техническом и художественном мастерстве. Тульские самовары стали настолько знаменитыми, что появилась русская поговорка «ездить в Тулу со своим самоваром», аналогичная английской «ездить со своим углем в Ньюкасл». К концу девятнадцатого века в Туле насчитывалось сорок фабрик, производивших около 630 000 самоваров; одна из самых знаменитых из них — Баташовская — изготавливала ежегодно более 100 000 самоваров.

По своей форме, размерам и декоративному оформлению русские самовары существенно отличались друг от друга. Они выпускались круглые и приземистые, высокие и внушительные по размеру. Некоторые из них были просто огромные: высотой до 90 см и диаметром до полуметра. Существовали походные самовары в форме куба, восьмигранные со съемными изогнутыми ножками, вставлявшимися в специальные гнезда. На севере производились самовары, которые напоминали походные кухни и имели три отделения для одновременного приготовления трех разных блюд. Некоторые самовары, сделанные из меди или серебра, отличались великолепной отделкой и были очень нарядны.

Еще одним прекрасным примером умения русских работать с металлом служит литье колоколов, звон которых буквально наполнял всю страну. Начиная с десятого века русские отмечали отдельные дни года различным перезвоном. Существовал язык колоколов; они звучали то тревожно, предупреждая путешественников о приближении метели, то рассказывали о несчастьях, похоронах, святых праздниках и торжествах. К шестнадцатому веку колокола стали восприниматься как священные музыкальные инструменты, достойные поклонения. Колокола самых разных размеров отливали из меди, бронзы и серебра. Они отличались большим разнообразием тембров и силы звука. Сложные тональные эффекты создавались одновременным звучанием нескольких колоколов. Каждая церковь и монастырь имели свою колокольню, а число и размеры колоколов свидетельствовали о благосостоянии прихода. По особому звону более крупных колоколов и общему колокольному перезвону прихожанин мог узнать, на какую службу его призывают и когда эта служба начнется. (Самый крупный колокол Ростова можно было услышать на расстоянии более тридцати километров.) Над темными лесами, через равнины, гладь озер и вьющиеся речки страны разносился мелодичный звон колоколов. Услышав его, крестьянин осенял себя крестным знамением и воображал, что святые где-то рядом.

В России не раскачивали колокола за их верхнюю часть, как это делали на Западе, а вместо этого вручную били языком по внутренней стороне колокола. Чтобы заставить звучать большие колокола, требовались совместные усилия сразу нескольких человек. Один путешественник рассказывал: «В праздничное утро в Москве мы видели, как на невысокой открытой церковной колокольне один человек звонил сразу в полдюжину колоколов, дергая за веревки, которые он держал в обеих руках».

На стометровой колокольне Ивана Великого, позолоченный купол которой был виден из любой точки Москвы, колокола висели на каждом ярусе. Самый большой из них весил 64 тонны, самый маленький, серебряный, обладал нежным музыкальным тоном. Народ с благоговением и трепетом внимал голосу Ивана Великого и, когда во время больших торжеств его могучий колокол гремел от стен Кремля подобно пушечным выстрелам, люди слушали его так, будто с ними говорил сам Господь Бог.

Колокола играли такую важную роль, что даже цари иногда сердились на них. Рассказывают историю, что однажды звон колокола напугал коня Ивана Грозного, и Царь приказал наказать колокол и отрубить у него ушко. Екатерина II в 1771 году приказала отрезать язык у колокола, который использовали в мятеже против нее. Колокол должен был молчать тридцать лет.

В 1733 году императрица Анна Иоанновна повелела отлить огромный Царь-колокол — самый большой из когда-либо существовавших колоколов. Работы по его отливке были закончены через два года. Высота гигантского колокола составила 6,14 метра, диаметр у основания — 6,6 метра, а весил он 200 тонн. Однако в 1737 году, когда колокол еще не успели поднять на звонницу, вспыхнули деревянные леса, на которых висела отливка. Пожар тушили водой и, в конце концов, колокол рухнул в яму, и от него отвалился большой кусок весом в одиннадцать с половиной тонн. Царь-колокол пролежал в земле больше 100 лет, пока Монферран, знаменитый француз-архитектор, автор проекта Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге, не поднял его, установив на специальном постаменте в Кремле, где он находится и поныне. Внутри колокола могут поместиться сорок человек, иногда под ним совершались молебны.

Зачастую и колокола, и пушки отливали одни и те же мастера. Литейщики богато украшали свои изделия: поверхность колокола покрывалась изысканным растительным орнаментом. Орудийные стволы в шестнадцатом-семнадцатом веках также богато декорировались орнаментами на темы библейских сюжетов, фигурами львов, лосей, грифонов, дельфинов. Кремлевские пушки имели собственные имена — Орел, Лев, Волк, — и их стволы и лафеты были украшены в соответствии с этими именами. Самую большую пушку в мире — Царь-пушку — отлил в 1586 году мастер Андрей Чохов. Она и сегодня стоит в Кремле. Подобно тому, как Царь-колокол никогда не звонил, Царь-пушка не сделала ни единого выстрела.

Едва ли существовало такое ремесло, в котором русские не выразили своей любви к прекрасному и своего радостного восприятия жизни. Целые города прославились благодаря производству замечательного фарфора и яркой керамики. Русские расписывали изразцы, которыми отделывали огромные печи, а также облицовывали стены и крыши церквей, где они сверкали в лучах солнца всеми цветами радуги. В 1660-х годах кровля Новоиерусалимского собора в Подмосковье была целиком выложена изразцами. Арки и порталы отделаны крупными изразцовыми плитками с разнообразным орнаментом из желтых цветов и трав, изображенных в вазах на синем фоне. Окна обрамлены широкими изразцовыми полосами, а над ними помещены керамические львиные головы. Впервые в России иконостас храма сооружался не из дерева, а из керамических панелей высотой 8 и шириной 4 метра, уложенных плиткой с рельефным рисунком желтого, зеленого, белого и палевого цветов. Над панелями укреплялись головки ангелов; херувимы, тоже керамические, украшали каждый ярус икон.

Та же любовь к прекрасному и чувство цвета ярко проявились в изысканных эмалях, которыми русские мастера славились с ранних лет существования Киевского государства. В конце девятнадцатого века, отмеченном возрождением традиций славянского искусства, художники, вдохновленные образами прошлого и духом современного модерна, создали множество замечательных образцов прикладного искусства: чайные сервизы и подстаканники, вазы и ложки и многое другое. Эти работы были столь совершенны, что оставляли впечатление подлинных драгоценностей. Полупрозрачные эмали pliqueajour[33] (искусство, утраченное русскими после революции) применялись при отделке краев чаш и оснований подстаканников и напоминали витражи, когда на них смотрели против света.

Полудрагоценные камни добывали в больших количествах на Урале и продавали на многих ярмарках и в торговых рядах Москвы — ярко зеленый малахит, синий лазурит, яшму с темными красными и зелеными прожилками, агат и порфир. Из них русские изготавливали массу красивейших предметов, начиная от столешниц и кончая чернильницами, с поразительными каменными узорами.

На Востоке русские позаимствовали технику живописи по лаку и довели ее до уровня, уступавшего только искусству китайских мастеров. Девяносто панелей, украшавших стены Китайского кабинета Петра Первого в небольшом дворце Монплезир, долгие годы из-за великолепного качества их письма считались выполненными китайскими художниками. Однако после Великой Отечественной войны выяснилось, что они были изготовлены русскими, и рисунок наносился на дерево в технике, применявшейся при написании икон.

В девятнадцатом веке лакированные табакерки, выполненные в мастерских Лукутина в подмосковном селе Федоскино, пользовались большим спросом не только в России, но и в Европе. В 1821 году на мануфактуре Лукутина было изготовлено 48 тысяч таких коробочек. Их делали из папье-маше: слои бумаги покрывали смесью клея и мела, наносили поверху лак, кипятили в льняном масле и сушили в печах. После этого заготовки полировали, грунтовали и вновь покрывали лаком. Обработанные таким образом шкатулки становились прочными и влагонепроницаемыми. В такой технике создавались подносы, шкатулки, портсигары, стаканчики для карандашей и коробочки для иголок. В некоторых изделиях использовалась инкрустация перламутром, другие предметы раскрашивались под панцирь черепахи, березу или красное дерево и отделывались полосками серебра и золота. Многие шкатулки искусно расписывали, создавая миниатюрные копии известных картин, пейзажи и сценки из повседневной крестьянской жизни, которые могли многое рассказать о народных обычаях.

Возможно, самым удивительным русским ремеслом была резьба по кости, ценившаяся на Западе не менее, чем драгоценные камни и радужные шелка Востока. Еще в двенадцатом веке в Византии поэт слагал оды в честь славянских резчиков, изделия которых называли в Европе «русской резьбой по кости». Удаленные северные деревни, лежавшие за непроходимыми лесами и болотами, не были захвачены монголами. Там люди сохранили свободу и древние художественные традиции славян. Жители города Холмогоры, расположенного на Белом море, недалеко от Архангельска — близко к тому месту, где впервые причалил Ченслер, — изготавливали из клыков моржа великолепные охотничьи ножи, шкатулки и гребни. В семнадцатом веке Царь Алексей Михайлович пригласил несколько таких мастеров-резчиков в Кремлевскую Оружейную палату — средоточие прикладного искусства в России того времени. Там они занимались резьбой по кости. Материалом для них служили оленьи рога, бивни моржей и мамонтов. Это было чисто российское искусство, и царь часто преподносил изделия своих резчиков иностранным послам в качестве даров для государей, которых они представляли. Резчики времен правления царя Алексея Михайловича выработали особый «московский стиль», который перекликался с богатой отделкой одежды тех времен. Ажурные изделия из кости походили на кружево, иногда мастера инкрустировали свои работы перламутром и черепаховым панцирем.

Резьба по кости достигла наивысшего расцвета в восемнадцатом веке. Из кости резали шкатулки, табакерки, вазы и кубки. Сам Петр Великий был искусным резчиком, и часто за разговорами о государственных делах он что-нибудь вырезал. Каждый раз при поездке в Архангельск Царь заезжал в Холмогоры, чтобы встретиться с местными умельцами. Михаил Ломоносов, великий русский ученый времени правления Императрицы Елизаветы, учился грамоте у одного резчика по кости. Брат Ломоносова, талантливый резчик, основал профессиональную школу и учил мастерству Федота Шубина, который впоследствии стал самым знаменитым скульптором эпохи правления Екатерины II и вырезал по кости портрет Ломоносова. В период наивысшего расцвета этого ремесла были изготовлены из белой и тонированной кости великолепные шкатулки, рамы для зеркал и ящички для принадлежностей туалета с кружевными изображениями цветов и животных.

Центры резьбы по кости находились также и в Сибири. Бивни доисторических мамонтов служили прекрасным материалом для этого ремесла. Такой материал был обнаружен по всей Сибири и предлагался в больших количествах на шумных ярмарках города Тобольска. Представители народностей, проживавших в Сибири, вырезали миниатюрные фигурки животных и перед тем, как отправиться на охоту, произносили над ними заклинания. В 1900 году на Всемирной выставке в Париже один из тобольских мастеров был награжден за свою работу золотой медалью.

Бескрайние леса обеспечивали древесиной русских плотников, а плодородные земли дарили своим детям возможность растить хлеб и лен. Крестьянские девочки с малых лет приучались прясть, и мягкие льняные ткани из России считались едва ли не лучшими в мире. На Вологодчине издавна существовала поэтическая легенда, что лен — это падающие на землю солнечные лучи, а его голубые цветки впитали в себя лазурь северного неба.

Русские льняные ткани были известны на восточных рынках еще со времен Киевской Руси. Ими торговали даже в Индии. Особой гордостью русских рукодельниц были работы по льну, хлопку, а позже — по заморским шелкам. Мастерство вышивальщиц из России не знало себе равных в Европе. Крестьянки, дворянки, монахини и даже царицы творили подлинные чудеса при помощи иглы и нити. Облачения священников, ризы для особо чтимых икон, пелены и плащаницы с изображением ликов святых и Спасителя — все это и многое другое расшивалось с неподражаемым искусством золотой и серебряной нитью, жемчугом и драгоценными камнями. В каждом доме хранились разнообразные нарядные скатерти, простыни, рушники, наволочки, украшенные по кайме яркими вышивками. Длинными зимними вечерами девушки на выданье и их подружки собирались вместе и готовили себе приданое. По традиции невеста сама расшивала подарки для жениха, для его родни и «дружек» — словом, все, что было необходимо при совершении таинства венчания. Богато расшитый (иногда даже жемчугом) платок к свадьбе, называемый «ширинкой», был для женщин самым необходимым предметом при совершении церковных обрядов, семейных торжествах и иных церемониях.

В избе специальные полотенца использовались для праздничного украшения дома и для того, чтобы накидывать на иконы в «красном углу». Вышитые полотенца вешали также на кресты и на деревья рядом с колодцами и родниками в честь особо почитаемых святых. Специальный покров вышивали для церемонии встречи новобрачных хлебом-солью и для приветствия особо важных гостей.

Каждую местность отличал характерный стиль вышивки. Расстояния между российскими селами были столь велики, а сообщение таким сложным, что во многих деревнях люди жили изолированно, сохраняя свои традиционные орнаменты и форму стежка, остававшиеся неизменными в течение нескольких веков. Красный цвет использовался везде, но по цветовому сочетанию и композиции рисунка вышивки легко узнать, в какой именно местности она была выполнена.

Как и в случае с резьбой по дереву, каждый узор имел символическое значение, и умение создавать именно такие узоры передавалось из поколения в поколение. То, что мужчины вырезали из дерева, женщины вышивали разноцветными шерстяными и шелковыми нитями. Самые древние мотивы пришли из славянской культуры: ромб или круг символизировали новый дом, Солнце или Землю-Матушку; такие орнаменты вышивали красным и черным. Многофигурные композиции отличало богатство воображения, а источником вдохновения для мастериц служили народное творчество и природа. Птицы и львы, цветы, кони и фантастические деревья, все магические символы плодородия и природы были своего рода заклинанием от злых духов, выраженным с помощью нити. В восемнадцатом-девятнадцатом веках к этим старым сюжетам добавились веселые сценки из повседневной жизни.

Мастерство плетения кружев также достигло поразительного разнообразия. Русские кружева из золотых и серебряных нитей были настолько знаменитыми в Европе, что в конце девятнадцатого века они продавались в Париже, где их называли guipure russe[34]. Прекрасные шали с ярким цветочным рисунком ткали из тонкой шерсти. Некоторые редкие и ценные шали, на изготовление которых уходили многие годы, выполнялись настолько искусно, что их рисунок был двусторонним. Шелковые шали украшала тончайшая вышивка золотыми и серебряными нитями. Набивные ткани, ситцы отличались самыми пестрыми и яркими расцветками; из цветастого домотканого полотна в крестьянских домах делались половики.

В конце XIX века, когда появились недорогие фабричные ситцы и другие хлопчатобумажные ткани, расцветка их стала еще ярче. Они широко использовались в русской национальной одежде, которую женщины продолжали носить даже в XX веке. Посетителей Выставки русских национальных ремесел 1913-го года поражало изобилие тканей и изделий из них. На этой выставке каждая область Российской империи, в том числе Украина, Литва, Польша, Великое княжество Финляндское демонстрировали образцы своих национальных тканей. Посетители могли получить представление как о способе изготовления каждого изделия, так и об имевшемся в распоряжении мастерицы сырье. Здесь можно было увидеть все, начиная с простого крестьянского полотна до самых разных сортов шерстяных и льняных тканей. В ноябре 1914 года журнал The National Geografic посвятил России целый выпуск. Фотография крестьянки, идущей домой с полевых работ, сопровождалась подписью: «На полях России можно увидеть женщин в таких платьях, которым могли бы позавидовать многие светские дамы Америки».

Традиционный русский наряд был очень красив и по-своему изыскан, его шили из ярких тканей насыщенных тонов и богато украшали. Одна английская дама, путешествовавшая по русской глубинке в 1850-х годах, писала: «Есть нечто совершенное, классическое в русском платье, и мы часто в восхищении наблюдали за работающими крестьянами. Головной убор девушек в форме полумесяца — почти полный аналог того, что мы видим на статуях Дианы; узкая лента, перехватывающая волосы у мужчин, могла бы найти своего двойника на головах многих античных статуй; пышные складки женских сарафанов весьма напоминают те, что мы видим на греческих росписях и этрусских вазах. Свободные короткие мужские штаны, перехваченные поясом в талии, бородатые лица мужчин вызывают в памяти изображения на фризах афинских храмов… Пусть путешественник увидит этих людей не в овечьих тулупах, а в летнем платье… Пусть он окажется свидетелем «гонки на повозках» двух деревенских парней, когда, простоволосые, они стоят во весь рост на своих небольших, бешено мчащихся телегах, держа в вытянутых руках вожжи; их ладные фигуры облачены в красные или белые рубахи, раздувающиеся на ветру. Их лица если и не классически прекрасны, то не лишены мужской красоты, — скажите, не напомнит ли это ему состязания на греческих колесницах, когда Греция еще была славной Грецией».

Женщины носили поневы, которые были частью старинного костюма восточных славянок. Понева напоминает юбку, состоящую из трех полос домотканого полотна. Ее носили с вышитой сорочкой, подвязывая вокруг пояса сплетенным в косу шнуром. Передник, надевавшийся поверх, был очень важной и богато украшенной деталью костюма. Иногда он был сплошь покрыт нарядной вышивкой. Повседневную поневу украшали ситцем и коленкором, праздничную — вышивкой и бисером. Женщины также носили сарафаны — длинное, свободно ниспадающее платье без рукавов, расширяющееся к низу, с пуговицами впереди, а иногда и без них. Под сарафан надевали сорочки с пышными, богато расшитыми рукавами из кисеи или батиста, либо из набивного льна. На севере чаще носили белые льняные сорочки, вышитые красным узором, а сарафан — ярко-синий или красный. В Тамбове одежду расшивали золотыми, серебряными и черными нитями; в Туле — белыми, красными и синими; в Калуге — красными и зелеными; в Смоленске — ярко-оранжевыми, красными и золотыми с вкраплениями синего и черного. Сарафаны иногда подвязывали поясом из золотого галуна, украшали золотыми шнурами и кружевом, отделывали по краю шелковой каймой и широкими лентами.

Крестьянки из состоятельных семей носили нарядные сарафаны из русского тканого шелка и парчи с рельефным рисунком из золотых, серебряных и цветных нитей. Сарафан мог быть сшит из кремового атласа с растительным орнаментом розового, синего или зеленого цвета и украшен золотым кружевным галуном и пуговицами. С таким сарафаном могли носить верхнюю сорочку из узорного атласа или богатой шелковой парчи. Верхняя нарядная одежда — коротенькая душегрея часто была вообще сплошь вышита золотом и серебром и оторочена лисой или соболем. С таким нарядом как нельзя лучше смотрелись высокие ботинки на каблуках из кожи с тисненым узором.

Мужчины носили верхнее платье, отороченное овчиной или дорогим мехом. Кафтаны шили с медными или серебряными пуговицами, иногда расшивали серебряной нитью и носили с узорчатыми поясами из камки. Зажиточные крестьяне ходили в мягких кожаных сапогах, которые иногда отделывали серебром или украшали узором из цветной кожи. Бедняки ходили в плетеных из лыка лаптях, а зимой — в валенках, иногда красиво расшитых. Мужские, перехваченные поясом рубахи шились из льна или шелка ярких цветов, а в некоторых губерниях России рубахи отделывали вышивкой.

Одежда, надеваемая по церковным праздникам, на свадьбы, на похороны и по особым случаям, таким, как начало уборки урожая или первый по весне выход стада на пастбище, была столь красива и дорога, что ее передавали от отца к сыну и от матери к дочерям. Богатство тканей и отделки часто показывало достаток в семье. Поскольку праздничная одежда обычно переходила по наследству, размер ее и длина рукавов не всегда подходила новому владельцу.

Самой важной частью костюма был головной убор. Женщины носили кокошник, кику, повойник или венец. Головному убору уделялось столь большое внимание еще и потому, что по традиции замужние женщины должны были прятать волосы от посторонних глаз. Длинная девичья коса всегда была предметом особой гордости. Самым дорогим сокровищем русской девушки была спускавшаяся по спине коса с вплетенными в нее лентами. Этот образ постоянно появлялся в песнях и сказках; в старинной свадебной песне пели:

Черны кудри за стол пошли,
Русу косу за собой повели.
Черны кудри у русой косы спрашивали:
Русая коса, неужто ты моя?

Замужняя женщина носила закрытый головной убор, а девушка — цветастую повязку, обруч или венец, оставлявшие макушку открытой. Прощание с косой перед свадьбой было особым ритуалом и сопровождалось причитаниями. Родственницы невесты и ее свадебные «подружки» распускали единственную косу и переплетали ее в две косы.

Колоритный и поэтический вид кокошника менялся от губернии к губернии, принимая самые разнообразные формы. Они бывали заостренными кверху, подобно диадеме, или круглыми и высокими, как короны; иногда кокошники принимали форму полумесяца. Каждый уезд имел свой собственный стиль, и по кокошнику можно было точно сказать, откуда родом носившая его девушка. Кокошники Севера были вышиты золотыми и серебряными нитями и украшены речным жемчугом, и из-под них спускалась на лоб до бровей жемчужная сетка. В центральных районах кокошники были высокими; в Нижнем Новгороде и его окрестностях — в форме полумесяца. Иногда к кокошнику прикреплялась длинная фата из кисеи. Головные уборы делались из яркого разноцветного шелка, красного или малинового бархата, золотой парчи, украшенной жемчугом, стеклярусом, маленькими кусочками зеркала или фольгой. На юге кокошники были заостренными кверху с жемчужной сеткой, спускавшейся на лоб, в Рязани и Тамбове кокошники странного вида, называемые «сороками», имели маленькие рожки и длинные хвосты из перьев, гусиных или разноцветных. На Украине девушки носили венки из цветов с яркими развевающимися лентами. Красивые и пышные, грациозно обрамлявшие лицо и подчеркивавшие мягкость взгляда, эти головные уборы поистине венчали красоту женщин России.

Все было в сокровищнице русской народной культуры: цвет, музыка, образность, фантазия — сама жизнь. Но как в русских сказках, эта красота до времени была скрыта от глаз непосвященного человека. Кому-то необходимо было открыть это богатства и осознать всю их неповторимость. Кто-то должен был найти возможность соединить родившиеся на западе новые формы с традициями русской культуры, с ее глубокими духовными откровениями. Кто-то должен был открыть России глаза на самое себя. Такой гений, поэт, явился на заре девятнадцатого столетия. Вдохновленный родной землей и ее духом, он первым пошел по этому пути. И после него никто не смог совершить ничего подобного. Россия обрела свой собственный голос, он звучал все явственнее и громче, пока, наконец, не был услышан всем миром.

14. АЛЕКСАНДР ПУШКИН

ПУШКИН НАШЕ ВСЕ.

АПОЛЛОН ГРИГОРЬЕВ

После победоносного возвращения в Россию Императора Александра I в июле 1814 года его мать, Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, устроила пышный прием в Павловске. На этом празднике присутствовали самые знаменитые военные и государственные деятели. Императрица пригласила на торжества учащихся привилегированного лицея, недавно открытого Александром I для мальчиков из знатных семей во флигеле Екатерининского дворца в Царском Селе, пригородной императорской резиденции. Этим Мария Федоровна оказала высокую честь лицеистам.

В своей форменной одежде — синих суконных сюртуках с красными обшлагами, с высокими красными воротниками и позолоченными пуговицами, в белых пикейных жилетах и щегольских, украшенных плюмажем треуголках — мальчики наблюдали из ложи, увитой гирляндами из роз, изысканный балет, поставленный в театре под открытым небом. Придворные были в восхищении и восхваляли Императора. Один из них в избытке чувств писал: «Наш Агамемнон, миротворец Европы, победитель Наполеона сиял величием, которое только может быть доступно смертному».

На пути из дворца в Розовый павильон воздвигли триумфальную арку, на которой было начертано высоким слогом:

Тебя, грядущего к нам с бою,
Врата победны не вместят…

Один из лицеистов вместо того, чтобы проникнуться величием Императора, нашел повод повеселиться и быстро нарисовал дерзкий шарж. Со свойственной ему непочтительностью к сильным мира сего, этот юноша по имени Александр Пушкин изобразил грузного, раздавшегося после многочисленных официальных обедов Александра I втискивающимся в слишком узкую для него Триумфальную арку, — при этом перепуганные генералы в панике спешили опередить его и, во избежание конфуза, пытались расширить своими саблями проем. Друзья Пушкина были в восторге от его озорства.

Всего несколько дней назад этот пятнадцатилетний мальчик буквально ворвался на страницы литературы, напечатав в одной из санкт-петербургских газет свое первое стихотворение, и, конечно, стал знаменитым в Лицее. Впрочем, никто тогда и не подозревал, что юному лицеисту, которого друзья называли «полумартышкой, полутигром», уготовано судьбой принести родине больше славы, чем Императору, победившему Наполеона.

Для русских Пушкин стал — и остается до сих пор — любимейшим народным поэтом, воплотившим романтический образ времени. Озорной и преисполненный жизни, он всегда сохранял независимость духа, которая и подтолкнула его к подшучиванию над царем, и неизменно верил, что личная свобода — обязательное условие достойного существования. Он был одновременно и веселым, и скептичным, восторженным и грустным. Отдаваясь жизни со всей страстностью своей натуры, Пушкин многое испытал и, несмотря на раннюю смерть, оставил на земле легенду о себе и стихи, которые продолжают вызывать неизъяснимое восхищение в сердцах его соотечественников.

Александр Сергеевич Пушкин родился 6 июня 1799 года в Москве в старинной дворянской семье с богатой родословной, но весьма стесненной в средствах. Одним из своих предков Пушкин особенно гордился. Это был его прадед по материнской линии — абиссинский принц Ибрагим Ганнибал, которого поэт обессмертил в своей незаконченной повести «Арап Петра Великого». Ибрагим, как передает история, был взят в плен во время войны с Турцией и доставлен в Константинополь. Когда мальчику исполнилось восемь лет, его забрали из дворца султана и привезли в подарок великому Царю Петру. Петр настолько полюбил этого арапчонка, что принял его к себе, отправил учиться за границу и сделал своим соратником. Именно от этого предка, Ганнибала, Пушкин унаследовал свой огненный взгляд и смуглую кожу.

Хозяйство Пушкиных пришло в полнейший беспорядок и велось из рук вон плохо: лошади были тощими, а для приема гостей часто приходилось занимать посуду у соседей. Отец Пушкина был человеком безответственным, а мать — натурой властной и эгоистичной, а зачастую и жестокой по отношению к своему малолетнему сыну Но, к счастью, с самого рождения воспитанием Александра занималась крепостная женщина, которая отказалась от предложенной ей вольной и осталась жить у его бабки. Арине Родионовне был сорок один год, когда она стала няней Пушкина. Эта добрая душевная крестьянка знала множество старинных пословиц, баек и сказок. Она оказала огромное влияние на пылкое воображение Александра.

В семье Пушкиных, как это было принято в дворянской среде, говорили на французском языке и предпочитали все французское. Воспитатели учили юного Александра читать и писать по-французски, но, благодаря любимой няне и другим слугам, Пушкин рос, очарованный русскими сказками, песнями и былинами. Он подолгу жил в скромном семейном поместье и проникся любовью к русской жизни и народным обычаям. Впоследствии в рассказах и стихах он мог блестяще описать ошеломляющий круговорот великосветского общества Москвы и Санкт-Петербурга и столь же живо передать особый вкус и аромат деревенского быта, бесконечную линию русского горизонта, свежесть воздуха и бодрящий галоп по просторным полям, обрывающийся на очищенном от снега пороге гостеприимного дома, где ждет путника уютно шумящий самовар и тепло очага с потрескивающими в огне поленьями.

Когда Пушкину исполнилось двенадцать лет, его привезли в Царское Село в новое престижное учебное заведение, открытое по царскому приказу «для подготовки юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной». Император настолько заботился о качестве образования в лицее, что передал в него свою личную библиотеку и пригласил работать в новое учебное заведение самых лучших педагогов. (Занятно, что одним из учителей был брат печально известного французского революционера Марата.)

Учителя Пушкина не были в восторге от своего ученика. Правда, они все сходились на том, что юный лицеист обладал феноменальной памятью, — при этом один из них отмечал у Александра «чувствительность с сердцем, жаркие порывы вспыльчивости, легкомысленность»; другой говорил: «Пушкин весьма понятлив, замысловат и остроумен, но крайне не прилежен. Он способен только к таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень невелики». «Шалун был, и больше ничего», — заключал третий. Среди однокашников Александр был знаменит своими эпиграммами и озорным остроумием.

Мальчикам почти не разрешалось покидать лицей, однако, когда им удавалось это сделать, страстный по натуре Пушкин влюблялся в каждую женщину, будь она молода или стара, в любую, которая ему встречалась. Он ухаживал за ними, вздыхал по ним, писал им стихи. Он начал сочинять сначала на французском, а затем на русском языке, и его первые произведения появлялись в лицейской газете.

Хотя стихотворение, напечатанное в газете накануне приема в Павловске, уже прославило Пушкина в лицее, еще более значительное для него событие произошло спустя полгода, в день переводного экзамена. Пятнадцатилетний Пушкин читал свое стихотворение «Воспоминания в Царском Селе» перед большой аудиторией, и среди других гостей в зале присутствовал знаменитый поэт екатерининского времени Гавриил Державин, одно время занимавший пост министра юстиции. Державин был в преклонном возрасте и плохо слышал, но, когда Пушкин начал декламировать, почтенный поэт вдруг выпрямился и приложил ладонь к уху. В конце чтения Державин был так растроган, что его парик съехал на сторону, а по морщинистому лицу текли слезы. «Шалун» имел колоссальный успех. Позже, в тот же вечер, Державин выделил Пушкина из всех лицеистов и назвал его своим преемником и надеждой русской поэзии.

Когда Пушкину исполнилось шестнадцать, министр просвещения заказал юному лицеисту несколько стихотворений; одно из них Александр сочинил ко дню бракосочетания великой княжны Анны Павловны, сестры Императора, с принцем Вильгельмом Оранским. Вдовствующей Императрице Марии Федоровне стихи так понравились, что она подарила юному автору золотые часы. В последний год пребывания в лицее ученикам предоставлялось больше свободы, и Пушкин, как водится, пошел чуть дальше дозволенного. Он тайком выбирался из лицея и проводил ночи напролет, пируя с гусарами, полк которых после войны с французами стоял в Царском Селе. Они пили шампанское, подогревая им свои бурные беседы о свободе и любви.

В 1817 году, когда подошло к концу время обучения в лицее, восемнадцатилетний Пушкин был уже знаменит. Маленький, подвижный, он отличался бурным темпераментом. Александр хорошо плавал, был храбрым фехтовальщиком и превосходным наездником. Он получил одну из самых незначительных государственных должностей — чиновника десятого класса в министерстве иностранных дел — и зажил веселой жизнью в Санкт-Петербурге. Ему хотелось увидеть все и познакомиться с каждым. Пушкин обожал женщин, и хотя не был красивым, сила его выразительного взгляда и блеск разговора были таковы, что светские дамы наслаждались его обществом. Мало кто мог устоять перед его обаянием. Пушкин одевался экстравагантно и блистал в гостиных. Он проводил вечера на балетных спектаклях и заводил романы с балеринами. По мере того как множились его победы, он начал вести дон-жуанский список, разделяя свои завования на платонические и любовные.

Пушкин был завсегдатаем не только светских салонов. Всю жизнь его привлекал риск и отличала тяга к азартным играм. Он кутил в дешевых ресторанах и ввязывался в ссоры. Он водил знакомства с девицами легкого поведения и был на короткой ноге с владельцами трактиров. Когда поэту исполнился двадцать один год, дружившая с ним Е. Карамзина написала: «Пушкин всякий день имеет дуэли; благодаря Бога, они не смертоносны, бойцы остаются невредимы». По существу, он очень напоминал светского молодого человека, ведущего рассеянный образ жизни, которого он позже описал в «Евгении Онегине».

Вот мой Онегин на свободе:
Острижен по последней моде;
Как dandy лондонский одет —
И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал
И кланялся непринужденно;
Чего ж вам больше? Свет решил.
Что он умен и очень мил.

Взросление Пушкина пришлось на бурные десятилетия девятнадцатого века. Александр I увлек мыслящее общество новыми идеями и надеждами на свободу. В моде было масонство; повсюду возникали тайные общества. В них русские находили ту силу чувств и преданность идеалам, которых так недоставало в обыденной жизни. Там предавались мечтам и спорили о конституции. Революционные идеи витали в воздухе — только старые зануды хвалили правительство. Молодой Пушкин, которому едва исполнился двадцать один год, был литературным кумиром столицы. Его стихи о свободе ходили по рукам; острые эпиграммы на церковнослужителей и самого царя восторженно цитировали в светских салонах. Но дерзкие сочинения Пушкина вместе с дурной репутацией городского сорвиголовы вызывали раздражение властей, и они решили охладить его пыл, отправив служить далеко на юг под начало наместника Бессарабии.

В Кишиневе Пушкин не остепенился, он также вел бесшабашную жизнь, играл в карты, волочился за дамами и стрелялся на дуэлях. На одну из дуэлей с офицером, которого он во время карточной игры обвинил в мошенничестве, Пушкин приехал с кульком черешен и беспечно продолжал их есть, выплевывая косточки в сторону противника, который выстрелил в обидчика, но промахнулся. Пушкин даже не потрудился сделать ответный выстрел. Он беззаботно удалился, продолжая есть черешню. Существует также легенда, что поэт примкнул к цыганскому табору, и некоторое время кочевал с ним по бессарабским степям. Он путешествовал с друзьями по Крыму и Кавказу, а в 1822 году был переведен в Одессу под присмотр новороссийского генерал-губернатора графа Воронцова.

В Одессе Пушкин ходил в итальянскую оперу и превратился в страстного почитателя музыки Россини; он ел устриц в известном французском ресторане Сезара Оттона; при этом, оставаясь самим собой, он и тут впутался в несколько любовных интриг. Он умудрился одновременно завести два романа. Одна из дам была адресатом нескольких самых знаменитых лирических стихотворений поэта, другая — жена графа Воронцова. Для графа и государственных мужей Петербурга это стало последней каплей, переполнившей чашу их терпения. Было очевидно, что ссылка в провинцию не отрезвила Пушкина. Его с позором уволили с государственной службы и выслали в семейное имение Михайловское, неподалеку от Пскова, в общество нескольких мелкопоместных дворян да старой няни Арины Родионовны.

Пушкин обосновался в старом обветшалом деревянном доме, построенном еще его дедом, в простой комнате без ковров, с окнами во двор, и принялся там за сочинительство. Четыре года, проведенные на юге, значительно обогатили его как писателя. В тиши Михайловского, вдали от развлечений, скучающий, но по-прежнему неугомонный, Пушкин взялся за изучение русской истории. Старушка няня длинными, зимними вечерами развлекала его, рассказывая сказки. В ноябре 1824 года он писал своему брату: «Знаешь мои занятия? До обеда пишу записки, обедаю поздно; после обеда езжу верхом, вечером слушаю сказки — и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма!» Он часто читал няне свои сочинения и прислушивался к ее советам, замечая: «Иногда она умнее меня, потому что ее впечатления более непосредственны и она ближе к истине».

В двадцать один год (еще в Петербурге. — Ред.) Пушкин завершил прелестную, полную поэтических образов поэму «Руслан и Людмила», где впервые использовал мотивы русских народных сказок. Время в Михайловском оказалось для него также очень плодотворным. Поэт написал много лирических стихотворений и закончил поэму «Цыгане», основанную на бессарабских впечатлениях. Тут же он продолжил работу над романом в стихах, которому суждено было стать одним из самых выдающихся в его творчестве. В «Евгении Онегине» Пушкин талантливо воссоздал образы своего времени. Вдохновленный чтением Шекспира, он написал пьесу «Борис Годунов», обратившись в ней к русской истории, что в то время было новшеством. Этими произведениями он положил начало целому циклу литературных работ, которые можно назвать «энциклопедией русской жизни». Острый ум поэта и его типично русское восприятие действительности — тот самый русский реализм, с его поэтизацией жизни и одновременно трезвым и честным взглядом на ее темные стороны, — проложили путь к будущим достижениям национальной литературы и оказали непосредственное влияние на большое число писателей. С пушкинской Татьяны началась целая галерея идеальных образов русской женщины, героинь Тургенева, Толстого и Достоевского.

В 1812 году мадам де Сталь сделала пророческое наблюдение. Не зная русского, она, тем не менее, восхищалась им и писала: «Музыкальность и выразительность звучания этого языка заметна даже тем, кто его не понимает». Она полагала, что русские допустили ошибку, пытаясь подражать французской культуре. «Их писателям следует извлекать поэзию из тайников своей души. Гениальность придет к ним в искусстве, и особенно в литературе, когда они найдут способ привнести в язык свою сущность, так, как она проявляется в их поступках». Именно это сделал гений Пушкина. В его произведениях открылось не только новое содержание, но и новый литературный стиль, отличающийся современным звучанием языка и высокой степенью совершенства, чего не было ранее. Сохранив изящество классической поэтической формы восемнадцатого века, почерпнутое русскими из французской культуры, Пушкин отказался от риторики и приблизил литературный язык к обычной разговорной речи, не утратив при этом его гармонии. Хотя Пушкин жил в уединении в Михайловском, его произведения публиковали в столице, ими зачитывались, и он слыл «русским Байроном» и величайшим поэтом страны.

В 1826 году, после смерти Александра I и подавления восстания декабристов его братом, только что вступившим на трон Императором Николаем I, Пушкину разрешили вернуться из ссылки. Николай I сделал поэту неожиданное предложение. Расценивая Пушкина как самого блестящего поэта России, он пожелал стать единственным цензором его сочинений. Это была любезность, царственное признание величия и популярности Пушкина. С этого момента все произведения поэта оказывались под пристальным взором Императора, лично знакомившегося с ними и дававшего согласие на их издание. Пушкин был поставлен в неприятное и двусмысленное положение, будучи одновременно и протеже Николая I, и его пленником.

С самого начала это были невозможные взаимоотношения. Очевидно, что два столь разных человека ни при каких обстоятельствах не могли понять друг друга. Николай был чопорным педантичным служакой. Маркиз де Кюстин писал о нем: «Российский Император — военачальник, для которого каждый день — битва». И действительно, Николай I во всем соблюдал военную дисциплину и был бы счастлив видеть всех своих подданных солдатами. «В армии, — говорил он, — существует порядок и неуместно требовать ответа на все вопросы. Кто не научился подчиняться, не может командовать». Характер и даже внешность Николая были чисто немецкими. Королева Виктория, сама немецкая принцесса, писала о нем: «Он строг и суров, имеет твердые убеждения, знает свои обязанности и ничто на земле не может заставить его изменить свои взгляды». (Она добавила даже более резко: «Не думаю, что он очень умен».)

В годы тридцатилетнего правления Николая I его называли «железным царем». Он повернул назад стрелки политических часов, ужесточив цензуру и упорно пытаясь насадить твердый германский порядок в стране. Николай имел величественную осанку и отличался высоким ростом. Он всегда носил военную форму, и его движения были сдержанными и четкими. Он постоянно говорил «мы, люди военные» и «мы, инженеры» и больше всего любил военные парады и математику. С удовольствием он продумывал форму для всех — от генералов до гимназистов. Сам он придерживался спартанских привычек. Спальня Императора была аскетически строгой, пол не застлан ковром, стены украшены всего несколькими гравюрами с видами Севастополя. Здесь он спал на походной железной кровати, укрываясь шинелью; под кроватью стояла пара домашних туфель, которые он носил годами, иногда приказывая их починить. Хотя считалось, что Николай I был очень красив и склонен к легкому флирту, на самом деле он придерживался строгих моральных принципов; он был глубоко предан жене и всей своей семье. Николай любил оздоровительные прогулки пешком и соблюдал условности этикета.

Трудно было бы найти столь различных по темпераменту и характеру людей, чем этот суровый монарх и эмоциональный, вольнолюбивый поэт, страстный сердцеед и поборник свободы личности. В глазах Николая I Пушкин составлял угрозу порядку, не государственному, но общественному порядку в целом. Император присвоил поэту придворное звание, но в то же время держал его под пристальным надзором.

В Петербурге Пушкин, естественно, вернулся к прежней ветреной жизни. Он азартно играл в карты и, независимо от дохода за сочинения, большую часть заработанного проигрывал. У поэта постоянно были долги, и это сильно омрачало его жизнь. Страсть к картам в те годы и растрачиваемые суммы были поистине феноменальными. Люди могли играть неделями. Один французский граф восклицал: «Сколько золота! Сколько банкнот! Люди рисковали всем, что у них было!» Пушкин описал такую карточную лихорадку в кратких вступительных строках к своей повести «Пиковая дама»: «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра. Те, которые остались в выигрыше, ели с большим аппетитом; прочие, в рассеянности, сидели перед пустыми своими приборами». В одну из таких долгих ночей игры в карты поэт написал мелом у себя на манжете эпиграф к «Пиковой даме». Он начинался со слов:

А в ненастные дни собирались они
Часто;
Гнули — Бог их прости!..
От пятидесяти
На сто,
И выигрывали,
И отписывали
Мелом.
Так, в ненастные дни,
Занимались они
Делом.

Пушкин был столь известен в темном мире азартных игр, что в Москве в полицейском списке он значился как «N 36, Пушкин, известный игрок».

Однако в салонах мыслящей публики, где люди читали Шиллера, Гете, Байрона и Пушкина, все было совсем иначе. Там его принимали как героя. Как это ни парадоксально, но, несмотря на жесткий и непреклонный характер Николая I, время его правления стало эпохой поразительного разнообразия идей и высоких достижений в области культуры. Все те, кто имел отношение к божественному таинству искусства, пользовались особым авторитетом в обществе. Поэта считали высшим созданием, проводником воли Бога, которому ведомы тайны, недоступные простым смертным. Это было очень по-русски, ибо русские любят песни, поэзию и поэтов так же страстно, как это умеют делать лишь ирландцы. И даже сейчас поэтов цитируют, любят и почитают как национальное достояние. Двадцатые-тридцатые годы девятнадцатого столетия — золотой век поэзии в России, время, когда достижения русских не только стали сравнимы с достижениями европейской поэзии, но во многих случаях и превзошли их. И Пушкин был не только величайшим поэтом своего поколения — романтическим ореолом окутана вся его жизнь.

Когда Пушкину было около тридцати, он влюбился в очередной раз, по его собственным подсчетам, — в 113-й. Это оказалось совсем непохоже на то, что случалось раньше. Он твердо решил жениться.

Пушкин впервые увидел шестнадцатилетнюю Наталью Гончарову в Москве; хороша, как мечта поэта, одетая в воздушное белое платье, с золотой диадемой в темных волосах, она была чиста, недоступна, но, увы, как оказалось, пуста. Это, видимо, ускользнуло от влюбленных глаз Пушкина. Он подпал под чары своего собственного воображения:

Ах, он любил, как в наши лета
Уже не любят; как одна
Безумная душа поэта
Еще любить осуждена

Наталья умела танцевать, вышивать и немного говорить по-французски, и этим исчерпывалось ее образование. Семья Гончаровых проживала остатки состояния, которое досталось ей от одного из предков, получившего дворянство и владевшего полотняным заводом. Мать Натальи мечтала выгодно выдать замуж свою красавицу дочь. Ей самой, как любой романтически настроенной девушке, льстило внимание знаменитого поэта, но мать категорически возражала против такого брака. Пушкину было отказано.

Влюбленный до безумия, он попытался все забыть. Поэт отправился на Кавказ, где его брат служил в армии. Там, по его словам, в качестве полусолдата-полупутешественника он принял участие в одном из сражений с турками и мчался за противником верхом, размахивая саблей. Но, к великому огорчению поэта, турки отступили за границу, прежде чем он сумел вступить в бой. Пушкин провел на Кавказе несколько месяцев, собирая красочные кавказские песни и легенды.

В конце концов, мать Натальи смягчилась и согласилась на брак, о котором мечтал Пушкин. Но, возвратившись в Москву и добившись своей цели, поэт неожиданно впал в совершенно необъяснимую меланхолию. За сорок восемь часов до свадьбы, преследуемый тайными недобрыми предчувствиями, он отправился к цыганам и, слушая их, плакал.

Наталья и Александр обвенчались в Москве 18 февраля 1831 года. Невесте было восемнадцать, а Пушкину — почти тридцать два. Гости на свадебной церемонии стали свидетелями нескольких случайностей, воспринятых как дурные предзнаменования: крест с распятием упал из рук жениха, и его свеча погасла. И все же, несмотря на это, казалось, что новобрачные идеально подходят друг другу; величайший из поэтов женился на самой романтической красавице города.

Некоторое время все было хорошо. Молодая пара переехала в столицу. Царь назначил Пушкина на должность чиновника в министерство иностранных дел с окладом пять тысяч рублей. В этом же году Пушкин написал «Сказку о царе Салтане», одно из своих самых очаровательных поэтических произведений.

Вскоре после возвращения Пушкина в Санкт-Петербург на одном из приемов поэту представили нервного двадцатидвухлетнего молодого человека, который буквально боготворил Пушкина. У юноши были прямые темные волосы, напряженный пронизывающий взгляд и орлиный нос; он походил на какую-то странную птицу. Молодой человек приехал с Украины. Он был сыном небогатого казака — помещика из Полтавской губернии. Юношу звали Николай Гоголь. Он хотел стать писателем, но успеха на этом пути не достиг. В гимназии Гоголю говорили, что у него нет способностей к сочинительству прозы, и ему следует заниматься поэзией. Но первая же напечатанная поэма Гоголя была так безжалостно разгромлена критиками, что он, мучаясь от стыда и унижения, обегал петербургские книжные магазины, скупил все экземпляры поэмы и сжег их. Осознав тщетность своих усилий на литературном поприще, Гоголь, обладавший талантом изображения разных людей, подал прошение о зачислении его актером в труппу Императорского театра, но и там получил отказ. Ему удалось ненадолго устроиться мелким чиновником в департамент государственного хозяйства и публичных зданий. Он был очень честолюбив и добивался признания в обществе. В те дни, когда Гоголь познакомился с Пушкиным, он работал учителем и давал частные уроки.

Карьера воспитателя и педагога в частном доме сулила некоторые выгоды в будущем — она могла оказаться ступенькой к более серьезным занятиям. Каждую весну, сразу после начала навигации, учителя, нанятые в Европе — Германии, Швейцарии, Франции и Англии, прибывали в Санкт-Петербург. Их было много, и все равно не хватало. Помимо иностранцев, в богатых домах столицы работало немало русских наставников. Давать частные уроки считалось делом довольно доходным; учителя зарабатывали много, по три-четыре тысячи рублей в год в больших городах, и до семи-десяти тысяч рублей в провинции или далекой Сибири. Воспитатель занимал в доме не последнее место, особенно в среде мелкого провинциального дворянства, где учитель поневоле становился пророком, а гувернантка — оракулом. На этом поприще было два пути — угаснуть в деревенской глуши или добиться высокого положения, получив независимость и обеспечив свое будущее. Если гувернантка отличалась привлекательностью и приветливостью, ей иногда удавалось завоевать сердце молодого адъютанта или даже полковника и превратиться в госпожу полковницу. При наличии определенных способностей воспитатель в высокопоставленной семье, используя свои связи, мог получить должность чиновника. Частных преподавателей было так много, что они составляли особую прослойку в обществе. В одном только Санкт-Петербурге насчитывалось более шести тысяч воспитателей, и по закону 1834 года они получили некоторые привилегии от государства, в том числе право на ношение «вицмундира» народного просвещения, на автоматическое продвижение по иерархической служебной лестнице через определенное число лет пребывания в роли воспитателя, а также на получение пенсии.

Многие приезжавшие в Россию иностранцы с удивлением отмечали эту неистовую страсть к получению образования. Одним из них был Иоганн Коль, изучивший правоведение в Гейдельберге и Мюнхене и прослуживший шесть лет воспитателем в семье одного прибалтийского барона. Завершив службу, Коль отправился путешествовать по России и оставил несколько томов описания жизни страны в те годы. В частности, он рассказывал: «Со времени правления Петра Великого Россия была охвачена таким поразительным стремлением к образованию, какого не знали другие народы. Академии, университеты, гимназии, школы возникали повсюду, как по чудесному мановению волшебной палочки, и все еще продолжают создаваться с поразительной скоростью во всей обширной Империи. Последователи Петра превратили обучение в важное государственное дело».

Огромное число преподавателей в училищах и других учебных заведениях существовали за счет государственной казны. В Санкт-Петербурге для мальчиков было открыто немало военных училищ, готовивших офицеров. Самым престижным учебным заведением для детей из дворянских семей считался Corpsdes Pages[35]. Хорошее образование давали также в гимназиях и полусотне различных школ. Существовали коммерческие училища для детей мещан и приюты для мальчиков и девочек из семей бедняков, лавочников и домашней прислуги. Само собой разумелось, что образованные русские должны были владеть несколькими языками. Для многих россиян было вполне обыденным знание нескольких европейских языков. Серьезно к этому относились и купцы, и даже извозчики пытались изъясняться на ломаном итальянском и немецком. В паспортах прислуги вместе с данными о росте и другими физическими характеристиками приводились сведения о владении иностранными языками. Зачастую это были одновременно — русский, французский, немецкий, английский и турецкий.

Коль сообщал о новом Педагогическом институте, открытом в 1832 году для подготовки учителей. Мальчики поступали в него в двенадцатилетнем возрасте и изучали пять языков одновременно. Он слышал, как они «без затруднения» переводили с греческого на немецкий и с латыни на французский, немецкий и русский. Уроки велись на разных языках, и ребята отвечали на вопросы на том языке, на котором шел урок.

Хотя состоятельные родители предпочитали обучать дочерей дома, все русские императрицы, начиная с Екатерины II, уделяли особое внимание государственному образованию девочек и учреждали различные школы. Основными учебными заведениями для девушек в Санкт-Петербурге в 1830-1840-х годах были Екатерининский институт, в который принимали только девочек из аристократических семей, Смольный институт с двумя отделениями — одно для «благородных девиц», и второе — для мещанского сословия, Патриотический институт — для детей офицеров и Елизаветинский — для девушек из семей купцов и служащих. Существовало также Мариинское училище, в котором получали образование девочки незнатного происхождения; при достижении восемнадцати лет им либо подыскивали приличное место, либо давали небольшое приданое, если они выходили замуж. Были также школы, сиротские дома и различные приюты.

Девушки учились в институтах шесть лет и жили там почти так же, как в монастыре. Летом они разъезжались на каникулы, но во все остальное время им не разрешалось покидать учебные заведения ни под каким предлогом. Они никогда не выходили на прогулки по городу и только дважды в году им позволяли прокатиться в экипажах. Одним из редких появлений воспитанниц на публике было катание на масленицу в скромных колясках, выстраивавшихся в длинную цепочку. В институтах, абсолютно замкнутых учреждениях, находилось все необходимое для жизни девочек В Екатерининском институте были свои церковь, лазарет и прекрасный бальный зал. В штате числились священник, инспектор, строители, плотник, небольшой оркестр и огромное число прислуги, специально обученной для выполнения своих обязанностей. Коль писал: «Государство оплачивает из казны все необходимое для учениц: платья, полотняные туфли и даже носовые платки».

Превосходное образование, которое давали эти учебные заведения, сыграло важную роль в формировании огромного числа грамотных людей, способных прочесть произведения новых русских писателей. Во всех упомянутых школах программа обучения была одна и та же: современные языки (французский, английский и немецкий), география, закон Божий, история древних веков и современная история. Мадам де Сталь писала, что в Смольном институте в 1810 году девочки перед тем, как сесть за обеденный стол, слаженно пели молитвы, они грациозно исполняли русские танцы и читали самые выразительные отрывки из сочинений ее отца на безупречном французском языке, что тронуло ее до слез. Более всего иностранцев, в том числе и американского посла в России Джона Куинси Адамса, поражало, что в программу обучения девочек включались такие предметы, как физика и математика. По определенным дням недели девочек обучали пению, танцам, вышиванию и приготовлению пищи. У воспитанниц в течение дня был свободен только один час после обеда, который они проводили, прохаживаясь взад и вперед по длинным коридорам своего института.

Делалось все возможное, чтобы найти самых лучших преподавателей для работы в этих учебных заведениях, и Гоголь сумел добиться назначения в Патриотический институт. Там в течение четырех лет, с 1831 по 1835 год, он преподавал историю девочкам младших классов, одетым в скромные коричневые платья с белыми передниками и сидевшим перед ним ровными рядами. Чтобы как-то повысить свой доход, летом 1831 года, почти сразу после знакомства с Пушкиным, он стал давать частные уроки детям в нескольких знатных семьях на их дачах в Павловске. Ученики Гоголя запомнили его как забавного худого невысокого человека с лицом, подергивавшимся нервной судорогой. Он одевался броско и носил высокие стоячие воротнички. Пушкин с женой сняли дом неподалеку от Павловска, в Царском Селе. Страстно желая закрепить свое новое знакомство, Гоголь стал регулярно прогуливаться в прекрасных императорских парках Павловска и Царского Села, надеясь случайно встретить поэта, что ему иногда и удавалось. Ломая голову над тем, как сблизиться и более регулярно встречаться с Пушкиным, Гоголь нашел остроумное решение. Сказав поэту, что у него нет постоянного адреса жительства в Санкт-Петербурге, Гоголь спросил, не разрешит ли Пушкин направлять всю адресованную ему почту в Царское Село на адрес поэта. Пушкин был несколько удивлен, но дал согласие, и цель Гоголя была достигнута.

С самого детства живое воображение Гоголя создавало вокруг него странный фантастический мир. Мать его, глубоко религиозная женщина, рассказывала Николаю, когда тот был еще мальчиком, о муках, которые ждут грешников в аду. Возможно, именно поэтому Гоголя мучили кошмарные сны. Даже при ярком свете дня он иногда думал, что слышит голоса умерших, зовущих его. Он вырос на богатой и плодородной земле Украины, в окружении крестьян, где часто слушал их яркие рассказы и народные сказки. Приехав в Санкт-Петербург, Гоголь обнаружил, что читающая публика столицы быстро раскупает подобные истории. Пытаясь найти способ заработать, Гоголь напечатал в журналах несколько коротких рассказов, написанных по мотивам украинских народных сказок, скрыв свое настоящее имя под несколькими разными псевдонимами, чтобы защитить, как он полагал, свою репутацию.

Зимой 1831 года сборник этих историй, рассказанных от имени «пасечника Рудого Панька», был опубликован под названием «Вечера на хуторе близ Диканьки». Когда Гоголь пришел в типографию, чтобы забрать свою книгу, он увидел, что наборщики смеются, читая его рассказы. Писатель поспешил отнести верстку Пушкину, который буквально проглотил книгу за один присест и захлебывался от восторга. Пушкин написал главному редактору литературного приложения к «Русскому инвалиду» и рекомендовал ему книгу Гоголя, назвав ее «чарующей… искренней и непосредственной». Он добавил также: «Ради всего святого, защитите его, если журналисты, по своей обычной привычке, будут критиковать неправильность выражений, отсутствие вкуса и пр. Это означает, что лучшее творение юмористического жанра, precieuses ridicules[36], нашей русской литературы получило бы их взбучку». Книга имела ошеломляющий успех, и Гоголь в 1832 годунаписал второй том украинских рассказов. Однако он мечтал создать нечто более солидное и занять достойное положение в литературном мире. Гоголь решил написать историю украинского народа и попробовать получить должность заведующего кафедрой истории в Киевском университете. Он был горько разочарован, когда ему было отказано. Но в 1834 году, благодаря помощи друзей, в том числе Пушкина, он добился назначения на должность адъюнкт-профессора истории средних веков в Петербургском университете.

Первая лекция Гоголя имела большой успех, но затем все быстро пошло на спад. Иногда он терялся, приходил на лекции плохо подготовленным. Один из его слушателей, будущий писатель Иван Тургенев, впоследствии рассказывал, что Гоголь пропускал две лекции из трех, говорил неотчетливо и казался совершенно растерянным. Вскоре он потерял работу. В промежутке между подготовкой и чтением лекций в Патриотическом институте и университете Гоголь продолжал писать. Вышли в свет его сборники «Арабески» и «Миргород» с повестью «Тарас Бульба», но хороших отзывов критики они не заслужили. Пушкин защищал Гоголя и представил его произведения на страницах своего нового литературного журнала «Современник», сопроводив их доброжелательным обзором.

Следует отметить, что в дополнение ко всем литературным достижениям пушкинской поры, в эти десятилетия неуклонно росло число российских журналов. Несмотря на давление николаевской цензуры, некоторые издатели отстаивали свою независимость, особенно в литературных сферах. Множество новых периодических изданий начало выходить в Москве и Санкт-Петербурге, и увлеченные своим делом издатели сделали немало для распространения современных произведений и формирования общественного мнения. Среди прочих талантов, которыми обладал Пушкин, выделялся его дар первоклассного критика. Его блестящие рецензии и обзоры отличались трезвыми суждениями и ясностью мысли. Отточенная ирония поэта могла остро уязвить противника, оставив незабываемый след. Пушкин был редактором, обладавшим способностью открывать новые таланты. На страницах «Современника» он печатал произведения многих начинающих писателей. Именно он издал первые стихи Тургенева. Когда небольшая повесть Гоголя «Нос» была отвергнута редакторами «Московского обозревателя», Пушкин напечатал ее в своем журнале, сопроводив изящным предисловием: «Н. В. Гоголь долго не соглашался на напечатание этой шутки; но мы нашли в ней так много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального, что уговорили его позволить нам поделиться с публикою удовольствием, которое доставила нам его рукопись».

Пушкин с уважением относился к таланту Гоголя и всячески старался помочь писателю, но все же они так и не стали близкими друзьями. Слишком разными по характеру и по духу были эти два человека. Пушкин — открытый, яркий, отличался щедростью натуры и жизнелюбием. Гоголю же была свойственна неискренность, и зачастую его уличали во лжи. Ипохондрик, непроницаемый человек, как говорится, «застегнутый на все пуговицы», он мало кому позволял заглянуть себе в душу. Его мрачная, замкнутая натура вызывала в людях раздражение. Застенчивый и одновременно чрезвычайно амбициозный, писатель всегда был настороже и всматривался в окружающих своим проницательным взглядом, стараясь запомнить разговоры и реакции. Пушкин любил женщин; Гоголь боялся их и так никогда и не женился. В художественном мире Пушкина царили мера и гармония; у Гоголя все было искаженным и фантастическим. Гоголь мечтал описать красоту жизни и добродетели человеческого рода; он пытался, но, к своему отчаянию, так никогда и не сумел этого сделать. Он видел в людях нечто гротескное и сюрреалистическое. Глазом карикатуриста он подмечал деталь, раскрывающую характер. Подобно Диккенсу, он мог блестяще высветить недостатки человека и общества. Пушкин угадал в нем этот дар.

Какое-то время Гоголь снимал небольшую квартиру на Малой Морской улице, которую сам обустроил. Здесь он принимал своих друзей; несколько раз сюда заходил и Пушкин. Одной из симпатичных черт Гоголя была его любовь к вкусной пище; даже описания обильных обедов в его рассказах вызывают аппетит. Он устраивал небольшие ужины, в расходах на которые участвовали все приглашенные. Надев передник, Гоголь готовил вкусные украинские вареники и ватрушки, которые сам очень любил.

Однажды вечером, во время четырехчасовой беседы в квартире у Гоголя Пушкин уговорил его написать что-нибудь более существенное, чем короткие рассказы. В его записной книжке была заметка о странном событии, произошедшем вблизи Михайловского, которую он сам намеревался использовать впоследствии как сюжет для комедии в стихах. Одному умному мошеннику пришла в голову оригинальная, но жульническая комбинация скупить за бесценок умерших крепостных и заложить их в государственном банке по тарифам, существовавшим на живых крестьян. Пушкин рассказал об этом Гоголю и предложил ему написать роман в духе «Дон-Кихота», состоящий из глав, в каждой из которых герой путешествовал бы по разным губерниям. Гоголь увлекся идеей и приступил к работе незамедлительно, назвав книгу «Мертвые души». Но писатель обнаружил, что создание романа — дело более трудное, чем он предполагал, требующее длительного времени. Закончив работу над тремя главами, он сообщил Пушкину, что ему хотелось бы за короткое время написать пьесу, чтобы немного заработать. «Сделайте милость, дайте сюжет, духом будет комедия из пяти актов, и, клянусь, куда смешнее черта. Ради бога. Ум и желудок мой оба голодают… Мои ни «Арабески», ни «Миргород» не идут совершенно. Черт их знает, что это значит. Книгопродавцы такой народ, которых без всякой совести можно повесить на первом дереве».

В очередной раз Пушкин заглянул в свою записную книжку и нашел небольшой эпизод, также связанный с реальным событием в жизни — какого-то человека приняли по ошибке за ревизора, приехавшего с проверкой. Гоголь возбужденно молил Пушкина отдать ему эту идею. Пушкин согласился, но впоследствии с юмором говорил: «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя». Гоголь написал «Ревизора» менее, чем за два месяца, и 18 января 1836 года он читал свою пьесу друзьям, среди которых присутствовал и Пушкин. Гоголь был столь блестящим имитатором, что все просто помирали со смеху, и один из слушателей записал: «Не знаю, не потеряет ли пьеса на сцене, ибо не все актеры сыграют, как он читает».

Гоголь сам участвовал в репетициях, и премьера состоялась 19 апреля 1836 года в прекрасном бело-желтом здании Александринского театра, незадолго до того построенном по проекту архитектора Росси. Актеры не совсем понимали, как следует играть пьесу, a beau monde[37] — как принимать ее. Люди выворачивали шеи, чтобы тайком заглянуть в царскую ложу и увидеть реакцию Императора. Казалось, властному Николаю I пьеса очень понравилась. Он довольно посмеивался и громко аплодировал. После спектакля Император воскликнул: «Вот это пьеса! Все получили взбучку, а я — больше всех!» Пьеса вызвала ожесточенные споры. Люди стали раскупать билеты в театр, и даже перепродавали их с выгодой. Критики схватились за перья. Многие представители высших слоев общества, не имея достаточного чувства юмора в сравнении с Императором, пришли в ярость. «Немыслимое оскорбление дворянства, чиновничества, купечества! Не показано ни одного порядочного человека!»

Через месяц после петербургской премьеры «Ревизор» был показан в Москве. Режиссером постановки и исполнителем роли городничего был один из самых знаменитых актеров России, украинец Михаил Щепкин. В прошлом крепостной, Щепкин состоял в штате домашней прислуги, но хозяин дал ему разрешение учиться, а затем участвовать в постановках пьес в Курске и Полтаве. После представлений он спешил домой, надевал свою ливрею и прислуживал хозяину за столом. Когда Щепкину исполнилось тридцать, он был выкуплен из крепостных, благодаря подписке, проведенной генерал-губернатором, и, получив свободу, снискал славу, играя во многих театрах России. Щепкин просил Гоголя приехать в Москву, чтобы прочесть пьесу актерам и посмотреть спектакль, но автор отказался. Гоголь был расстроен и уязвлен шумихой вокруг его пьесы. Он так мечтал, чтобы его воспринимали как солидного респектабельного человека, а оказался причиной скандала. «Моя пьеса мне отвратительна!» — восклицал он. Гоголь решил покинуть Россию. Незадолго до отъезда писателя Пушкин навестил его и попросил прочесть ему начало «Мертвых душ». Гоголь читал допоздна. Это была их последняя встреча.

15. «ДУШИ ИСПОЛНЕННЫЙ ПОЛЕТ»: ИСКУССТВО В ПУШКИНСКОЕ ВРЕМЯ

Пушкинское время — яркий и важный период в художественной жизни России, ставший свидетелем величайших достижений в литературе и в искусстве. Это время становления русской школы живописи и музыки, время, когда русский балет начал свой блистательный путь к признанию. Пушкин явился той универсальной личностью, которая воплотила в своих произведениях художественные идеалы динамичной, творческой эпохи. Душевная щедрость, побудившая поэта стать крестным отцом Гоголя в литературе, была свойственна Пушкину. Его любознательность и пытливый ум пробуждали в нем интерес ко всем жанрам современного искусства. Первый поэт страны, он оказывал влияние на творчество многих современников. Он любил музыку, прекрасно танцевал, с удовольствием делал зарисовки, остроумно и метко изображая себя, друзей и своих литературных героев. Портреты Пушкина создавали многие ведущие живописцы его времени.

Художники пушкинской поры перестали ощущать себя учениками европейских маэстро, начав поиски собственного пути в искусстве. Невероятно быстро, менее чем за столетие, овладели они техникой западных живописцев. Несмотря на строго формальный, классический подход к преподаванию и жесткую организационную структуру, в петербургской Академии художеств вполне успешно справлялись с задачей подготовки русских мастеров живописи и архитектуры, обучая их основам черчения, рисунка и композиции.

Принятая в России система пенсионерства, когда наиболее одаренных учеников посылали за границу, возникла еще в годы правления Петра Великого и продолжала развиваться как хорошо отлаженный механизм при его преемниках на российском троне. Картины учащихся ежегодно демонстрировались на отчетных выставках Академии художеств. Воспитанников, получивших высшие награды, отправляли за казенный счет на два-четыре года в разные европейские страны, чтобы они «имели возможность увидеть работу гениев и извлечь из этого пользу для себя». Кроме того, в Петербурге в начале девятнадцатого века несколько богатых меценатов основали Общество поощрения художников, которое ставило своей целью помогать молодым живописцам, выделяя денежные премии, покупая картины и организуя зарубежные поездки.

В ту пору поездки в Европу были настолько обычным явлением в России, что для завершения образования считалось почти обязательным провести какое-то время в другой стране. Русские ученые и художники иногда жили в европейских столицах по несколько лет; Тургенев провел большую часть жизни во Франции. Русские аристократы посещали литературные святыни Европы, в том числе дома Гете и Шиллера. В связи с огромным интересом к Шекспиру, они непременно осматривали пруд, в котором будто бы утонула Офелия, и замок Эльсинор на побережье Дании.

В эти годы Италия, и в особенности Рим, настолько затмили Париж, бывший одно время Меккой для русских писателей и художников, что в северной части Рима, неподалеку от площади Пьяца дель Пополо образовалась большая оживленная колония эмигрантов. Русские художники вели разговоры об искусстве в своем любимом кафе Greco и встречались друг с другом в салонах богатых меценатов. Многие, в том числе Карл Брюллов, Александр Иванов, Орест Кипренский жили в Италии подолгу. Большую часть из двенадцати заграничных лет провел там и Гоголь.

Ознакомившись с европейскими философскими и художественными течениями, русская интеллигенция все более скептически воспринимала подражательную манеру в искусстве. Задача, которую блистательно решил Пушкин в поэзии, соединив заимствованную у европейцев классическую форму с национальной самобытностью, стояла и перед художниками. В них зрела гордость за свою Родину, и они с большим интересом относились к особой духовности и культурному наследию русского народа. Это крепнувшее чувство патриотизма Александр Иванов выразил кратко: «Быть русским уже есть счастье».

В нескольких салонах Петербурга по определенным дням недели встречались русские и западные живописцы, писатели и философы. Они читали стихи, делали зарисовки и увлеченно обсуждали разнообразные идеи, витавшие в воздухе. Это было время зарождения дискуссий между «западниками» и «славянофилами», которые не прекращались в течение всего девятнадцатого века и не утихли в двадцатом. Споры шли между теми, кто считал, что России следует развиваться в тесном союзе с Европой, и теми, кто воспринимал Россию как самобытную страну с богатой историей и предрекал ей особую роль в христианском мире во искупление грехов всего человечества. Ночи напролет продолжались жаркие дебаты о природе божественного. Произошел решительный отказ от рационализма и скептицизма восемнадцатого века, которые были чужды русской натуре. Наметился поворот к мистицизму и спиритуализму. Возник интерес к оккультным наукам. В очередной раз возросла роль считавшихся святыми старцев, чей образ увековечил Достоевский.

Быть может, в силу того, что русские очень остро ощущали эту раздвоенность, наиболее популярным литературным персонажем в первые десятилетия девятнадцатого века стал Гамлет. Россияне испытывали чувство глубокого родства с мечтательным принцем-философом, и пьеса Шекспира в упрощенных вариантах исполнялась по всей стране.

В русском обществе возникло множество объединений, опиравшихся на собственные художественные принципы. Ставилась под сомнение ценность чисто классических форм искусства, предпринимались попытки найти новые средства выражения и утвердить более личностный, сокровенный взгляд на мир. Художник должен был отныне не просто «копировать» природу. Ведущую роль теперь играли ощущения и воображение; за творцом признавалось право на выражение собственного, субъективного видения мира. Возник живой интерес к автопортрету и психологическому портрету; и в этом жанре русские живописцы достигли больших высот.

Некоторые художники запечатлевали блеск столичной жизни, выразительные, одухотворенные лица своих друзей и покровителей, другие отдавали предпочтение сценам повседневной жизни города и деревни. Многие из портретов современников были выполнены в романтической манере, вместе с тем в рамках этого жанра, как и в пейзаже первой четверти девятнадцатого века стало ощущаться зарождение нового направления. Как и в поэзии Пушкина, в живописных полотнах, отличавшихся богатством красочной гаммы, чувствуется типично русский бескомпромиссный психологический реализм, искусно воплощенный в безукоризненных классических формах.

В первой половине девятнадцатого века ярко проявились обе тенденции в развитии искусства: одна — космополитическая, а другая — национальная, связанная с зарождающимся интересом к русской теме. Российские живописцы, которые путешествовали по западным странам, выставляли свои работы в европейских салонах и состязались с зарубежными мастерами, получили на Западе большую известность. Те же, кто избрал другой путь, продолжая работать в России, оказались в Европе неизвестны и до наших дней остаются в тени.

Первым русским художником, завоевавшим европейскую славу, был Карл Брюллов, потомок французских гугенотов. Его дед, резчик по дереву, приехал в свое время в Россию и изменил фамилию на русский лад. Родившийся в один год с Пушкиным Брюллов десятилетним мальчиком поступил в Академию художеств в Санкт-Петербурге и закончил ее в 1821 году в возрасте двадцати двух лет. Он получил стипендию Общества поощрения художников и смог продолжить обучение в Италии. Брюллов жил в основном в Риме и Неаполе. С 1830 до 1833 года он работал над созданием огромного полотна «Последний день Помпеи», которое получило признание во всем мире. В это время раскопки Помпеи вызывали в обществе самый живой интерес, и картина была восторженно встречена итальянской публикой. Брюллов сразу стал знаменит. Его приняли в почетные члены академий Болоньи, Милана, Пармы и Флоренции, а Император Николай I наградил художника медалью. В 1834 году Брюллов завоевал гран-при парижского Салона. В его мастерской в Риме собирались самые известные художники и многие знаменитые иностранцы. Сюда заходил и корифей романтизма, сэр Вальтер Скотт, который, как радостно сообщал Брюллов в письме домой, просидев целое утро перед картиной, назвал ее эпохальным полотном.

В 1836 году Карл Брюллов вернулся в Петербург, где был тепло принят аристократическим обществом. Он получил должность профессора в Академии художеств и до 1849 года проживал в столице. Будучи талантливым педагогом, Брюллов оказал огромное влияние на последующее поколение живописцев. Его работоспособность была невероятной. Друг многих знаменитостей литературного и художественного мира, он увековечил на своих полотнах Гоголя, Лермонтова, Глинку. Одним из выдающихся произведений живописца, в котором замечательно передана атмосфера эпохи, считается портрет Елизаветы Салтыковой, внучки президента Академии художеств. Художник прекрасно изобразил блестящий шелк ее платья, тонкие кружева отделки. Портрет романтичен благодаря экзотическим деталям — мягкий мех шкуры леопарда под ногами княгини, опахало из павлиньих перьев и обилие тропических растений, и вместе с тем он по-пушкински реалистичен — Салтыкова смотрит на зрителя с портрета вдумчиво и испытующе.

В жизни и творчестве двух других знаменитых портретистов пушкинской поры также отразились новые тенденции времени. Один из них, Орест Кипренский, много путешествовал по Европе, другой, Василий Тропинин, никогда не покидал Россию. Оба художника были сыновьями крепостных. Тропинина помещик отправил в Санкт-Петербург для обучения профессии кондитера. Юноша тайком посещал рисовальные классы для вольнослушателей в Академии художеств. В 1823 году он был освобожден от крепостной зависимости и, продолжив свою художественную карьеру, получил звание академика; впоследствии переехал в Москву.

Талант Ореста Кипренского, сына помещика и крепостной женщины, проявился еще в детстве, и мальчика послали в петербургскую Академию художеств; в 1805 году он удостоился золотой медали, а вскоре и пенсионерской поездки за границу. Он провел много месяцев в Италии, где встретил выдающегося французского художника Энгра. Работы Ореста Кипренского оценили там столь высоко, что он оказался первым русским художником, кому был заказан автопортрет для галереи Уффици во Флоренции. В 1830 году Кипренский стал профессором петербургской Академии художеств. Он прославился как портретист в аристократических кругах и запечатлел на полотне многих известных людей.

Кипренскому удалось выразить в своем творчестве характерную для эпохи романтическую жажду подвига. В его полотнах ощущается цельность и глубина чувств, они свидетельствуют об умении художника проникнуть во внутренний мир портретируемого. Немало портретов выдающихся современников создал и Тропинин, но при этом он первым обратился к изображению простых людей — крестьянского мальчика, прачки, кружевницы.

Пушкина писали и Тропинин, и Кипренский. Поэт умер накануне того дня, как собирался позировать Карлу Брюллову. Работа Кипренского относится к 1827 году, когда Пушкину было 28 лет; художник сумел передать на холсте тепло и порывистость натуры поэта: голова слегка повернута, живые глаза, клетчатый шарф небрежно, в романтической манере, перекинут через плечо.

В искусстве первой половины девятнадцатого века поражает разнообразие идей и стилей. Русские художники уже начали осознавать, что их новаторское искусство — могущественное оружие в борьбе за социальные преобразования, о необходимости которых заговорили в обществе. Такая идея не могла возникнуть в Европе. Она родилась в умах русских на основе их собственного духовного опыта и идеалов прошлого. Художники были убеждены, что назначением искусства является служение Богу и возвышение человеческой природы.

Хотя Александр Иванов, близкий друг Гоголя, провел большую часть жизни в Италии, он был страстным поборником этого русского взгляда на искусство. Вдохновленный творением Карла Брюллова «Последний день Помпеи», Иванов двадцать лет жизни посвятил созданию грандиозного полотна «Явление Христа народу», для которого выполнил три сотни замечательных эскизов. Художник вложил все свое мастерство в эту работу и верил, что с ее помощью сможет донести до людей слова Евангельской проповеди и силой искусства преобразить человечество. Иванов фанатично верил в Россию. В 1847 году он сформулировал свое кредо. Художник утверждал, что славяне призваны воссоздать Золотой век, когда человечество заживет в вечном мире, а войны исчезнут навсегда.

Алексей Венецианов, долгие годы проведший вдали от Петербурга, первым поставил перед собой художественную задачу как можно полнее запечатлеть тихую, небогатую событиями жизнь крестьян в больших поместьях центральной России. Сын купца со скромными доходами, он учился живописи самостоятельно. В 1802 году Венецианов поступил на государственную службу чертежником и топографом и в то же время начал писать маслом. Он поместил объявление в газете с предложением своих услуг, а сам стал брать частные уроки у Владимира Боровиковского, который создал портрет императрицы Екатерины II в преклонном возрасте. У него Венецианов перенял свойственные русским художникам черты — простоту и искренность.

Венецианов так и не окончил Академию художеств, но за свои портреты был удостоен звания академика. В 1815 году он купил небольшое поместье в Тверской губернии на северо-западе от Москвы и жил там, посвятив себя живописи. Художник увлек своим примером молодых крестьян и местных жителей и основал для любителей школу рисования, которая процветала в пушкинское время, в двадцатые-тридцатые годы. В этой школе, объединившей семьдесят учеников, среди которых было семеро крепостных, он проповедовал большую свободу выражения в живописи. Он объяснял своим подопечным, что стремился следовать только натуре и повиноваться ей одной.

Венецианов изображал крестьян с той же искренностью, с какой Пушкин воспевал русскую деревню в своей лирике. Подобно Шардену и братьям Лене, он искренне восхищался достоинством простых людей. Он глубоко проникал во внутренний мир образа, подчеркивая его индивидуальность. Наиболее талантливый ученик Венецианова Григорий Сорока был крепостным, сыном садовника. Для его произведений характерно обилие света, они наполнены мирной тишиной деревенских просторов.

В неустанных поисках нового художники замечательных пушкинских десятилетий вели русское искусство неизведанными путями и оставили в наследство потомкам богатую художественную летопись яркого периода в культурном развитии страны.

* * *

За изящество поэтического языка, соединяющего глубину чувств с совершенством формы, Пушкина часто сравнивают с Моцартом. Его стихи — даже ранние — так музыкальны и полны движения, что вдохновляли музыкантов и хореографов; поэту был двадцать один год, когда на московской сцене уже шел балет «Руслан и Людмила».

Поистине, трудно представить себе русскую музыку и балет без Пушкина. «Евгений Онегин», «Сказка о золотом петушке», «Сказка о царе Салтане», «Борис Годунов», «Пиковая дама», «Бахчисарайский фонтан» — лишь малая толика из огромного перечня его произведений, на либретто которых в течение всего девятнадцатого века композиторы Глинка, Мусоргский, Чайковский, Римский-Корсаков и Рахманинов создавали балеты, оперы и симфоническую музыку. Пушкин стал свидетелем не только появления национального направления в музыке, рожденного талантом его друга Михаила Глинки, но и расцвета русского балета, занявшего в те годы одно из ведущих мест в Европе, а в дальнейшем завоевавшего весь мир.

В дни Пушкина балет, существовавший на средства, щедро выделяемые царской семьей, превратился в один из важнейших видов искусства. В 1766 году Екатерина Великая учредила дирекцию Императорских театров, и интерес к представлениям, свойственный эпохе Императрицы Елизаветы Петровны, вновь возродился в стране. По распоряжению Екатерины II был сформирован особый комитет и назначен директор театров, отвечавший за оперу, драму, балет, а также обучение актеров, певцов, балерин и танцовщиков. Поначалу положение об Императорских театрах разрабатывалось для того, чтобы обеспечить высокий уровень театральных постановок для российского двора, но вместе с тем уже в собственном указе императрицы русским актерам и танцовщикам предписывалось выступать за деньги в городских театрах перед широкой публикой.

Кроме императорских театров существовало и типично русское явление — частный крепостной театр, достигший расцвета в последней четверти восемнадцатого века, во время правления Екатерины II. В те дни самые богатые дворяне, как правило, содержали собственные актерскую и балетную труппы, а также оркестры. Актеры этих трупп порою добивались высокого мастерства и осуществляли постановки на вполне профессиональном уровне. Исполнители из крепостных часто имели хорошую школу; с ними ежедневно занимались иностранные учителя музыки и танцев, которых специально для этого приглашали в Россию. Иногда крепостных посылали для повышения мастерства в Москву или Петербург.

Самый знаменитый и высокопрофессиональный крепостной театр принадлежал графу Николаю Шереметеву. Граф в своем деревянном дворце в Останкино, неподалеку от Москвы, содержал театральную труппу, в которой в 1789 году насчитывалось 166 крепостных, из них 26 танцовщиков и балерин. Все актеры его домашнего театра имели сценические фамилии, образованные от названий драгоценных камней — Сердоликов, Гранатова, Хрусталева. Шереметев был высокообразованным человеком. Он обучался в Лейдене, читал Вольтера и владел лучшим в России собранием книг по искусству. Он полюбил одну из своих самых талантливых актрис, крепостную Прасковью Ковалеву, по сцене Жемчугову, и впоследствии женился на ней.

В начале девятнадцатого века доходы помещиков уже не были столь велики, как ранее, и владельцы имений не могли позволить себе роскошь содержать труппу. Крепостные театры постепенно были расформированы. В 1806 году дирекция Императорских театров в Москве приняла на службу последнюю большую группу крепостных танцовщиков и музыкантов, а к началу тридцатых годов частный крепостной балет прекратил свое существование. Балет и опера стали доступны тем, кто мог позволить себе купить билет. Цены были довольно низкими, и в любом театре существовал «раек», где люди самых скромных доходов могли, сидя на деревянных скамьях, смотреть хорошие постановки.

В конце 1820-х годов, в пушкинское время, публика с восторгом принимала спектакли, и столичные театральные залы были переполнены. Лучшие певцы и танцовщики Европы заключали выгодные контракты и приезжали на гастроли в Санкт-Петербург, где они выступали с местными театральными труппами. Самым престижным считался Большой Каменный театр[38] на две тысячи мест, построенный в 1783 году для оперных и балетных представлений. (Он освещался свечами, и поэтому много раз горел. После одного из пожаров театр уже не восстанавливали. В настоящее время на месте театра находится здание Консерватории.) Еще в двух театрах ставились балеты — в Малом, который также, как и Большой Каменный, был открыт для широкой публики, и в Эрмитажном, предназначенном лишь для двора.

Граф Николай Шереметев уговорил приехать в Россию Шарля Дидло, французского танцовщика и хореографа, работавшего в Париже, Бордо, Лондоне и при шведском королевском дворе. Дидло заключил контракт, обязуясь танцевать и ставить спектакли. Этот артист из Франции сыграл решающую роль в дальнейшем развитии русского балета. Впервые оказавшись в Санкт-Петербурге в 1801 году, Дидло застал там балетную труппу из 114 человек со своим репертуаром, школой и высокой культурой танца. При трех хорошо оснащенных театрах, существовавших за счет казны, имелись мастерские, в которых изготавливали костюмы и сценические декорации, по качеству превосходившие и английские, и французские. Дидло немедленно приступил к работе по созданию труппы, отвечавшей его представлениям о совершенстве.

В 1809 году император Александр I приказал провести реформу балетной школы. Наряду с музыкой и театральным искусством, с этого времени стали преподавать общеобразовательные дисциплины. Вводились регулярные медицинские осмотры учеников, а раз в шесть месяцев устраивался отчетный спектакль, на котором присутствовали другие артисты, учителя, учащиеся и родители. Особое внимание уделялось развитию национальных талантов.

В первые годы работы в Петербурге Дидло приходилось делить лавры успеха с российским хореографом Иваном Вальберхом, и хотя Дидло был одаренным и изобретательным постановщиком, создавшим множество балетных спектаклей, по натуре он был заносчив, импульсивен, и поэтому приобрел себе не только почитателей, но и врагов. При возобновлении контракта в 1811 году возникли трения — рассерженный Дидло покинул страну. Его убедили вернуться лишь через пять лет. На этот раз он занял положение непререкаемого авторитета и оставался в России вплоть до самой смерти, наступившей в 1837 году.

Шарль Дидло стремился создать труппу, которая могла бы составить конкуренцию парижской. В столице Франции он никогда не чувствовал себя оцененным по достоинству. Возглавляя российский балет в течение двадцати восьми лет, Дидло сумел добиться почти невозможного: он поднял российскую школу танца на недосягаемую высоту, сделав ее ведущей в Европе. В годы работы под руководством Дидло балет стал самым излюбленным видом искусства и никогда уже не терял завоеванных позиций.

Дидло требовал от балерин и танцовщиков железной дисциплины. Он был взыскательным, если не сказать деспотичным. В гневе он мог оттаскать ученика за уши или за волосы, если ему не нравилось, как тот исполнил свой номер. Маэстро, как правило, появлялся в классе с палкой или плеткой и пользовался своим орудием наказания без всякого стеснения. Однако этому строгому блюстителю дисциплины удалось воспитать замечательных танцовщиков. Французский хореограф почти удвоил размер балетной труппы, и в 1828 году в ней насчитывалось уже 186 человек. Дидло был одним из первых хореографов, ставивших танец на пуантах.

Шарль Дидло — современник величайших русских поэтов, и неудивительно его убеждение, что танец должен быть «поэзией в движении» и в нем важны как техника, так и драматический образ. Благодаря этому мастеру, русские стали уделять большое внимание характеру танца и выражаемым в нем чувствам. В пушкинской строке «русской Терпсихоры души исполненный полет» воплотилось представление об идеале русского балета, который не померк и сегодня.

С самого начала Дидло приняли как своего в кругу писателей, артистов и художников Петербурга. Он стал первым постановщиком балетов с драматическим действием и в поиске новых тем принялся за изучение истории. Хореограф был блестящим рисовальщиком и запечатлел свои идеи в прекрасных рисунках. Ему предложили позаимствовать для балетов сюжеты пушкинских произведений. В 1821 году, когда Пушкин находился в кишиневской ссылке, Дидло взял за основу балетного либретто недавно опубликованную поэму «Кавказский пленник». В том же году маэстро предпринял новую постановку балета «Руслан и Людмила» в петербургском Большом театре. Годы успеха Дидло пришлись на тот период, когда Пушкин был еще жив. Поэт, некоторое время изучавший технику классического танца с одним из его учеников, был большим почитателем таланта хореографа и писал, что его балеты «исполнены живости воображения и прелести необыкновенной».

Дидло слыл мастером сценических эффектов, а сцена Большого театра в Санкт-Петербурге была так прекрасно оборудована, что хореограф мог осуществлять самые поразительные технические трюки, среди которых славились воздушные полеты, в изобретении которых он не знал себе равных. (При Дидло «полет», описанный Пушкиным, воспринимался и в буквальном, и в переносном смысле; иногда балерины действительно летали над сценой, прикрепленные к проволоке.) Театр мог предоставить постановщику любой сценический механизм. По ходу действия горы рушились, корабли тонули, а купидоны парили в небесах. В одной восхитительной сцене колесницу Венеры увлекали ввысь пятьдесят живых голубей, привязанных специально сконструированными маленькими постромками. В спектаклях, поставленных французским хореографом, действовали многочисленные экзотические калифы, знатные феодалы, нимфы и божества; его постановки подчас доводили зрителей до слез. Балеты Дидло были великолепны, и Пушкин не нашел лучшего способа выразить пресыщение Онегина, чем замечанием, что его Евгению «и Дидло уж надоел».

Балет был чрезвычайно популярен, и многоактные представления давались несколько раз в неделю. Волшебное зрелище на сцене дополнял вид нарядной, элегантной публики, описанной Пушкиным с присущими ему изяществом и остроумием.

На площади перед зданием театра в шести больших специально построенных каменных беседках постоянно поддерживались костры, чтобы согревать толпу кучеров, ожидавших своих господ. В фойе исполненные достоинства бородатые отставные военные в униформах принимали у публики пальто и шубы. Театр был сплошь отделан малиновым бархатом и пышным золоченым орнаментом в стиле рококо, гирляндами и причудливыми завитками. Зрителей поражал громадный занавес с видами Петергофа: зелеными крышами его дворцов, фонтанами, аркадами и статуями. Ложи изнутри были обиты малиновым бархатом и украшены белыми медальонами, заключенными в рамы, сверкавшие позолотой на розовом фоне.

Кульминацией всего этого великолепия оказывалась находившаяся прямо против сцены огромная, занимавшая два этажа в высоту царская ложа в обрамлении тяжелых, ниспадающих складками занавесей с золотой бахромой. Ложу венчал золоченый двуглавый орел внушительных размеров. Первый ярус лож по соседству с царской назывался «прекрасным ярусом» (бель-этажем), и, хотя никакого специального распоряжения на этот счет не издавалось, все ложи бель-этажа занимали знатнейшие аристократы и высокопоставленные придворные.

В знак уважения к театру, по обычаю, на представления все являлись в вечерних туалетах, и элегантные наряды публики придавали еще больший блеск сценическому действию — мужчины во фраках или парадных мундирах, дополненных белыми перчатками, женщины — в сверкающих драгоценностях, с красивыми прическами. Щеголи прохаживались взад и вперед по партеру, окидывая внимательными взорами beau monde[39] и стараясь быть непременно замеченными. Пушкин часто присоединялся к группам молодых офицеров или чиновников, завсегдатаев балетных спектаклей, приобретавших билеты в первые ряды левой части партера. Называя себя «левым флангом», эти молодые театралы встречали своих любимых балерин бурей оваций, забрасывали их цветами и шумно требовали снова поднять занавес. В «Евгении Онегине» Пушкин увековечил эти сцены, так же как и танец одной из самых замечательных балерин того времени Авдотьи Истоминой, дебютировавшей в 1816 году и до сих пор считающейся одной из лучших русских танцовщиц:

Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла — все кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит,
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола;
То стан совьет, то разовьет,
И быстрой ножкой ножку бьет.

Истомина, ослепительное черноглазое создание, чья «чисто русская красота» воспламеняла сердца многих поклонников (включая и Пушкина, который некоторое время также был увлечен ею), стала причиной крупнейшего театрального скандала: из-за нее состоялись одна за другой две дуэли, одна из них — со смертельным исходом.

В течение долгих лет работы на императорской сцене Дидло приглашал многих иностранных балерин и танцовщиков для выступлений с петербургской труппой. Русские балерины внимательно изучали и заимствовали виртуозную технику звезд европейского балета и использовали ее, вырабатывая свой собственный стиль. В 1837 году знаменитая итальянская балерина Мария Тальони впервые с триумфом выступила в Петербурге в балете «Сильфида». Ее боготворила публика, превозносила пресса. Имя Тальони давали конфетам и пирожным, модной стала прическа a la Taglioni[40]. Николай I также интересовался балетом, часто посещал репетиции и несколько раз, когда в этом возникала необходимость, выделял дополнительные суммы на постановки. В 1836 году сам Царь взял на себя труд хореографа, решив репетировать сцену военных учений наложниц из гарема в балете, в основе которого лежало произведение «Восстание в Серале». Николай был настолько очарован Тальони, что, оставив свою ложу, занял место в одном из первых рядов партера, чтобы лучше видеть танец балерины. Он приказал поставить ее статую в императорской ложе, осыпал Тальони подарками, и однажды преподнес танцовщице горностаевую накидку. Гоголь превозносил ее, называя символом и синонимом воздуха. В течение пяти лет итальянская балерина каждый театральный сезон проводила в России, выступив более чем в 200 спектаклях.

В 1842 году была осуществлена первая российская постановка «Жизели». Автор ее либретто, французский поэт Теофиль Готье, посетивший Санкт-Петербург в 1858 году, писал, что в силу огромной популярности балета абонементы на балетные спектакли стоили дешевле, чем на оперу; балетные постановки состояли из четырех или пяти актов, и публика отличалась такой взыскательностью, что «блеск лорнетов был грозен».

* * *

Одно из нововведений Дидло заключалось в использовании в балетных постановках русских народных танцев и характерных для России ярких красок, а для этого ему была необходима новая музыка. Почитателем талантов Дидло и Пушкина стал юный музыкант Михаил Глинка, разделявший их живейший интерес к русским темам. Глинка, сын богатого помещика, владельца села Новоспасское Смоленского уезда, был на пять лет моложе Пушкина. Еще в детском возрасте его непреодолимо влекло к музыке. Игре на фортепьяно он научился у своей гувернантки, а на скрипке — у одного из крепостных, выступавших в оркестре его дяди. В петербургском Благородном пансионе Глинка продолжил занятия музыкой. Обнаружив большие способности к языкам, он освоил латынь, английский, французский и немецкий, а позже — итальянский и испанский. Отец подыскал ему должность в Главном управлении путей сообщений, и в 1820-х годах Глинка, не уступая Пушкину, вел разгульную жизнь столичного щеголя. Обладая приятным тенором, будущий композитор занимался постановкой голоса с итальянским маэстро. Как и Пушкин, Глинка был пылким почитателем балета и два года учился танцам; он так преуспел в занятиях, что мог исполнить антраша и другие трудные па. Он также разделял пристрастие своего друга Пушкина к операм Россини и увлечение женщинами. Глинка отличался особым обаянием, и даже когда композитору исполнилось 45 лет, самые молодые и хорошенькие девушки были счастливы находиться с ним рядом. (Возможно, отчасти секрет такого успеха объясняется в воспоминаниях Глинки, на страницах которых он признается, что был «чрезвычайно романтичным» и любил «проливать слезы светлых чувств».)

В 1830 году Глинка отправился в Европу учиться музыке и остался там на четыре года. Он провел три года в Италии, где познакомился с композиторами Доницетти и Беллини и не раз бывал на спектаклях, наблюдая, как они дирижируют своими операми. Глинка пришел к выводу, что их музыка, прекрасная сама по себе, больше подходит к солнечному климату, потому что «мы, жители Севера, чувствуем иначе; впечатления или нас вовсе не трогают, или глубоко западают в душу. У нас или неистовая веселость или горькие слезы». Глинка переехал в Берлин, где изучал контрапункт, искусство фуги и гармонию с лучшим немецким преподавателем того времени. Но, сочиняя музыку, он думал о России и писал: «Тоска по отчизне навела меня постепенно на мысль писать по-русски».

Подобно другим русским художникам, жившим в то время в Италии, Глинка чувствовал, что недостаточно повторять достигнутое Европой. Он стал думать о произведении в русском духе и написал в одном из писем другу в Петербург: «Я хочу, чтобы все было национальным, прежде всего — сюжет, но и музыка также — так, чтобы мои дорогие соотечественники почувствовали себя дома». Когда Глинка вернулся домой, близкий друг Пушкина поэт Василий Жуковский посоветовал ему написать оперу на сюжет из российской истории, связанный с Иваном Сусаниным и первым царем из династии Романовых Михаилом. Это была первая опера на чисто русскую тему со вставками зажигательных польских и русских танцев. Николай I присутствовал на многих репетициях, и Глинка посвятил свою оперу Императору, который и дал ей название. Премьера оперы «Жизнь за царя», состоявшаяся 27 ноября 1836 года в Большом театре Санкт-Петербурга, прошла с большим успехом. Глинку пригласили в императорскую ложу, а через несколько дней Николай I в знак высокой оценки заслуг композитора послал ему перстень стоимостью в четыре тысячи рублей.

После такого шумного успеха Глинка был назначен капельмейстером Придворной певческой капеллы с приличным жалованием, и за ним прочно закрепилась слава первого композитора земли русской. В пылу романтического увлечения в 1835 году Глинка, подобно Пушкину, совершил ошибку, женившись на красивой, но глуповатой семнадцатилетней девушке, ничего не смыслившей в музыке. После четырех лет бурной семейной жизни супруги расстались. Глинка уединился в деревне и закончил там свою вторую оперу, «Руслан и Людмила», созданную на основе ранней поэмы Пушкина. Это произведение, наполненное романтическими русскими мелодиями, было более совершенным, чем первая опера, однако публика встретила его прохладно, и только после смерти композитора опера «Руслан и Людмила» получила заслуженное признание. В 1844 году Глинка оставил должность капельмейстера и снова отправился в путешествие, чтобы в Европе глубже познакомиться с музыкой.

В возрасте сорока одного года он посетил Испанию и был так очарован страной, что снял квартиру в Мадриде; много времени провел он, записывая мелодии, которые исполняли для него испанские певцы и гитаристы. Мотивы, услышанные здесь от погонщиков мулов, Глинка использовал позднее в увертюре «Ночь в Мадриде». Он провел три месяца в Гранаде, где часто слушал цыган. Глинка попытался научиться танцевать испанские танцы, но понял, что кастаньеты для него слишком трудны. Как обычно, он увлекся девушкой, на этот раз молодой зажигательной цыганкой по имени Долорес, вместе с которой он на некоторое время уехал в Мадрид.

Несколько лет Глинка странствовал между Россией и Европой. Он жил в Париже и Берлине, останавливался в Варшаве, и наконец вернулся в 1854 году в Петербург, оставив в разных местах не одно разбитое женское сердце. В 1855 году Глинка сочинил Торжественный полонез для коронационного бала в честь Александра II, а в мае 1856 снова отправился за границу, в Берлин; там он простудился и неожиданно скончался. Прах композитора был перевезен в Петербург.

Глинка, несомненно, мог бы сделать гораздо больше, но наследие его и так значительно: две оперы, пять сочинений для оркестра, хоралы, камерная и фортепьянная музыка, множество романсов. Своим творчеством он повлиял на все дальнейшее развитие российской музыкальной культуры; благодаря ему национальные мелодии и танцы вошли в русские оперы и балеты. Глинка был первым композитором, искавшим вдохновение в наследии родной страны, он признан родоначальником русской классической музыки. Его произведениями восхищались, их изучали все последующие композиторы девятнадцатого века.

16. СМЕРТЬ ПОЭТА

Любовь русских к музыке и танцу, столь много давшая балету, отразилась и на жизни светского общества. В пушкинское время связь между «балетом» и «балом» была гораздо более глубокой, чем простое сходство этих слов. Представители высшего света обучались искусству исполнения сложных танцевальных па. Для совсем юного Пушкина в лицейские годы не составляли труда гавот, менуэт и другие бальные танцы. Умение танцевать играло важную роль в светской жизни, и было необходимо для продвижения по служебной лестнице. В своих стихах Пушкин рассказывает о танце с почти профессиональной точностью; на страницах «Евгения Онегина» можно отыскать сколько угодно изящно парящих над землей ножек и ритмично постукивающих каблуков. Зрители в пушкинское время приходили в театр, вооруженные серьезным знанием техники балета, ибо в то время участие в бальных танцах подразумевало умение исполнять батманы, вставать в любую из пяти позиций и делать грациозные движения руками. На протяжении всего девятнадцатого столетия жители Петербурга и Москвы танцевали, и танцевали не только любимую элегантную мазурку, но и полонез, кадриль, вальс, медленный вальс и галоп. Дамы, приезжавшие на бал закутанными в меха, танцевали ночь напролет в легких прозрачных платьях, освещенные бледными свечами, источающими мерцающий, словно лунный, свет. В пушкинскую пору они носили мягкие бальные туфельки без каблуков, с узкими лентами, охватывавшими ногу, платья с пышными рукавами и высокие прически с забранными на затылке волосами и множеством ниспадающих локонов. Танцующие пары то удалялись, то вновь приближались друг к другу в колеблющемся пламени сотен свечей в залах, утопавших в зелени апельсиновых деревьев и цветов. Под развевающимися платьями иногда соблазнительно мелькали белые шелковые чулки и кружева нижних юбок Мелодично позвякивали шпоры военных, и как крылышки сотен мотыльков, слетавшихся на огонь лампы, сверкали бриллиантовые звезды и золоченые эполеты.

Молодая жена Пушкина Натали обожала такие вечера. Желая видеть ее счастливой, поэт сопровождал свою ослепительно прекрасную супругу на бесконечные балы. Он, в свое время любивший танцы более всего на свете, писавший, что он боготворит балы, теперь стоял в стороне, скучающий и поглощенный своими мыслями. Казалось, что Натали интересует слава своего мужа только в той мере, в какой она способствует ее успеху в обществе. О ней говорили, что ее душа сплетена из кружев, а один из друзей Пушкина утверждал, что Натали предпочитала блеск бальной залы всей поэзии мира.

Дамы не испытывали недостатка в красивых партнерах, поскольку в первой половине девятнадцатого века в Петербурге даже в мирное время было расквартировано множество офицеров и солдат. Городской гарнизон насчитывал до шестидесяти тысяч военных, и среди них девять элитных гвардейских пехотных полков и семь первоклассных кавалерийских. Каждый десятый житель столицы был военным; полки занимали целые городские кварталы, которые назывались по их именам. Мужчин в Петербурге было на 100000 больше, чем представительниц прекрасного пола. Девушка приятной наружности и шагу не могла ступить, чтобы ей не нашелся провожатый. Считалось, что ни один другой город Европы не мог похвастаться таким количеством красавцев-мужчин, как Петербург. Это отчасти было заслугой портных, которые ухитрялись, подложив в нужных местах ваты, превратить любого заказчика в элегантного господина, но прежде всего такое впечатление создавалось обилием военных мундиров. Если же принять во внимание форменную одежду штатских и прислуги в богатых домах, городовых и кадетов, то легко представить себе, что половина городского населения появлялась на улице в звездах и аксельбантах. Ни в одном городе, даже в Лондоне, портные не были так искусны в шитье мундиров и ливрей.

Уланы, кирасиры, кавалергарды, гусары и казаки чеканили шаг или гарцевали на улицах города при всех регалиях. Любому военному, рядовому и офицеру, было запрещено выходить из дома иначе, как в форме, и они появлялись на публике, облаченные в сверкающие мундиры, с блестящими пуговицами и разноцветными перьями на головных уборах и конской сбруе.

Офицеры-пехотинцы носили зеленые мундиры и каски с высокими султанами. Блестящие подкрученные и нафабренные усы военных придавали им грозный вид. Удалые всадники-черкесы, похожие в своих плотно подогнанных блестящих шлемах, серебряных латах и плетеных кольчугах на старинных сарацинов, скакали с острыми кинжалами наизготовку и заряженными ружьями. Казаки галопом проносились по улицам с двухметровыми пиками, пистолетами и саблями. Так называемые «синие» казаки носили темно-синие мундиры, широкие шаровары с ярко-красным галуном, сапоги, накидки и высокие барашковые шапки, с перьями султанов. С верхушек шапок свисали белые стройные кисти на витых шелковых шнурах; у «красных» казаков вся одежда была красного цвета, а шапки — еще более высокими. Конногвардейцы и кавалергарды были в белом, с красными камзолами и кафтанами с нарукавниками, высокими сапогами и серебряными шлемами, увенчанными сверкающим двуглавым орлом. Их военная форма отличалась такой тонкой осиной талией, что, казалось, они непременно должны были упасть. Уланы носили синие мундиры с малиновыми и золотыми отворотами, а гусары щеголяли в расшитых золотом ментиках с меховой опушкой, молодцевато накинутых на одно плечо.

И Александр I, и Николай I больше всего на свете любили смотры войск. На Марсовом поле и на Адмиралтейском лугу перед Зимним дворцом постоянно проводились военные парады. Это было великолепное зрелище, на которое собирались толпы горожан. В сопровождении военной музыки, бодрящей барабанной дроби и призывного звука труб тысячи мужчин выстраивались безукоризненно ровными рядами с развевавшимися знаменами и копьями, сверкавшими на солнце. Каждый день, даже зимой, Император самолично проводил перед дворцом смотр войскам. Численность войск достигала нескольких тысяч, и во главе их стояли генералы и старшие офицеры. Николай I, высокий и импозантный, обладавший военной выправкой, один из самых красивых монархов Европы, обычно появлялся на коне в окружении своих сыновей и свиты. Солдаты четко брали ружья «на караул», а зрители обнажали головы. «Здорово, братцы», — громко выкрикивал Император. «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!» — одновременно, подобно грому, раздавалось из тысячи глоток ответное приветствие.

В те времена к этому огромному воинскому братству принадлежали и многие знаменитые поэты, прославленные своими дерзкими подвигами в сражениях и не меньшей склонностью к скандальным приключениям. Одним из таких воинов, послужившим прообразом лихих, свободолюбивых офицеров александровского времени, был Денис Давыдов, выходец из знатной московской семьи военных. Впоследствии Лев Толстой вывел его под именем Василия Денисова в романе «Война и мир». В 1809 году Орест Кипренский написал портрет Давыдова в непринужденной позе. Это тот самый знаменитый портрет, на котором изображен галантный гусарский офицер в красном ментике и белых, плотно облегающих лосинах. Давыдов, молодой полковник, стал героем войны 1812 года. Он командовал отрядом из 130 гусар и казаков, которые действовали в тылу французской армии столь успешно и напористо, что это было отмечено самим Наполеоном.

Давыдов, один из самых известных и любимых народом офицеров, был также и талантливым писателем. Он вел лирический журнал походной и мирной жизни и рассказывал на его страницах о романтических устремлениях и высоких идеалах смелых защитников отечества, ненавидевших поучения и лицемерие. Его воспоминания о генералиссимусе Суворове и других полководцах и Журнал партизана принесли ему репутацию одного из самых блестящих прозаиков своего времени. Выдающийся критик Виссарион Белинский отзывался о Денисе Давыдове как о человеке с чисто русской душой, широкой, сильной, храброй и веселой. Давыдов был и поэтом-бардом, воспевавшим битвы, вино и любовь. Его патриотические стихи и поэмы о любовных похождениях и жизни неунывающих гусар передавались из рук в руки. Пушкин восторгался этим офицером, который был старше его на восемнадцать лет, называя Дениса Давыдова отцом, командиром, певцом и героем. На Пушкина производили сильное впечатление оригинальность, правдивость и искренность сочинений Давыдова.

Другой гусарский офицер, Михаил Лермонтов — поэт, слава которого почти не уступает известности Пушкина. Русские с особой любовью относятся к его поэзии и знают многие его стихи наизусть. Лермонтов был на пятнадцать лет младше Пушкина, и в его роду также были романтические предки. Михаил Лермонтов — потомок наемника-шотландца на польской службе, захваченного в плен русскими в 1613 году. Этот шотландский предок вел свое происхождение от некого Лермонта, воевавшего на стороне Малькольма против Макбета. В тринадцатом веке в роду Лермонтовых был шотландский поэт, согласно легенде, получивший поэтический дар от сказочной королевы-волшебницы. Михаила воспитывала его богатая бабушка. Ребенок рос избалованным и развитым не по годам. Он не был красив, но имел дар разбивать женские сердца и сам впервые влюбился в одиннадцать лет. В возрасте четырнадцати-семнадцати лет Лермонтов написал три сотни лирических стихов, пятнадцать больших поэм, три драмы и один рассказ.

Закончив военное училище, Лермонтов с головой окунулся в беззаботную, наполненную приключениями гусарскую жизнь, которую он однажды охарактеризовал как поэзию, утонувшую в шампанском. Человек с пылким темпераментом, прятавший чуткую душу за напускным высокомерием и цинизмом, он время от времени подвергался наказаниям: его высылали из столицы за участие в дуэлях. Николай I, с которым поэта связывали непростые отношения, однажды, тем не менее, заметил: «Его стихи чудесные и правдивые, и за них ему можно простить его дурной нрав». Лермонтов воевал в Крыму и на Кавказе, и там его не раз награждали за смелость и отвагу в бою.

Поэт любил дикую природу Кавказа и воспевал ее в своих лирических стихах с большим мастерством. Лермонтов был также и одаренным художником, выполнившим множество изящных рисунков и акварелей.

Лирические стихи Лермонтова, положенные на музыку его современником композитором Глинкой, а позднее — Римским-Корсаковым, Мусоргским и Чайковским, были посвящены темам тщеты человеческих переживаний и бесцельности жизни. Самое известное произведение Лермонтова, единственное, написанное им в прозе, — «Герой нашего времени». Это хроника жизни служившего на Кавказе романтического и много повидавшего на своем веку офицера, образ которого напоминает героев произведений Байрона, чья опустошенная душа холодна, как потухший вулкан. Несмотря на небольшой объем этой ироничной, трагической и провидческой повести, Лермонтову удалось поднять русскую прозу на такой уровень совершенства, что многие русские критики признавали «Героя нашего времени» лучшим произведением из когда-либо написанных в России, даже более великим, чем «Война и мир». До сих пор эта повесть считается одним из самых выдающихся творений российской литературы.

Эти лихие военные, так часто появлявшиеся на страницах русских литературных произведений, в равной мере готовые по любому поводу вызвать обидчика на дуэль и месяцами терпеть лишения походной жизни или безудержно рваться в бой, могли, едва возвратившись с полей сражений, танцевать ночи напролет. И как они танцевали! Умение танцевать на балу составляло непременную часть образования светского человека и офицера. Лев Толстой в романе Война и мир привел яркое описание удали танцоров. Наташа Ростова решила пригласить на танец знаменитого гусара Василия Денисова, который своим мастерством плясать польскую мазурку славился даже в Польше. Сначала он возразил на предложение Наташи, заявив, что староват, но неожиданно изменил свое намерение:

«Волшебница, все со мной сделает!» — сказал Денисов и отстегнул саблю. Он вышел из-за стульев, крепко взял за руку свою даму, приподнял голову и отставил ногу, ожидая такта. Только на коне и в мазурке не видно было маленького роста Денисова, и он представлялся тем самым молодцом, каким он сам себя чувствовал. Выждав такт, он сбоку, победоносно и шутливо, взглянул на даму, неожиданно пристукнул одной ногой и, как мячик, упруго отскочил от пола и полетел вдоль по кругу, увлекая за собой даму. Он неслышно летел половину залы на одной ноге и, казалось, не видал стоявших перед ним стульев и прямо несся на них; но вдруг, прищелкнув шпорами и расставив ноги, останавливался на каблуках, стоял так секунду, с грохотом шпор стучал на одном месте ногами, быстро вертелся и, левою ногой пощелкивая правую, опять летел по кругу. Наташа чутьем угадывала то, что он намерен был сделать, и, сама не зная как, следила за ним — отдаваясь ему. То он кружил ее на правой, то на левой руке, то, падая на колена, обводил ее вокруг себя и опять вскакивал и пускался вперед с такой стремительностью, как будто он намерен был, не переводя духа, перебежать через все комнаты. То вдруг он опять останавливался и делал опять новое и неожиданное колено. Когда он, бойко закружив даму перед ее местом, щелкнул шпорой, кланяясь перед ней, Наташа даже не присела ему. Она с недоумением уставила на него глаза, улыбаясь, как будто не узнавая его».

Расточая комплименты и заверения в любви, эти блестящие офицеры были готовы совершить любую глупость — в угоду даме дойти до последней жизненной черты и даже перейти ее.

Балы продолжались без перерыва всю зиму, и все же, по свидетельству посетившей Россию ирландской аристократки, «все они были настолько зажигательны, что гости танцевали до упаду». Другой путешественник-иностранец так рассказывал о московском сезоне 1805 года: «Балы устраивались один за другим, и я не могу понять, как же это они не падают от изнеможения. Если в этих безумствах пройдет вся зима, все танцоры истощат свои силы до последней капли, и следующий сезон придется начать с их массовых похорон». Во время петербургского сезона 1834 года один дворянин заметил: «Что за череда празднеств перед Великим постом… настоящее буйство балов, маскарадов и званых ужинов. Иногда дают по два бала в день…» А в апреле 1834 года сам Пушкин писал: «Завтра будет бал… Этот бал кружит все головы, и он сделался предметом толков всего города. Будет 1800 гостей. Расчислено, что, полагая по одной минуте на карету, подъезд будет продолжаться десять часов; но кареты будут подъезжать по три вдруг, следственно, время втрое сократится».

Жена Пушкина обожала быть в центре внимания. Натали слыла первой красавицей петербургского света, и даже сам Царь, по натуре прекрасный семьянин, не оставался равнодушным к ее чарам. Однажды Николай I гарцевал под ее окнами, заставляя своего коня вставать на дыбы. Для того, чтобы супружескую чету было легче вовлечь в жизнь придворного круга, Император назначил Пушкина на должность при дворе. Поэт, облаченный в мундир камер-юнкера, должен был теперь присутствовать на придворных мероприятиях и, стоя в стороне, молча злиться, наблюдая, как властный взгляд Царя смягчался, когда тот, соблюдая рамки приличия, флиртовал и танцевал с Натали.

Хотя сам Пушкин заставлял ревновать многих мужчин, открыто ухаживая за их женами, теперь поэт был взбешен признаками внимания, оказываемого его супруге. Его раздражали глупые выходки, и он реагировал на них резко, с жалящим остроумием, наживая себе множество врагов в высоких кругах. Это наносило вред литературной работе Пушкина. Вихрь светской жизни не оставлял места спокойствию и досугу. В 1833 году он сумел получить четырехмесячный отпуск в министерстве и удалился в Болдино, свое маленькое имение под Нижним Новгородом. За несколько месяцев, работая с неистовством, Пушкин написал «Медного всадника», «Пиковую даму», «Историю Пугачевского бунта» и две сказки.

Он постоянно страдал от безденежья. Карточные долги угнетали поэта. Легкомыслие Натали, необходимость постоянно оплачивать ее новые наряды и украшения также быстро истощали средства. Он давным-давно заложил свои небольшие имения и, если не считать невысокого жалованья, у поэта не было других средств существования, кроме доходов от литературного труда. Именно Пушкин создал профессию литератора в России. Ему первому пришлось защищать писательские права, к тому же он был первым, кто попытался жить, зарабатывая пером. Пушкина охватывала тревога, когда его книги не раскупались. Он закладывал в ломбард ценные вещи, одалживал деньги где угодно, ему случалось даже брать в долг у своего камердинера. Поэт попробовал отказаться от своих придворных обязанностей и просил царя об отставке, чтобы сосредоточиться на одном литературном труде. Николай I отказал ему, желая держать в поле своего зрения и поэта, и прекрасную Натали. В 1836 году Пушкин приступил к изданию журнала «Современник», взяв за образец английские литературные журналы. Он безумно надеялся, что это поможет ему поправить свои запутанные финансовые дела. В следующем году после рождения четвертого ребенка Пушкин писал: «Деньги, деньги, я так отчаянно нуждаюсь в этом, я бы не прекратил вопить об этом даже с приставленным к моему горлу ножом.» Однако тогда же, в 1836 году последнем году своей жизни, несмотря на необычайное напряжение, Пушкин, одинокий и гордый, сочинил звенящие строки, утверждающие присущую ему свободу духа:

Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не всели вам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! Вот права…

В том же году Пушкин закончил работу над прекрасной повестью «Капитанская дочка», которую Лев Толстой считал пушкинским шедевром, а Гоголь по поводу этой прозы писал: «По сравнению с «Капитанской дочкой» все наши короткие рассказы и повести подобны каше на воде».

Все заботы супруга, казалось, не имели отношения к Натали. Она родила за пять лет четверых детей, но ничто, даже беременности и материнство, не могло оторвать ее надолго от водоворота светской жизни. Вскоре после рождения очередного ребенка она снова начинала возвращаться домой в четыре-пять утра, обедала в восемь вечера, поспешно одевалась и в сопровождении Пушкина отправлялась на новое празднество. И так месяц за месяцем.

В 1835 году на одном из нескончаемой череды балов Натали познакомилась с бароном Жоржем-Шарлем Дантесом, обаятельным французским эмигрантом из Эльзаса. Дантес приехал в Россию в поисках приключений, получил назначение офицером в гвардию и нашел покровителя в лице голландского посланника в России. В красно-белой военной форме Дантес производил в салонах ослепительное впечатление. В свои двадцать четыре года он был высок, красив и носил элегантные усы. Женщины не давали ему прохода. Легкий в общении, вызывающе обаятельный, замечательный танцор, он считался одним из самых популярных кавалеров в светском обществе и одним из самых красивых гвардейцев.

В следующий год красавица Натали и обольстительный Дантес все чаще встречались друг с другом. Они танцевали то на одном балу, то на другом, а Пушкин тем временем, по выражению одного из его друзей, сгорая от ревности, сверлил их взглядом дикого зверя.

Однажды утром Пушкин получил анонимное письмо, высмеивающее его как рогоносца. Разъяренный этим пасквилем, 5 ноября 1836 года поэт вызвал своего соперника на дуэль. Его убедили отказаться от вызова на поединок только после того, как Дантес неожиданно сообщил о своем намерении жениться на сестре Натали. Свадьба состоялась 10 января 1837 года, но не прошло и нескольких дней, как Дантес возобновил ухаживания за супругой поэта. Он делал это так страстно и так открыто, что по всему Петербургу поползли сплетни. Пушкин получил еще одно анонимное письмо, в котором сообщалось о встрече Натали наедине с Дантесом. Поэт пришел в ярость и повторил свой вызов. На этот раз уже никто не мог отговорить его от поединка.

Они встретились на месте дуэли после полудня 27 января 1837 года, в пронзительно холодный, снежный день. Дантес стрелял первым, он ранил Пушкина, попав в нижнюю часть живота. Пуля прошла в область таза. Поэт все же сделал ответный выстрел, но лишь слегка задел противника. Смертельно раненого, истекающего кровью Пушкина в санях спешно доставили домой. Когда жена увидела, как он, в пятнах крови на одежде, поднимается по ступеням, поддерживаемый плачущим камердинером, она вскрикнула и потеряла сознание. Поскольку в столь позднее время было трудно найти своего домашнего врача, Пушкина сначала осмотрел оказавшийся под рукой доктор. Когда наконец-то приехал семейный врач Спасский, Пушкин попросил, чтобы к нему позвали с улицы первого встречного священника. Он исповедовался и причастился Святых Тайн. Спасский нашел, что пульс слаб. Поэт устало проговорил: «Смерть идет, — а затем добавил, — Жду слова от царя, чтобы умереть спокойно». Около полуночи, когда пришел хирург Арендт, поэт повторил те же слова. Осмотрев раненого, Арендт поспешил во дворец и, узнав, что Царь Николай I в театре, попросил кого-то из слуг передать ему записку. Поэт Василий Жуковский, близкий друг Пушкина, был тоже у смертного ложа, и, услышав пушкинские слова, сам попытался найти Государя.

Не успел вернуться Арендт, как поступило известие, что Царь просит доктора срочно сообщить ему подробности. Николай велел сказать: «Я не лягу спать. Буду ждать от вас известий». Император прислал также Пушкину записку, написанную им лично карандашом, которую он просил вернуть ему после прочтения. В ней сообщалось: «Если Бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и последний совет: умереть христианином. О жене и детях не беспокойся; я беру их на свои руки». Пушкин, по свидетельству его близкого друга Вяземского, находившегося у постели поэта, был чрезвычайно тронут этими словами.

Тем временем Жуковский, прибыв в Зимний дворец, узнал, что Царь ждет известий. Он рассказал Николаю I о том, что Пушкин принял причастие и выразил беспокойство о судьбе своего секунданта Данзаса, так как дуэли считались нарушением закона, а с точки зрения церкви — грехом. По воспоминаниям Жуковского, в ответ Царь сказал: «Я не могу переменить законного порядка, но сделаю все возможное». Затем Николай I выразил удовлетворение тем, что Пушкин выполнил свой христианский долг, и повторил обещание позаботиться о его супруге и детях. Жуковский писал: «Я возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он поднял руки к небу с каким-то судорожным движением и произнес: «Вот как я утешен! Скажи государю, что я желаю ему долгого царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России». Эти слова он говорил слабо, отрывисто, но явственно».

Два дня Пушкин, ужасно страдая, находился между жизнью и смертью. Когда ему становилось легче, поэт звал жену и утешал ее: «Будь спокойна, ты не виновна в этом. Не упрекай себя моей смертью: это дело, которое касалось одного меня». Пушкин просил сказать Дантесу, что прощает его. Дантес, который был лишь легко ранен, засмеялся в ответ и произнес: «Что ж, скажите ему, что я тоже его прощаю.»

Потрясенным горем друзьям, которые, сменяясь, несли постоянное дежурство у постели поэта, Пушкин сказал: «Жизнь кончена». Незадолго до смерти он попросил Натали покормить его с ложечки моченой морошкой, и это было последнее, трогательное напоминание о щедротах земли русской. Вскоре Пушкин вздохнул и промолвил: «Кончена жизнь». Тридцатисемилетний поэт скончался. Упав без сил на мертвое тело мужа, Натали в отчаянии истерически восклицала: «Прости меня! Прости меня!»

Когда известие о смерти поэта разнеслось по городу, началось нечто невообразимое, изрядно встревожившее власти. На улицах появилось и стало нарастать непредвиденное волнение. Один из современников описывал городские события так: «Весь Петербург был на ногах. Всех охватило страшное смятение. По мосту на Мойке, возле его дома, было не проехать и не пройти. Толпы людей и вереницы карет осаждали дом с утра и до самых сумерек. Извозчикам в разных уголках Петербурга приказывали просто: «К Пушкину», — и этого было достаточно. Казалось, каждый, включая тех, кто не умел ни читать, ни писать, считал своим долгом отдать последнюю дань уважения почившему поэту». В течение трех дней, пока тело Пушкина находилось в доме, множество людей — до 32 тысяч за день — беспрерывной вереницей шли мимо гроба; пришлось разобрать часть стены, чтобы все могли проститься с покойным. Приходили представители всех слоев общества — студенты, военные, дети, простолюдины в овчинных тулупах, извозчики, купцы. За три дня было продано две тысячи экземпляров «Евгения Онегина», и книгопродавец Смирдин за работы Пушкина в одну неделю выручил сорок тысяч рублей. Смерть поэта стала национальным горем; даже крестьяне говорили об этом на улицах. Один старик, всхлипывая, неподвижно стоял у гроба. Князь Вяземский спросил его: «Вы были знакомы с Пушкиным, не так ли?». Старик обратил к нему лицо, по которому текли слезы, и ответил просто: «Нет, но я русский».

В газете «Литературные прибавления к Русскому инвалиду» поместили некролог в траурной рамке: «Солнце нашей поэзии закатилось… Всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!». «Россия без Пушкина!», — писал Гоголь, — «как странно… Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним… Все, что есть у меня хорошего, всем этим я обязан ему». Непосредственный, храбрый Давыдов, теперь уже генерал, убитый горем и ошеломленный, вопрошал: «Как можно, чтобы нашего величайшего поэта убил какой-то французский пижон?»

Лермонтов, охваченный яростным негодованием, отозвался на смерть Пушкина со всей страстностью натуры. Он схватил перо и за один день сочинил эмоциональную гневную элегию «На смерть поэта». Лермонтов обвинял Царя и beau mond[41] в гибели Пушкина и требовал отмщения застрелившему его иностранцу. Это стихотворение мгновенно сделало Лермонтова знаменитым и вызвало гнев Царя, который повелел посадить поэта под домашний арест, а затем перевести его в драгунский полк на Кавказ.

Страсти были так накалены, что правительство опасалось публичных выступлений. Люди грозились убить Дантеса. Слышался ропот против иностранцев и даже против иностранных докторов, лечивших Пушкина. Дантеса разжаловали, уволили со службы и выслали из России.

Гроб с телом Пушкина перевезли под охраной в Михайловское, причем ехали быстро, в ночное время. На каждой ямской станции были выставлены полицейские, а там, где меняли лошадей, у гроба ставили конвойных. И здесь, в тишине монастырского двора неподалеку от Михайловского, где Пушкин с таким удовольствием слушал сказки старушки-няни и написал так много несравненных, бунтарских, ярких произведений, он наконец нашел покой, и его звонкий заразительный смех уже никому больше не довелось услышать.

* * *

«Железный Царь» сдержал свое последнее обещание Пушкину. Своей собственной рукой он написал приказание принять следующие меры для обеспечения благополучия его семьи:

1. Заплатить все долги Пушкина (которые составили сумму, превышавшую 120 тысяч рублей).

2. Заложенное имение его отца очистить от долга.

3. Вдове назначить пенсию и дочерям по замужество.

4. Сыновей произвести в пажи и на воспитание каждого по 1500 рублей по вступление в службу.

5. Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей.

6. Выплатить единовременное пособие в размере 10 тысяч рублей.


Позже Император распорядился, чтобы были уничтожены любые произведения, наносящие оскорбление памяти поэта, чтобы адресованные ему письма были возвращены авторам, а собственные пушкинские заметки, включая те, что были предназначены для публикации в «Современнике», и тому подобные черновики были каталогизированы и сданы на хранение. Николай I повелел также возвратить в государственные архивы все документы, с которыми Пушкин работал.

Вслед за Пушкиным в 1841 году ушел из жизни и Лермонтов. В возрасте двадцати семи лет в диких горах Кавказа, столь любимых им, Лермонтов был убит на дуэли офицером, дерзко насмехавшимся над женщиной, за которой они оба ухаживали. Жутко сознавать, что поэт предвидел свою смерть. В одном из своих знаменитых стихотворений, «Сон», созданном в 1839 году, он писал:

В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь сочилася моя.

Что касается Гоголя, то он, оставив Россию всего за год до смерти Пушкина, в 1836 году, отправился в путешествие и за двенадцать беспокойных лет исколесил всю Европу, лишь изредка наведываясь в Россию. Гоголь предполагал, что «Мертвые души» составят трилогию, в которой будут три части: Ад, Чистилище и Рай. В Женеве, Париже и Риме писатель продолжал работу над первой частью, которую он в свое время прочел Пушкину. В 1839 году Гоголь вернулся в Санкт-Петербург и некоторое время жил в Зимнем дворце в квартире поэта Василия Жуковского, друга Гоголя и Пушкина и воспитателя наследника российского престола. Несмотря на литературный успех, Гоголь не вылезал из долгов и обычно жил за счет своих друзей. На сей раз добросердечный Жуковский упросил своего ученика, будущего Императора Александра II, одолжить Гоголю четыре тысячи рублей из своих карманных денег, чтобы тот смог вернуться в Италию. В 1842 году была наконец опубликована первая часть «Мертвых душ» с обложкой, нарисованной самим автором. Однако Гоголь покинул Москву до появления отзывов в печати и возобновил свое путешествие по Европе. Он все больше погружался в странное мистическое состояние, которое заставило его предпринять паломничество в Иерусалим. Писатель напряженно работал над вторым томом «Мертвых душ», безуспешно пытаясь ввести в свое произведение «положительные типы» и дважды уничтожал написанные варианты. Гоголь никогда не считал себя критиком недостатков общества и недоумевал, почему люди не могли этого понять. Писателя не интересовали отвлеченные споры об общественных идеалах, и он с изумлением и ужасом наблюдал за впечатлением, которое производил его роман; реакция совершенно не соответствовала его замыслу. В выдержках из писем «Выбранные места из переписки с друзьями», опубликованных в 1847 году, Гоголь защищал Царя и крепостное право и гневно высказывался по поводу либералов, которые превозносили его сатиры. Последние годы он провел в Одессе и Москве. Подпав под влияние одного фанатичного священника, убедившего писателя, что литературный труд — даже его друга Пушкина — дьявольская затея, он однажды ночью в феврале 1852 года сжег законченную рукопись второго тома «Мертвых душ». Затем, будучи во власти мистических видений, Гоголь отказался от еды, слег и через десять дней умер в возрасте сорока двух лет.

Гоголь часто испытывал подавленное состояние души. Он был одним из наиболее беспощадных критиков, обнажавших человеческие недостатки. Но Пушкин превзошел его и превзошел всех: несмотря на то, что поэта угнетало знание печальных и позорных сторон человеческой натуры, он всегда был способен видеть свет и радоваться жизни во всем ее великолепии. В одном из своих стихотворений Пушкин пророчески написал:

И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит….
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой…
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу…

Пушкин показал русским их самобытность, выразив характерные для народа, глубочайшие и наиболее ценимые им чувства. Русские отвечали поэту таким обожанием, которое никогда не выпадало на долю литератора ни в одной другой стране. И в наши дни любовь к Пушкину столь же велика; практически нет русского, который не смог бы процитировать некоторые его строки. Искрометная красота этих мелодичных стихов сравнима лишь с балетом, столь любимым поэтом. Его строки мерцают подобно крыльям бабочки; они грациозны, как поцелуй, запечатленный на женской руке. Пушкин придал русскому языку такое изящество и столь потрясающую точность, что волшебство его плавно льющихся, навевающих чувства и воспоминания строк практически не поддается переводу на другой язык. Не будет преувеличением сказать, что стоит выучить русский язык хотя бы только для того, чтобы читать Пушкина, ибо издание полного собрания его сочинений на английском языке — дело будущего.

По этой причине Пушкин никогда не был для иностранцев таким ярким представителем своей страны, как Достоевский, Толстой и Гоголь. Тем хуже этому миру. Анри Труайя писал в своей биографии Пушкина: «Для его соотечественников, независимо от эпохи, меняющейся моды и смены режимов, творчество Пушкина остается самым гениальным воплощением их сокровенных чаяний. В нем они видят вечный образ своей земли, простую линию горизонта, бесконечные дороги, ведущие в неизвестность, полет саней по лунному снегу, шелест листьев липы, запах чая, сирени и девичий смех. В нем они видят истинный дух своей нации, — не разочарованный и подавленный, как это представляется большинству иностранцев при чтении романов великих русских писателей, — но на редкость радостный, естественный и здоровый… Любовь поэта к жизни пробуждает желание жить».

Ведь именно Пушкин написал:

«Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

20. Валентин Серов. Выезд Петра II и цесаревны Елизаветы Петровны на охоту. 1900

21. Эгрет «Фонтан»: сапфиры и бриллианты. Все предметы (21–24) изготовлены в 1750-ых годах.

22. Входящие в комплект серьги с сапфирами и бриллиантами.

23. Серьги с рубинами и бриллиантами.

24. Букет, прикрепляемый к корсажу платья: золото, эмаль, желтые, розовые и белые бриллианты (часть комплекта, в который входили серьги и обруч для волос).

25. Купола церкви Екатерининского дворца.

26. Фасад Екатерининского дворца. Царское Село. Архитектор Франческо Барталомео Растрелли. 1752–1756.

27. Смольный собор. Санкт-Петербург. Архитектор Франческо Барталомео Растрелли. 1748–1764.

28. Дмитрий Левицкий. Портрет Екатерины Хрущовой и княжны Екатерины Хованской, во время репетиции пьесы в Смольном. 1773

29. Конный памятник Петру Великому («Медный всадник»). Санкт-Петербург. Этьен Морис Фальконе. 1782

30. Малый Эрмитаж. Санкт-Петербург. Архитектор Тома Валлен Деламот. 1764-75

31. Иеремия Позье. Императорская корона. 1762

32. Иван Аргунов. Портрет крестьянки. 1784

33. Григорий Шабанов. Помолвка. Фрагмент. 1777

34. Владимир Боровиковский. Портрет Екатерины Великой на прогулке в парке Царского Села. 1794

35. Дворцовая площадь. Санкт-Петербург.

36. Триумфальная арка. Здание Генерального штаба со стороны Дворцовой площади. Архитектор Карл Росси. 1829

37. Адмиралтейство. Санкт-Петербург. Архитектор Адреян Захаров

38. Вид на Мойку. Санкт-Перербург

39. Сфинкс, установленный перед зданием Академии художеств. Санкт-Петербург

40. Исаакиевский собор. Санкт-Петербург. Архитектор Огюст Монферран. 1818-1858

41. Зал Войны. Павловский дворец

42. Павловский дворец. Архитекторы Чарльз Камерон, Джакомо Кваренги, Винченца Бренна, Андрей Воронихин, Карл Росси. 1782-1825

43. Кабинет «Фонарик». Павловск. Архитектор Андрей Воронихин. 1807

44. Стальные шахматные фигуры. Андрей Суханов. 1782

45. Иван Шишкин. Корабельная роща. 1898

46. Иван Крамской. Мина Моисеев. Эскиз для портрета крестьянина. 1882

47. Храм Преображения Господня. Остров Кижи. 1714

48. Костюм крестьянки. Новгородская губерния. 1912

49. Изба. Фрагмент фронтона. Район Нижнего Новгорода. 1882

50. Деревянные игрушки. Гусар и дама. Деревня Богородское, Троице-Сергиев посад, Москва. XIX век

51. Деревянный чайник для умывания. Архангельск. XIX век

52. Прялки. XIX век

53. Деревянные ложки. Хохлома. XX век

54. Иван Билибин. Иллюстрация к сказке «Пойди туда, не знаю куда. Найди то, не знаю что»

55. Самовар-петушок. Медь и резьба по кости. Конец 1870-х

56. Вышивка на полотенце. Ярославская губерня. Начало XIX века

57. Орест Кипренский. Портрет Александра Пушкина. 1827

58. Карл Брюллов. Портрет княгини Елизаветы Салтыковой. 1841

59. Алексей Венецианов. После жатвы. Лето. 1830-е

60. Григорий Чернецов. Парад войск на Царицыном лугу. Санкт-Петербург. Фрагмент. 1831.


61. Орест Кипренский. Портрет полковника Давыдова. 1809

62. Григорий Гагарин. Бал у княгини М. Ф. Барятинской в Санкт-Петербурге. 1830

63. К. А. Ухтомский. Иорданская лестница. Зимний дворец. Санкт-Петербург

64. Адольф Ладюрнер. Гербовый зал (позже Белая галерея) в 1837 году Зимний дворец. Санкт-Петербург

65. Василий Садовников. Зимний дворец ночью. 1856

66. Василий Садовников. Нева и Петропавловская крепость. 1847

67. Ф. Хенен. Катание на санях с пристяжной. Санкт-Петербург. Около 1912

68. Ф. Хенен. Вырубка льда на Неве. Санкт-Петербург. Около 1912

69. Ф. Хенен. Рынок мороженого мяса. Около 1912

70. Исаак Левитан. Озеро. Россия. 1899-1900

71. Илья Репин. На дерновой скамье. 1876

72. Борис Кустодиев. Ярмарка. 1906

73. Иван Крамской. Портрет Льва Толстого. 1873

74. Василий Перов. Портрет Федора Достоевского. 1872

75. Илья Репин. Портрет Модеста Мусоргского. 1881

17. СНЕЖНЫЙ ВАВИЛОН

… В ГРАНИТ ОДЕЛАСЯ НЕВА;

МОСТЫ ПОВИСЛИ НАД ВОДАМИ;

ТЕМНО-ЗЕЛЕНЫМИ САДАМИ

ЕЕ ПОКРЫЛИСЬ ОСТРОВА,

И ПЕРЕД МЛАДШЕЮ СТОЛИЦЕЙ

ПОМЕРКЛА СТАРАЯ МОСКВА,

КАК ПЕРЕД НОВОЮ ЦАРИЦЕЙ

ПОРФИРОНОСНАЯ ВДОВА…

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ПЕТРА ТВОРЕНЬЕ,

ЛЮБЛЮ ТВОЙ СТРОГИЙ, СТРОЙНЫЙ ВИД…


… ТВОИХ ЗАДУМЧИВЫХ НОЧЕЙ

ПРОЗРАЧНЫЙ СУМРАК, БЛЕСК БЕЗЛУННЫЙ…

АЛЕКСАНДР ПУШКИН. МЕДНЫЙ ВСАДНИК

БОЖЕ МОЙ! СТУК, ГРОМ, БЛЕСК; ПО ОБЕИМ СТОРОНАМ ГРОМОЗДЯТСЯ ЧЕТЫРЕХЭТАЖНЫЕ СТЕНЫ; СТУК КОПЫТ КОНЯ, ЗВУК КОЛЕСА ОТЗЫВАЛИСЬ ГРОМОМ И ОТДАВАЛИСЬ С ЧЕТЫРЕХ СТОРОН; ДОМА РОСЛИ И БУДТО ПОДЫМАЛИСЬ ИЗ ЗЕМЛИ НА КАЖДОМ ШАГУ; МОСТЫ ДРОЖАЛИ; КАРЕТЫ ЛЕТАЛИ; ИЗВОЗЧИКИ, ФОРЕЙТОРЫ КРИЧАЛИ; СНЕГ СВИСТЕЛ ПОД ТЫСЯЧЬЮ ЛЕТЯЩИХ СО ВСЕХ СТОРОН САНЕЙ; ПЕШЕХОДЫ ЖАЛИСЬ И ТЕСНИЛИСЬ ПОД ДОМАМИ, УНИЗАННЫМИ ПЛОШКАМИ, И ОГРОМНЫЕ ТЕНИ ИХ МЕЛЬКАЛИ ПО СТЕНАМ, ДОСЯГАЯ ГОЛОВОЮ ТРУБ И КРЫШ.

НИКОЛАЙ ГОГОЛЬ. НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

Пушкин и Гоголь были первыми, увековечившими образ Санкт-Петербурга в своих произведениях, и они оказались во главе целой плеяды творцов, которых вдохновляла и покоряла особая аура столицы, возведенной Петром Великим на северных болотах.

Санкт-Петербург совсем юн — он моложе Нью-Йорка, современник Нового Орлеана. Это волшебный город, порождающий мифы, мечты и искусство, как немногие города мира. В девятнадцатом веке он был одной из самых космополитических и блестящих столиц Европы, и его называли «Снежным Вавилоном», «Северной Венецией», «Северной Пальмирой». Когда французский поэт Теофиль Готье впервые увидел с палубы парохода, приближавшегося к Петербургу, протяженную небесную линию города, разрываемую золотыми шпилями и куполами, он воскликнул: «Нет ничего прекраснее этого города в золоте на фоне серебристого горизонта, где небо хранит бледность зари».

Величественные здания города, поражавшие глаз своей благородной палитрой, желтые, бирюзовые, зеленые, оранжевые и красные, широкие проспекты и просторные площади, как бы созданные для парадов и смотров; быстрая река, каналы в туманной дымке, шелестящие листвой зеленые острова и парки, — все придавало российской столице неповторимую загадочность и очарование. Но как любой великий город, Санкт-Петербург — это не просто собрание замечательных зданий и памятников, он прежде всего — состояние души. Облик города, чудом возникшего на северных широтах, порожден слиянием художественных вкусов Востока и Запада; он вызывает у европейцев особое романтическое настроение. Петербург родился в результате столкновения двух культур, и напряжение, порожденное их противоборством, стало источником, даровавшим жизнь поколениям творцов. В этом городе, парящем между водой и небом, мерцающем в переливчатом свете летних белых ночей или погруженном в хмурую зимнюю тьму, человеческие отношения приобретают странную глубину и напряженность. Это был город властителей, искателей приключений, государственных мужей и придворной знати. Это был также город мечтателей, поэтов и художников.

Пушкин, Гоголь, Достоевский и Толстой — все они считали, что их читателям хорошо знакома бурлящая, шумная жизнь Санкт-Петербурга. Герои их произведений бродили по улицам этого города, смешивались с рыночной толпой, прогуливались по паркам, переживали сердечные муки в бальных залах и великосветских салонах. Во дворах-колодцах и закоулках Петербурга разыгрывались настоящие драмы. Достоевский называл Санкт-Петербург «самым умышленным и отвлеченным городом в мире», а поэт Александр Блок считал его отправным пунктом в вечность.

Подобно Венеции, Санкт-Петербург — это город водной стихии, и его жизнь неразрывно связана с рекой. Петр Великий хотел создать центр российской столицы на Городском острове, но из-за частых наводнений было принято решение перенести его на материковую часть. В течение восемнадцатого-девятнадцатого веков Санкт-Петербург быстро рос[42]. Он осваивал многочисленные острова невской дельты, каждый из которых обладал собственным характером и жил своей жизнью.

Большая Нева — река, достигающая 1300 метров в ширину, — на протяжении пяти километров проходила по городу и отделяла материковую часть от двух самых больших островов — Васильевского и Городского. Рукава Невы вьются между другими многочисленными островами и островками дельты. В устье река имеет шесть выходов к морю. Как и Нил, Нева была источником жизни для селившихся на ее берегах людей. Всю необходимую жителям города воду они брали в реке, так как в этих заболоченных местах не существовало поблизости других чистых источников. В середине девятнадцатого века вода в Неве, на всем ее протяжении от истока до устья, считалась самой чистой по сравнению с другими реками. Люди, возвратившись домой из поездок, всегда радовались, что они опять могут пить такую воду. Императору Александру I присылали во время его путешествий бутылки с невской водой. На этой воде замечательно заваривались чай и кофе, а пиво, приготовленное на ней, рассылали по всей Империи.[43] Привычная повседневная городская картина не мыслилась без лошадей, запряженных в повозки, на которых помещали огромные бочки с водой. Зимой во льду делали большие проруби, чтобы добывать драгоценную чистую воду. Женщины круглый год стирали белье в реке и каналах, и для этой цели строились специальные мостки.

С середины ноября на шесть месяцев жизненно важная артерия города покрывалась льдом, превращаясь в сверкающий ледяной путь. Лучшие дорожки по льду через Неву отмечались рядами небольших елок. Деревянные спуски, украшенные вырубленными изо льда колоннами и балюстрадами, устраивали с берегов реки, чтобы сани могли легко переехать на другую сторону. На Неве было целое производство, связанное с добычей льда. Русские использовали огромное количество льда в домашнем хозяйстве. Они любили охлаждать льдом напитки, пить замороженные соки, которые продавали в течение всего лета на улицах городов. Жители России пили охлажденные льдом воду, вино, пиво и даже, к удивлению иностранцев, чай со льдом. Так как лето в этих краях очень короткое, но жаркое, все, даже крестьяне, имели собственные погреба, и русские не могли себе представить, как можно содержать хозяйство без ледника. В Санкт-Петербурге были тысячи таких погребов, и каждую зиму с Невы вывозили до пятисот тысяч саней со льдом. Можно было видеть, как выезжали на берег длинные вереницы саней, нагруженных льдом, и тысячи человек занимались его рубкой во многих местах на всех рукавах Невы. Они вырубали и поднимали огромные, сверкавшие на солнце блоки, которые использовались для того, чтобы обложить стены погребов. Лед в погребах не таял даже летом.

Обычно не ранее апреля, а в редких случаях — в конце марта, вода в реке прогревалась настолько, чтобы взломать лед. Этого события все нетерпеливо ждали. Многие держали пари и ставили огромные суммы, пытаясь угадать точный день вскрытия реки, происходившего обычно между 6 и 14 апреля. Это зрелище доставляло огромную радость всем жителям города. Как, только лед вскрывался, с Петропавловской крепости палили пушки, возвещая о счастливом дне. Комендант крепости, надев ордена и знаки отличия, в сопровождении офицеров входил на борт великолепно убранного катера и переплывал на другой берег реки, к Зимнему дворцу, чтобы доставить Императору чистую невскую воду в красивом хрустальном кубке. Комендант подносил кубок Императору в знак наступившей весны, извещая его о том, что власть зимы закончилась, и река опять освободилась. Император выпивал воду за процветание столицы и возвращал коменданту кубок, наполненный золотыми монетами. Привлеченные громом пушек жители стекались к берегам реки, чтобы полюбоваться тем, как комендант в отделанном позолотой катере переплывает Неву. После того, как катер успешно достигал пристани у Петропавловской крепости, на Неве появлялось множество весельных судов.

В середине девятнадцатого века через петербургские реки и каналы было перекинуто более шестидесяти мостов, но из-за ледостава и ледохода было сложно строить постоянные мосты через Неву. Реку и ее рукава перекрывали только шесть деревянных понтонных мостов, состоявших из отдельных секций, размещенных на барках, или плашкоутах. Не составляло большого труда в течение нескольких часов разобрать такой мост или установить его снова. Летом понтонные мосты удерживались с помощью спущенных якорей и швартовки к опорам. Когда Нева замерзала, мосты разбирали на части, а затем некоторые из них снова устанавливали поверх льда. После того, как выстрелы пушек с Петропавловской крепости извещали о том, что лед тронулся, мосты убирали, и на короткое время единственным способом сообщения между двумя берегами реки и островами оставались лодки. Чтобы перебраться через реку, некоторые отчаянные смельчаки прыгали с льдины на льдину. Как только вода очищалась ото льда, на Неве вновь, как по мановению волшебной палочки, появлялись понтонные мосты. Иногда во время ледохода мосты собирали и разбирали по несколько раз на дню.[44]

Суда, прибывавшие из разных стран, ждали того момента, когда лед тронется и они смогут войти в город. В такой день суда под парусами с высокими мачтами и пароходы из Америки и Швеции, из Голландии и Англии и из других стран торжественно проходили вверх по Неве, в то время как россияне проплывали в обратном направлении на плотах и баржах. Леса мачт вновь вырастали вдоль набережных, на которых толпились шкиперы и матросы буквально изо всех стран мира. Суда ежечасно привозили что-то новое и удивительное — небольших попугайчиков и крупных ара, апельсины, устрицы и разные модные новинки.

Весной и летом реки и каналы были заполнены лодками, большими и маленькими, парусными и весельными. В 1842 году торговцы для доставки своих товаров наняли более тысячи лодок. Отделанные позолотой прогулочные суда состоятельных горожан были обиты бархатом и покрыты шелковыми балдахинами. Лодочники облачались в ливреи; те, что служили у богача князя Юсупова, носили великолепно расшитые камзолы вишневого цвета и шляпы с перьями. В распоряжении министров, Адмиралтейства и различных канцелярий имелись свои специальные лодки, и лодочники на них носили особую форму. Для рядовых жителей по всему городу были устроены причалы; в конце девятнадцатого века переправа на другой берег Невы стоила четыре копейки, а через канал — копейку. Коль писал: «Большинство этих лодок открытые, в каждой по два гребца, а крупные суда — крытые, с шестью, десятью или двенадцатью гребцами, весьма искусными в своей профессии. Обычно они развлекают пассажиров пением или музыкой за дополнительную плату».

Зимой и летом в Неве ловилось огромное количество рыбы. Кроме того, рыбу завозили из других регионов, в том числе стерлядь с Волги. Русские славились умением ловить, заготавливать и продавать рыбу. Вдоль рек и каналов Санкт-Петербурга, особенно на Мойке, на плотах, бросивших якорь неподалеку от берега, располагались маленькие ярко окрашенные домики. К плотам с берега вели небольшие мостки. Здесь торговали рыбой, и эти сооружения назывались садками. Внутри домика, по обе стороны основного помещения располагались две комнаты — одна для приказчиков и рабочих, а вторая — для посетителей, которые приходили, чтобы посидеть за столиками и поесть икры. Центральная комната была заполнена копченой и соленой рыбой, подвешенной, как писал Коль, «подобно окорокам и колбасам в Вестфалии». В углу перед большими иконами горели лампадки, и это выглядело, по словам Коля, так «будто вы находились в храме некой речной богини, а подвешенная рыба казалась подношением ей». Кроме копчения и соления, русские использовали еще один способ заготовки рыбы, который был совершенно не известен в Европе — замораживание. Большие ящики, похожие на лари для хранения муки, были заполнены мороженой рыбой — палтусом, сельдью из Архангельска и с Ладожского озера. За домиками в огромных чанах, спущенных в воду, держали живую рыбу. Русские были большими ценителями рыбных блюд и предпочитали готовить их из свежей рыбы, поэтому в садках продавали, например, живых осетров с Волги.

Город поражал своими размерами и необъятностью открытого пространства. Он был наполнен свежим воздухом, светом и радовал новизной. Улицы Петербурга были широкими, места, отведенные для торговли и отдыха горожан, хорошо спланированными, дворы просторными, а дома — вместительными. Коль писал: «В Лондоне, в Париже и в некоторых городах Германии существуют кварталы, которые кажутся настоящим пристанищем нищеты и голода… где дома выглядят такими же убогими и жалкими, как и их обитатели. Такого вы не встретите в Петербурге. Распространенное у нас представление о том, что в русских городах великолепные дворцы и убогие хижины соседствуют друг с другом, основано на ложном свидетельстве или недоразумении. Ни в одном русском городе, где бы он ни находился, не существует такого разительного контраста между нищетой и роскошью, который можно наблюдать в каждом городе Западной Европы».

Даже в середине девятнадцатого века многие русские, включая зажиточных горожан, все еще предпочитали строить дома из дерева. Наряду с этим русские использовали кирпич и штукатурку, а мрамор и гранит — только в случае, если их принуждали к этому, так как влага просачивалась сквозь гранитные блоки и в жестокие, холодные зимы стены промерзали и трескались.

Из-за непродолжительности северного лета и нетерпеливости русских дома возводились с поразительной скоростью, почти так же быстро, как театральные декорации. Россияне очень любили менять убранство зданий; считалось, что для какого-нибудь праздника ничего не стоит заменить двери, окна или даже полностью разобрать одну из стен. Несмотря на холодный климат, окна в домах делали широкими; русские любили большие стеклянные плоскости, которые придавали их домам, по словам Коля, «вид хрустальных дворцов».

Некоторые здания Санкт-Петербурга были огромными, и в них могли жить несколько тысяч обитателей — Зимний дворец вмещал шесть тысяч человек, Военный госпиталь — четыре тысячи; Кадетский корпус был рассчитан на несколько тысяч воспитанников. Довольно рано петербуржцы стали отдавать предпочтение большим квартирам перед частными домами. Еще в начале девятнадцатого века при отделке таких колоссальных апартаментов реализовывалось множество современных идей — свободная планировка, центральная система отопления, бездымные камины, примыкающие друг к другу гостиная и спальня, просторные прихожие и висячие декоративные растения. Плата за квартиру включала суммы за воду, за освещение внутренних помещений и дворов, а также за расход дров для печей и плиты в кухне. Воду доставляли в больших бочках, и во дворах всегда строили бани с парилками, которые отапливались дровами. Русские считали совершенно неприемлемым плескаться в грязной воде в ванне, как это делали европейцы.

Длинные низкие строения иногда растягивались на несколько кварталов; обычно к ним примыкали дворовые флигели. Дома соединялись между собой, образуя знаменитые, описанные в произведениях Достоевского внутренние петербургские дворы — иные настолько просторные, что в них мог провести учения кавалерийский полк. В таких огромных жилых комплексах обитали самые разные люди. Коль так рассказывает об одном из домов: «По одну сторону на первом этаже располагались прилавки базара, по другую — ряд немецких, французских и английских лавок. На втором этаже проживали два сенатора и семьи нескольких состоятельных частных лиц. На третьем находилась школа с пансионом для учеников и квартирами преподавателей, а со стороны двора, кроме многих безымянных и неприметных людей, обитало несколько майоров и полковников, вышедших в отставку генералов, армянский и немецкий священники.»

В каждом из этих домов имелся своего рода ангел-хранитель, «сторожевой пес» и смотритель в одном лице, называвшийся дворником; зачастую им был отставной солдат. Он следил за чистотой двора, наблюдал за тем, чтобы на крыше не скапливался снег, привозил с реки воду и являлся по звонку любого жителя днем и ночью. Другой колоритной фигурой был будочник, то есть обыкновенный полицейский, сидевший в небольшой будке на углу; при необходимости его всегда можно было позвать.

В связи с тем, что постройки в городах были в основном деревянными, огонь представлял большую опасность для населения. Готье горько жаловался, что ему никак не удавалось выкурить любимую сигару, так как курение на улицах Петербурга было запрещено. Однажды ему пришлось спрятать зажженную сигару под рукав, и она сразу погасла. Пожилые дозорные постоянно прохаживались по круглым площадкам каланчей, возведенных во всех частях города. Они всегда были готовы вывесить красные флаги, когда наступала опасность наводнения, а для оповещения о пожаре черные шары — днем или зажженные красные фонари — ночью.

Санкт-Петербург был оживленным интернациональным городом. Гул многоязычного говора оживлял улицы столицы. Вдоль широких проспектов прогуливались люди изо всех уголков Европы и Азии: черные, желтые, белые лица, представители всех рас в самых разнообразных костюмах многих народов Земли. Здесь были английские и американские шкиперы, светловолосые норвежцы, разодетые в шелка бухарцы и персы, индийцы, китайцы с длинными черными косичками, белозубые арабы и коренастые немцы.

В российской столице иностранцев встречали с русским гостеприимством, и в течение всего девятнадцатого века они прибывали сюда широким потоком в поисках счастья или просто желая увидеть этот город. Приезжали люди из всех слоев общества — солдаты и посланники, учителя и гувернантки, писатели и художники, торговцы и ремесленники. Многие из них оставили подробные и живые описания своего пребывания в Петербурге, рассказывая о своих впечатлениях, вплоть до мельчайших деталей быта.

Те иностранцы, которые принимали решение обосноваться в Санкт-Петербурге и работать здесь, получали целый ряд привилегий. В городе существовали поселения англичан, французов, шведов и немцев, занимавших самые разные посты, начиная от министра и кончая пекарем. В столице эти иностранцы создавали свои театры, клубы и газеты. В открытом и дружелюбном русском обществе границы между классами не соблюдались так строго, как во Франции или в Англии. Здесь вовсе не считалось зазорным заниматься торговлей, и многие элегантные портные или купцы в бальных залах свободно смешивались в толпе со своими заказчиками из высшего света. Немало иностранных торговцев сколотили в Петербурге капитал и выдали своих дочерей замуж за аристократов.

Большую часть городского населения Петербурга составляли приезжие, поскольку сюда устремлялись жители всех уголков Российской империи. Различные мундиры казаков и гренадер, кирасир и улан соседствовали с красными и синими сарафанами и цветастыми платками крестьянских девушек, с синими кафтанами извозчиков и купцов. Кормилицы одевались в особые костюмы, которые по традиции продолжали носить до самой революции: ярко синий сарафан, если нянька кормила мальчика, и красный, если ее подопечной была девочка. Одежда кормилицы расшивалась золотыми нитями, а на ее голове красовался кокошник из красного или синего бархата в виде диадемы. Они заплетали волосы в две длинные косы, которые спускались по спине, а на шее часто носили большие янтарные бусы, так как русские полагали, что янтарь предохраняет от болезней.

Невский проспект был оживленным центром городской жизни. Эта широкая улица, длиною почти в пять километров, пролегала от бело-желтого здания Адмиралтейства, увенчанного золоченым шпилем, до Александро-Невской лавры. Она пересекала город и тянулась от жилищ богачей до кварталов бедняков. Каждый иностранец, приехав в Петербург, первым делом отправлялся на прогулку по Невскому проспекту. Окрестности монастыря напоминали сельскую местность своими деревянными домиками в старинном русском стиле, раскрашенными в красный и желтый цвета, со складами и кузницами и Зимним рынком, где продавались сани и крестьянские возки. От Аничкова дворца до Адмиралтейства простирался самый респектабельный и нарядный участок проспекта, где особенно любили прогуливаться горожане. Они предпочитали северную, или «солнечную» сторону, и поэтому арендная плата лавочников на «солнечной» стороне проспекта была более высокой.

Гости города обычно приходили в восторг от обилия и оригинальности вывесок магазинов, особого вида народного искусства. На вывесках кириллицей затейливо выводились названия, золотистым цветом на небесно-голубом или черном фоне, а рядом, для удобства иностранцев, помещали перевод на французский или немецкий. На тот случай, если кто-то не мог понять названия ни на одном из этих трех языков, товар, предлагаемый в магазине, представлялся на вывеске в виде либо яркой картинки, либо искусно вырезанного изображения. Банки с икрой, окорок, колбасы, говяжьи языки — у мясной лавки; на вывеске магазинчика по продаже ламп изображались образцы этого товара. Все цирюльники помещали над входом в свое заведение одинаковые картинки: дама, потерявшая сознание, откинулась на спинку стула; перед ней стоит цирюльник, который делает ей кровопускание, а рядом — мальчик с тазом в руках; в это же самое время бреют сидящего неподалеку мужчину. Вокруг этой сценки изображен инструмент для сверления зубов и медицинские склянки. На рекламах кофеен была показана группа людей, потягивавших кофе и куривших сигары. Ювелиры помещали на вывесках целый ряд министров, грудь и пальцы которых украшали бриллианты и золотые кресты. На мясных лавках были изображения быков, коров и овец; булочник демонстрировал все сорта хлеба; кружевницы выставляли напоказ чепчики и пышные наряды. Русские очень гордились своими вывесками, и улицы, благодаря этой причудливой рекламе, выполненной с богатым воображением, выглядели весьма забавно.

Вывески, украшенные огромными гроздьями белого и черного винограда, объявляли о двух с половиной сотнях винных погребков, располагавшихся вдоль Невского проспекта и в разных других районах города, где продавались французские, английские, голландские и рейнские вина. Русские были столь тонкими ценителями виноградных вин, что до революции половина производимого во Франции вина расходилась в России. По всей стране в ту пору между поставщиками и владельцами винных погребов было принято соглашение: бутылки аккуратно обертывались в бумагу и поставлялись с несколькими ярлыками, на которых писали названия вина и фирмы, место изготовления, а также адрес поставщика, доставившего партию товара. Во многих винных погребах имелось специальное помещение для дегустации. Некоторые из погребков были весьма элегантны, и там посетители могли насладиться шампанским, в то время как в других, предназначенных для обычной публики, подавали пиво, водку и вино. Стены таких заведений были увешаны популярными в народе лубками, раскрашенными в яркие цвета, с изображениями Бога, рая, ада и сотворения мира. По-видимому, они должны были служить деликатным напоминанием о нормах поведения и быстротечности жизни.

Под вывесками находились прекрасно оформленные витрины магазинов, в которых, по русскому обычаю, выставлялись самые разнообразные предметы, начиная от сушеных фруктов и грибов до золота и серебра. В витринах аптек обычно помещали огромные шаровидные сосуды, наполненные ярко-синей, красной или желтой жидкостью. Когда позади них устанавливали источник света, эти сосуды напоминали китайские фонарики, и их можно было видеть ночью с большого расстояния. В бакалейных магазинах с большим художественным вкусом расставляли хрустальные вазы, наполненные кофейными зернами, а вдоль стен — ящики из красного дерева с сахарными головами, накрытые стеклянными колпаками в форме колокола.

Вдоль Невского проспекта выстроились церкви самых разных конфессий. Сам Петр Великий выделил землю для их строительства. В 1858 году Теофиль Готье на Невском заметил голландскую, лютеранскую, католическую, армянскую и финскую церкви, а также православные храмы, как старообрядцев, так и приверженцев новой веры. Он писал: «Нет ни одного вероисповедания, которое не имело бы своего храма на этой широкой улице, все отправляют свои богослужения в полной свободе». Терпимость русских к любой религии и милосердие как главная добродетель верующих были характерны для всех слоев общества, и это обстоятельство с удивлением отмечали в своих воспоминаниях многие иностранцы, посетившие Россию в середине девятнадцатого века. Коль рассказывал: «В столице России вы найдете храмы самых разных религий, где прихожане, по примеру предков, беспрепятственно поклоняются своему Богу, и верующие не ощущают в Петербурге таких ограничений, как жители современного Рима или германоязычной Вены, они чувствуют себя даже свободнее, чем в любом центре католической, лютеранской, православной или мусульманской веры.» Различия в религии, по мнению Коля, определяли внешний вид публики даже в большей степени, чем превратности изменчивого климата. По пятницам — в мусульманский выходной, на улицах мелькали чалмы и черные бороды персов, бритые головы татар; в субботу — черные шелковые кафтаны евреев. В воскресенье улицы заполняли православные. (Колю было особенно приятно наблюдать за немецкими семьями, шедшими с молитвенниками подмышкой.) В католические праздники на прогулки выходили поляки, литовцы, французы и австрийцы. В другие дни тысячи колоколов православных церквей созывали верующих в храмы, и тогда город наполнялся гулом, повсюду пестрели ярко-красные, зеленые, желтые, фиолетовые и синие одежды жен и дочерей русских купцов. В дни тезоименитств или государственных праздников, писал, Коль, — «все костюмы, все цвета, все модные фасоны от Пекина до Парижа появлялись на улицах». Это, по его словам, выглядело так, будто Ноев ковчег сел на мель в Неве и на берег сошли все его обитатели.

Фешенебельные иностранные магазины располагались на Невском проспекте, в Адмиралтейской части. Английский магазин, открытый в самой оживленной и богатой части города, неподалеку от Зимнего дворца, был основан одним англичанином в конце восемнадцатого века, но к середине девятнадцатого столетия его владельцами стали русские. В этом огромном магазине, одном из самых больших в Европе, продавалось абсолютно все. Целые залы отводились для определенных товаров: в одном торговали ювелирными изделиями, в другом — одеждой из твида компании Харрис; здесь же можно было купить английское мыло, перчатки и чулки из Лондона; в другом отделении предлагались предметы туалета из Парижа и Вены. В магазине продавались изделия из бронзы и серебра, шелковые ткани и зонты, чернила, сургуч и даже черная краска для печей в бутылках с изящными красочными этикетками. На некотором расстоянии от Английского находился магазин Кабассю, который специализировался на продаже французских перчаток, галстуков и носовых платков. На противоположной стороне улицы располагался магазин Брокара, и каждый раз, когда открывалась входная дверь, из него исходил аромат великолепных французских духов и мыла, предлагавшихся там в большом ассортименте.

Неподалеку находились голландский магазинАи Petit Bazaar[45] и знаменитый магазин мебели Гамбса — оба на «солнечной» стороне проспекта. В мастерской Гамбса изготавливали все виды отличной мебели; ее украшала восхитительная резьба по дереву, которой особенно славились русские. В магазине-мастерской Гамбса работало пять-шесть десятков искусных столяров-краснодеревщиков, а также скульпторы, художники и резчики. Несколько торговых залов были заполнены товарами для путешествий, — предметами одной из специализаций Гамбса («вещи, имевшие немаловажное значение в России», — отмечал Коль). Там продавали раскладные кровати, которые вместе с подушками можно было упаковать в ящик около метра длиной, шириной пятнадцать и высотой — десять сантиметров. Были здесь и походные палатки вместе с набором стульев, столов и других удобных в пути принадлежностей, которые помещались в один сундук Рядом с магазином Гамбса располагалась известная французская кондитерская Aux Gourmets[46], а неподалеку от Публичной библиотеки — знаменитая булочная Филиппова, где продавалось до пятидесяти разновидностей хлеба и пирожки двадцати различных сортов.

Семена, посеянные Петром Великим, дали плоды. Рабочие с гобеленовой фабрики, которых царь пригласил в свое время из Франции для работы в России, давно уже умерли. Но русские создали местное производство декоративных тканей и достигли в нем большого успеха. Фарфоровая мануфактура Императрицы Елизаветы славилась по всей Европе. В Петербурге изготавливались огромные зеркала превосходного качества и большие оконные стекла. Заимствованные в Европе отрасли производства достигали более высокой степени совершенства в России. Лучшим сургучом в Европе наряду с английским считался петербургский. В 1814 году Александр I пригласил в Россию специалистов по изготовлению бумаги из Англии. Они построили фабрику и завезли иностранное оборудование. Через двадцать лет русские научились производить лучшие сорта бумаги, в том числе тонированной для billet doux[47] и множество других разновидностей. Причем бумагу, изготовленную в России, продавали в Англии и даже в Америке. «Это странно», — замечал Коль, — «но нигде не обмениваются более изящными письмами, чем в России. Почтовая бумага здесь самого высокого качества, каллиграфия безукоризненна, а конверты всегда аккуратны и красивы. В самых захудалых русских канцелярских магазинах Вы найдете то, за чем Вам пришлось бы тщетно охотиться даже в крупных немецких городах. В продаже всегда имеются конверты как прекрасного качества, так и дешевые, из грубой бумаги.»

Коль, который неутомимо посещал разные фабрики, гостеприимно принимавшие иностранцев, как-то пошел посмотреть и на производство бумаги. Он увидел там восемьсот рабочих, бывших воспитанников санкт-петербургских приютов. На них была белая, как снег, одежда, напоминавшая форму поваров, и колпаки из бумаги, сделанные каждым самостоятельно с большой изобретательностью.

На Невском проспекте и в других фешенебельных частях города, также как и в Москве, располагались превосходные специализированные магазины по продаже чая. Золотыми буквами на витринах писали: «Здесь продаются все сорта китайского чая». С того времени, когда Царь Алексей в семнадцатом веке ввез в Россию чай из Китая, русские превратились в страстных любителей этого напитка. «Как только путешественник пересечет границу и окажется в России, он сразу почувствует аромат замечательного чая, которым его будут угощать на каждом шагу, — писал Коль. — Чай — один из могущественных кумиров России… ежедневный утренний и вечерний напиток, как непременное «Господи, помилуй» их утренних и вечерних молитв». Кто хотя бы раз попробовал настоящий чай, доставляемый китайскими караванами, какой пьют в России, тот никогда его не забудет; «ту бурду, которую мы называем чаем, русские едва ли сочли бы возможным пить».

Посещение одного из таких чайных магазинов было похоже на путешествие в Китай. Поскольку чай — жизненно важный напиток для россиян, люди, принадлежавшие к знати, обычно сами совершали покупку чая, так что магазины обставлялись столь же элегантно, как и гостиные. Мебель и все предметы убранства были китайской работы: китайские ковры покрывали полы, стены обивали вышитыми шелковыми панно. И всю эту экзотику освещали китайские фонарики, создавая иллюзию лунного света. Воздух был напоен восхитительным ароматом чая. Разнообразие сортов и названий достигало нескольких сотен, и поэтому ценники, высылаемые клиентам, походили на ботанические каталоги. Чай был расфасован по самым разнообразным коробочкам, которые стояли рядами, наподобие книг в библиотеке. В маленьких коробочках, называемых китайцами lansin, ценные сорта чая были завернуты в мягкую бумагу, а затем в свинцовую фольгу, чтобы не пропал аромат чая. Лансин укладывали в раскрашенные и лакированные шкатулки. Шкатулки с самыми дорогими сортами чая украшали барельефы с изображением сцен из китайских поединков в боевом искусстве и монгольских баталий.

Хотя чай в этих очаровательных магазинах служил основным предметом торговли, там продавались и другие товары — цветные картинки, трубки и чайные сервизы, мозаичные и резные деревянные изделия, китайская бумага, гладкая, как бархат, расшитые золотыми нитями, тонкие, как паутина, китайские шелка. Тут были механические куклы и игрушки изящнейшей работы. Владельцы магазинов разрешали покупателям заводить их. И тогда игрушечный джентльмен ехал на слоне, а другой перелетал через стол на драконе. Русские обожали эти забавные китайские игрушки.

В дополнение ко всем специализированным чайным магазинам по всему городу и по всей России были открыты чайные для простого люда. Они объявляли о себе яркими разноцветными вывесками, на которых на синем фоне изображался самовар в окружении белых чашек. В такие чайные обычно заглядывали извозчики, крестьяне и купцы. Они рассаживались группами за небольшими, расставленными рядами столами и оживленно беседовали, попивая из стаканов чай с сахаром вприкуску, по обыкновению простолюдинов.

Лучшие иностранные книжные магазины, в которых покупателям предлагались наряду с последними новинками и классические произведения их национальной литературы, также в большинстве своем располагались на Невском. Старая фирма Биреф и Гард продавала немецкие и французские книги. У Вольфа можно было купить книги, журналы и газеты на семи языках. Плюшар был лучшим издателем и продавцом литературы на французском. Смирдин держал престижный магазин русских книг, и в нем была широко представлена русская литература, а выпущенные им книги отличались особым изяществом. Смирдин издавал Пушкина и Гоголя, а также многих других авторов. В его магазине известные писатели и поэты часто встречались за завтраком и обсуждали вопросы литературы.

Любовь к чтению была так велика, что Коль писал в 1842 году: «Если что-либо и вызывает удивление иностранцев в Петербурге, так это прежде всего необычайная тяга к чтению в среде русской прислуги. Большинство прихожих в домах петербургской знати, где постоянно находятся ожидающие господ слуги, выглядят как читальные залы библиотеки; все собравшиеся там увлечены чтением книг. Самая обычная картина, которая предстает взору посетителя — это шесть- восемь человек, сидящие в разных углах, углубившись в чтение. И если это само по себе поражает иностранцев, предполагавших найти в этой стране лишь варварство, лень и невежество, то каково же будет их удивление, если они узнают, что именно читает прислуга. Это Мемуары Буриенна, История государства Российского Карамзина, Очерк универсальной истории Полевого, Басни Крылова, перевод Энеиды Вергилия — вот заголовки, которые предстанут взору интересующегося приезжего. Сегодня в России выпускается достаточно книг, чтобы ознакомить прилежного читателя со всеми стоящими новинками, а книжный рынок и библиотеки Петербурга мгновенно распространяют их.»

Общее количество имевшихся в продаже книг во многих магазинах Москвы и Санкт-Петербурга зачастую превышало 100 000 экземпляров. Книги популярных авторов стоили весьма дорого. Некоторые русские писатели за деньги, выручаемые от продажи своих сочинений, покупали поместья в несколько квадратных километров. Знаменитые литераторы получали от пяти до семи тысяч рублей за согласие публиковаться в популярных журналах и периодических изданиях, число подписчиков которых превышало двадцать тысяч.

Модным временем променада по знаменитому проспекту был промежуток между полуднем и двумя часами дня, когда дамы после завтрака выезжали в магазины. Мужчины выходили, чтобы повстречаться с ними и засвидетельствовать свое почтение. Затем, между двумя и тремя часами, после ежедневного военного смотра, когда биржа уже закрывалась и коммерческая деятельность замирала, светская публика прогуливалась вдоль Невы по Английской набережной и перед Адмиралтейством.

Некоторые экстравагантные чудаки взяли себе за правило показываться на этой набережной каждый день — один барон, столь толстый, что говорили, будто бы он не видел пальцев своих ног уже тридцать лет; молодой человек, который принял за правило всегда прогуливаться без шляпы, и еще один господин, одевавшийся в середине девятнадцатого века в стиле времен императора Павла: на голове его красовался пышный парик, а в руках была прогулочная трость с серебряным набалдашником. Александр I предпочитал совершать променады по Дворцовой набережной перед Зимнем дворцом. Во время своих ежедневных прогулок он иногда встречался с Джоном Квинси Адамсом, послом Америки, и вежливо расспрашивал его о жизни в Санкт-Петербурге. Николай I больше любил Английскую набережную, и там он свободно прохаживался с семьей среди своих подданных в сопровождении двух огромных лакеев, одетых в красные ливреи. Эти лакеи всегда были рядом с Императрицей, куда бы она ни отправлялась; они несли ее вещи, а также открывали перед ней двери.

* * *

Чтобы горожане, заполнявшие Невский проспект, могли вовремя попасть к месту своего назначения и выполнить различные поручения, в Петербурге существовала целая армия извозчиков и кучеров. Эти лица были поистине столь характерной и живописной частью российской жизни, что про них складывались песни и сказания, о них непременно рассказывали в своих воспоминаниях все путешественники. Пушкин писал:

…Автомедоны наши бойки,
Неутомимы наши тройки.

И те извозчики, что гнали своих лошадей по необъятным просторам страны из одного города в другой, и те, которые быстро везли пассажира от одного конца улицы до другого, принадлежали к особому племени. Эта профессия зачастую передавалась по наследству от отца к сыну. Все кучера, богатые или бедные, состоявшие на службе или занимавшиеся частным извозом, были одеты одинаково. В состоятельных домах, в которых слуги носили ливреи, кучер все же продолжал одеваться в соответствии с русской традицией, хотя в таком случае его шапка могла быть из красного бархата, а армяк — из высококачественной ткани. Вплоть до 1920-х годов извозчики не отказывались от своего характерного наряда, который Теофиль Готье в 1858 году описывал так:

«Низкая шапка с круглой тульей плотно сидит на голове извозчика, поля у шапки загнуты, подобно крыльям, спереди и сзади. На нем длинный синий или зеленый кафтан, который застегивается сбоку на пять серебряных пуговиц. Кафтан образует на бедрах мягкие складки и перетянут черкесским ремнем, украшенным медной бляхой; у него небольшой стоячий воротник, под которым повязан шейный платок. Извозчик с бородой, распущенной на груди, с вытянутыми вперед руками, держащими вожжи, выглядит великолепно, победоносно… Чем толще извозчик, тем больше ему платят. Если он нанимался на ямщицкую службу, будучи худым, то, поправляясь, непременно требует повышения платы. Так как извозчик правит двумя руками, то хлыстом он не пользуется. Лошади хорошо понимают команды, отданные голосом. Русский ямщик и хвалит своих лошадей, и бранит; иногда он называет их нежными уменьшительными именами, а иногда ругает так ужасно, что присущая нам скромность не позволяет перевести такие слова…» (Но надо заметить, что кучер из респектабельного дома считал вопросом чести никогда не повышать голос.)

А работы у извозчиков было хоть отбавляй, так как русские не любили ходить пешком, даже если предстояло пройти всего полквартала. «Русский без кареты, — писал Готье, — как араб без коня». На улицах, занесенных зимой снегом и превращавшихся в непролазную грязь весной, экипаж был не роскошью, а необходимостью. В любом городе по всей стране имелось огромное число извозчиков. В середине девятнадцатого века только в Петербурге их было около восьми тысяч. Один из путешественников насчитал двадцать пять извозчиков на протяжении одного километра.

Хотя немало иностранцев приезжали в Россию, чтобы скопить капитал, большинство извозчиков были русскими. Они стекались в большие города со всех окрестностей и, поступив в ученики к другим возницам, работали с ними до тех пор, пока не скопят достаточно денег для покупки собственной лошади и саней или пролетки. Профессия предоставляла извозчику полную свободу; если ему не нравился какой-то город или корм для лошадей был там слишком дорогим, он мог уехать в другую местность и попытать свое счастье заново. В провинциальных городках, где фураж был дешевым, извозчики обычно содержали двух лошадей, в Петербурге же — только одну.

Для удобства извозчиков на улицах Санкт-Петербурга и Москвы устанавливались небольшие деревянные кормушки, к которым можно было подъехать и покормить лошадей. Извозчики всегда имели при себе небольшой мешок, торбу, который они в перерывах между поездками прикрепляли к голове коня. Сено продавали пучками на одну-две лошади во множестве палаток, а воду всегда можно было зачерпнуть ведром на канале.

Улицы Петербурга были заполнены самыми разнообразными повозками, которые везли лошади всех известных пород, от обычных терпеливых и выносливых русских ломовиков до великолепных, резвых серых рысаков орловской породы. Русские так любили волнистые, длинные гривы и пышные хвосты лошадей, что когда природа терпела неудачу и обделяла животных, люди приукрашивали коней, используя искусственные накладки. (Один из путешественников утверждал, что в Петербурге 20–30 процентов длинных лошадиных грив и хвостов были искусственными.)

Готье удивлялся тому, что движение на улицах Петербурга было оживленнее, чем в самом Париже. Здесь встречались разнообразные повозки, от грубых крестьянских телег до элегантных, отличавшихся особым лоском экипажей богачей. Широко распространенным транспортным средством были дрожки — маленькая открытая коляска, похожая на фаэтон, созданная для особенно любимой русскими быстрой езды, ради которой они охотно жертвовали удобством.

Упряжь дрожек была настолько легкой, что она казалась просто полосками кожи; деревянная дуга, соединявшая оглобли, воспринималась как рама картины с изображением головы лошади. Дрожки были обычно черного цвета с росписью синими или зелеными красками, сиденья выполняли из кожи, пол застилали восточным ковром, а чтобы ездок не замерз, его укутывали меховой полстью. Существовала разновидность дрожек, которые называли «эгоистками», рассчитанных на одного либо на двух человек. Они были настолько тесными, что второй пассажир, чтобы поместиться на сиденье, вынужден был обнимать спутника. «Ничего нет более красивого и хрупкого, чем этот маленький экипаж, который кажется выполненным каретником королевы Мэб», — восклицал Готье. Сам Николай I, одетый в военную шинель, нередко ездил по городу в открытых дрожках или в маленьких санках, в которые запрягали одну лошадь.

Так как все извозчики одевались одинаково, то некоторые горожане прибегали к преднамеренному обману. В стремлении продвинуться по служебной лестнице те, кому хотелось сделать вид, что они имеют собственный выезд, могли нанять особых извозчиков, называвшихся «синими билетами». Такие «лимузины своего времени» были элегантными экипажами с запряженными в них вороными конями, лоснящимися, как атлас, в упряжи, украшенной драгоценными металлами; кучера этих экипажей были одеты щеголевато, и своим ездокам они предлагали медвежьи шкуры, чтобы те могли в них укутаться в пути.

Извозчиков на улицах было так много, что стоило лишь оглянуться пешеходу, которому нужен был экипаж, как к нему, по словам Коля, подъезжали сразу десяток колясок, и «если оказывалось, что прохожий не желает воспользоваться их помощью, извозчики принимались красноречиво убеждать его в неудобствах пешей прогулки; они говорили, что погода слишком жаркая и можно потерять сознание в духоте, и что лучше сесть в их чистые дрожки, чем идти, утопая в грязи».

В городе, в котором здания иногда занимали несколько кварталов и требовалось чуть ли не полчаса, чтобы дойти до другого конца дома, даже самый заядлый пешеход обычно вскоре сдавался и кричал извозчику: «Давай!» Торба с кормом мигом исчезала с лошадиной морды, и возница начинал торговаться с клиентом. Твердой таксы на перевозку не существовало; в выходные дни извозчики, как правило, не уступали ни копейки, но в будни они были настолько вежливы и благодушны, что из любезности могли перевезти пешехода с одной стороны грязной улицы на другую совершенно бесплатно.

«Если кто-то вовсе не говорит по-русски, — рассказывал Коль, — извозчик все равно поймет его. Он знает, как галантно вести себя абсолютно с каждым, начиная от нищих и кончая Императором, и понимает любые иностранные языки». Если случалось, что пассажиром оказывался итальянец, извозчики, желая быть крайне вежливыми, бранили свою лошадь на ломаном местном наречии — смеси итальянского и русского: «Экко, сеньор, какая каналья!» Они благодарили немца на его родном языке, а если приходилось везти мусульманина, то приподнимали шапку со словами: «Да благословит Вас Аллах!» Англичан они называли «айсэйки» за их привычку повторять в разговоре «I say[48]».

В Санкт-Петербурге считалось, что извозчик-немец был самым умным возницей, финн — самым бедным и невозмутимым, поляк — неугомонным, а русский, никогда не пользовавшийся кнутом и любивший вести беседу с лошадью в пути — самым красноречивым. «Давай», — обычно говорил он, — «Ну, что там стряслось? Ослепла ты что ли? Живо, живо, пошевеливайся, берегись, здесь камень. Ты что не видишь его? Вот так. Умница. Гоп, гоп! Держись правее. Ну, куда ты смотришь? Вперед, прямо. Асса! Ух!»

Извозчики всегда были в хорошем настроении, их лошади ждали лишь сигнала, чтобы отправиться в путь, а в пути возницы пели, шутили и охотно вступали в беседу. Встречая знакомого на улицах, извозчики окликали его. В ожидании ездоков они лениво прохаживались около своих повозок, напевая песни родных мест. Глинка в своих мемуарах вспоминает песню извозчика из Луги, настолько прочно запавшую ему в душу, что композитор использовал ее мотив в партии главного героя оперы «Жизнь за царя». Встретив друзей на углу улицы, извозчики затевали игру в снежки, борьбу и отпускали шутки до тех пор, пока кто-нибудь из прохожих не нанимал их и они снова не отправлялись в путь.

Зимой дрожки и экипажи мгновенно заменялись различного вида повозками на полозьях. Шесть месяцев в году природа поддерживала в безупречном состоянии утрамбованную дорогу из снега и льда, и по ней сани скользили столь же мягко и бесшумно, как гондолы по каналам Венеции. Русские сани, писал один из путешественников, «превосходили по легкости, изяществу и практичности любые транспортные средства такого рода на всей земле. Они — результат многовекового опыта и изобретательности русского народа, которому полжизни приходится ездить по ледяным дорогам». Зимой можно было увидеть такое же разнообразие саней, как летом — экипажей. Их раскрашивали в красный, золотистый или серебристый цвета, отделывали причудливой резьбой и металлическими вертушками, медными и серебряными бубенчиками и колокольчиками. Придворных можно было узнать по ярко-красным саням и волчьим полстям. В середине девятнадцатого века один из аристократов прославился своими высеребренными санями, в упряжке которых мчались северные олени. Сбрую лошадей украшали медной или серебряной чеканкой, ярко-красной материей и сотнями разноцветных кисточек.

Среди всех этих выездов «самой величественной разновидностью», по мнению Готье, была романтическая тройка. Тройка представляла собой большие розвальни, ярко расписанные и позолоченные, как колесница Нептуна. В тройку вмещались четыре ездока и возница. Она могла мчаться с огромной скоростью и требовала очень высокого мастерства от кучера, так как в сани впрягали трех лошадей, но только средняя из них имела хомут и сбрую. Каждая из двух пристяжных лошадей управлялась с помощью лишь одной вожжи. Эти три лошади располагались веерообразно; одна из пристяжных называлась «кокеткой», а другая — «неистовой». У кучера было только четыре вожжи, чтобы править всеми тремя лошадьми.

Русские любили быструю езду. Скорость движения свидетельствовала о положении, занимаемом ездоком в обществе. В «Мертвых душах» Гоголь писал: «И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «Черт побери все!» — его ли душе не любить ее?». Каждый иностранный путешественник дивился скорости русских кучеров и боялся довериться их мастерству. Натянув поводья, возницы трогались с места прямо вскачь и, несмотря на то, что их наказывали жесткими штрафами, когда они задевали пешеходов, извозчики мчались по улицам города, возбужденно покрикивая: «Поберегись! Поберегись! Пади! Пади!»

* * *

Внимание иностранных путешественников, наряду с извозчиками, неизменно привлекали также и шумные, многолюдные местные рынки с их красочностью и царящим на них оживлением. Многие иноземцы посвятили описанию их целые главы.

У русских существовала традиция выставлять все местные товары в одном здании, которое напоминало базары Константинополя. В каждом поселке и городе имелся Гостиный двор, обычно располагавшийся в самом центре. Кроме того для торговли яйцами, дичью, мясом и овощами было несколько специальных продуктовых рынков. Западноевропейские купцы и владельцы магазинов совсем не допускались со своими товарами на эти чисто русские базары. Русские купцы, их жены и семьи составляли особое сословие, и до революции они продолжали одеваться так же, как делали это в течение нескольких веков, сохраняя собственный стиль и верность национальным обычаям.

Санкт-Петербургский Гостиный двор был построен в конце восемнадцатого века, в годы правления Екатерины Великой. Огромное желтое здание длиною в несколько кварталов, украшенное белыми колоннами, замыкало просторный двор. Гостиный двор одним из фасадов выходил на Невский проспект, а другим — на Садовую улицу; здание имело также несколько флигелей и пристроек. Вдоль всех улиц, расположенных по периметру четырехугольного здания, выстроились в ряды магазины, так что этот квартал круглый год выглядел похожим на нескончаемую ярмарку. По русскому обычаю, торговцы, продававшие однотипные товары, выстраивались рядами в какой-либо определенной части рынка. Суконный ряд, где торговали шерстяными тканями, тянулся почти на полтора километра, имелся длинный ряд торговцев писчебумажными товарами и двойные ряды, где продавались игрушки, сладости, колокольчики и бубенчики. Здесь можно было найти все, что душе угодно. Коль вспоминал: «Словом длинный можно описать почти все в России. Их улицы с рядами домов — длинные, шеренги солдат — тоже длинные, длинный ряд верстовых столбов тянется вдоль их бесконечных дорог; все их здания вытянуты в длинные линии; ряды магазинов длинные и вереницы саней и караванов — тоже длинные.» Отыскивая необходимый им товар, люди просто спрашивали: «А где меховой ряд, галантерейный, шапочный?»

В петербургском Гостином дворе и его пристройках, по словам Коля, торговали десять тысяч купцов: «все чрезвычайно смышленые, расторопные, с белокурыми или русыми волосами и бородами», одетые в синие кафтаны и с синими картузами, какие носили владельцы магазинов по всей России. Зимой не разрешалось жечь костры, и чтобы согреться, купцы укутывались в тулупы из волчьих, бараньих или лисьих шкур. В свои небольшие лавки они заманивали прохожих самыми разными прибаутками, на все лады расхваливая свой товар: «Самая лучшая одежда!» «Казанские сапожки, первоклассные!», «У меня есть все, что угодно. Кому шкуру медведя? Волчью шкуру? Только зайдите!» В углах магазинов всегда горели лампадки, и торговцы любили окружать себя клетками с соловьями и другими певчими птицами. Когда посетитель совершал покупку, купцы на счетах, весьма характерном для России инструменте, мгновенно определяли, сколько он должен заплатить. На деревянном столе стоял дымящийся самовар, что позволяло продавцам в течение всего дня прихлебывать обжигающе горячий чай. Когда купцы были не слишком заняты заманиванием покупателей и не торговались с ними, они проводили время, играя в триктрак на деревянных столах и скамьях, стоявших прямо перед их лавками, а иногда — в мяч в длинных галереях, ловко перебрасывая его друг другу через головы проходивших мимо покупателей.

В Гостином дворе можно было найти любые самые лучшие русские товары и подделки под иностранные изделия. Чуть подальше по Садовой располагались еще два огромных рынка, Апраксин и Щукин двор, которые чаще всего посещали крестьяне и горожане-простолюдины. Вместе эти рынки занимали огромное пространство в 200 тысяч квадратных метров, которое почти целиком заполняли магазины, лавки и палатки — всего около пяти тысяч. Они теснились друг к другу так, что небольшие строения почти соприкасались крышами и между ними оставались только узкие проходы. Над неширокими деревянными воротами, ведущими на рынок, устанавливали иконы. Деревянные переходы и арки были переброшены от крыши к крыше, и они также украшались иконами и зажженными лампадами. Внутри рынка было сумрачно, стоял едкий запах квашеной капусты и кожи. Резчики по дереву сидели за своими станками, распевая во время работы песни собственного сочинения, играли шарманщики, и толпы бородатых русских в тулупах заполняли узкие проходы. Вперемешку с лавками, иногда прямо рядом с кабаками, где продавались водка и вино, стояли небольшие часовни с иконами, перед которыми крестьяне молились, стоя на коленях, или благочестиво крестились.

Любые подержанные вещи можно было найти на огромном Блошином рынке. Часть населения Петербурга постоянно обновлялась; здесь, подобно приливам и отливам, появлялись и снова отправлялись на поиски счастья жители провинции. Коль называл это явление «головокружительным кочевьем русского народа… Тысячи человек ежедневно проходили через городские ворота, не зная, превратятся ли они завтра в поваров или плотников, каменщиков или маляров.» Рынки предоставляли такой богатый выбор товаров, что, как писал Коль, «если бы в ворота вошли одновременно самоеды из Сибири и толпы обнаженных гуронов или чипевасов в том виде, в каком они обитали в своих родных лесах, то, скорее всего, лишь через несколько мгновений они отправились бы далее экипированными, как цивилизованные люди».

В одном из уголков рынка располагались торговцы иконами. Их товар был сложен стопками, как пряники, и иконы продавались дюжинами. Медные кресты и амулеты располагали снаружи лавок, стены которых были полностью увешаны сверкающими иконами всех форм и размеров в дешевых окладах под серебро и золото. На Готье произвел впечатление вид бородачей, продававших их, и он заметил, что с такими кроткими лицами они могли бы сами позировать художнику, писавшему Христа на иконах, которыми они торговали. Некоторые из образов были только что созданы учениками Санкт-Петербургской Академии художеств, но многие были старинными, и чем более закопченными и темными они выглядели, тем выше ценили их крестьяне, часто интересовавшиеся, не висели ли эти иконы ранее в церквях.

Так как в городе ежедневно праздновалось до пятидесяти свадеб, существовали ряды лавок, в которых продавались только свадебные принадлежности по вполне доступным ценам, в том числе всего за несколько копеек можно было купить металлический венец или венок из искусственных роз, скрепленных серебряной проволокой. Обычно лавки, в которых торговали смолой и мелом, были украшены по всему периметру рядами висящих балалаек. В некоторых ларьках не продавали ничего, кроме ладана, в других можно было купить белое одесское масло. Были там и магазинчики, торговавшие только медом из Казани, Тулы и близлежащих губерний. Можно было выбрать мед любого оттенка, от белого до очень темного, и разлит он был по бочонкам из липы. Целый квартал занимали лавки, в которых продавали огромное количество сушеных фруктов. Эти магазинчики были убраны просто фантастически. Тут красовались подставки с бутылками и банками, наполненными вареньем из Киева и различными сладостями. Вдоль стен стояли небольшие лари с изюмом, смородиной, миндалем и инжиром. В углах лежали огромные мешки с орехами, черносливом и ягодами можжевельника. У входа находились пузатые бочки с клюквой — ягодой, которую русские очень любят. Зимой мороженая клюква, похожая на маленькие красные кристаллики, отмерялась покупателям большими деревянными совками. Все эти магазины внутри и снаружи были увешаны гирляндами из длинных нитей с нанизанными на них сушеными грибами — любимой едой всех жителей России, независимо от их положения в обществе. Столы денежных менял располагались на каждом углу, заваленные монетами самых разных стран, но даже когда за таким столиком стоял мальчик лет двенадцати, почти никогда не случалось краж Если стол случайно опрокидывали проходившие мимо в спешке люди, они тут же начинали собирать монеты и все их возвращали меняле.

На Щукином дворе располагался птичий рынок, который заявлял о своем существовании кряканьем уток и воркованием голубей. Два длинных ряда деревянных лавок, обращенных к улице таким образом, чтобы проходившие могли видеть, что творится внутри, были до отказа заполнены птицами — большими и маленькими, живыми и забитыми — цыплятами, гусями, утками, лебедями, жаворонками, снегирями, коноплянками и соловьями. Над этими лавками на деревянных перекладинах, перекинутых через узкую улочку, мирно сидели голуби, и, как это ни любопытно — иногда бок о бок с кошками, которых держали, чтобы они уничтожали мышей. Русские никогда не употребляли в пищу голубей, считая, что эти птицы являются символом Святого Духа. Голубей покупали лишь для того, чтобы кормить и забавляться с ними, наблюдая, как они летают. Продавцы доставали их с перекладин с помощью шеста, к которому были прикреплены лоскутки. Размахивая такими палками определенным образом, торговцы умудрялись сообщить птицам, должны ли они лететь вверх или вниз, и, как это ни поразительно, голуби послушно выполняли команду. Соловьи, жаворонки и снегири продавались купцам, которые любили подвешивать клетки с ними в своих магазинах и кофейнях. Самую лучшую домашнюю птицу привозили из Москвы, а замечательных голубей — из Новгорода. Большинство певчих птиц поставляла Финляндия; гусей привозили даже из Китая, и они преодолевали более семи тысяч километров для того, чтобы прибыть на Щукин двор. Белки, ежи и кролики бегали в своих клетках. На задней стенке лавки, как правило, висели иконы с горящими лампадками, окруженные клетками с жаворонками.

Здесь продавалась в огромных количествах и замороженная птица: саратовские куропатки, финские лебеди, рябчики из Эстляндии и степные дрофы. Этих птиц упаковывали замороженными в огромные ящики и доставляли не только в столицу, но и во все уголки России. Подобные рынки существовали везде — будь то Тобольск, Одесса или Архангельск.

Огромный Сенной рынок, который Достоевский обессмертил в своем романе «Преступление и наказание», занимал целую площадь, расположенную на Садовой улице. На соседних улицах теснились лавки букинистов, в которых продавались подержанные русские и иностранные книги. Торговцы восковыми свечами предлагали свечи самых разных размеров и формы, свечи, украшенные позолотой или отделанные сверкающими кусочками металла и красными и синими стекляшками, свечи толщиной с человека и высокие, как столб, или же вытянутые подобно тончайшей нити. Сенной рынок был так забит людьми по утрам, что городовым с трудом удавалось очистить в центре проезд для экипажей. Одну сторону площади целиком занимали торговцы сеном и дровами, саженцами и садовыми растениями. Торговля сеном была очень оживленной; в середине девятнадцатого века в Петербурге было более шестидесяти тысяч лошадей. Крестьяне раскладывали сено на земле и разделяли его на небольшие охапки таким образом, чтобы извозчикам было удобно его покупать.

На другой стороне площади крестьяне продавали мясо и рыбу, масло и овощи, которые привозились в город целыми обозами. Груды яиц и горы масла были уложены на санях, превращавшихся в лотки и прилавки. Гусей тут же разделывали; кто-то мог купить шеи, кто-то — отдельно лапы, дюжинами и полудюжинами. Русские любили молочных поросят, и целые возы с ними прибывали, вытянувшись в линию, подобно цепочке муравьев. Как и во многих российских поселениях, здесь также были длинные ряды с мороженым мясом. Иностранцы поражались, наблюдая, как к рынку подъезжали сани с тушами быков и телят. Туши на глазах у покупателей разрубали топором и распиливали на части, и во все стороны разлетались кусочки костей и мяса. Никто не просил отрубить ломтик на бифштекс или отбивную — покупали большими кусками или частями туши. Огромные сани привозили мороженую зайчатину, а также лосятину, оленину и медвежатину. Крошечных, почти прозрачных маленьких рыбок, называемых снетками, привозили в больших мешках и накладывали на весы совковыми лопатами. Чтобы сохранить замороженными щук, лососей и осетрину, их накрывали снегом и кусками льда. Живых телят, лошадей, крестьянские телеги и сани продавали еще на одном огромном рынке, неподалеку от Александро-Невской лавры.

По всей России бродили, где им заблагорассудится, тысячи странствующих коробейников, предлагавших свой товар. Из всех свойственных русскому человеку черт характера одна, возможно, упоминается иностранцами особенно часто — это любовь россиян к перемене мест. «Крепостные пользовались большей свободой перемещения, чем немецкие крестьяне», — с некоторым удивлением отмечал Коль в 1842 году. В любое время в Санкт-Петербурге, как и в каждом русском городе, всегда можно было видеть толпы паломников и кочующих торговцев, которыми кишели улицы, базары и рынки.

На каждом углу в городе продавали горячий чай. Посреди огромного стола красовался медный самовар, в котором весь день кипела вода. Вокруг него выстраивались заварные чайники самых разных форм и размеров, большие и маленькие стаканы, блюдца с лепешками, печеньем и ломтиками лимонов. Продавцы чая либо сидели у своих столов, либо бродили рядом взад-вперед по улице. Они надевали на себя кожаный пояс, наподобие патронташа, в ячейки которого вставляли чашки и стаканы, и вешали через плечо сумку, наполненную лепешками и лимонами. Закутав свой самовар в толстую и плотную ткань, торговец чаем, прогуливаясь по улицам, выкрикивал: «Кипяток! Кипяток! Не изволите ли чаю?» Летом эти разносчики чая и сбитня (горячего напитка из меда с водой и мятой) превращались в продавцов кваса, ячменного или ржаного. В квас добавляли фруктовые соки, и поэтому существовало множество разновидностей этого напитка. Русские любили квас и с сочувствием относились к жителям тех стран, в которых невозможно было его купить. «Медовый квас! Малиновый квас!», — выкрикивали продавцы, обыкновенно демонстрируя этот напиток в прозрачных стеклянных кувшинах.

Торговцы продавали овсяный кисель, то есть мягкую толокняную пастилу, которую резали на куски и подавали с растительным маслом. Некоторые разносчики толкали перед собой тележки или везли санки, полные пряников с добавками мяты, меда и специй. На улицах продавали также апельсины, яблоки и арбузы. А кто-то разносил тарелки и вилки и торговал готовыми завтраками, в которые обычно входили икра, колбаса и вареные яйца. Русские любили поесть на свежем воздухе, и во многих селениях в местах, где собирался народ, устанавливались столы, сидя за которыми люди могли перекусить.

Иногда продавцы не только рассказывали о достоинствах своего товара, но и сочиняли хвалебные песни. Однажды Коль рассмеялся, услышав, как один бородатый парень в Харькове распевал на улицах нелепую частушку: «Я молодой колбасник и парень хоть куда. Все девчонки заглядываются на меня, которого сотворил Бог, а все парни любят мои колбасы, которые изобрел немец!»

Молоком в Петербурге зачастую торговали финки. У них были длинные косы с желтыми лентами, яркие платки и большие серьги. Одевались молочницы в красный сарафан и короткий жакет, отделанный по низу кроличьим мехом, и носили зеленые ботинки с красными шнурками. Они ходили от дома к дому, выкрикивая: «Молоко! Свежее молоко!»

В России мужчины, а не женщины, умели ловко носить на головах разные предметы — горы апельсинов, целые лотки с яйцами и даже корыта с водой, наполненные живой рыбой, не проливая ни капли. Вдоль каналов и улиц бродили продавцы обуви и лубков из Москвы; торговцы-татары расхваливали яркие шелковые платья; взад-вперед расхаживали, предлагая свои услуги, мастеровые; разносили капусту и петрушку, говядину и куриное мясо; встречались торговцы игрушками и бюстами греческих философов и даже продавцы певчих птиц, с ног до головы обвешанные клетками. Крики: «Булочки! Булочки! Пшеничные, поджаристые!», «Чудесная крупная слива!», «Прекрасные фиалки, гвоздика, герань!», «Пироги, пироги с карпом! С горохом! С грибами!», «Леденцы!», «Мы продаем всякую всячину! Кто купит? Мы продадим!», — были своеобразной музыкой улиц.

Более шести месяцев город лежал замерзшим подо льдом и снегом, солнце показывалось всего на несколько часов в день. Санкт-Петербург расположен на той же широте, что и южная оконечность Гренландии, северная часть Лабрадора и Гудзонова залива. Он лежит на параллели, где климат благоприятен лишь для берез, лесных ягод и колючих кустарников. В течение долгих темных дней человеку приходится обманывать природу, высаживая растения в теплицы, и в Санкт-Петербурге все разновидности фруктов и овощей вызревали в громадных «храмах» из сверкающего стекла. В 1842 году Коль писал: «В искусстве выращивания фруктов и овощей русские садовники превосходят всех своих собратьев, проживающих в других странах. Русские — самые лучшие огородники из всех народов Прибалтики. Как только новый город добавляется к Империи, так на его окраинах поселяются бородатые садоводы, и городские стены вскоре оказываются окруженными обширными огородами, где выращивают капусту, лук, огурцы, тыкву, кабачки, зеленый горошек и фасоль. Садоводы сообща обрабатывают угодья площадью в квадратный километр.» Огурцы и фасоль русские садовники высаживали в маленькие парники и из нескольких старых оконных рам изобретательно строили небольшие теплицы. В них нежные побеги защищали специальными матами, сплетенными из соломы, которые продавались на городском рынке. Применяя такой способ, садовники умудрялись использовать каждый луч январского и февральского солнца и противостоять морозам. Весенними ночами, когда становилось теплее, но мороз все еще представлял опасность, внимательные к своим растениям русские садовники закутывались в овечьи тулупы и ложились спать рядом с зелеными саженцами, выставив наружу голую пятку. Если ночью случались заморозки, окоченевшая нога будила их лучше любого термометра. В результате такого заботливого ухода за растениями именно русские первыми привозили на рынок спаржу и фасоль на зависть конкурировавшим с ними немецким садовникам.

В декабре, самом темном месяце года, никакие ухищрения не могли помочь садовникам, но как только в январе и феврале появлялись первые лучи солнца, в продаже сразу можно было увидеть свежий парниковый шпинат и салат. Коль отмечал, что к середине марта спелая клубника и черешня появлялись в витринах лучших фруктовых магазинов Невского проспекта, — правда, в эту раннюю пору столь же дорогие, как жемчуг. В конце марта поспевали бобы и абрикосы, а после того, как сходил лед, суда завозили в российскую столицу инжир и апельсины. Совершенно неясно почему, но, к удивлению Коля, в Санкт-Петербурге южные фрукты появлялись раньше и были дешевле, чем в немецких городах.

Коль 28 февраля посетил царские теплицы и оранжереи бывшего Таврического дворца князя Потемкина и увидел там тридцать помещений самых разных размеров, заполненных цветами, овощами и фруктовыми деревьями. Виноградные лозы были высажены низкими рядами и уже начинали цвести; предполагалось, что виноград поспеет к началу июня, «две с половиной тонны». На других аллеях росли абрикосовые и персиковые деревья, усыпанные цветами. За всеми растениями ухаживали очень тщательно: ожидалось, что к концу мая снимут 20 000 спелых абрикосов. Здесь находились также 15 000 горшков с земляникой, 6 000 горшков с бобами и 11 000 горшков с левкоями и другими цветами.

Специальные теплицы для вишневых деревьев, подобные тем, что во Флоренции использовались для выращивания апельсинов и лимонов, можно было держать открытыми лишь в летние месяцы. Некоторые состоятельные русские имели в своих поместьях такие теплицы с застекленными крышами и деревянными стенами из просмоленных бревен.

Готье отмечал, что, в отличие от Франции, в Санкт-Петербурге или Москве, казалось, не существовало понятия сезона для овощей, так как зеленый горошек и бобы появлялись на столах даже в разгаре зимы; русские так же любили фрукты, как немцы — шоколад. В 1858 году во время прогулок по Невскому проспекту Готье проходил мимо фруктовых магазинов, заваленных ананасами и арбузами. Яблоки продавались на каждом углу, а апельсинами торговали вразнос. Огромное количество фруктов привозили в Петербург издалека: виноград — из Астрахани и Малаги, яблоки на судах из немецкого города Штеттин. Горы яблок доставляли также из Крыма, где татары выращивали их в огромных садах, развозя затем по всей России в длинных обозах. Любимым фруктом как в Москве, так и в Санкт-Петербурге было «стеклянное яблоко» — белый налив — сорт, встречавшийся только в России. Это яблоки круглой формы с прозрачной, как стекло, зеленой кожурой, сквозь которую просвечивает мякоть плода. «Просто восхитительно», — писал Коль, — «есть такие спелые стеклянные яблоки в волшебные сумерки русского летнего вечера».

Летом огромное количество ароматной клубники завозили из Финляндии и Эстонии. В России в изобилии росли ежевика, клюква и черника, а также крыжовник и малина с очень крупными и вкусными плодами. Жители Западной Европы совсем не были знакомы с некоторыми разновидностями съедобных ягод, в том числе с нежной золотистой морошкой, произраставшей на болотах в северной Финляндии. Чтобы лучше сохранить ягоду, морошку поставляли в Петербург, засыпанную сахаром.

Фруктовые магазины были разбросаны по всему городу, а десяток самых шикарных из них находился на Невском проспекте. Продавали не только свежие, но и консервированные фрукты, так как русские увлекались приготовлением из местных ягод самых разных варений и повидла. Коль писал, что «в Санкт-Петербургском фруктовом магазине имеется также много разновидностей ягодных джемов в бочонках и горшках, как в аптеке лекарств». Существовал обычай — особенно в купеческих семьях — подавать гостям после обеда на серебряном подносе вазочки с вареньем, которое гости брали ложечками и запивали чаем. В витринах фруктовых магазинов красовались «сушеные груши и сладости из Киева, повидло, московское варенье и ягоды, американские цукаты, татарская халва, русская ягодная пастила, изюм, миндаль и инжир из Смирны, крымские орехи и сицилийские апельсины… вся Россия была заполнена курагой и персиками с Кавказа и из Персии».

Владельцы фруктовых магазинов, так же как и везде, любили показывать свой товар лицом. Они самым искусным образом расставляли в витринах фрукты, варенье в стеклянных банках и коробки с конфетами. Их укладывали так, чтобы получались замки, арки, стелы. Соблазнительные пирамиды фруктов размещали перед входом в магазин или выкладывали из них на полках различные фигуры. Среди фруктов и варений размещали яркие стаканы, наполненные сверкающими леденцами или сиропом. Такие высокие стаканы, напоминавшие колонны, покоились на основании из сладостей, которые служили им пьедесталами, а на самом верху красовались ананас или дыня. Везде, где только можно, вставляли букетики цветов, маленькие кустики клубники или крошечные вишневые деревца с плодами.

Спрос россиян на растения и семена был очень высок. В Санкт-Петербурге огромные рынки, похожие на цветочные базары Парижа, отводились специально для продажи рассады и саженцев. Левкои, розы, апельсиновые деревья и магнолии можно было купить или взять напрокат на вечер, чтобы украсить праздничный стол или танцевальный зал. Пол-России снабжалось растениями из-за границы и выведенными в Петербурге. В непрерывных схватках с силами природы петербургские садоводы добились таких высоких результатов, что они непременно, по словам Коля, получали в награду если не лавры, «то уж по крайней мере вишню, клубнику и розы».

Процветающая торговля растениями имела объяснение: русские очень любили украшать свои дома и квартиры, особенно зимой, различными зелеными растениями и цветами. Этот обычай удивлял и приводил в восторг посещавших Петербург иностранцев. Виктор Тиссо, французский журналист, путешествовавший по России в 1893 году, отмечал: «Даже в самом бедном деревенском трактире можно было увидеть цветы. Часто номера гостиниц оклеивали обоями с изображением плюща в кадках». Квартиры петербуржцев были просто заполнены цветами. Одна английская леди писала: «Здесь в каждой гостиной цветы: гелиотроп, жасмин, розы и вьющиеся растения». Готье восклицал: «Цветы! Это поистине русская роскошь! Дома переполнены ими! Цветы встречают вас у дверей и взбираются вместе с вами по лестнице. Гирлянды ирландского плюща обвивают перила, на лестничных площадках стоят жардиньерки, вокруг магнолии, кусты камелий и орхидеи, похожие на бабочек, слетевшихся на свет лампы. В хрустальных вазах на столах — экзотические цветы. Тут они живут, как в теплице, на которую и похожа русская квартира. Снаружи — северный полюс, а внутри вам почудится, что вы попали в тропики.»

В этих заполненных цветами квартирах с большими комнатами можно было заблудиться. Готье в 1858 году отмечал: «Наши парижские архитекторы, которые любят проектировать «ульи», могли бы поместить всю квартиру, даже двухэтажную, в один петербургский салон». Вестибюлю уделялось самое серьезное внимание, ибо всю тяжелую верхнюю одежду, шубы, шапки, калоши и отороченные мехом боты хранили именно там. В комнатах было очень жарко; их отапливали огромные печи, в которых сжигали березовые дрова. Двойные окна позволяли обойтись без ставней, но по вечерам их закрывали тяжелыми портьерами. Мебель, по словам Готье, была более громоздкой, чем во Франции, с необъятными кожаными диванами, пуфами и медвежьими шкурами вместо ковров; иногда небольшие чучела бурых медведей заменяли скамеечки для ног. Здесь всегда имелся особый уголок, зачастую отгороженный ширмой, где хозяйка дома принимала своих гостей. Комнаты обычно соединялись друг с другом с помощью раздвижных дверей. Помещение спальни не играло столь важной роли для русских, как для европейцев. Готье писал: «Русские, даже из высших слоев общества, остаются по сути кочевниками и не испытывают особой привязанности к своим спальням. Они ложатся спать там, где окажутся, иногда прямо в верхней одежде на тех больших зеленых кожаных диванах, которые можно встретить в каждой комнате.»

Все это обилие помещений было необходимым, так как русские семьи весьма многочисленны и отношения в них значительно менее формальные, чем в семьях европейских. В России обычное семейство включает множество родственников — незамужние тетушки, двоюродные братья и сестры и приемные дети, не говоря уж об учителях немецкого, французского и русского языков, воспитателях и прислуге.

Русское гостеприимство не имело границ и стало легендарным. В летние месяцы некоторые щедрые аристократы, имевшие усадьбы на петербургских островах, позволяли публике отдыхать на их землях и предлагали посетителям различные закуски и прохладительные напитки. Здесь играли оркестры, устраивались танцы, можно было ходить на яхтах под парусами, ловить рыбу, кататься на качелях и поиграть в шары, а в заключение насладиться фейерверком. Над входными воротами на четырех языках было начертано любезное приглашение. Каждый посетитель «приличного вида и поведения может здесь развлечься».

Мадам де Сталь рассказывает об обеде у одного известного петербургского купца: если хозяин кушал дома, то на крыше поднимали флаг, который рассматривался как вполне достаточное приглашение для всех его друзей. Дом графа Орлова, писала она, был открыт ежедневно в течение всей его жизни. «Каждый, кто хотя бы однажды побывал у него, мог придти туда повторно. Орлов никогда специально не приглашал к обеду. Было просто принято, что тот, кого здесь хотя бы однажды угощали, всегда будет встречен любезно, и зачастую хозяин с трудом узнавал половину гостей, сидевших за столом в его доме.» Каждая семья назначала по меньшей мере один день в неделю приемным. Такой день назывался jour fixe[49], и в течение его друзья и знакомые могли зайти в гости без всякого приглашения.

Иностранцев принимали с особым теплом, и в их присутствии разговор обычно велся на французском языке. Мадам де Сталь так рассказывала об этом: «Подвижность русской натуры позволяет им легко подражать любому стилю поведения; в зависимости от обстоятельств, они напоминают своими манерами то англичан, то французов, то немцев, но при этом всегда остаются русскими». Готье отмечал, что образованная часть жителей хорошо говорила по-французски, стилистически безукоризненно и так свободно, будто «они обучались языку на бульваре Капуцинов». Их манеры «изысканны, обходительны и безукоризненно учтивы». Они осведомлены о самых последних новинках французской литературы. «Они очень много читали, и какой-то автор, малоизвестный во Франции, вполне мог оказаться популярным в Петербурге». Они знали все последние парижские сплетни, и, Готье заметил: «Мы услышали множество пикантных подробностей о Париже, на которые мы не обращали внимание».

Застолья в России были долгими и обильными. Издавна существовал русский обычай, сохранившийся до наших дней, подавать к столу до основных блюд закуски — небольшие кусочки соленой и маринованной рыбы, мясо и различные салаты. Закуску, как правило, ели стоя у специально накрытого стола, а иногда даже в отдельной комнате. К закуске подавали различные сорта водки. Одна русская дама, писавшая свои воспоминания в 1920-х годах, рассказывала, что у ее дедушки был небольшой вращающийся стол, на котором выставлялось сорок различных сортов водки (лимонная, тминная, настоянная на березовых почках, зубровка, перцовка, клюквенная и т. д. и т. п.). Закуски были иногда столь обильными, что неподготовленные иностранцы могли подумать, что им уже подан полный обед, и, к своему огорчению, вскоре оказывались перед столом, ломившимся от яств, как это было принято у русских.

Одна англичанка, гостившая в 1853 году в семье со средним достатком, в которой хозяин был полковником, так описывала обед на двадцать персон, поданный в середине дня: «В качестве закуски к водке поставили на стол сардины, редиску, икру, хлеб и масло. Затем принесли борщ со сметаной и пирожки с мясом, блины с маслом и икрой. Потом пришел черед рыбе в белом соусе с трюфелями и каперсами, вслед за этим ели вареную дичь в белом соусе, консервированный горошек и французские бобы, языки, нарезанные тонкими ломтиками, и жареный картофель, куропатку, запеченную в сметане, с клюквенным соусом и солеными огурчиками и, наконец, охлажденный пудинг. Вина пили французские, рейнские, а также херес и портвейн. Каждое блюдо сервировали отдельно, как это принято в России». В русских ледниках пища сохранялась свежей даже летом. Жители этой страны потребляли сметану и простоквашу. Любопытно кулинарное замечание: сахар со времени правления Николая I делали только из свеклы и дыни. Русский Император не разрешал ввоз сахара, добытого трудом рабов.

Как истинный сын Франции, Готье посвятил целые страницы описанию своих обедов в России. В домах с хорошим достатком, но не баснословно богатых, вместе с белым хлебом на стол всегда ставили и черный, подавали русский квас и Grand Crus из Бордо, а также диковинку de la Veuve Cliquot — «вкуснейшее шампанское, которое можно было найти только в России». Это вино было создано во Франции в расчете на русский вкус, и Готье впервые попробовал его именно в России. (Особую радость Готье доставляла возможность охладить бутылку шампанского за считаные минуты, поместив ее между двойными рамами, что он регулярно проделывал в своем гостиничном номере.) Иногда ему подавали ветчину из медвежатины, бифштексы из оленины, а также восхитительную стерлядь с Волги, крупную русскую спаржу — «нежную, белую, а вовсе не зеленую» и превосходные южные дыни. Он описывал также впечатления от вкусных щей, непременного первого блюда как в богатых, так и в бедных домах, цыпленка с брусникой и пожарских котлет, которые сам император случайно открыл для себя в провинциальной гостинице неподалеку от Торжка. На десерт подавались в больших количествах фрукты — апельсины, ананасы, виноград, груши и яблоки, уложенные в красивые пирамиды. В один из вечеров, вспоминал Готье, между нугой и маленькими пирожными были расставлены букетики из фиалок, которые после обеда хозяйка любезно преподнесла своим гостям.

В столице в течение всего девятнадцатого века и вплоть до 1914 года санкт-петербургский «сезон» официально начинался Новогодним приемом, который царь давал в Зимнем дворце для дипломатического корпуса. Торжество проходило в просторном белом Георгиевском зале, длиною в 40 и шириною в 20 метров, с его мраморными коринфскими колоннами и шестью огромными люстрами. Там сам император восседал на большом, отделанном красным бархатом золоченом троне с гербом, вышитым на спинке золотыми нитями по бархату. Император принимал поздравления собравшихся в зале дипломатов. После этого приема и до наступления Великого поста в течение зимних недель, когда столица была скована льдом, элегантное общество окуналось в круговорот концертов, банкетов, балов, оперных спектаклей, раутов и полночных ужинов.

Зимой светская дама поднималась поздно и появлялась в своей гостиной не раньше, чем в два-три часа дня. Иногда она отправлялась на прогулку в санях, а затем принимала гостей к чаю. Ужин начинался рано, около шести, а после него наступало время балета или оперы. Затем она возвращалась домой, чтобы отдохнуть перед балом, выезжала около полуночи и веселилась там до трех-четырех часов утра. Ужины, которые продолжались до пяти-шести часов утра, были в то время в большой моде.

Иногда устраивали Белый бал, на котором незамужние красавицы в девственно белых платьях танцевали кадриль с молодыми офицерами, а пожилые дамы, сопровождавшие юных девиц, внимательно за ними наблюдали. Давался также так называемый Розовый бал для молодых замужних пар, на котором в вихре вальсов, цыганской музыки, сверкающих мундиров и драгоценностей, по словам дочери английского посла, создавалось ощущение «что у вас крылья вырастают за спиной, а голова уносится к звездам».

Более всего каждый петербуржец мечтал получить приглашение в Зимний дворец. Здесь, в месте нахождения самого великолепного двора Европы, Их Величества устраивали балы и приемы на две, пять, а иногда на десять тысяч человек. Билет на такой вечер воспринимался как приглашение в сказочную страну.

Двор был особым миром, жизнь которого регламентировалась сложным протоколом и традициями, выработанными еще в годы правления императриц Елизаветы и Екатерины. В огромном Зимнем дворце проживало около шести тысяч человек. Через две тысячи окон свет проникал в 1100 залов и комнат, и солнечные лучи озаряли хранившиеся здесь сокровища: зеркала, люстры, картины, дорогие персидские ковры, мебель красного и палисандрового дерева, обтянутую роскошным шелком и атласом. Золотую гостиную украшала мозаика в византийском стиле, а Малахитовый зал напоминал царские чертоги Нептуна. Все в нем отделано белым и золотым, а колонны, столы и огромные вазы искусно выполнены из великолепного зеленого малахита.

По этим, затянутым шелком комнатам и залам с натертыми до блеска полами, вниз и вверх по 117 лестницам дворца бесшумно двигалась целая армия слуг и лакеев в великолепных ливреях. Придворные шталмейстеры в мундирах с императорскими орлами и головных уборах с длинными развевавшимися красными, желтыми и черными страусовыми перьями плюмажа бесшумно двигались на мягких подошвах лакированных туфель. Блистательные лакеи в белоснежных чулках взбегали перед посетителем по лестницам, покрытым коврами. У каждой двери стояли неподвижно, словно выточенные из камня, служители в разнообразных ливреях, соответствующих назначению и убранству того зала, перед которым они находились. Некоторые были одеты в традиционный черный сюртук, другие — в польские накидки и красные туфли с белыми чулками. У одной из дверей стояли два красавца лакея в малиновых тюрбанах на голове, заколотых блестящими пряжками. Высокие темнокожие арапы в тюрбанах и шароварах молча возвещали о прибытии Их Величеств, распахивая перед ними двери.

Балы проходили в великолепном Николаевском зале, длиной 61 и шириной 18,5 метров. Его огромные двери были выполнены из красного дерева и украшены золотым орнаментом. За целую сотню лет церемониал великолепных ассамблей не претерпел изменений. Описания балов времен Николая I практически совпадают со свидетельствами приглашенных на празднества, проводившиеся полвека спустя в дни правления Николая II. Единственным новшеством, пожалуй, было использование электрического освещения вместо свечей.

Теофиль Готье однажды присутствовал на одном из таких балов в Николаевском зале, состоявшемся зимой 1858 года. В тот вечер все замерло в снежном, морозном безмолвии, и «луна, стоявшая высоко в небе, чистая и ясная, проливала свой загадочный свет на ночную белизну, делая тени голубыми и придавая фантастический вид силуэтам неподвижных экипажей. Зимний дворец пламенел всеми своими окнами, подобно горе с тысячами пробитых в ней отверстий, светившейся изнутри».

На великолепной Иорданской лестнице, украшенной огромными колоннами, на ступенях каррарского мрамора стояли шпалерами кавалергарды в сверкающих серебряных кирасах и шлемах с двуглавыми орлами, а также лейб-казаки в ярко-красных мундирах. Вдоль стен залов стояли лакеи в царских ливреях, застывшие в полном молчании. Готье писал: «Длинная галерея с полированными колоннами и натертыми до блеска полами, в которых отражались золото, пламя свечей и картины, уходила вглубь дворца… Это зрелище напоминало раскаленную докрасна печь. Полосы огня мчались вдоль карнизов, торшеры с тысячами рожков походили на воспламенившиеся кусты, и сотни люстр свисали с потолков, напоминая яркие созвездья…»

В воздухе стоял аромат древесины, сжигаемой в огромных изразцовых печах, и фимиама, наполнявшего ароматами комнаты, по которым проходили лакеи, размахивая серебряными курильницами. Вазы с благоухающими цветами стояли в фарфоровых и серебряных чашах, корзины с орхидеями и разнообразными растениями заполняли залы. В такие праздничные вечера Николаевский зал превращался в зимний сад с длинными аллеями благородных лавров и рододендронов.

Мундиры военных были отделаны золотым шитьем; на груди их сверкали бриллиантовые ордена и медали и ярко выделялись широкие орденские ленты. Молодые гусарские офицеры в алых и синих ментиках и начищенных до блеска сапогах носили столь плотно облегавшие ноги лосины, что их приходилось надевать с помощью двух солдат.[50] Элегантные черкесские и монгольские офицеры в своих экзотических, восточных униформах привносили в зал дыхание дальних окраин Империи. В тот вечер, когда бал посетил Теофиль Готье, Император Александр II был облачен в светло-голубые брюки в обтяжку и белую куртку до бедер, воротник и рукава которой были оторочены мехом голубого сибирского песца. Воротник его мундира и грудь сверкали позументами и орденами.

На все официальные церемонии и многие балы дамы, «имевшие приезд ко Двору», надевали красивые и элегантные придворные платья. Их носили поверх белой шелковой или атласной нижней юбки и отделывали золотой тесьмой или шитьем по подолу и спереди. Лиф и шлейф такого платья были из малинового, зеленого или синего бархата, расшитого золотом, а бархатные рукава свисали чуть не до земли. Волосы дам были завиты и уложены в золотую сетку. Поверх носили диадему или кокошник из бархата в тон платью, также богато расшитый золотом и драгоценными камнями. К кокошнику прикрепляли вуаль из кисеи или кружев, спадавшую на плечи. Императрица и великие княгини надевали такие же платья, только более богато расшитые и с более длинным шлейфом, усеянным бриллиантами. Сеточки, в которые укладывались их волосы, также сверкали бриллиантами.

Придворный бал начинался в девять вечера, когда появлялся главный церемониймейстер и трижды громко ударял в пол жезлом, украшенным золотым двуглавым орлом. Звуки замолкали, и наступала полная тишина. Главный церемониймейстер провозглашал: «Их Императорские Величества», — и в тот момент, когда открывались огромные двери и начиналось впечатляющее шествие, дамы склонялись в глубоком реверансе, сопровождаемом шелестом сотен платьев. Первыми шли обер-гофмаршал и обер-гофмейстерина двора, за ними следовали Император и Императрица, самые знатные царедворцы и их пажи, Цесаревич, великие князья и великие княгини. Исполнялся торжественный и волнующий национальный гимн. Зрелище выхода русского Царя было настолько великолепным, что госпожа Лотрап, жена американского министра, в 1895 году в изумлении рассказывала: «Я пришла к заключению, что Их Величества были для россиян тем же, чем является солнце для всего нашего мира… Я не рассчитываю, что вы поймете меня — это нужно увидеть и прочувствовать.»

Придворный бал всегда открывался полонезом. «Это был не танец», — писал Готье, — «это был парад, своеобразная, торжественная процессия». Все гости выстраивались в два ряда, оставляя проход в середине бального зала. После того, как каждый занимал свое место, оркестр начинал исполнять величественную музыку. (Госпожа Лотрап вспоминала, что оркестр играл полонез из оперы Глинки Жизнь за царя.) И шествие приходило в движение. Впереди шел Император с княгиней или другой дамой, которой он хотел оказать честь. По мере продвижения процессии, офицеры и другие гости приглашали дам, и так пара за парой присоединялись к танцующим под музыку, темп которой ускорялся. Кавалеры, совершив круг по залу, возвращались в начальную позицию и обменивались дамами. Дамы в своих роскошных украшениях из перьев, бриллиантов и цветов двигались легко», — писал Готье, — «скромно опустив глаза или рассеянно скользя взглядом по залу, маневрируя, изящно изогнувшись или едва заметно переставив каблучок, в облаках шелка и кружев, освежая разгоряченные щеки быстрыми движениями веера.»

Вслед за полонезом, точно так же, как в Вене или Париже, танцевали вальсы, кадрили и котильоны. Что же касается мазурки, то ее исполняли в Санкт-Петербурге с неподражаемым изяществом и совершенством.

Страсть русских женщин к драгоценностям становилась очевидной при взгляде на любую головку, шею, ушко, запястье, пальчик и талию. Платья из тарлатана, тафты и кисеи украшались бриллиантовыми подвесками, закреплявшими сборки на юбках; бархатные ленты пристегивались жемчужинами, а нити прекрасного восточного жемчуга вплетались в волосы или обвивались вокруг шеи в несколько рядов.

Готье, наблюдавший за этим зрелищем с балкона, впоследствии писал, что бальная зала напоминала великолепный калейдоскоп, в котором непрерывно менялись краски и возникали все новые картины: «Вихрь вальса развевал платья, как у кружащихся дервишей, и в быстро менявшейся картине празднества созвездия бриллиантов и золотые нити вычерчивали светящиеся линии, подобные молниям, а маленькие ручки в перчатках, легко лежавшие на эполетах вальсирующих, напоминали белые камелии в вазах из чистого золота.»

Около одиннадцати вечера, продолжал описание бала Готье, Император Александр II пригласил всех перейти в другую галерею, где были накрыты столы для ужина. Как только он переступил порог, в зале одновременно вспыхнули пять тысяч свечей, залив все вокруг ярким светом. Такое чудо свершалось благодаря тому, что все свечи соединялись между собой тонкими хлопчатобумажными нитями, пропитанными легко воспламеняющейся жидкостью. Огонь, зажженный в шести-семи местах, распространялся почти мгновенно. Так же зажигались тысячи свечей в Исаакиевском соборе.

Во время ужина Императрица сидела на помосте за большим столом подковообразной формы. Позади ее золоченого кресла к мраморной стене был прикреплен огромный букет из камелий и роз нежных тонов, похожий, по словам Готье, «на гигантский фейерверк из цветов». Двенадцать арапов в белых тюрбанах, зеленых камзолах с золотой окантовкой, широких красных шароварах, перехваченных кашемировыми поясами, в одеждах, каждый шов которых был отделан тесьмой и вышивкой, сновали вверх-вниз по ступенькам помоста, передавая лакеям блюда или забирая их. Такие торжественные ужины вспоминали и многие другие иностранцы. Английский посол времен царствования Александра III рассказывал о прекрасном «Пальмовом бале», на котором ужин был сервирован в огромном зале, превращенном в зимний сад. Столы были накрыты вокруг пальм, привезенных из оранжерей Царского Села и расставленных среди цветочных клумб, так что зал напоминал настоящую тропическую рощицу.

Госпожа Лотрап писала: «В зале, в котором был подан ужин, балкон проходил по всему периметру, и на противоположных выступах его играли сменявшие друг друга два оркестра. На ужин пригласили две тысячи человек, и их обслуживали одновременно без малейшей задержки. На столах двухметровой ширины были расставлены великолепные серебряные фигуры коней и рыцарей, высотой до одного метра, серебряная ваза с пальмовыми ветками и цветами, затем другая композиция, далее серебряный канделябр на пятнадцать свечей и еще один прекрасный светильник, все из чистого серебра. Перед каждой парой гостей стояла серебряная солонка. Эти солонки различались формой — моя была в виде медведя. Стол был сервирован очень красивыми приборами, в основном серебряными с позолотой. В роскошно убранной комнате стоял огромный круглый стол и буфет, заставленные пирожными, чаем и прочими напитками. Еще один буфет, помещенный в коридоре, видимо, был длиной в полсотни метров. На нем стояли шампанское, чай, лимонад, торты — все очень красиво сервировано. В течение вечера разносили мороженое, по форме и цвету напоминавшее различные фрукты.»

Госпожа Лотрап вспоминала, что Александр III был одет в алый мундир кавалергарда и брюки темного цвета, а в руках он держал медную каску, увенчанную орлом. Его живая небольшого роста супруга, Императрица Мария Федоровна, была в белом газовом платье с нашитыми на ткань серебряными полосками. Ее шею украшали бриллиантовые бусы, крупные бриллианты сверкали в серьгах, а на голове сияла тиара из великолепных бриллиантов. После ужина танцы продолжались до половины второго ночи. Как только Их Величества покинули бал, компания, закутавшись в шубы и накидки, мгновенно растворилась в морозном воздухе, и блестящее зрелище исчезло, как по мановению волшебной палочки.

* * *

Темные зимние дни были столь долгими в северной столице, что приход весны и появление первых солнечных лучей воспринимались в Петербурге как настоящее чудо. В этот совсем краткий прекрасный отрезок времени Нева искрилась голубизной, дни становились длиннее, а в начале лета в город приходили призрачно-туманные белые ночи. Петербург утопал в зелени.

В годы своего правления и Александр I, и Николай I выделяли немалые средства на создание общедоступных парков и садов во всех городах страны. Но нигде не было таких прекрасных зеленых парков, свидетельствовавших о победе человека над природой, как в Петербурге. Здесь с такой любовью ухаживали за деревьями и цветами, что они пышно разрастались в климате и грунте столь же неблагоприятном, как и мшистые болота Сибири.

Летний сад, которому Петр Великий так щедро дарил свое внимание, был самым знаменитым и любимым всеми горожанами парком, вдохновлявшим многих поэтов. Летний сад расположен в центре Петербурга и ограничен с одной стороны Невой, а с трех других — реками и каналами. Длинные аллеи, обсаженные деревьями, украшенные беломраморными скульптурами, прерывались цветочными клумбами. Зимой цветники закрывали соломой и циновками, а статуи прятали в маленькие деревянные домики-кабинки. В апреле, когда жители снимали шубы, просыпались деревья и статуи сбрасывали свои зимние одежды. Весной и летом сады содержались в образцовом порядке: траву регулярно поливали, а дорожки тщательно мели. Высокая решетка и огромные металлические ворота Летнего сада с их изящными завитками, арабесками и устремившимися ввысь копьями были выполнены прославленными тульскими мастерами. Ограда настолько знаменита своей красотой и совершенством композиции, что в середине девятнадцатого века один англичанин специально приехал из Лондона, чтобы увидеть ее и, сделав зарисовки, он тут же, довольный, вернулся домой.

Пушкин очень любил Летний сад и, живя неподалеку, часто приходил туда летом в ранние утренние часы, когда сад был безлюден и исполнен покоя. В 1834 году он писал своей жене: «Летний сад — мой огород. Я просыпаюсь и иду туда в своем халате и тапочках. После обеда я сплю там, читаю и пишу. Это мой дом.»

Летний сад был местом прогулок и отдыха юных петербуржцев. Сюда приходили девочки с гувернантками, учителя с учениками, няньки с детьми. Здесь можно было с удовольствием наблюдать, как беззаботно играют малыши. На протяжении всего девятнадцатого века существовал обычай: люди самого разного происхождения одевали маленьких сыновей до семи-восьмилетнего возраста в русском стиле — аккуратный кафтанчик с щеголеватым ремешком, на манер купцов из Гостиного двора, высокая татарская шапка, похожая на ямщицкую, или черкесская — отороченная мехом. Волосы у ребят были одной длины, коротко подстриженные «под горшок». И только в девять-десять лет мальчики из обеспеченных семей переходили на европейскую одежду. Так одевались и маленькие великие князья. Под руководством гувернеров из самых разных стран Европы дети учили одновременно несколько языков. А няни-иностранки усваивали самые разнообразные нежные уменьшительные обращения на русском языке, выражающие ласку и привязанность к подопечному: любезный мой, миленький, голубчик, душенька. Петр Чайковский начал оперу «Пиковая дама» прелестной сценой в Летнем саду: няни смотрят за своими малышами, и хор звонких ребячьих голосов звенит в тишине.

Каждый год в майские дни, особенно по воскресеньям, Летний сад становился местом проведения праздников под открытым небом. Здесь играл военный духовой оркестр, и дамы в своих лучших нарядах прогуливались под руку с офицерами в великолепных мундирах. На Троицу русские купцы собирались в Летнем саду на особую церемонию, проводившуюся ежегодно в дореволюционной России. В этот день их сыновья-женихи и дочери-невесты встречались в Летнем саду на смотринах. Юноши могли вдоволь наглядеться на девушек, а те специально приходили, чтобы показать себя. Девицы стояли рядами вдоль клумб, а матери — чуть поодаль от своих красавиц. Молодые люди в богатых кафтанах и отороченных мехом шапках, с тщательно уложенными бородами, медленно шли в сопровождении отцов вдоль ряда зардевшихся безмолвных девиц. Девушки надевали самые лучшие праздничные наряды, и на них было столько золотых украшений и других ювелирных изделий, сколько мамаши могли разыскать в собственных шкатулках или в бабушкиных сундуках. Это называлось смотрины невест. Если кто-то делал свой выбор, то через восемь дней назначалась повторная встреча в узком кругу родственников, на которой присутствовали главные действующие лица. Аналогичные смотрины невест из купеческих семей проходили и в провинциальных городах накануне больших религиозных праздников.

Отдельные группы петербуржцев отдавали свое предпочтение разным городским паркам; немецким мастеровым нравилось бывать в одном из садов, где они давали концерты, устраивали балы и иллюминации. Излюбленные места отдыха располагались на островах. В Петровском парке в конце девятнадцатого — начале двадцатого века в присутствии публики на озере разыгрывались морские сражения. Участники представления облачались в исторические костюмы и использовали подлинное снаряжение, а по окончании действа небо освещалось огнями фейерверка. В Екатерингофе в один из майских дней устраивали традиционное гулянье в экипажах, на котором обычно появлялся император. Летом в пригородах Петербурга, в императорских парках, отмечалось множество разных событий. В июле в Петергофе проводились грандиозные гуляния, на которые приглашали всех жителей города.

В 1837 году была проложена первая российская железная дорога от Санкт-Петербурга к Царскому Селу и Павловску. На воскресные прогулки в Павловский парк особенно любили приезжать купцы и лавочники. На железнодорожной станции, расположенной на краю живописного парка, открыли ставший знаменитым ресторан Воксхолл и рядом с ним — концертный зал, в котором по выходным дням устраивались бесплатные концерты. Король вальсов Иоганн Штраус приезжал из Вены каждое лето с 1865 по 1872 год, чтобы дирижировать оркестром в этом зале.

Обширные императорские парки Царского Села были всегда открыты для публики, за исключением небольшого собственного сада у Александровского дворца, в котором царская семья могла в любое время прогуливаться в уединении. «Эти парки, — заметил один американский писатель в 1909 году, — одни из самых ухоженных уголков на земле. Из-за сурового климата деревья и цветы требуют особой заботы. Солдат-инвалид руководит армией в пятьсот садовников. Один из ветеранов тут же бежит за каждым упавшим листом, и каждую травинку непременно вынимают из озера или реки… в результате парки содержатся в таком же порядке, как и танцевальные залы.» Бедекер в своем объемном и подробном путеводителе по России издания 1914 года обратил внимание путешественников на то, что концерты популярной музыки, исполняемой хорошими оркестрами, можно послушать летом каждое воскресенье в парках Павловска и Ораниенбаума. В Петергофе военный духовой оркестр играл ежедневно, а оркестр Императорского двора бесплатно давал концерты каждый вторник, четверг и пятницу.

Петербуржцы любили летом покататься на лодках, когда искрящаяся река серебряной рамой окаймляла красивейшие части города. Дельта Невы с ее сорока островами летом заполнялась бесчисленными лодками и отдыхающими горожанами. На многих островах, таких как Каменный, располагались дачи[51]. На некоторых были открыты популярные ночные рестораны; во время правления Александра II — знаменитые «Самарканд» и ресторан Излера, где цыгане пели до утренней зари. Петербуржцы любили поездки на Елагин остров. Там давал концерты военный духовой оркестр, и собравшиеся слушали музыку, любуясь поблескивавшей водной гладью. На многих островах имелись качели, парки с различными аттракционами. На Крестовском острове в середине девятнадцатого века бесчисленные тропинки, переплетаясь, сходясь и вновь разбегаясь, выводили к берегу, откуда открывался прекрасный вид на Финский залив. На этот остров, любимое место прогулок рядовых петербуржцев, крестьяне и купцы приплывали на веслах в своих расписных лодках. Бесчисленные горки и качели были построены здесь для увеселения публики, и любимый всеми кипящий самовар можно было увидеть на траве под каждой группой сосен, а вокруг самовара — шумную компанию, в которой распевали песни и рассказывали друг другу истории.

Коль рекомендовал путешественнику: «Перед заходом солнца наймите лодку с полудюжиной крепких энергичных гребцов и отправляйтесь на прогулку по рукавам Невы, а затем выйдите в Финский залив. Там стоит задержаться ненадолго, чтобы полюбоваться на огромный диск летнего солнца, опускающегося за горизонт… а на обратном пути ваши гребцы, распевая песни и выпивая время от времени, быстро помчат вас по водной глади, огибая острова. Вы увидите проблески ночных огней рыбацких деревушек, залитые светом окна великолепных дач, полночное движение и суету на островах, жизнь на которых и ночью остается не менее бурной, чем в дневное время».

По ночам в середине лета все шесть рукавов реки заполнялись лодками. Лодочники в богатой одежде ярких цветов играли на дудочках, тамбуринах и рожках. Музыканты находились во многих лодках с горожанами; иногда дружеские компании, игравшие на разных инструментах, нанимали лодку для прогулок. Гребцов часто подбирали по голосам, и молодые парни сначала гребли против течения, а затем опускали весла; лодки прибивались друг к другу и медленно плыли по воле волн, а гребцы в это время все вместе пели. Их песни звучали столь слаженно, что люди выходили на балконы и на берега реки, слушая пение, а когда концерт заканчивался, эта случайная аудитория разбредалась, распевая только что услышанные мелодии, унося их с собой во все уголки города.

Эти светлые северные ночи — Белые ночи — отличаются волшебной красотой. «Представьте себе прелестный мир чистоты и яркого света, — писал Коль, — с источником света, невидимым над горизонтом; ночь, которая ничего не скрывает: ни щебечущих птиц, ни бодрствующих горожан, ни растения и цветы, окраску которых можно различить; короче говоря, вы сможете одновременно наслаждаться и всеми прелестями ночи, и всеми удовольствиями дня… Представьте себе, — продолжал он, — все это оживление, царящее на тысячах лодок. Англичане с их военно-морскими навыками, гордые своим превосходством в умении управлять элегантными небольшими барками; немцы, получающие удовольствие в ночных прогулках вместе с семьями, забывшие о заботах дня; русские, распевающие на воде свои мелодичные народные песни… Сядьте в одну из лодок. Все волшебные виды Венеции и каналы с гондолами не могут сравниться с живописным северным летом. Тщетно вы будете искать город на всем земном шаре, где вы могли бы получить такое же удовольствие, какое подарит вам Петербург в период своих очаровательных белых ночей».

18. РУССКОЕ РАЗДОЛЬЕ

БЫТУЕТ АБСОЛЮТНО НЕВЕРНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ, ЧТО ПРОСТЫЕ РУССКИЕ, УГНЕТЕННЫЕ И ЗАБИТЫЕ, СУЩЕСТВУЮТ КАК БЫ САМИ ПО СЕБЕ, А ВЫСШИЕ, ОБРАЗОВАННЫЕ СЛОИ НЕ СМЕШИВАЮТСЯ С НАРОДОМ, ПОДОБНО ПЛЕНКЕ МАСЛА НА ПОВЕРХНОСТИ ВОДЫ. НАПРОТИВ, ВСЕ ЖИТЕЛИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ ТЕСНО СВЯЗАНЫ ДРУГ С ДРУГОМ, БЫТЬ МОЖЕТ, ДАЖЕ БОЛЕЕ КРЕПКО, ЧЕМ В ДРУГИХ СТРАНАХ. ОНИ В МЕНЬШЕЙ СТЕПЕНИ РАЗДЕЛЕНЫ НА ЧЕТКИЕ, ОТДЕЛЬНО СУЩЕСТВУЮЩИЕ КЛАССЫ И КАСТЫ, ЧЕМ МЫ В ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ, ГДЕ СИЛЬНЫ АРИСТОКРАТИЧЕСКИЕ ТРАДИЦИИ. ДУШОЙ РУССКИЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНО ПОХОЖИ ДРУГ НА ДРУГА ТЕ ЖЕ САМЫЕ ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ, КОТОРЫЕ МЫ ОБНАРУЖИМ У БОРОДАТОГО МУЖИКА, ПРОЯВЛЯЮТСЯ, ПРАВДА, В НЕСКОЛЬКО ОТЛИЧНЫХ ФОРМАХ И НЕ СТОЛЬ ЯВНО, НА САМОМ ВЕРХУ ВАВИЛОНСКОЙ БАШНИ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА…

ЭТИ БОРОДАТЫЕ МУЖИКИ ТАКИЕ ЖЕ ЛЮДИ, КАК ХОЛЕНЫЕ И ИЗЫСКАННЫЕ АРИСТОКРАТЫ, КОТОРЫХ МЫ ВСТРЕЧАЕМ В ГОСТИНЫХ. ЗНАТЬ ПО СВОЕЙ СУТИ ЭТО ТЕ ЖЕ НЕКОГДА НЕВЗРАЧНЫЕ ГУСЕНИЦЫ, ПРЕВРАТИВШИЕСЯ В ПРЕКРАСНЫХ БАБОЧЕК УДИВИТЕЛЬНОЙ РАСЦВЕТКИ И ПОРАЖАЮЩИЕ НАС СВОИМ ИСКУССТВОМ ДИПЛОМАТИИ. ВМЕСТЕ ОНИ СОСТАВЛЯЮТ КОРНИ И СТВОЛ, ОТКУДА СОК УСТРЕМЛЯЕТСЯ КО ВСЕМ ЛИСТЬЯМ ПЫШНОЙ КРОНЫ ДЕРЕВА… И СПОСОБСТВУЕТ РОЖДЕНИЮ КАК ВОСХИТИТЕЛЬНЫХ, ТАК И НЕУДАЧНЫХ ПЛОДОВ.

КОЛЬ
РОССИЯ И РУССКИЕ В 1842

Хотя Санкт-Петербург часто сравнивают с окном, через которое в Россию проникали западные идеи, этот город во второй половине девятнадцатого века и сам был центром бурных споров о культуре. Шестидесятые-семидесятые годы прошлого столетия открыли эру интенсивного изучения национальных богатств, всестороннего анализа общественной жизни и поиска новых путей развития России. Высказывались сотни мнений и идей. Споры — в крови у русских, и никогда дискуссии не звучали так громко, как в последние полстолетия перед революцией. Писатели размышляли над особенностями национального характера, художники обращались к сюжетам родной земли, музыканты находили звуки новых мелодий в народных песнях. Это была пора ренессанса русской культуры, когда Россия во многих областях искусства оказалась впереди Запада.

За два десятилетия были созданы многие из самых знаменитых литературных произведений. В них описывались поразительные столкновения судеб и приводились бесконечные рассуждения о смысле жизни, смерти и религии. Эти работы оказались настолько значительными и масштабными, что и по сей день они служат мерилом достоинств любого романа. Они раскрыли перед читателем необыкновенно богатую самобытную духовную жизнь россиян. В них представлены характеры столь живые и сцены столь яркие, что они и сейчас воспринимаются как часть нашего бытия.

Период наивысшего расцвета творческой активности совпал с началом правления Александра II, вступившего на российский трон в 1855 году вслед за своим суровым отцом, Николаем I. Хотя Александр воспитывался в старых традициях, его царствование было отмечено многими новшествами. Благодаря тому, что Николай I предусмотрительно ввел своего сына в Государственный совет, Александр взошел на трон более подготовленным к управлению страной и имел более обширный практический опыт административной деятельности, чем любой из его предшественников. Одаренный от природы великолепной памятью, Александр свободно говорил на пяти языках. Его мать позаботилась о том, чтобы к девятилетнему сыну пригласили наставником человека высокой культуры и доброго сердца, Василия Жуковского, одного из лучших российских поэтов и переводчиков, близкого друга Пушкина и Гоголя. Этот терпеливый воспитатель и неискоренимый идеалист был незаконным сыном русского аристократа и пленницы-турчанки. Он имел огромное влияние на Александра, и, как принято считать, именно Жуковский воспитал в Цесаревиче добродетельные наклонности. Наставник изобрел прекрасный метод воспитания. Если Александр хорошо готовил уроки, он получал дополнительную сумму на благотворительные цели. Жуковский преподавал своему ученику историю. Он сопровождал Цесаревича в путешествиях по всей России, включая Сибирь. Воспитатель обращал внимание своего подопечного на то, что ему казалось особенно важным. Задолго до того, как Александр стал Императором, Василий Жуковский освободил своих крепостных и тратил собственные средства, чтобы оплачивать «вольные» крепостным других помещиков.

Перед своим венчанием в 1841 году Александр попросил отца освободить из тюрем всех заключенных. Николай I не согласился пойти на такой решительный шаг. Однако он освободил тех, кто был посажен в тюрьму за долги, и внес за них в казну необходимую сумму. Многие заключенные и ссыльные получили тогда свободу. В 1847 году Александр выразил желание быть назначенным в комиссию, проводившую расследование по поводу жестокого обращения помещиков с крепостными, и впоследствии Цесаревич не раз просил отца освободить крепостных крестьян из неволи. Перед коронацией, в 1856 году, Александр II объявил всеобщую амнистию, простил декабристов и приказал аннулировать задолженность бедняков по налогам. В следующем году, в день своего рождения, Император хотел освободить еще некоторых узников, но выяснилось, что в Петропавловской крепости таковых больше не было.

Вступив на престол, Александр II обратился к решению самой жгучей российской проблемы — освобождению крепостных. Еще до коронации, весной 1856 года, Император, выступая перед московским дворянским собранием, заявил: «Лучше отменить крепостное право сверху, чем ждать, пока его отменят снизу.» Он создал комиссию для всестороннего изучения этого вопроса и напутствовал ее деятельность словами: «Я желаю и требую от нашей комиссии общих рекомендаций, как провести это мероприятие, не откладывая под разными предлогами план освобождения крестьян до прихода Судного дня… Надеюсь, что после всей этой пустой болтовни вы предпримете что-то конкретное.» Но комиссия топталась на месте, несмотря на то, что брат Царя Великий князь Константин Николаевич, пылкий сторонник реформы, настоятельно требовал решения вопроса. В ту пору Великая княгиня Елена Павловна (супруга покойного дяди Александра Михаила Павловича. — Ред.), немало сделавшая как в общественной жизни, так и на поприще культуры, составила программу освобождения своих крепостных и предложила ее Императору.

Крепостное право было исключительно трудной проблемой, затрагивавшей весь уклад сельской жизни России. Крепостничество развивалось в стране постепенно. До семнадцатого века такого понятия не было.[52] Как социальный институт оно оформилось почти в то же самое время, когда в Америке появилось рабство. Желая прекратить постоянные переезды крестьян и переманивание рабочей силы помещиками, цари издавали указы, ограничивавшие право крестьян на свободное перемещение. В 1649 году, тридцать лет спустя после того, как первые рабы были привезены в Вирджинию, при царе Алексее Михайловиче было принято Соборное уложение, по которому многие крестьянские семьи обязывались из поколения в поколение трудиться в одних и тех же помещичьих усадьбах. Крепостной не мог жениться без разрешения своего хозяина. Его можно было отлучить от земельного надела и заставить прислуживать на хозяйском дворе или в помещичьем доме.

Глубокое различие между русским крепостным и американским рабом заключалось в том, что семья каждого крепостного, кроме тех, что были домашней прислугой, владела клочком земли, на котором можно было трудиться после отработки барщины, а излишки урожая крепостные могли продавать, получая доход. В принципе крепостной был прикреплен к земле, а не к хозяину, но в восемнадцатом веке Петр Великий установил подушную подать с мужчин из крестьянского сословия, и ответственными за уплату податей объявил не крестьян, а помещиков. В связи с этим все ярче проявлялась тенденция рассматривать крепостного как собственность помещика, продавать и покупать его без земельного надела, что, однако, впоследствии стало считаться грубым нарушением закона.

Даже в годы наиболее широкого распространения крепостничества в России зависимыми были не все крестьяне, — в некоторых районах страны сельские жители свободно трудились на своей земле. В центральной части России, вокруг Москвы, крестьянами чаще всего владели помещики, но на территории севера, юга и Сибири крепостного права практически не знали. Кроме того, существование крепостного права не сопровождалось сегрегацией; помещики и крестьяне молились, стоя рядом в одной и той же церкви. Крепостничество было государственным институтом. Крепостное крестьянство рассматривалось как сословие, а не класс, а принципы владения крепостными не во всех губерниях были одинаковыми. Когда на трон вступил Александр II, 37,7 процента русских, согласно переписи 1858 года, были определены как крепостные. Из них половину составляли казенные крестьяне, которые должны были лишь нести повинность в пользу государства и могли с разрешения крестьянской общины отправляться на заработки в город или в другую местность. У тех, кто принадлежал отдельному помещику, обязанности могли быть разными; иногда нужно было платить хозяину деньги, иногда — отрабатывать положенный срок Постепенно в течение девятнадцатого века утвердилась система, названная оброком. В соответствии с этой системой крепостной должен был платить своему помещику определенный налог, работая при этом где угодно и занимаясь любой деятельностью. В 1858 году, незадолго до освобождения крестьян, 67,7 процента крепостных платили оброк своим хозяевам.

Некоторые крепостные, жившие на плодородных землях, сумели разбогатеть. Крестьяне были смышлеными и предприимчивыми торговцами, и в девятнадцатом столетии в их руках сосредоточилась большая доля торгового оборота нации. Предприниматели из крестьян иногда оставались крепостными, даже если им улыбнулось счастье; как это ни парадоксально, иногда у них были и свои крепостные. Недостатки системы в отдельных случаях приводили к ужасным последствиям. Среди крепостников были и настоящие чудовища, и невозможные скряги, но вместе с тем встречались и помещики, которые тепло относились к своим крепостным. Самым большим злом крепостной системы было то, что крепостные, также, как и рабы, не имели гражданских прав и полностью зависели от произвола своих хозяев.

С конца восемнадцатого века передовые русские аристократы выступали за освобождение крестьян. Некоторые дворяне принимали решение освободить крестьян, приписанных к их поместьям. В девятнадцатом веке проблемы крепостничества все больше волновали умы россиян, и общественное мнение страны склонялось в пользу устранения несправедливости. Но были и другие люди, похожие на плантаторов американского юга, твердо верившие, что для человечества совершенно естественно, если один рождается свободным, а другой — рабом, что Бог не стремился к равенству в природе, и поэтому христиане заблуждаются, протестуя против неравенства в обществе.

Широко распространенный миф о том, что Россия была населена исключительно богатыми дворянами и беднейшими крестьянами, не имеет под собой почвы. Проблема эмансипации еще более осложнялась тем, что дворянство, как и крестьянство, не представляло собой четко очерченного класса, оно само было сословием, объединявшим представителей различных слоев общества. Среди дворян были очень богатые — по переписи 1858 года в стране с населением в 60 миллионов человек их было 1400. Но существовала колоссальная социальная пропасть между такими семьями, как Воронцовы, Шереметевы и Юсуповы, и основной массой мелкопоместного дворянства.

Пытаясь создать общество, в котором положение человека определялось бы его личными достоинствами, Петр Великий установил систему присвоения званий и чинов своим подданным. За крестьянами закрепили землю, купцы и торговцы должны были заниматься коммерцией, а дворянам вменялось в обязанность поступать на государственную службу, военную или гражданскую. Каждый имел определенное звание и принадлежал к одному из сословий. Любой образованный мужчина мог поступить на государственную службу, независимо от своего происхождения, и, начав с гражданского чина четырнадцатого класса, стремиться достичь первого. Как только человек получал соответствующие чин и звание — для каждой эпохи свое — на армейской, флотской или гражданской службе, он автоматически становился потомственным дворянином. (Пушкин начал службу, имея чин десятого класса, Гоголь, как начинающий учитель — четырнадцатого.) Сами по себе титулы не имели значения, и родословная не играла особой роли, если у человека не было определенного положения согласно Табели о рангах. Такая обеспечивалась большая гибкость системы; человек мог переходить из о дного сословия в другое, иногда с поразительной быстротой. В петровское время дворяне, не желавшие получать образование или скрывавшие истинное число своих крепостных, лишались звания и зачислялись в армию простыми солдатами. В таком случае им приходилось заново подниматься по иерархической лестнице.

Крепостные, призванные на службу в армию, могли за два поколения превратиться в знатных господ. Достоевский, сын простого врача, принадлежал к дворянскому сословию. Дед Ленина был крепостным, но Ленин уже по рождению был дворянином, так как его отец достиг на гражданской службе чина, соответствующего по табели о рангах званию генерал-майора. Чин был значительно важнее родословной, и на Руси говорили: «Чин, чай и щи — кумиры наши».

В этом отношении Россия резко отличалась от Западной Европы и Англии, где титул и знатность происхождения определяли все. В Европе титулы наследовали только старшие сыновья, и богатства со временем скапливались в руках нескольких знатных семей. Этим поощрялся классовый снобизм и сознание своей исключительности, которые и в настоящее время трудно преодолеть. Благодаря Табели о рангах и в силу непринужденности, свойственной русскому характеру, в России никогда не было надменных аристократов, за исключением, возможно, небольшого числа лиц, близких ко Двору. Русским было непонятно то глубокое уважение, которое английский рабочий класс проявлял к «джентльменам». Еще в 1790 году писатель-либерал екатерининского времени Александр Радищев с гордостью заявлял, что бравирование своим происхождением — зло, вырванное в России с корнем. В начале двадцатого века английский писатель Морис Беринг писал, что глубоко укоренившееся сознание своего аристократизма, свойственное привилегированному классу землевладельцев в Англии, не характерно для российских дворян.

В России, выделив приданое дочерям, землю и состояние делили поровну между всеми сыновьями. Каждый из сыновей имел право носить фамильный титул и, в свою очередь, передавать его потомству. При такой системе семейные наделы со временем, за три-четыре поколения, превращались в ничто. В девятнадцатом столетии большинство российских мелкопоместных дворян жили весьма скромно. Довольно часто встречались князья, не имевшие ни гроша за душой; бродячий торговец мог оказаться князем по рождению. Дворецкий в семье Толстых был князем, а сам Лев Толстой, хотя и граф, относил себя к зажиточному среднему классу. По переписи 1858 года только восемнадцать с половиной тысяч дворян могли жить независимо, на доходы от своих поместий. В рязанской губернии 1700 помещиков делили радости и горести со своими крестьянами, вместе с ними вспахивали поля и обитали в таких же скромных жилищах.

На момент освобождения крестьян одна треть землевладельцев имела не более десяти крепостных на одного помещика. Поэтому перераспределение земли и назначение справедливой компенсационной выплаты было необычайно сложным делом. Освобождение без возмещения убытков привело бы к разорению помещиков, а освобождение без земли — к разорению крестьян. Тем не менее, Александр II, увидев, что за четыре года дело не сдвинулось с места, в 1860 году освободил всех крестьян, принадлежавших императорской семье. Затем, не желая слушать никаких возражений, он как истинный самодержец заявил: «Я этого желаю, требую и приказываю», — и установил крайний срок проведения реформы для всей страны. 3 марта 1861 года он подписал манифест об отмене крепостного права, за два дня до вступления в должность президента Авраама Линкольна и на два года раньше, чем произошла отмена рабства в Америке.

В Соединенных Штатах Америки общество во взглядах на рабство раскололось на два лагеря так резко, что плантаторы Юга начали войну за сохранение своего привычного образа жизни. В России же помещики хоть и роптали, но восприняли царский указ спокойно. Однако отмена крепостного права повлекла за собой значительные и очень глубокие изменения жизни в России, быть может, даже более серьезные, чем отмена рабства в Америке. Процесс эмансипации охватил в России впятеро большее число людей, чем в США. После освобождения крестьян многие помещики просто не знали, как вести собственное хозяйство, и быстро разорялись. И крестьяне, вынужденные покупать сельскохозяйственные орудия и лишенные права пользования общественными землями, стали жить хуже, чем раньше. Немало их покидало земельные наделы и отправлялось в город на заработки. Соединенным Штатам Америки потребовалось целое столетие, чтобы приспособиться к социальным переменам, вызванным ликвидацией рабства, и даже сегодня этот процесс не полностью завершен. Россия все еще продолжала решать бесчисленные проблемы, возникшие в результате отмены крепостного права, когда пришла Революция.

* * *

В годы, последовавшие за освобождением крестьян, все только и говорили о земле и о народе. Русскому характеру свойственна любовь к деревне. Лирические описания поездок в поместья, в которых царят покой и безмятежность, заполняют многие страницы литературных произведений. Даже те представители мелкопоместного дворянства, которые вынуждены были по роду своих занятий жить в городах, любили подолгу бывать в своих небогатых родовых имениях. Как только купцам и государственным служащим удавалось скопить некоторые средства, они покупали загородные дома — дачи и спешили туда всякий раз, когда служба позволяла им покинуть город. С освобождением крестьян деревенская жизнь оказалась в центре внимания россиян. Общество с возросшим интересом обратилось к народному искусству. Интеллигенция идеализировала крестьянский образ жизни. Начиная с 1860-х годов, в университетской среде зародилось движение за возвращение к традициям народа, и среди студентов появились длинноволосые бородачи в просторных крестьянских рубахах. Распевая народные песни, без конца повторяя социалистические лозунги, знакомые им еще со школьных времен, эти молодые идеалисты, проповедуя «хождение в народ», отправлялись в деревню, чтобы окунуться в сельскую жизнь. Крестьяне смотрели на пришельцев с некоторым удивлением и иногда даже отводили их к приставу.

Основной темой творчества русских писателей и художников стала жизнь простых крестьян, которую они пытались изобразить без прикрас. Вторая половина девятнадцатого столетия дала России целую плеяду выдающихся творцов — выходцев из мелкопоместного дворянства. И, пожалуй, именно они внесли самый весомый вклад в русскую культуру. Пушкин, Гоголь, Тургенев, Толстой, Глинка, Чайковский, Римский-Корсаков, Мусоргский и Дягилев, как и многие другие художники, композиторы и поэты, глубоко связаны своими корнями с русской деревней. Даже Достоевский, которого обычно воспринимают как горожанина, с радостью вспоминал, как он мальчиком проводил не одно лето неподалеку от Москвы в загородном доме, приобретенном его отцом. Чехов был сыном бакалейщика из небольшого провинциального города Таганрога.

Однако, по иронии судьбы, как раз в то время, когда люди искусства стали уделять более пристальное внимание деревенскому быту, он начал коренным образом меняться, и они не заметили, что отражают мир, уходящий в прошлое.

Жизнь за городом была безмятежной и неторопливой. Гоголь изобразил ее в «Сорочинской ярмарке» так: «В поле ни речи. Все как будто умерло; вверху только, в небесной глубине, дрожит жаворонок: и серебряные песни летят по воздушным ступеням на влюбленную землю… Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых сыплются над пестрыми огородами. Серые стога сена и золотые снопы хлеба станом располагаются в поле и кочуют по его незримости. Нагнувшиеся от тяжести плодов широкие ветви черешен, слив, яблонь, груш… Как полно сладострастия и неги малороссийское лето!»

Пушкин, рассказывая в «Евгении Онегине» о жизни Лариных в деревне, писал:

Простая русская семья,
К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор,
Про дождь, про лен, про скотный двор…

Деревенский дом, спрятавшийся в зелени деревьев, был привычной и милой сердцу приметой русского пейзажа. Такие дома, как правило, деревянные, не отличались роскошью, однако были удобными и уютными. В России не встретишь замков с высокими стенами, рвами и ухоженными парками и цветниками, подобных европейским. Накануне Первой мировой войны один английский путешественник так описал типичное русское поместье: «Дом стараются ставить на высоком берегу реки или на пригорке в окружении деревьев. Обычно в таком доме есть веранда и балкон, поддерживаемый массивными белыми колоннами. Неподалеку от помещичьего дома вы непременно обнаружите липовую аллею, ведущую во фруктовый сад, в котором растут яблони, груши и вишни… В доме — просторная прихожая, большая столовая, гостиная и кухня, в которой кипит своя неугомонная жизнь. Лестницы ведут в уютные комнатки и укромные уголки, полные припасами кладовки, библиотеки со старинными и часто довольно ценными книгами. Везде вас окружают старомодная мебель красного дерева и фамильные портреты на стенах. Здесь царит атмосфера уюта, убаюкивающее ощущение досуга, безопасности и отдаленности от вселенской суеты. Таков дом помещика средней руки».

В 1873 году некая англичанка, посетившая центральную Россию, писала о покое и красоте русских просторов: «Вокруг простирались бескрайние равнины, ничем не огороженные яркие поля зеленеющего льна и волнующиеся поля пшеницы в обрамлении густых хвойных лесов; орлы парят над головой в чистом голубом небе; тут и там крестьяне в яркой красочной одежде, весело распевающие за работой или устроившиеся в тени берез, чтобы пообедать. А где-то вдалеке белый усадебный дом, наполовину скрытый за деревьями и рядом — белая церковь с синим куполом, усеянным золотыми звездами, с уходящим ввысь позолоченным шпилем и множеством сверкающих крестов, загорающихся ярким огнем в свете солнечных лучей под безоблачным небом. Там и хозяин, и его крестьяне каждую субботу, воскресенье и праздничные дни обращают свои молитвы к Богу. Закончив обед, перед тем, как вздремнуть часок-другой под березами в полуденный зной, благочестивые крестьяне оборачиваются к церкви и осеняют себя крестным знамением.

Летом обитатели деревенских домов почти не бывают в помещении. Они все время проводят на воздухе, сидя в тени деревьев за чтением, либо курят (в том числе и многие женщины), вышивают, судачат друг с другом, а иногда небольшими группами отправляются в лес по грибы, из которых затем приготавливают любимые русскими блюда. И правда, ничто не может сравниться с жизнью в загородном доме; все здесь устроено просто, все чувствуют себя непринужденно. Это совсем не похоже на великолепие и богатство, которые мы наблюдаем в Англии; напротив, комнаты почти не меблированы — в них лишь самое необходимое.»

Русские, как никакой другой народ, умеют ценить удовольствие жизни в тиши, и многие художники отразили на своих полотнах покоряющую безмятежность русской природы. Исаак Левитан писал широкую спокойную гладь озер и простор лугов. Борис Кустодиев создал портрет своей жены с ребенком в деревенском доме и передал в этой картине теплоту дерева и свежесть сирени. На одном из своих лучших полотен Илья Репин, сам выходец из украинских крестьян, изобразил большую русскую семью, где и стар, и млад мирно сидят за чтением, освещенные яркими солнечными лучами, проникающими сквозь листву деревьев.

Колоссальные расстояния и плохие дороги разделяли жителей провинции, поэтому гостей принимали с радушием и щедростью. Русские говорят: «Гостям всегда рады». Виктор Тиссо, путешествовавший по российской глубинке в 1893 году, отмечал: «Никого не удивит неожиданный приезд гостя, в том числе и незнакомца; такое событие всегда воспринимают с радостью. Семейная жизнь протекает в достатке, полная досуга. Вас примут, если вы скажете, что такой-то послал вас, либо просто представитесь. Гости могут жить столько, сколько им заблагорассудится, один день или шесть и даже несколько недель.» Обычно в деревне гостей не отпускали на ночь глядя и превращали в спальню любую комнату в доме. Постели устраивали на диванах и креслах; ночлег предоставляли для десятка знакомых, и при этом хлопоты не считались обременительными, так, будто речь шла о том, чтобы бросить охапку соломы в конюшне.

Раскованность и простота жизни в русских поместьях часто приводили в замешательство европейцев, которых шокировала непринужденность общения прислуги с помещиками. В 1805 году Марта Уилмот отмечала: «Вполне обычно видеть хозяев и слуг, вместе исполняющих какой-либо танец, и не раз, когда я оказывалась в незнакомом доме, мне было нелегко отличить хозяйку от ее femme de chambre[53]

Деревенские развлечения были незатейливы. Играли в городки, качались на качелях и качалках, ходили купаться на реки и пруды. Станиславский так описал праздник на воде в своем подмосковном поместье в конце девятнадцатого века. «Огромная лодка с музыкантами, игравшими на духовых инструментах, шла во главе небольшой флотилии из пестро раскрашенных лодок, и весь тот день прошел в соревнованиях по гребле и плаванию на приз. В летнюю ночь на Ивана Купала и стар, и млад играли в заколдованный лес. В простынях и масках мы прятались за деревьями и ждали тех, кто придет искать папоротник, а затем набрасывались на них из наших укрытий. Если прятались в кустах, то мы внезапно выбегали, а если в траве, то старались незаметно подползти… Часто в летние вечера все соседи собирались вместе и гуляли всю ночь до зари». Именины и праздники превращались в запоминающиеся события, подобные описанным Пушкиным в «Евгении Онегине», когда после вечерних танцев и игры в карты для каждого из гостей находилось место на печных лежанках, диванах или кушетках. Некоторые же устраивались, закутавшись в стеганые пуховые одеяла, на ступеньках или лестничных площадках.

Младшая дочь Льва Толстого, Александра, рассказывает о жизни в Ясной Поляне:

«Постоянно праздновали чьи-то именины, рождения, пекли пироги… Повара жарили кур, баранину, ростбифы, готовили необыкновенное фруктовое мороженое… лакеи чистили батареи грязной обуви, подавали, убирали, горничные крахмалили воротнички, гладили, кучера чистили лошадей, то и дело запрягали, распрягали коляски и катки тройками, дрожки, тарантасы…»

Иногда появлялись цыгане и, прервав свои странствия, развлекали всех песнями и плясками. Александра Толстая пишет:

«Собирались цыгане обычно на чьей-нибудь квартире, в предместьях Тулы. Составлялся хор. Женщины, в разноцветных платьях, ярких повязках, с перекинутыми цветными шалями через одно плечо, рассаживались полукругом впереди. За ними выстраивались стройные, смуглые човалы с гитарами, в разноцветных шелковых рубашках и плисовых безрукавках. Перебирая струны, стоя впереди хора, дирижер вдруг едва заметно поводил гитарой, и тихо, чуть слышно, одним дружным вздохом поднималась песня; громче и громче, быстрее, резче звенели богатые, могучие аккорды гитаристов. Темп все ускорялся, гости в такт прихлопывали ногами; быстрее, быстрее, громче, не теряя ритма, гитаристы уже всей кистью били по струнам, и вдруг спокойно выплывали цыганки, одна, другая. Они шли, то простирая к кому-то руки, то падая вперед, то, гордо откинув голову, снова опрокидывались назад, дрожа плечами и отбивая чечетку. Сверкали зубы, тряслись на шее золотые монисты. Кричали и гикали човалы, какими-то гортанными, отрывистыми восклицаниями поощряли сами себя плясуны, кричали гости. И вдруг из задних рядов вылетал плясун-човал. Он бил себя руками о колени, бил о пол, как сатана, кружился между двумя женщинами, метался между ними в бешеной чечетке, темп нарастал, гиканье становилось громче, гости кричали, возбуждение доходило до крайних пределов. Последний аккорд гитар, плясуны замирали… наступала тишина».

Лошади играли важную роль в деревенской жизни. Русские любили породистых коней. Они были такими замечательными наездниками, что три года подряд в Англии по выездке и конкуру[54] завоевывали престижный кубок короля Эдуарда. В 1914 году в России имелось больше лошадей, чем в любой другой стране мира — 35 миллионов. В то же время в Соединенных Штатах Америки, следовавших за Россией, лошадей было всего 24 миллиона. Россияне вывели немало замечательных, чистокровных пород — серые в яблоках, гнедые и вороные орловские рысаки прославили Россию еще в восемнадцатом веке и считались одними из лучших лошадей в мире для упряжи. Придавая важнейшее значение обеспечению чистокровности породы, государство оказывало финансовую поддержку конным заводам и учредило даже специальное управление коневодства. Лев Толстой так любил лошадей, что получив гонорар за «Войну и мир», приобрел на него большое поместье в двадцать пять квадратных километров под Самарой и основал там конный завод. На этом заводе одно время было четыре сотни чистокровных английских скакунов и рысаков ростопчинской и кабардинской пород. В своем поместье Толстой часто устраивал азартные скачки, в которых наездниками выступали местные киргизы.

Русские считали охоту на лисиц скучной и предпочитали охотиться на волков, медведей и лосей. Стремительную русскую борзую специально тренировали для волчьей охоты. В сопровождении целой своры таких быстроногих, изящных собак охотники верхом отправлялись за добычей. Обычно пара борзых натравливалась на волка, собаки по широкому полю бросались с двух сторон преследовать зверя наперехват и, прокусив ему холку, валили на землю. Станиславский писал: «После Петрова дня — начало охоты… В эти сезоны осени и зимы оживал псарный двор. По праздникам с раннего утра съезжались охотники, раздавались рога, шествовали конные и пешие доезжачие, окруженные стаями собак, с пением ехали охотники в экипажах, а за ними тащилась телега с провиантом… По возвращении их с охоты мы любили смотреть убитых зверей, потом происходило общее умывание или купание, а ночью — музыка, танцы, фокусы, пти-же, шарады.»

Тиссо рассказывает о том, как он жил в деревенском доме на Украине. В его комнате натертые до блеска полы из дуба были устланы волчьими шкурами, яркие синие с красным занавески украшали окна, выходившие на маленький деревянный балкон. «Ночи в степи были великолепными. Повсюду блики золотого и синего. Казалось, будто небо освещали тысячи мелких вспышек, подобных блеску бриллиантов… После того, как при свете факелов, под звуки охотничьих рожков, выстрелов и радостных возгласов возвращались охотники и загонщики, они танцевали всю ночь напролет».

Природа щедро одаривала русскую провинцию. В лесах и полях водилась дичь, малые и большие реки, пруды и озера кишели рыбой. Один английский путешественник побывал во времена Петра Великого в степи и восхищался дикими цветами и травами, которые «роскошным ковром покрывают степь, лишь только стает снег. Спаржа, самая замечательная, которую мне когда-либо приходилось есть, росла так густо, что в некоторых местах ее можно было косить». В 1792 году Уильям Кокс в книге «Путешествия» писал: «Грибов так много, что они составляют существенную часть крестьянской пищи. В каждом сельском доме я наблюдал изобилие грибов, а проходя по рынкам, зачастую поражался, как много грибов там продавали; их разнообразие впечатляло не менее, чем количество; грибы были белые, коричневые, желтые, зеленые и розовые. Русские крестьяне отлично разбираются в них и передают свои знания из поколения в поколение. Многие грибы, которые не отваживаются употреблять в нашей стране, русские из разных слоев общества едят ежедневно». Тысячи огромных корзин, тысячи телег с грибами, по его словам, доставлялись в Москву из сел. Крестьянки с детьми несли множество раскрашенных лукошек из бересты, наполненных грибами, и продавали их в городах. Крестьяне заготавливали грибы, сушили и солили, и в долгую зиму эти припасы заменяли им свежие овощи.

Другой англичанин, путешествовавший по российской глубинке в 1873 году, писал: «Огромные количества лесной земляники и малины растут в России, а также много красной и черной смородины… В северных районах есть желтая ягода, своей формой напоминающая шелковицу, под названием морошка. Из нее делают замечательное варенье; морошку также используют в медицине как средство от водянки. В лесу изобилие различных дикорастущих ягод: брусники, голубики, черники и других.»

Русские любили подолгу сидеть за бесконечными трапезами, особенно характерными для сельской жизни. Страницы рассказов Гоголя и Чехова содержат множество описаний обильных обедов в деревне; Лев Толстой с восхищением вспоминал пирожки, которые тают во рту. У зажиточных волжских крестьян было в обычае «накрывать столы» по крайней мере два раза в году и приглашать на роскошные пиры 100–150 крестьян, менее богатых. Предполагалось, что щедрость хозяев будет оценена и если им понадобится помощь, то найдется, кому откликнуться на их просьбу. Павел Мельников-Печерский, описывая чаепитие в доме богатого крестьянина в конце девятнадцатого столетия, рассказывал о самоваре, начищенном так, что он «горел огнем». Самовар, водруженный в центр стола, стоял в окружении всевозможных сластей, конфет, пастилы, пирожных, медовых пряников, блинов с патокой, грецких и американских орехов, миндаля, фисташек, урюка, изюма, кураги, инжира, фиников, глазированных фруктов по-киевски, свежих яблок, а также яблок в клюквенном желе. Подали также икру, балык, ветчину, маринованные грибы, несколько графинов водки разных сортов и бутылку мадеры.

Много усилий тратилось на приготовление различных кушаний, начиная со щей, основного блюда крестьянского обеда. В деревенских домах имелись просторные кладовки, в них хранили полный набор продуктов, достаточный для того, чтобы пережить долгие зимние месяцы. Одна русская дама описала в начале двадцатого века кладовые в провинциальном доме, в котором ей довелось жить. Это «просторные светлые комнаты с широкими окнами и рядами полок вдоль стен. На одной стене от пола до потолка были размещены крюки, на которых висели копченые окорока и языки, целые свиные бока, домашние колбасы и сыр. Под полками стояли кадки с маслом, мешки с гречей и другими крупами, бочки с мочеными яблоками, грушами и солеными грибами, лари с солью и мукой, сушеные бобы и грибы, суповая зелень, горох, мешки с сушеными яблоками и другими фруктами и сахарные головы. На верхних полках отводилось место для больших банок с различными соленьями и маринадами. Здесь же хранили несколько сортов грибов, свеклу, морковь, репу, помидоры, цветную капусту, лук, огурцы, фасоль, краснокочанную и белокочанную капусту, лук-порей, дыни, арбузы, вишни, дикие яблоки, груши и крыжовник. На других полках в огромных банках стояли разнообразные варенья из ягод и фруктов всевозможных сортов, и, наконец, «четверти» и «сороковки»[55] с сиропами, которые зимой употребляли для приготовления мороженого, кремов и желе, домашних фруктовых конфет и цукатов. Кроме того, имелся большой ледник с продуктами.

Капусту квасили в больших количествах. Во время уборки урожая семья среднего размера покупала целый воз капусты, а если семья была велика, то и еще больше. В конце августа все дворы выглядели примерно одинаково: в углу были свалены горой кочны, а посередине 5–6 женщин, вооруженные сечками, рубили капусту в двух-трех корытах, стоявших на столе. Потом солили огурцы. Морковь, репу и свеклу укладывали в большие ящики с песком, яйца хранили в золе, овсе, в липовом настое или в растительном масле. Цветную капусту развешивали по стенам или подвешивали к потолку кладовки.

Все настойки, наливки и шипучие вина делали дома, и их запасов хватало на всю зиму. Заготавливали также уксус и горчицу, растительное масло и дрожжи, разных видов мясо и рыбу…»

Знаменитая поваренная книга Елены Ивановны Молоховец дает нам самое точное представление о щедром хлебосольстве, считавшемся нормальным в русской семье. Елена Молоховец была женой военного. Она замечательно готовила и всю свою жизнь собирала и записывала кулинарные рецепты. В 1861 году муж в качестве сюрприза подарил на именины тридцатилетней жене изданную им книгу с ее рецептами. Эта книга быстро стала популярной, а в дальнейшем превратилась в самое авторитетное в России руководство по кулинарии; оно оставалось таковым до Октябрьской революции. Названная «Подарок молодым хозяйкам, или средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве», эта замечательная кулинарная книга с 1861 по 1914 годы выдержала двадцать восемь изданий и разошлась тиражом более чем 600 000 экземпляров. Русские и сейчас с легкой иронией цитируют ставшие легендарными строки: «Не расстраивайтесь, если к вам на ужин вдруг нагрянут двадцать шесть человек. Спуститесь в погреб и срежьте там пару висящих окороков. Возьмите фунт скоромного масла и две дюжины яиц…» На сотнях страниц объемистой книги Молоховец приведено более четырех тысяч рецептов, и среди них рецепты приготовления блюд из пернатой дичи десятка наименований, более двадцати разнообразных паштетов. Поражает огромное разнообразие рецептов. В разделе, посвященном различным «бабам», автор приводит 52 рецепта, первый среди них — хорошо известная «ромовая баба», а последний называется «снежной бабой», и для ее приготовления требуется 24 яичных белка. Описывая разнообразные рецепты на основе яичных желтков, Молоховец приводит «кружевную бабу» и «бабу для приятелей», для приготовления которой необходимы 36 яичных желтков и 6 яиц целиком. Там же приведены рецепты «бабы к кофе, приготовляемой на скорую руку», шоколадной, миндальной и маковой баб, а также «капризной бабы» — изумительного произведения кулинарного искусства, рецепт которого сопровожден отрезвляющими комментариями автора: «Эта баба чрезвычайно вкусна, когда удается, но редко удается».

В этой же книге есть разделы, посвященные приготовлению повидла и варений, наливок и ликеров (включая тридцать два рецепта водки с ароматическими добавками), колбас и маринадов. В первое издание 1861 года Молоховец включила раздел, описывающий, как оттаять мороженое мясо и что из него можно приготовить. В то время мороженое мясо широко применялось в России, но было совершенно неизвестно на Западе. Наряду со множеством рецептов кушаний из всех мыслимых сортов мяса, птицы, овощей, а также способов приготовления сладких блюд автор приводит способы составления меню скромных и изысканных обедов, праздничных застолий и завтраков, обедов и ужинов на каждый день года, не требующих больших затрат времени, и кроме того — реестр детских завтраков, кушаний для прислуги, ужинов на балах или танцевальных вечерах и обедов в дни основных религиозных праздников, — в целом более 800 меню.

Елена Молоховец дает в своей книге множество полезных советов, объясняя, например, что, используя овощные кухонные отходы, можно вырастить двух маленьких поросят. (Поскольку многие россияне, в том числе и жители Москвы, держали коров и других домашних животных до конца девятнадцатого века, это был полезный совет и для городских жителей.) Она сообщает, что рисовый отвар можно употреблять для смягчения кожи рук, а хорошо промытые и высушенные телячьи желудки — для длительного хранения сыра, и что кровь забитых животных служит прекрасным удобрением для фруктовых деревьев. Автор объясняет, как красить яйца к Пасхе (заверните каждое яйцо в тряпочки цветного шелка или льняной ткани либо положите в воду луковую шелуху и затем сварите яйца) и приводит цены специальных красок для пасхальных яиц (золотая и серебряная — две копейки). Она также объясняет, как накрывать на стол в различных случаях, помещает в книге тщательно выполненные рисунки всевозможных кулинарных приспособлений и даже планы квартир и домов. Автор советует: «в любом жилище должна быть комната для молитвы» и «очень важно, чтобы каждый член семейства имел свой угол, отдельный и спокойный».

В 1911 году, когда Елене Ивановне исполнилось восемьдесят лет, было опубликовано «золотое» юбилейное издание ее книги. Все ведущие русские газеты поместили редакционные статьи, в которых выразили похвалу ее труду. В пространное предисловие к юбилейному изданию включены поздравления, поступившие изо всех уголков страны. В нем, помимо прочего, утверждается: «Не много найдется книг на русском языке, выпущенных таким большим тиражом. В России нет уголка, где бы не было этой книги. Нет семьи, которая не имела бы ее в своем личном пользовании». Популярность кулинарных рецептов и советов Елены Молоховец оставалась неизменной, и одно из свидетельств тому — тираж издания 1914 года в 280 000 экземпляров.

Даже в конце девятнадцатого века большая часть россиян проживала в селах, деревнях и небольших городках. В 1897 году насчитывалось лишь восемнадцать городов с населением, превышающим 100 000 человек, и в основном они располагались на торговых путях или на границе с другими странами. Москва была единственным большим городом в сердце государства, а пять сотен деревень и городков имели от 1000 до 10 000 жителей.

На улицах этих небольших городов можно было встретить все типы, так ярко описанные Гоголем и Тургеневым — государственных служащих в подпиравших щеки высоких воротничках и зеленых цилиндрах, мировых судей, немногих представителей золотой молодежи, неумело копировавших западные обычаи, крестьянок, повязанных яркими цветастыми платками, и мужиков в лаптях. Когда по улице проходил священник, многие кланялись ему, а купцы Гостиного двора, проводившие время за картами и разговорами, снимали картузы. Неподалеку, у захудалого барского дома сидел сложа руки обедневший дворянин, полагаясь на судьбу и ожидая лучших времен. Эти типы были так хорошо известны читателям, что когда Николай I объезжал провинцию, на вопрос, не желает ли он ознакомиться с бытом местных учреждений, Царь ответил отрицательно, якобы сказав: «Нет, в этом нет никакой необходимости. Я читал Гоголя».

В этих маленьких захолустных городках американцы нашли бы нечто, напоминающее грубоватые нравы своего Старого Запада. Виктор Тиссо, путешествовавший по России в 1893 году, записал правила, которые были разосланы по почте вновь создаваемым клубом в провинциальном Чернигове. В них, между прочим, содержались следующие пункты:


1. Запрещается входить в клуб в грязных сапогах. В случае плохой погоды, когда на улицах грязно, все члены клуба должны носить галоши, чтобы не пачкать пол.

2. Исполнение канкана во время кадрили запрещено, как и любое нарушение правил приличия.

3. Строго запрещается пить больше, чем позволяют рамки благопристойности, что в наше время случается нередко; если это произойдет, то буфетчик клуба, отпустивший спиртное, будет оштрафован на три рубля за каждого перепившего, а деньги, составляющие сумму штрафа, будут направлены на создание библиотеки.

4. Запрещаются драки во время карточной игры. При игре в бильярд не разрешается бить партнера кием. Иначе нарушитель будет оштрафован на 40 копеек в пользу письмоводителя клуба.


Павел Федотов (1815–1852), русский художник «золотого» пушкинского века, одним из первых среди своих собратьев обратился к изображению провинциальной жизни. Федотов родился в Подмосковье и вырос в небольшом городке. Он избрал военную карьеру и, служа офицером, до тридцати лет не брал в руки кисть. Некоторое время Федотов обучался рисованию в Санкт-Петербургской Академии художеств, однако, на его становление как художника в большей степени оказали влияние работы голландских живописцев из коллекции Эрмитажа, которые Павел внимательно изучал. Федотов был очарован сюжетами голландских картин, изображением на этих полотнах одежды и деталей обстановки. Его живописные произведения, скрытые сатиры на провинциальные манеры представителей нарождавшегося среднего сословия, обладают такой же остротой, как и повести Гоголя. В «Сватовстве майора» художник показывает радостное волнение в семье богатого провинциального купца в тот момент, когда в дом приходит свататься обедневший дворянин средних лет. Здесь и разряженная мамаша, в возбуждении убеждающая свою дочь постараться произвести благоприятное впечатление, и отец в традиционном сюртуке, наблюдающий за происходящим с явным замешательством. Картины Федотова были первыми, отразившими критический взгляд на русскую жизнь. Такая позиция стала более характерной для общественной жизни 1860-х годов, и работы Федотова существенно повлияли на творчество художников-реалистов последней четверти девятнадцатого столетия, называвших себя «передвижниками».

Средоточием жизни провинциального города всегда была рыночная площадь, заваленная товарами, которые привозили крестьяне. Красочные ярмарки и базары с участием цыган, бродячих актеров и танцующих медведей регулярно проводились в городках и селах по всей стране.

В Европе такие ярмарки прекратили свое существование в средние века, в России они были широко распространены вплоть до самой революции. Они устраивались во многих российских городах. Некоторые ярмарки были специализированными, на них продавались изделия крестьян или ремесленников из определенных районов; в целом по России каждый год устраивалось по нескольку тысяч ярмарок — средних и малых. Только в конце девятнадцатого века с появлением железных дорог значение таких ярмарок стало падать.

Самой значительной из всех ярмарок, самой крупной в Европе, и, видимо, даже во всем мире, была Нижегородская, которая проводилась ежегодно с 15 июля по 10 сентября. Нижний Новгород расположен к юго-востоку от Москвы в одном из богатейших сельскохозяйственных районов России, в месте слияния двух крупных рек, при впадении Оки в Волгу. Поэтому товары было легко привозить туда водным путем, и ярмарки устраивались по соседству с Нижним Новгородом начиная с середины четырнадцатого столетия. В девятнадцатом веке товары из Европы и западной части России доставлялись на ярмарку по железной дороге, а с востока — по старым торговым путям на санях, баржах и караванами.

Нижегородская ярмарка была одной из самых впечатляющих достопримечательностей дореволюционной России, головокружительным калейдоскопом зрелищ, звуков и человеческих типов, который Мусоргский изобразил в своем фортепьянном цикле «Ярмарка в Нижнем». Миллионы крестьян и купцов из Европы и Азии съезжались на эту колоссальную ярмарку. Некоторым жителям Азии приходилось тратить целый год, чтобы добраться до ярмарки и вернуться домой. За два месяца ярмарки население города возрастало с 40 до 200 тысяч человек; ежедневный приток гостей можно было оценить по количеству проданного хлеба. Товары на сумму, эквивалентную 200 миллионам долларов, продавались или обменивались в течение шести недель, и эта ярмарка устанавливала цены товаров по всей Империи. Даже в 1914 году во время двух летних месяцев Нижегородская ярмарка привлекла более 400 000 посетителей.

Среди гостей Нижнего Новгорода в 1872 году была предприимчивая американка Эдна Дин Проктор, которая оставила подробный и чрезвычайно живой рассказ о своем посещении легендарной ярмарки: «Со станции мы сразу поехали в гостиницу «Россия»… Первый этаж распахнут на улицу, ко входам прибывают целые вереницы самых разнообразных экипажей и, высадив седоков, тут же отъезжают. На следующем этаже — большие обеденные залы, в которых можно увидеть все мыслимые и немыслимые костюмы и услышать речь на всех европейских языках… Резервуары с проточной водой, окаймленные кустиками папоротника и живыми цветами, кишат знаменитой волжской стерлядью, которая до поры резвится, но в любую минуту может быть выловлена и подана к столу гурмана…

Выйдя из дверей отеля, мы наняли дрожки, так как до Ярмарки километра два. Улицы были заполнены пешеходами, экипажами, подводами, телегами и повозками всех сортов, снующими взад-вперед. По мере того, как мы спускались по склону холма к мосту через Оку, толпа все уплотнялась, так что нам было все труднее продвигаться вперед. Казаки, служившие в конной полиции, со сверкающими взорами, на горячих конях, слившись с ними подобно кентаврам, гарцевали по мосту; а кругом — странные костюмы и наречия, слепящая пыль, которую ветер швырял в лицо, гомон, доносящийся с лодок на реке. Мы начинали постигать, что это такое — Ярмарка в Нижнем».

Причалы вдоль Оки, протянувшиеся на многие километры, были забиты горами железа, тюками с хлопком, ящиками с чаем, а на реке стояло так много разнообразных судов, что они казались продолжением города. На всем водном пространстве, насколько хватало взгляда, реку бороздили пароходы, крытые баржи, буксиры и лодки. Наплавной понтонный мост длиной в километр и такой же широкий, как какая-нибудь авеню в Нью-Йорке, соединял противоположный берег с территорией ярмарки. Суета и оживление, царившие на этом мосту, были ни с чем не сравнимы в России. Дрожки с бешеной скоростью мчались по этому раскачивавшемуся мосту среди толп крестьян и странников. Тут были персы и армяне в длинных черных и синих халатах, перехваченных блестящими поясами, в огромных тюрбанах, конусообразных фесках или высоких каракулевых папахах, татары в оранжевых рабочих рубахах, китайцы, греки в красных фесках, темноглазые грузины и турки в мешковатых шароварах.

Базар с прилегающей к нему территорией представлял собой целый город из камня, специально построенный для проведения ярмарок после пожара 1824 года в болотистой местности. Он был с трех сторон окружен каналами, а с четвертой к базару примыкала открытая площадь, на которой располагались дома губернатора и других крупных чиновников. Двенадцать длинных проспектов пересекались с улицами, разделяя территорию ярмарки на кварталы, в которых находились пять-шесть сотен магазинов. По обеим сторонам проходов прогуливались толпы народа, останавливаясь, чтобы поглазеть на жонглеров или послушать музыкантов; здесь же сновали продавцы сладких напитков, шербета и всякой мелочи, расхваливая свои товары. Эту центральную территорию облепляли со всех сторон тысячи сооружений из кирпича, дерева и даже желтых, зеленых и красных циновок, в которых располагалось до шести тысяч лавок.

Все живое на базаре жужжало и копошилось, напоминая человеческий улей. Целые ряды ресторанов и дешевых гостиниц на многих улицах были заполнены людьми. Мужчины, женщины и дети толпились у бочек с соленьями и маринадами, сидели на лавках и лузгали семечки, жевали фрукты, грызли орехи, ели пряники и сушеную рыбу, запивая все это квасом. Повсюду продавались арбузы. Они лежали горами на причалах и телегах, и казалось, что каждый человек, будь то мужчина, женщина или ребенок, и в городе, и на ярмарке без передышки лакомился мякотью этого сочного красного плода. Пар, вырывавшийся из самоваров, которые разносили торговцы чаем, клубился в воздухе, цирюльники брили головы прямо под открытым небом, и повсюду на крышах и деревьях взмахивали крыльями и ворковали голуби, которых не разрешалось убивать.

Ярмарка была заполнена народом. Там можно было приобрести штучные товары из Англии и Франции, духи из Константинополя. Госпожа Проктор писала: «Обогнув губернаторский дом, мы вошли на базар и сначала попали в ряды, где продавались одежда и украшения. Русские с Урала торговали здесь различными камнерезными изделиями, изготовленными на фабрике Екатеринбурга или местными ремесленниками в свободное от работы время на домашних станках; броши, пуговицы и печатки из великолепного малахита, этого яркого камня с прожилками, образующими таинственные узоры, что делало его в древности излюбленным амулетом; кристаллы аметиста насыщенного сиреневого цвета, соперничающего по красоте с богатством колористической гаммы виноградных вин; аквамарины, переливающиеся всеми красками лазурного моря в тени или на солнце; россыпи топазов всех оттенков от бледно-желтого до оранжево-коричневого и бусины розоватого или чисто белого горного хрусталя в виде ограненных шариков для ожерелья или вплавленные в печатки с 12 гранями, на каждой стороне которых был изображен один из знаков зодиака, и самые редкие вещицы — пресс-папье с основаниями из яшмы, на которых красуются полудрагоценные камни Сибири, превращенные искусной обработкой в листья и плоды.

Тут же купцы из Хорезма и Бухары, продающие украшения и тонкие брусочки лазурита и бирюзы, и прибалтийские немцы с янтарем, который охотно покупают китайцы, чтобы возжигать его как душистый ладан при обращении к богам. Тут и персы с южного берега Каспийского моря, демонстрирующие ковры и шали, в том числе кашемировые. Это красивые чернобородые мужчины в длинных восточных халатах из вытканного ими самими шелка, украшенных позолоченными поясами, свободно разговаривающие с иностранцами по-французски.

Далее люди, представляющие все народности от Нижнего Новгорода до Атлантики с разнообразными тканями и мелкими поделками своих стран.

Но более всего на ярмарке товаров из России. Здесь в изобилии выставлены груды шелка, атласа и ситцевых тканей из Москвы, часть из них вытканы золотыми и серебряными нитями, чтобы удовлетворить спрос восточного рынка. Здесь и кипы набивных тканей яркой расцветки для тех же покупателей, изящные изделия из серебра и кожи, ножи и холодное оружие из Тулы и целые склады самоваров». Крестьяне, по словам американской путешественницы, предпочли бы ходить босыми, чем жить без самовара, и нет семьи настолько бедной, чтобы обходиться без него; более 72 000 самоваров ежегодно продавались в Нижнем. В сундучном ряду стояли целые штабеля деревянных сундуков, окованных медными или железными полосами, окрашенных в малиновый, зеленый или синий цвета и разрисованных фруктами, цветами и странными существами на персидский или арабский манер. Были лавки со множеством картинок и портретов царя, стопы ящиков со свекольным сахаром из центральной России и длинные ряды с бочонками, наполненными осетровой икрой с Волги, Камы и реки Урал. Покупателей мехов особенно привлекали просторные магазины, в которых продавали шкуры, от волчьих, ценой в несколько копеек, медвежьих и тигровых, «прекрасно выделанных и невероятно дешевых», до отменных серебристых шкурок соболей. Неподалеку торговали войлоком, и тонким, и плотным для изготовления шапок, шерстяными одеялами и валенками, и половичками из сибирской шерсти, которые клали поверх дорогих ковров или стелили в сани.

Многие из купцов, по словам госпожи Проктор, ранее были крепостными, и хотя в те времена по закону они могли взять кредит на сумму не более пяти рублей, порядочность купцов была столь известна, что лишь под одно честное слово им ежегодно доверяли огромные суммы. «А теперь, — писала госпожа Проктор, — они торгуют на свой страх и риск, не платя дань никакому хозяину. Некоторые из купцов имеют благородный облик и незаурядные деловые качества, так что они вполне могли бы занимать высокое положение в любом торговом центре мира.»

Самой важной статьей торговли в Нижнем был чай. Из пятнадцати миллионов фунтов чая высшего сорта, поступавшего в Россию из Китая через Кяхту, часть направлялась прямо в Москву, но в основном этот чай поставлялся на Нижегородскую ярмарку, откуда уже попадал во все уголки Империи.

В китайском квартале базара, в домиках, выкрашенных в желтый цвет и разрисованных китайскими иероглифами, с выступающими крышами, на углах которых висели колокольчики, располагались магазины крупных торговцев чаем. Там можно было попробовать редкие сорта чая, упакованного в бумагу, затем в фольгу, уложенного в деревянные ящички и, наконец, — в воловью шкуру. Взяв длинный стальной щуп с продолговатым желобком и острым концом, торговец пробуравливал им отверстие в ящичке и вынимал этот щуп со щепоткой чая, который покупатель разминал в своих пальцах, нюхал или жевал. В складах с чаем, выстроившихся вдоль причалов, громоздились тысячи подобных кожаных упаковок, каждая около 18 квадратных дециметров. Их ценное содержимое в течение восемнадцати месяцев путешествовало от Кяхты, удаленной на шесть тысяч километров. Прочно закрепленные, они доставлялись на верблюдах, баржах и на санях, сначала в Пермь, а оттуда вниз по Каме и затем вверх по Волге в Нижний. В этих складах был чай, специально предназначенный для мусульман, киргизов и калмыков, а также огромное количества чая тех сортов, которые предпочитали в России. «Здесь были разные сорта отборного черного чая, выращенного на севере Китая и сохранившего свои вкусовые качества; почти бесцветный во время сбора, но отличающийся тонким вкусом и превосходным букетом, этот чай будоражил кровь, как вино, — замечала госпожа Проктор. — Продавали и ревень, который Китай ежегодно в огромных количествах (до 250 тонн) вывозит через Кяхту, шелк в странных тюках и халаты яркой расцветки».

Под навесами, протянувшимися почти на полтора километра вдоль реки, и прямо на песчаном берегу лежали груды железа из Сибири, второго по значимости товара, продававшегося на ярмарке. Железо было рассортировано в зависимости от вида; отдельно хранились болванки, листы, рельсы, котлы для кочевников, домашний инструмент и кухонные принадлежности для крестьянского хозяйства. По берегам реки располагались склады, заполненные хлопком, ветошью для изготовления бумаги, шкурками степных грызунов и зерном с плодородных полей юга. Чуть поодаль огромное пространство было занято бревнами, которые сплавляли в Нижний в плотах или доставляли на баржах, а у самой воды, прямо на земле или на лодках, в ожидании разгрузки, были свалены тонны вяленой рыбы с Каспия и Нижней Волги, «основная еда бедняков во время религиозных постов, которые занимают треть года.»

Чтобы попасть в Нижний из оазисов далекой Татарской степи, каждой весной к российской границе тянулись караваны из пяти-шести тысяч верблюдов. Петр Великий первым оценил значение этих оазисов и проложил дороги от Нижней Волги к Оксусу[56], которыми пользовались даже в конце девятнадцатого века. Два месяца спустя верблюжий караван прибывал в Оренбург, проделав путь в тысячу шестьсот километров, а оттуда товары доставляли к Волге, чтобы водным путем подняться до Нижнего. Мусульмане из Бухары и соседних государств привозили пшеницу и ячмень, выращенные на поливных землях, хлопок в тюках и черный, как смоль, каракуль с блестящими завитками. Самые красивые шкурки отправляли в Тегеран и Константинополь, менее ценные черные, белые и серые шли на изготовление шапок для персов и татар, а те, что назывались «мерлушкой», поставляли в Европу и Америку. На ярмарке продавали полосатые или вышитые халаты из Хивы, пользовавшиеся большим спросом у российских татар, яркие шелковые шали и платки из мягких бухарских тканей. Караваны привозили также бесподобные сушеные фрукты из тех же областей — персики, виноград, абрикосы и восхитительные зеленые и желтые дыни с Оксуса.

Госпожа Проктор отмечала: «Некоторые азиатские купцы продают все, что привозят на ярмарку, но большинство из них обменивают свой товар на промышленные изделия с большой выгодой для русских; азиаты приобретают железные котлы, металлические изделия, большие медные самовары, драгоценности, коралловые бусы, кожу, тонкое сукно, белый муслин, набивные ситцы, бархат, золотые нитки для вышивок, шали ярких расцветок, ленты и сахар. Оружие и боеприпасы обмену не подлежат, поскольку Россия не хочет предоставлять этот товар своим беспокойным соседям.

Вдоль причалов снуют татары, которые тащат туда-сюда свои товары и покупки. Одни облачены в кафтаны из синей хлопчатобумажной ткани, другие — в овечьи тулупы, на головах у них тюрбаны или шапки с меховой опушкой. Верующие ежедневно молятся в мечети, возвышающейся за армянской церковкой и красивым русским храмом в конце базара…»

Около мечети давали представления бродячие цирки, балетные и драматические артисты. Об их выступлениях извещали множество флажков и вымпелов, грохот барабанов и громкие звуки духовых инструментов. Вдоль реки протянулись ряды бань, построенных из бревен и досок, выкрашенных во все цвета радуги; эти бани охотно посещали и мужчины, и женщины. За базаром располагались рестораны, концертные и танцевальные залы, помещения для совершения торговых сделок и множество небольших гостиниц и чайных. На ярмарку съезжались театральные труппы, музыкальные ансамбли из Тироля и Венгрии, французские артистки варьете, гадалки, зазывалы и балаганщики самого разного толка. В кафе и на открытых площадках танцевали и пели цыгане. В некоторых трактирах деревенские парни в красных подпоясанных рубахах пели и лихо отплясывали задорные русские танцы под аккомпанемент бубна и гармошки, а посетители тем временем потягивали водку и пиво, заедая их закусками с непременными икрой и огурцами. В гостинице «Германия» выступали хоры из двадцати-тридцати девушек из России, Германии, Венгрии и Польши.

«Вечером, — продолжает миссис Проктор, — весь город предавался развлечениям. Мириады лампочек освещали улицы и набережные Оки, тихие воды которой четко отражали каждый предмет на берегу. Свет множества разноцветных фонариков падал на землю; музыка и гул голосов наполняли воздух… а в минуты редкого затишья слышалось кваканье лягушек, словно напоминая людям о том, что цивилизация еще не полностью отвоевала у природы древние болота».[57]


76. Борис Кустодиев. Масленица

77. Ф. Хенен. Катание на санях. Санкт-Петербург. Около 1912

78. Дом Фаберже. Яйцо с весенними цветами. 1890

79. Дом Фаберже. Ландыши

80. Борис Кустодиев. Канун Пасхи

81. Борис Кустодиев. Пасхальный поцелуй

82. Ф. Хенен. Звонари. Около 1912

83. Борис Кустодиев. Московский трактир. 1916

84. Александр Головин. Портрет Федора Шаляпина в костюме Бориса Годунова для оперы М. Мусоргского. 1912

85. Валентин Серов. Портрет Ивана Морозова. 1912

86. Михаил Врубель. Царевна-лебедь. 1900

87. Валентин Серов. Анна Павлова. 1909

88. Лев Бакст. Портрет Сергея Дягилева с его няней. 1905

89. Александр Бенуа. Эскиз декораций к балету Петрушка. 1911

90. Лев Бакст. Эскиз декораций к балету Шехерезада. 1910

91. Лев Бакст. Эскиз костюма Тамары Карсавиной для балета Жар-птица. 1910

92. Лев Бакст. Портрет Нижинского в роли фавна в балете Послеполуденный отдых фавна. 1912

93. Марк Шагал. Свадьба

94. Наталья Гончарова. Сбор винограда. Танцующие крестьяне. 1911

95. Михаил Ларионов. Петух: лучевой этюд. 1912

96. Казимир Малевич. Супрематистские цвета. Около 1915

97. Валентин Серов. Портрет Николая II. 1900

19. ГЕРОИ И «МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ»

НАМ ТРУДНО ПЕРЕНЕСТИСЬ В ДАЛЕКИЕ ВРЕМЕНА НАЧАЛА 19-ГО СТОЛЕТИЯ, ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ ЖИЗНЬ РУССКИХ ДВОРЯН-ПОМЕЩИКОВ, КОТОРАЯ ДАЛА НАМ ПУШКИНА, ЛЕРМОНТОВА, ГОГОЛЯ, ТУРГЕНЕВА И ТОЛСТОГО. НЕСОМНЕННО, ЧТО ЖИЗНЬ ТОГО ВРЕМЕНИ РАСПОЛАГАЛА ЛЮДЕЙ ЭТОГО КЛАССА К ТВОРЧЕСТВУ. ЖИЛИ СПОКОЙНО, НЕ ТОРОПИЛИСЬ, ЕЗДИЛИ НА ПЕРЕКЛАДНЫХ СОТНИ ВЕРСТ, ДУМАЛИ, ЧИТАЛИ, ЖГЛИ СВЕЧИ… РОЖАЛИ ДЕТЕЙ, ВОСПИТЫВАЛИ ИХ В ИЗВЕСТНЫХ ТРАДИЦИЯХ РЫЦАРСТВА, ХРАБРОСТИ, ЛЮБВИ К РОДИНЕ, УЧИЛИ ЯЗЫКАМ, ТВЕРДО ВЕРИЛИ В НЕЗЫБЛЕМОСТЬ ГОСУДАРСТВА, В СВОЕ НЕОСПОРИМОЕ ПРАВО ГОСПОДСТВА НАД КРЕСТЬЯНАМИ, СОБЛЮДАЛИ ПРАЗДНИКИ, ХОДИЛИ В ЦЕРКОВЬ, БОЛЕЛИ, РЕДКО ОБРАЩАЛИСЬ К ДОКТОРАМ И СПОКОЙНО, БЕЗРОПОТНО УМИРАЛИ, ПОДЧИНЯЯСЬ ВОЛЕ БОГА.

В ИМЕНИЯХ ВСЕ БЫЛО: КОРОВЫ, ОВЦЫ, СВИНЬИ, КУРЫ, ИНДЮШКИ, УТКИ, ГУСТЫЕ, НЕВПРОВОРОТ, СЛИВКИ, СВЕЖЕЕ МАСЛО, СДОБНЫЕ БУЛКИ ПОЛНАЯ ЧАША. ГРОМАДНУЮ РОЛЬ В ЖИЗНИ ПОМЕЩИКОВ ИГРАЛИ ЛОШАДИ И СОБАКИ. РЕЗВЫМИ ЛОШАДЬМИ, ОХОТНИЧЬИМИ СОБАКАМИ ГОРДИЛИСЬ…. ЩЕГОЛЯЛИ КРАСИВЫМИ ВЫЕЗДАМИ И ЛИХИМИ КУЧЕРАМИ. НИКТО НЕ СТРАДАЛ ОТ МЕДЛЕННОСТИ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ, СНЕЖНЫХ СУГРОБОВ, МЕТЕЛЕЙ, ОТСУТСТВИЯ ВАНН, ОТОРВАННОСТИ ОТ ГОРОДСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ. ДРУГОЙ ЖИЗНИ НЕ ЗНАЛИ.


АЛЕКСАНДРА ТОЛСТАЯ. ОТЕЦ. ЖИЗНЬ ЛЬВА ТОЛСТОГО

Из всех российских поместий самым известным было имение знаменитого аристократа, проживавшего в сельской тиши, — «Ясная Поляна» графа Льва Толстого. В своих произведениях писатель столь блестяще запечатлел жизнь русской деревни, что нет на Земле человека, который остался бы равнодушным к творчеству Мастера, и на многие годы любимая им Ясная Поляна стала символом непреходящих ценностей и величия духа.

Ясная Поляна, затерявшаяся среди полей и лесов в двухстах километрах к югу от Москвы, занимала площадь более полутора тысяч гектаров. Этими землями владел потомственный дворянин, дед Толстого по материнской линии князь Николай Волконский. Впоследствии поместье по наследству перешло к Толстым. Всю жизнь Лев Толстой черпал силы в этом мирном уголке земли, называя его «неприступной литературной крепостью». В имении росли старые липы, белоствольные березы, ели, вязы, бузина и огромные кусты сирени. В поместье Толстых было четыре пруда, здесь протекала глубокая река. На этих землях стояли четыре деревушки с покосившимися избами, в которых жили 350 крестьянских семей. Белый деревянный усадебный дом был украшен многоколонным портиком с классическим фронтоном, а из пристроенных по бокам флигелей открывался прекрасный вид на спокойные холмистые окрестности.

В доме своих предков в 1828 году на широком кожаном диване родился Лев Толстой; этот диван в течение всей жизни писателя стоял в его кабинете. На нем же появились на свет и все одиннадцать детей Льва Толстого. Здесь, в Ясной Поляне, Толстой написал два самых знаменитых в мировой литературе романа — «Война и мир» и «Анна Каренина». В своей усадьбе писатель начал обучать крестьян грамоте и здесь же развивал идеи религиозной философии, которая занимала его в последние годы жизни. Из Ясной Поляны он ушел в возрасте восьмидесяти двух лет, приняв решение посвятить остаток дней размышлениям о религии. И здесь он обрел последний покой на поляне в тени деревьев, где в детстве вместе с братом искал волшебную зеленую палочку с написанным на ней, как верилось мальчикам, секретом счастья для всего человечества.

Толстой глубоко ощущал свою близость к русскому народу. В зрелые годы он носил крестьянское платье и сам вспахивал свои поля. Но все же он всегда оставался владельцем поместья и гордился аристократическими предками. Екатерина I пожаловала графский титул пращуру Льва Толстого, сподвижнику Петра Великого, бывшему послом в Османской империи. Мать Толстого, княжна Мария Волконская, была единственной дочерью одного из представителей рода, который вел свою родословную от Рюрика. Она умерла, когда мальчику не было и двух лет, а отец — когда Льву исполнилось всего восемь. Детство Толстого прошло в Ясной Поляне. Его воспитывали двоюродная сестра и русская няня, которую он очень любил. Иногда ребенка отправляли пожить к разным тетушкам. Пылкий характер Льва Толстого проявился еще в детские годы: слезы легко могли брызнуть из его глаз — либо от нахлынувших нежных чувств, либо от ярости. В зрелые годы Толстой иногда впадал в страшный гнев, хотя через некоторое время обычно горько раскаивался в этом. Писатель то следовал порывам своей страстной натуры, то всецело отдавался поискам истины в ее философском и религиозном понимании.

В шестнадцать лет Толстой поступил в Казанский университет, где изучал арабский и турецкий языки. Не добившись особого успеха, он переключился на занятия правом, но и здесь его результаты оказались более чем скромными. Через два года Толстого отчислили. Он возвратился в Ясную Поляну, где, поставив перед собой честолюбивую цель самостоятельно получить блестящее образование, принялся читать запоем классическую литературу, библию и Жан-Жака Руссо. Лев Толстой бывал в Санкт-Петербурге и вел там беспорядочную жизнь — кутил, страстно увлекался музыкой и цыганскими песнями, и, хотя всегда считал себя некрасивым и неловким, часто влюблялся в женщин. Он увлеченно играл в азартные игры; в 1850 году, когда ему было двадцать два, проигрыши вынудили его продать большую часть яснополянского дома, которую разобрали по бревнам и перевезли в другое поместье. В то время любимый брат Льва Толстого Николай сражался на Кавказе, и он сам отправился добровольцем к нему на фронт. Там он влюбился в казачку, которую позже сделал главной героиней повести «Казаки». Лев так отличился в рядах волонтеров, что его призвали на службу артиллеристом в регулярную армию, и ему довелось участвовать в героической обороне Севастополя. Именно в эти бурные годы Толстой написал повести «Детство», «Отрочество» и «Юность», а также цикл «Севастопольские рассказы». «Детство» он послал в один из известных литературных журналов Санкт-Петербурга, подписав повесть своими инициалами, «Л. Н. Т.»

На эти первые работы появились восторженные отклики. «Севастопольские рассказы» Толстого настолько тронули Императрицу, что она плакала, читая их. На Александра II также произвел сильное впечатление талант автора рассказов, и он отдал приказ перевести писателя в более безопасное место службы. Когда Толстой после семи лет пребывания на юге вернулся в Санкт-Петербург, столичные писатели встречали его как героя. Но Толстой решил заняться организацией школы для крестьян в Ясной Поляне, и его всецело поглотили педагогические идеи. Чтобы ознакомиться с зарубежным опытом преподавания, Толстой в 1857 и 1860 годах совершил две длительных поездки и посетил Францию, Германию, Швейцарию, Бельгию и Англию. В Лондоне, во время второго путешествия, Толстой встретил своего литературного кумира Чарльза Диккенса, с произведениями которого он не расставался. Лев также навестил больного туберкулезом брата Николая, который лечился на юге Франции. Там Николай и умер у него на руках. Толстой позже писал, что смерть любимого брата была самым сильным потрясением всей его жизни.

В дни бурной и зачастую одинокой юности Толстой мечтал о чистой и глубокой любви. В тридцать четыре года он женился на восемнадцатилетней девушке Софье Берс. Мать Софьи была всего на три года старше Льва Толстого; когда-то писатель был влюблен в нее, но она предпочла ему московского врача, вышла за него замуж и родила трех дочерей. После вступления в брак Софья целиком посвятила свою жизнь мужу. Из одиннадцати появившихся на свет детей пять умерли.

Их супружеская жизнь продолжалась сорок восемь лет и зачастую была бурной. Судьба женщины-спутницы гения очень непроста. Софья не разделяла чрезмерную любовь мужа к крестьянам и деревенской жизни, а в поздние годы она со все большим страхом наблюдала за тем, как писатель превращался в религиозного аскета.

В первые безоблачные годы своей супружеской жизни в Ясной Поляне Толстой начал писать книгу, которой предстояло стать самым знаменитым русским романом — Войну и мир, огромную сагу о двух семьях в годы войны с Наполеоном. Сначала Толстой планировал написать книгу о декабристах. Ему хотелось рассказать о надеждах этих идеалистов, либеральных офицеров-аристократов пушкинского времени. Но постепенно, осознав, что взгляды этих людей сформировались в годы наполеоновских войн, автор несколько сместил акценты произведения. Чтобы понять декабристов, необходимо было, как ему казалось, обратиться к истокам этого движения. Писатель погрузился в атмосферу начала девятнадцатого века и занялся скрупулезным ее изучением. Он знакомился с выходившими тогда газетами и воспоминаниями современников. Толстой пачками заказывал книги; их присылали ему из Москвы. Позже он написал: «Везде, где в моем романе говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалами, из которых у меня образовалась целая библиотека книг».

Семь лет потребовалось Льву Толстому, чтобы завершить этот колоссальный труд, и в декабре 1869 года вышла последняя часть романа. Молодая жена писателя, которой было всего двадцать пять, когда Толстой приступил к этой работе, ограждала его от всех и вся. Она занималась хозяйством и управлением поместьем, заботилась о большой семье, родила за это время четверых детей. Но даже при такой нагрузке Софья находила время, чтобы тщательно переписывать страницы рукописи романа своим красивым витиеватым почерком. Толстой плотно заполнял страницы мелкими буквами, вставляя в трудно разбираемые строки бесчисленные исправления, зачеркивая целые абзацы, добавляя между строк только что пришедшие в голову мысли и размещая вставки на полях и на обратной стороне листа. По мере того, как Толстой создавал рукопись, он часто приводил на полях страниц возможные варианты прилагательных, обрывки мыслей, из которых он позже формировал сюжетные ходы. После того, как дети отправлялись спать, а слуги удалялись в свои комнаты, Софья при мерцающем огне свечи начинала работу. Часто засиживаясь до глубокой ночи, она искусно расшифровывала сокращенные слова и незавершенные предложения. Аккуратно скопированные страницы возвращались на ночной столик мужа, где он находил их утром и, перечитав, обычно в тот же вечер вносил в текст новые исправления. Толстой делал несколько черновых вариантов каждой главы (обычно пять-шесть), и каждый раз писатель испытывал неприятные чувства, когда ему приходилось отдавать рукопись в набор, и он не мог больше улучшать ее. Софья терпеливо переписывала все варианты. К моменту окончания работы над романом «Война и мир» она переписала большую его часть не менее семи раз.[58]

Первые черновые заметки Толстого были неуверенными, чисто любительскими, но чем больше он работал, выплескивая свое жизнелюбие и энергию на страницы книг, тем больше оттачивалось его мастерство писателя. Среди героев Толстого были как реальные, так и вымышленные персонажи. Некоторые образы он создавал, используя характеры знакомых или встречавшихся ему людей; иногда он даже не утруждал себя тем, чтобы придумать им новые имена. Он изображал одного героя по образу своего дедушки, другому придавал черты характера матери, которую не помнил, но всегда идеализировал; затем он смешивал достоинства и недостатки своих героев и добавлял то, что называл «соком вымысла». Постоянно меняя события, описываемые в романе «Война и мир», Толстой вдруг садился вечером за пасьянс, загадывая вслух: «если этот пасьянс выйдет, то надо изменить начало» или «если этот пасьянс выйдет, то надо назвать ее…», но имени не говорил.

Завершая работу над первыми главами, он был так поглощен происходившими в романе событиями, что, даже вывихнув правое плечо при падении с лошади, продолжал писать. Чтобы пройти необходимый курс лечения, Толстому несколько недель пришлось провести в Москве. Там, с подвязанной рукой, он продолжал лихорадочно диктовать страницы будущего романа свояченице Тане Берс, делая это дни напролет и не замечая ее усталости, а иногда вдруг резко останавливался на середине фразы со словами: «Нет! Так не годится… Это не пойдет! Вычеркни все это». По вечерам, при свете всего нескольких свечей, Толстой иногда читал главы своей книги собравшимся в гостиной родственникам и друзьям; при этом писатель менял голос, чтобы передать речь своих героев.

В феврале 1865 года первая часть книги, главы с первой по двадцать пятую, была опубликована в журнале «Русский вестник» под названием «1805 год». (Значительно позже Толстой переименовал роман, озаглавив его «Война и мир».) Незадолго до этого писатель сообщал одному из своих друзей: «На днях выйдет 1-я половина 1-ой части романа 1805 года. Скажите мне свое чистосердечное мнение. Я бы хотел, чтобы вы полюбили этих моих детей. Там есть славные люди. Я их очень люблю». Но отзывы на его труд разочаровали автора. Критики нашли, что первая часть романа слишком растянута и действие в ней развивается слишком вяло. С особым нетерпением писатель ждал реакции своего собрата по перу Ивана Тургенева. Тургенев, который был на десять лет старше Толстого, первым в литературных кругах Петербурга бурно приветствовал его «Севастопольские рассказы» и трилогию «Детство. Отрочество. Юность».

В прошлом два писателя были дружны, но, по мере того как шли годы и они все более критично воспринимали произведения друг друга, их отношения становились натянутыми. В 1862 году, когда Толстому исполнилось тридцать четыре года, разногласия между писателями стали непримиримыми. Толстой предполагал, что истинной причиной их ссоры был случай в Спасском, поместье Тургенева, куда Лев Толстой однажды заехал погостить. После долгого обильного обеда, где вино лилось рекой, Иван Сергеевич, получив удовольствие от беседы с Толстым, усадил гостя в удобное кресло в своем кабинете и дал ему почитать только что написанный им роман «Отцы и дети». Толстой уснул над книгой и, пробудившись, в смущении заметил в дверях фигуру удалявшегося Тургенева. Уязвленный автор ничего не сказал о случившемся, и на следующий день оба писателя отправились навестить Афанасия Фета. Во время обеда у поэта Тургенев и Толстой из-за какого-то пустяка так сильно повздорили, что Иван Сергеевич приказал подать лошадей и немедленно уехал. Толстой в приступе ярости написал Тургеневу письмо, в котором вызвал писателя на дуэль, и отправил слугу за пистолетами и патронами. Тургенев, осознав неловкость своего поведения, в тот же день письменно принес Толстому свои извинения, а вызов на поединок от Толстого получил только в Париже. Дуэль между двумя величайшими русскими писателями не состоялась, но они после этого случая не поддерживали отношений в течение семнадцати лет.

Однако, когда были опубликованы первые главы «Войны и Мира», Толстой все же с волнением ожидал оценки Тургенева и писал Фету: «Ваше мнение, да еще мнение человека, которого я не люблю тем более, чем более я вырастаю большим, мне дорого — Тургенева. Он поймет». Суждение Тургенева было жестким: «Роман Толстого плох не потому, что он также заразился «рассудительством»… Он плох потому, что автор ничего не изучил, ничего не знает и под именем Кутузова и Багратиона выводит нам каких-то, рабски списанных, современных генеральчиков… И что это за барышни! Все какие-то золотушные кривляки». (Тургенев позже изменил свое мнение и в 1868 году написал одному из своих друзей: «Я только что кончил четвертый том «Войны и мира». Есть вещи невыносимые, и есть вещи удивительные; и удивительные эти вещи, которые в сущности преобладают, так великолепно хороши, что ничего лучшего у нас никогда не было написано никем; да вряд ли было написано что-нибудь столь хорошее».)

Но Толстой был слишком глубоко погружен в творческий процесс, чтобы первые недоброжелательные отзывы могли выбить его из колеи. Хотя временами, чувствуя неуверенность при чтении аккуратно переписанных Софьей страниц своего романа, он восклицал: «Мне кажется все это скверно», — писатель тем не менее продолжал настойчиво изучать историю России начала девятнадцатого века и жадно ловил каждый новый факт. Толстой даже поместил объявление в газете с просьбой прислать ему полную подборку «Московских ведомостей» за отдельные годы того периода. Он тщательно изучал документы о жизни Наполеона и Александра I.

Чем дольше работал писатель, тем ближе и понятнее становились ему его герои и их судьбы. Этих героев Толстой, одному ему ведомо как, создавал по образу своих близких. Жизнерадостная сестра Софьи Татьяна обычно проводила лето в Ясной Поляне. В отличие от супруги Льва, Татьяна разделяла страсть Толстого к охоте и верховой езде. Вместе они отправлялись в долгие прогулки верхом, охотились на бобров, и, отдыхая в тени деревьев, вели нескончаемые беседы. Толстой расспрашивал очаровательную и веселую Татьяну об ее увлечениях (героя одного ее несчастного романа он сделал прообразом бессовестного соблазнителя Анатолия Куракина). Позже Толстой писал: «Я взял Таню, перетолок ее с Соней [своей женой], и вышла Наташа».

Героям романа он придавал многие из собственных качеств: свои мечты о справедливости и стремление к милосердию — идеалисту Пьеру, свое жизнелюбие и прагматизм — гордому князю Андрею, свою страстную любовь к природе и опыт военной походной жизни — Николаю Ростову. Толстой ездил осматривать те места, где происходили события романа «Война и мир». В рукописи писатель схематически изобразил позиции войск у Бородино и, чтобы все проверить на месте, поехал вместе с шурином на поле боя. Обрадованный, он писал жене: «Я очень доволен, очень, своей поездкой… Только бы дал Бог здоровья и спокойствия, а я напишу такое Бородинское сражение, какого еще не было».

Когда в декабре 1869 года роман был опубликован полностью, появилось множество разгромных отзывов. Толстой создавал свою эпопею в годы проведения Александром II великих реформ, вскоре после отмены крепостничества. Газеты и журналы, театральные спектакли и произведения художественной литературы были наводнены описаниями ужасных сцен телесного наказания крепостных и грозными обличениями пороков дворян. Толстой, работая над романом, мечтал показать, что хотя его бабушка и дедушка, его родители и даже он сам владели крепостными крестьянами, все они были не бесчеловечными чудовищами, как это пытались представить, а порядочными людьми, что они обходились с крепостными по-доброму, насколько это было возможно в условиях несправедливости, порожденной не ими. Но роман, как оказалось, не удовлетворил никого. Консерваторы заявляли, что Толстой принизил роль великих русских полководцев; либералы переживали, что их круг вовсе не был представлен в «Войне и мире»; радикалы реагировали резко и повсюду кричали о «позорных порождениях крепостнического века» и о защите Львом Толстым «ненасытных аристократов, ханжества, лицемерия и зла». Автора обвиняли также в исторических неточностях и перегрузке текста фразами на французском языке. Толстой перестал читать критические статьи любого рода. В то время, как критики продолжали выступать с осуждением романа, люди бросились покупать книги, мгновенно распознав, что это было выдающееся литературное произведение. Роман «Война и мир» завоевал популярность и сохранил ее до сегодняшнего дня. Не покидая Ясной Поляны, Толстой покорил всю Россию.

* * *

После многих лет титанической работы над романом «Война и мир» Толстой почувствовал себя опустошенным. В январе 1870 года из Ясной Поляны он сообщал брату: «Я ничего не пишу, а все катаюсь на коньках», а в феврале писал Фету: «Я… всю зиму наслаждаюсь тем, что лежу, хожу на лыжах, на коньках бегаю и больше всего лежу в постели (больной)». Черпая силы в общении с природой, он подолгу гулял по лесу среди елей и белоствольных берез. Всю жизнь Толстой любил заниматься спортом и играть с детьми. В те зимние месяцы, скользя по льду с развевавшейся на ветру бородой, он учил своих детей кататься на коньках и вычерчивать «восьмерки» и «тройки». Писатель приучал детей с раннего возраста к верховой езде, сначала поддерживая их в седле, а затем разрешая скакать так быстро, как только они могли. Толстой был страстным охотником. Однажды, во время прогулки верхом под его свояченицей Татьяной съехало набок седло. Повиснув вниз головой, она пронзительно закричала: «Левочка, падаю!» Толстой, проносясь мимо в сумасшедшей погоне за зайцем, лишь прокричал: «Душенька, подожди».

Для Толстого понятие «бездеятельность» было весьма относительным. В течение трех лет после выхода в свет «Войны и мира» он большую часть времени занимался реализацией своих педагогических идей. В одном крыле усадебного дома Толстой вместе с семьей организовал школу для обучения тридцати пяти крестьянских мальчиков. Он сам составил азбуку и четыре «Книги для чтения». Писатель был чрезвычайно расстроен невысоким качеством первого издания учебника. В конце созданной им «Азбуки» Толстой поместил несколько наставлений учителям: «Для того, чтобы душевные силы ученика были в наивыгоднейших условиях, нужно, чтобы ученик не стыдился учителя или товарищей, чтобы он не боялся наказания за дурное учение, то есть за непонимание». По мнению Толстого, ум человека может действовать только тогда, когда он не подавляется внешними влияниями.

Семья разрасталась так быстро, что к дому пришлось сделать пристройку. Там, в уединении от суетливой жизни домочадцев, Толстой работал в небольшом кабинете, перегороженном посередине книжными полками. В комнате находились письменный стол и кожаный диван, на котором родился писатель. В небольшой нише стоял бюст его любимого брата Николая. На стенах висели портреты Диккенса, Шопенгауэра, Фета в молодости и картина с группой писателей из журнала «Современник», написанная в 1856 году. На ней были изображены Тургенев, драматург Островский и молодой Толстой в офицерской форме. На стене кабинета было также чучело головы оленя и оленьи рога, которые хозяин привез с Кавказа. На них писатель вешал полотенце и шляпу. Из окна открывался вид на лужайку, пруд, и поезда вдали, мчавшиеся по недавно построенной железной дороге.

Толстой погрузился в чтение классиков: Мольера, Гете и Шекспира. Он начал писать роман о времени Петра Великого, но потом отказался от этой идеи. Толстой решил выучить греческий язык и так усердно взялся за дело, что уже через три месяца читал Геродота. Он мечтал о том, чтобы написать лаконичное строгое произведение в стиле древних греков, и в письме к другу, поэту Фету, он говорил: «Теперь я твердо уверен, что писать многословную дребедень типа «Войны и мира» я больше никогда не буду».

И все же в процессе этой кипучей деятельности в нем зрела новая идея. Уже в 1870 году жена писателя отметила в дневнике: «Вчера вечером он мне сказал, что ему представился тип замужней женщины из высшего общества, но потерявшей себя. Он говорил, что задача его сделать эту женщину только жалкой и не виноватой и что, как только ему представился этот тип, так все лица и мужские типы, представлявшиеся прежде, нашли себе место и сгруппировались вокруг этой женщины». Толстой сделал набросок плана новой книги, но затем забросил и эту идею. В 1872 году по соседству с Ясной Поляной произошло событие, которое произвело глубокое впечатление на Льва Толстого. Жена одного помещика, жившего неподалеку, приревновав мужа к гувернантке, бросилась под поезд. Толстой отправился на железнодорожную станцию, где происходило вскрытие трупа, и был потрясен видом изуродованного тела. Но только через год, в марте 1873, все, что вызревало в его мозгу, неожиданно прорвалось наружу. Однажды вечером в гостиной Толстому попался под руку томик Пушкина с «Повестями Белкина», и он принялся читать вслух отрывки из них своей жене. Толстого поразило, как Пушкин начинал свои лаконичные рассказы. «Вот так и нужно писать! — воскликнул он, — Сила Пушкина в том, что он сразу, без лишних слов, лишних описаний вводит читателя в жизнь, в действие». Позже в тот же вечер Толстой пошел в свой кабинет и начал писать роман «Анна Каренина», первое предложение которого (впоследствии открывавшее одну из глав) звучало так: «Гости после оперы съезжались к молодой княгине Врасской».

В течение последующих двух месяцев Толстой писал с упоением. Приход весны в Ясную Поляну всегда наполнял его свежими силами и энергией. Он сажал деревья, сеял и работал вместе с крестьянами. В своей записной книжке писатель привел лирическое воспоминание об одном майском вечере в Ясной Поляне: «Лист на березе во весь рост, как платочек мягкий. Голубые пригорки незабудок, желтые поля свергибуса… Пчела серо-черная гудит и вьется и впивается. Лопухи, крапивы, рожь в трубку, лезет по часам. Примрозы желтые. На острых травках, на кончиках, радуги в росе. Пашут под гречу. Черно, странно. Бабы треплют пеньку и стелят серые холсты. Песни соловьев, кукушек и баб по вечерам. Дороги не накатаны еще». К 16 мая Толстой закончил черновой вариант романа. Но затем он отложил его в сторону, как делал это не раз в те четыре года, которые потребовались ему для завершения работы над романом «Анна Каренина».

Ничто не может лучше показать, как формируется характер героя и завладевает воображением автора, чем трансформация, которую претерпел образ Анны в годы написания романа. Сначала портрет героини Толстого выглядел так: «некрасивая, с низким лбом, коротким, почти вздернутым носом…» В первом из пяти вариантов романа ее звали Татьяной Ставрович, она была громогласной эгоистичной женщиной с властным характером. Мужчины, встретившиеся на жизненном пути этого неприятного создания, обладали благородными чертами и массой достоинств. Но по мере работы Толстой все серьезнее увлекался своей героиней. Отталкивающая Татьяна постепенно превратилась в привлекательную и неотразимую Анну, в то время как мужчины, с которыми сводила ее жизнь, становились все более и более достойными порицания.

Как и ранее, Толстой находил героев своих произведений в своем окружении. Он внимательно прислушивался к деталям великосветских скандалов в Москве и Санкт-Петербурге. Анна была создана на основе характеров двух разных женщин: внешне она походила на внучку Пушкина, «восточную красавицу с очаровательными локонами и легкой походкой», а характером Анна напоминала одну даму высшего света, известную своим умом и познаниями. Себя он изобразил в романе в образе Левина, а некоторые черты супруги Толстого проявились как в Кити, так и в Долли.

Во время работы Толстого над «Анной Карениной» в Ясную Поляну приехал живописец Иван Крамской, чтобы написать портрет писателя. Хотя Толстой всячески противился этому, Софья в конце концов убедила мужа согласиться, и художник запечатлел его в расцвете творческих сил. На портрете Толстой изображен сильным, могучим человеком, в серой свободной блузе, подпоясанной кожаным ремнем. Его напряженный взгляд из-под густых бровей, кажется, пронизывает зрителя. Позже Крамской обнаружил, что эти внимательные глаза рассматривали также и его, так как впоследствии он узнал себя в романе «Анна Каренина» в образе художника Михайлова.

Работа над этой книгой не раз прерывалась по воле обстоятельств. В 1873-74 годах в Самарской губернии, где Толстой купил большое поместье, был страшный неурожай. Писатель отложил в сторону роман, чтобы организовать помощь голодающим. Он опубликовал в «Московских ведомостях» столь пламенное обращение к народу, что помощь начала поступать со всей России. Было собрано 340 тонн зерна и 1 миллион 887 тысяч рублей. Горе пришло также и в семью самого писателя. В те годы, когда Толстой создавал роман «Война и мир», у него родилось четверо детей. За время работы над «Анной Карениной» в семье появилось еще три ребенка, но все они умерли: самый младший, Петя, — в полтора года, другой малыш, Николай, прожил десять месяцев, а крошечная дочка дожила лишь до своего крещения. Софья, глубоко переживавшая эти утраты, тем не менее, продолжала, как обычно, старательно переписывать набело черновики мужа.

Первые четырнадцать глав Анны Карениной были опубликованы в январе 1875 года в «Русском вестнике». Критика высоко оценила роман. Но у Толстого работа над ним не ладилась, и только через год, в 1876, он написал еще несколько новых глав. Во время своих наездов в Москву Лев Толстой несколько раз приглашал к себе Чайковского. Встречи с писателем, которого Петр Ильич воспринимал как полубога, каждый раз очень волновали композитора. «Мне казалось, что этот величайший сердцевед одним взглядом проникает во все тайники моей души», — писал он. Толстой любил музыку, и, чтобы доставить удовольствие писателю, Чайковский попросил директора Консерватории Николая Рубинштейна устроить специальный музыкальный вечер. Толстому это было чрезвычайно приятно, и Чайковский записал в своем дневнике: «Может быть ни разу в жизни… я не был так польщен и тронут в своем авторском самолюбии, как когда Л. Н. Толстой, слушая анданте моего первого квартета и сидя рядом со мной, залился слезами». Вернувшись в Ясную Поляну, Толстой, в благодарность за тот вечер, послал Чайковскому сборник народных песен, выразив надежду, что композитор использует их в своих сочинениях.

«Анна Каренина» была напечатана полностью в 1878 году, когда Толстому исполнилось пятьдесят. Многие шумно приветствовали выход романа; один из друзей писателя сообщал ему: «Достоевский машет руками и называет Вас Богом искусства». Но были и менее доброжелательные отзывы. Тургенев ворчал: «Все это кисло; пахнет Москвой, ладаном, старой девой». Кто-то называл роман вульгарной любовной интригой, пропитанной идиллическим ароматом пеленок. Толстой потерял интерес к роману; он с трудом заставлял себя читать отзывы, как хвалебные, так и отрицательные. Спустя два года он написал одному из своих почитателей: «Что касается «Анны Карениной», то уверяю вас, этой мерзости для меня не существует и мне только досадно, что есть люди, которым это на что-нибудь нужно».

Книги Толстого сделали его самым знаменитым российским писателем. Гонорары за «Войну и мир» и «Анну Каренину» превышали двадцать тысяч рублей в год. В Ясной Поляне прислуживали лакеи в красных жилетах и белых перчатках, появилось множество гувернанток и воспитателей. Но эти внешние атрибуты богатства и славы все больше и больше тяготили писателя. Он всегда чувствовал внутреннюю силу русского крестьянина и восхищался его выносливостью и спокойным приятием тех страданий и невзгод, что выпадали на его долю. Часто Толстой выходил на московско-киевскую дорогу, пролегавшую рядом с поместьем, и встречался со странниками, глаза которых светились верой, с пилигримами, называемыми крестьянами «божьими людьми». Толстой всегда предлагал им кров и еду. Закончив роман «Анна Каренина», писатель стал чаще ходить в церковь и посетил с одним из своих друзей монастырь. Он перестал заниматься литературным творчеством и более углубленно занялся поиском истины, завладевшим им в последние тридцать лет жизни.

Именно благодаря тому, что ему стали близки идеи покаяния и всеобщего братства, Толстой в 1878 году написал письмо Тургеневу и попросил его забыть их прошлые разногласия. Тургенев принял это письмо с радостью и приехал в Ясную Поляну навестить семью Толстого. Все вместе они провели замечательный вечер за интересными беседами и шутками. Но примирение не было по-настоящему глубоким, и писатели не смогли стать близкими друзьями. Тургенев увлекался западными идеями. Он получил образование в Берлине и проводил большую часть жизни в Париже, близко сойдясь там с Флобером, Доде, Мопассаном и другими представителями литературных кругов Франции. Он не разделял глубокого интереса Толстого к русскому крестьянству и еще менее понимал религиозные увлечения Льва Николаевича, которые казались Тургеневу нелепыми, бесполезно пожиравшими толстовский талант. В 1880 году Тургенев заехал к Толстому, чтобы попросить его принять участие в церемонии по случаю открытия памятника Пушкину в Москве. Он застал маститого писателя за переводом Евангелия на русский язык. Толстой, глубоко погруженный в это занятие, отказался принять участие в торжествах. Тургенев, пылкий поклонник таланта Пушкина, не смог понять поступок Толстого и уехал оскорбленным. Вернувшись в Москву, Тургенев случайно встретился с Достоевским. Федор Михайлович часто признавался, что завидует положению и славе Толстого, однако и сам ценил его творчество. В «Дневнике писателя» он заметил: «…«Анна Каренина» есть совершенство как художественное произведение, с которым ничто подобное из европейских литератур в настоящую эпоху не может сравниться, а во-вторых, и по идее своей это уже нечто наше, наше свое, родное, и именно то самое, что составляет нашу особенность перед европейским миром». Достоевский намеревался поехать в Ясную Поляну, чтобы увидеть Толстого, с которым никогда не встречался. Но Тургенев отсоветовал ему, сказав, что Толстой настолько поглощен своими религиозными теориями, что «с ним и разговаривать нельзя». Достоевский отказался от своего плана и написал жене, что Толстой «слышно, совсем помешался».

Интересно поразмышлять о том, что за встреча могла бы состояться между двумя гигантами русской литературы девятнадцатого века, такими разными как по происхождению, так и по стилю творчества. Федор Достоевский был на семь лет старше Толстого. Сын купеческой дочки и врача из московской больницы для бедных, он рос робким и легко возбудимым ребенком. Впоследствии он тяжело переживал недостатки данного ему воспитания и явные пробелы в образовании. Его раздражали богатые современники, позволявшие себе носить более дорогую и элегантную одежду Достоевский провел три трудных года в Инженерном училище в Санкт-Петербурге, занимаясь по ночам самообразованием. Он читал Шиллера, Бальзака, Диккенса и Гофмана, а также мелодрамы и детективы. Окончив училище, он отказался от предложенной ему должности, решив заняться литературной деятельностью. В 1846 году, после выхода повести «Бедные люди», Достоевский на короткое время ощутил радость признания, получив хвалебный отзыв самого знаменитого столичного критика, Виссариона Белинского, объявившего о появлении нового редкого таланта. Но литературные львы Петербурга, среди которых был и Иван Тургенев, поддразнивали писателя и посмеивались над ним, что того глубоко задевало.

В 1849 году в возрасте двадцати шести лет Достоевский, разделяя идеалистические убеждения группы молодых социалистов, присоединился к ним. Его обвинили в заговоре против правительства Николая I и приговорили к смертной казни. Достоевского вместе с другими петрашевцами вывели на плац и поставили лицом к лицу перед солдатами, взявшими ружья на прицел, но в последнюю минуту осужденным сообщили о помиловании. Достоевскому заменили казнь на четырехлетнюю каторгу в Сибири.

За эти годы Достоевский особенно глубоко проникся идеей христианского учения о спасении через страдание. Он настолько страстно в это поверил, что впоследствии, когда один из его друзей заметил, что наказание было несправедливым, Достоевский с жаром отвечал: «Нет! Справедливо! Люди тоже осудили бы меня за мое преступление. Ты знаешь, Богу, видимо, было угодно отправить меня в Сибирь, чтобы я чему-нибудь там научился». После окончания срока каторги Достоевского направили рядовым в провинциальный город, в котором писатель дослужился до офицерского чина и женился на вдове. Позже из-за периодически повторявшихся приступов эпилепсии ему пришлось отказаться от воинской службы. Брак его тоже оказался несчастливым. В 1859 году Достоевский был полностью прощен Александром II и возвратился в Санкт-Петербург. А в 1861 году, как раз тогда, когда Толстой приступил к созданию своего романа «Война и мир», были опубликованы его «Записки из мертвого дома».

Но в отличие от Толстого, который жил спокойно, уважаемым человеком, не знавшим финансовых затруднений, Достоевский еле сводил концы с концами и перебивался на заработки от писательского и издательского труда. Заядлый игрок, вечно опутанный долгами, страдающий эпилепсией Достоевский имел такую же бурную и трагическую судьбу, как и многие его герои и героини. Оставаясь женатым человеком, он безумно влюбился в одну молодую женщину с необузданным характером, которая впоследствии стала прототипом многих его независимых и гордых героинь. Достоевский путешествовал с ней по Европе, пока она не бросила его в Париже, встретив там приглянувшегося ей испанца, а Достоевский вернулся домой к своей умирающей жене. После смерти супруги Достоевский не смог продолжить издание журнала. В 1866 году вышел в свет его первый роман «Преступление и наказание», посвященный теме искупления грехов через страдания. Это событие совпало по времени с появлением на страницах журнала «Русский вестник» романа Толстого «Война и мир». В те дни, когда Достоевский работал над последними главами «Преступления…», он вдруг обнаружил, что через три месяца должен представить другой роман одному бесцеремонному издателю, у которого он в свое время взял аванс. Невыполнение соглашения означало, что тот имел бы право печатать все, что создаст Достоевский в течение последующих девяти лет, и при этом не платить автору ни копейки. С помощью девятнадцатилетней стенографистки Анны Сниткиной, Достоевский, лихорадочно работая и опираясь на собственный жизненный опыт, за один месяц написал роман «Игрок». Они с Анной поженились и уехали в Европу, спасаясь от кредиторов.

В течение четырех лет писатель с молодой женой жили в Германии, Италии и Швейцарии; почти весь роман «Идиот» был написан за границей. Преданная Достоевскому супруга оказала ему значительную моральную поддержку, и за четырнадцать лет совместной жизни Достоевский создал несколько крупных произведений. Вершиной его творчества стал роман «Братья Карамазовы». С помощью жены писатель наконец-то сумел наладить свои дела и даже купил дом в русской деревне.

Достоевский был глубоко верующим человеком, а по политическим взглядам — консерватором, фанатичным славянофилом. Недолгое время он работал редактором крайне консервативного журнала «Гражданин», а впоследствии регулярно посылал в этот журнал свои статьи. Он вел непримиримую войну с либералами и революционерами, которые в отместку называли его произведения «извращенными» и «безумными». Западное общество казалось Достоевскому слишком материалистическим и коммерческим. Отвергая его идеалы, он высоко ценил достоинства простых русских людей — кротость, сострадание и покорность воле Божией — и именно эти свойства характера, по мнению писателя, следовало развивать в человеке.

Толстой и Достоевский одновременно, каждый своим путем, шли к вершинам литературного творчества. Но в то время, как Толстой писал о мелкопоместном дворянстве, анализируя психологию и быт постепенно исчезавшего общественного класса, Достоевский создавал образы обыкновенных людей, обитавших на темных улицах призрачного Санкт-Петербурга. И при всех их различиях — Толстой, поклонник природы и Человека, прекрасно писавший реальную жизнь в ее мельчайших подробностях, и Достоевский, неустанно исследовавший темные уголки души, — оба верили, что в русских сокрыты добродетели, способные принести свет всему человечеству.

В 1880 году на открытии памятника Пушкину Достоевский произнес страстную речь, в которой провозгласил особую роль России в духовном возрождении мира. Он говорил о великом служении русских людей и их братской любви, воспитанной на идеалах православной религии. Настолько волнующим было слово писателя, что на помост полетели охапки цветов. Кто-то в толпе прокричал: «Пророк, Святой», — а один из студентов от избытка чувств потерял сознание. Толстой впоследствии пожалел, что не поехал в Москву и не познакомился с Достоевским. Вскоре после этого события он, перечитав «Записки из мертвого дома», написал одному из своих друзей: «Я не знаю лучше книги изо всей новой литературы… включая Пушкина. Если увидите Достоевского, скажите ему, что я его люблю». Это письмо чрезвычайно обрадовало Федора Михайловича. Но вскоре, 28 января 1881 года, Достоевский умер, и двум великим писателям так и не довелось встретиться. Хотя на разных этапах жизни они критиковали произведения друг друга, Толстой был глубоко опечален смертью Достоевского. Он писал одному из своих знакомых: «Как бы я желал уметь сказать все, что я чувствую о Достоевском… Я никогда не видал этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый близкий, дорогой, нужный мне человек… Я его так и считал своим другом, и иначе не думал, как то, что мы увидимся… Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, что он мне дорог, и я плакал и теперь плачу».

В конце девятнадцатого века слава Толстого была так велика не только в России, а и во всем мире, что он превратился в своего рода оракула, а Ясная Поляна — в место паломничества. В доме всегда толпились гости — друзья и поклонники таланта писателя, знаменитые и скромные, никому не известные люди, священники и философы, последователи его религиозного учения непротивления злу, называвшие себя «толстовцами». Ближайшая железнодорожная станция находилась километрах в пяти от усадьбы, и там не было гостиницы. Софья гостеприимно встречала каждого, как это было характерно для открытой и щедрой души жителя русской провинции. Дом заполняли люди, жившие здесь кто неделю, а кто и месяц.

Тургенев в свои редкие визиты в Ясную Поляну обычно рассказывал веселые истории о Париже. Однажды, когда оживленные домочадцы вечером собрались за играми, Иван Сергеевич весело станцевал канкан, несмотря на то, что Толстой осуждал его поведение. До конца своих дней Тургенев продолжал глубоко огорчаться, наблюдая поглотившее Толстого увлечение религией. Всего за два месяца до своей смерти в 1883 году он отправил Толстому трогательное письмо, в котором писал: «Друг мой, вернитесь к литературной деятельности. Вы — великий поэт русской земли». Но, хотя за последние тридцать лет жизни Лев Толстой написал две пьесы и роман «Воскресение», повести «Крейцерова соната» и «Дьявол», он, в основном, посвящал свое время религиозным занятиям, писал бесчисленные статьи по проблемам религии. В последние годы жизни на вопрос, какое из своих произведений он считает лучшим, Толстой отвечал, что это два его народных рассказа «Чем люди живы» и «Где любовь, там и Бог».

В 1891–1893 годах Толстой занимался организацией помощи деревенским жителям России, которые страдали от жестокого голода, поразившего страну после чрезвычайно засушливого лета. Вся семья Толстого принимала в этом участие, работая в охваченных голодом районах и обращаясь с призывами о помощи ко всему миру. По мере того, как дети подрастали и поступали в университет, Софья все отчетливее осознавала необходимость приобретения дома в Москве. Лев Николаевич в конце концов согласился, но решил купить особняк, как можно более похожий на загородный. Приобретенный семьей дом стоял за высоким забором среди широкого двора. За домом раскинулся сад. Писатель ненавидел большой город, не находя в нем ничего, кроме зловония, камней, роскоши, нищеты и разврата. В то время когда его жена посещала балы и наносила визиты, что она любила делать, Толстой часто, переодевшись в костюм простого рабочего, проскальзывал в калитку и присоединялся к мужчинам, работавшим на реке, помогая им пилить и колоть дрова. Писатель попросил зачислить его в группу, руководившую переписью населения, чтобы он мог сам изучать положение бедняков в городе.

При первой же возможности Толстой возвращался в Ясную Поляну. Он превратился в вегетарианца и с презрением относился к материальным благам. Приезжавшие встретиться с ним часто могли увидеть, как он работает в поле или чинит свою обувь. Многие художники навещали писателя и просили разрешения сделать его скульптурный или живописный портрет. Николай Ге стал столь близким другом семьи, что дети называли его «дедушкой». Толстой всячески поддерживал художника в его желании писать картины на религиозные сюжеты. Часто приезжал Илья Репин, работами которого Толстой восхищался. Так как Лев Николаевич не любил позировать и считал это пустой тратой времени, Репин делал наброски, наблюдая, как писатель работает в своем кабинете. Если же Толстой шел за плугом, то Репин перебегал из одного конца поля в другой, пробуя запечатлеть на бумаге образ великого творца. Однажды Репин даже попытался пахать сам, но лошадь не стала его слушаться.

В Ясной Поляне Толстой получал все ведущие журналы и газеты, как русские, так и иностранные. Он также выписывал наиболее значительные произведения, напечатанные за рубежом. Рабочий стол писателя был завален письмами со всего света. Круг его корреспондентов с годами расширился, и он переписывался со многими великими людьми, от Томаса Эдисона до Мохандаса Ганди. В 1895 году, когда пьесу Толстого «Власть тьмы» разрешили к постановке на сценах Императорских театров Москвы и Санкт-Петербурга, в Ясную Поляну съехалось множество режиссеров и декораторов, которые делали зарисовки крестьянских изб, приобретали костюмы крестьянок, фотографировали и пытались научиться правильному произношению народных выражений.

Будучи одним из последних представителей племени великих писателей 1860-х годов, Толстой, несмотря на свой преклонный возраст, продолжал интересоваться работами молодых авторов. Он так любил короткие рассказы Чехова, что часто читал их вслух и заявлял, что Чехов — это Пушкин в прозе. В 1895 году Антон Чехов приехал погостить в Ясную Поляну, и оба писателя крепко подружились. Но хотя Толстой любил рассказы Чехова, он считал, что его драмы просто ужасны — «хуже, чем Шекспира». Посмотрев спектакли Московского Художественного театра, Толстой был обескуражен пьесой «Чайка», и просто возненавидел «Дядю Ваню». Он писал: «Нет настоящего действия, движенья, к чему ведутся все эти бесконечные разговоры неврастеников-интеллигентов. Непонятно, что Чехов вообще хотел выразить». Однажды Толстой по-отечески обнял Чехова и произнес: «Послушайте, мой друг, сделайте мне одолжение. Не пишите больше пьес». Взаимоотношения писателей были настолько теплыми, что Чехов не обиделся.

В 1900 году к Толстому приехал Максим Горький. На нем была обычная черная русская косоворотка, штаны заправлены в сапоги. Длинные каштановые волосы спадали Горькому на глаза, и он вынужден был их непрестанно отбрасывать со лба. Толстой — в грубой крестьянской одежде, с огромной развевавшейся бородой, составлял с Горьким странную пару. И все же, как это ни удивительно, певец революции и почтенный писатель-аристократ хорошо ладили между собой. Толстой говорил Горькому: «Вы — настоящий мужик. Вам будет трудно среди писателей, но Вы ничего не бойтесь, говорите всегда так, как чувствуете, выйдет грубо — ничего! Умные люди поймут». После первой встречи Горький написал Толстому письмо с благодарностью за прием: «Не ожидал, признаться, что именно Вы так хорошо отнесетесь ко мне». На это Толстой шутливо ответил: «Бывают люди лучше своих книг, а некоторые — хуже… Мне понравилось Ваше писанье, и все же я нашел, что Вы лучше своих книг».

Во время последующих встреч писатели подолгу гуляли вместе. Горький вспоминал: «Он ходит скорой, спешной походкой умелого испытателя земли и острыми глазами, от которых не скроется ни один камень, ни единая мысль, смотрит, измеряет, щупает, сравнивает». Горький не мог убедить Толстого в справедливости марксистских идей, которые Толстой ненавидел, а Толстой не смог увлечь Горького проблемами христианства. И все же общение с великим человеком производило на Горького такое сильное впечатление, что он с благоговением писал: «…я, не верующий в бога, смотрю на него почему-то очень осторожно, немножко боязливо, смотрю и думаю: Этот человек — богоподобен!»

В своем дневнике Толстой заметил: «Горькому есть что сказать, он преувеличивает неправдоподобно, но он любит, и мы узнаем наших братьев там, где мы их не видели ранее». Однако Толстого разочаровала пьеса «На дне». Он считал ее недостаточно искренней. Толстой сделал в дневнике краткую запись: «Горький производит впечатление лживости».

Поток посетителей Ясной Поляны никогда не прекращался. Из Соединенных Штатов Америки приезжали Джордж Кеннан, занимавшийся вопросами организации системы уголовного наказания в Сибири, Уильям Дженнингс Брайан и Джейн Адамс. В 1908 году Томас Эдисон послал Толстому в подарок диктофон, но писатель так разволновался, пытаясь говорить в него, что стал запинаться и забыл, что именно он хотел сказать. «Остановите, остановите машину, — закричал он. — Ужасно волнительно». Затем писатель добавил со вздохом: «Вероятно, эта машина хороша для уравновешенных американцев, но она не для нас, русских». К Толстому приезжал и Федор Шаляпин. Хотя он, как и Горький, был из очень простой семьи, в Шаляпине не было ничего мрачного и тяжелого, напротив, он казался бодрым и жизнерадостным. Слушая пение Шаляпина, Толстой тихонько бормотал: «Чудесно, восхитительно!» Когда Толстому шел восьмидесятый год, на Рождество в Ясную Поляну приехала пианистка Ванда Ландовска, чтобы сыграть ему произведения Моцарта и Гайдна.

В последние годы жизни писателя, из-за его всепоглощающего интереса к религиозным теориям, отношения Толстого с женой становились все более натянутыми. В один из вечеров, рассказав только одной из своих дочерей, куда именно он собирается, и оставив записку для Софьи, в которой утверждалось, что его уход был делом решенным, Толстой покинул дом в одежде странника. Он задумал присоединиться к последователям своего учения на Кавказе. Когда Софья обнаружила письмо, она попыталась покончить с собой, бросившись в пруд, но дочь спасла ее. В пути Толстой простудился, заболел воспалением легких и умер на железнодорожном полустанке 7 ноября 1910 года — в эти дни весь мир, затаив дыхание, ждал известий о его состоянии. Последними словами писателя были: «Истина… Я люблю человека… Как они…».

За долгую жизнь Толстого в России сменились четыре императора. Его время стало периодом величайшего расцвета творческих сил в этой стране.

Где все началось, там все и завершилось. Тело Льва Толстого привезли в Ясную Поляну, и он спит там вечным сном в тени вековых деревьев, которые так любил при жизни.

20. «ПЕРЕДВИЖНИКИ» И «МОГУЧАЯ КУЧКА»

За свою долгую жизнь Лев Толстой оказался свидетелем огромных изменений в мирной жизни не только провинции, которую страстно любил, но и всего общества. Освободив крепостных крестьян, Александр II осуществил коренную ломку российского уклада. Не ограничившись этим, он провел множество важных реформ. Судебная система была полностью пересмотрена, учрежден суд присяжных. В губерниях и в больших городах было введено местное самоуправление с выборными органами, определявшими земские повинности.

Особенно далеко идущие последствия имели реформы Александра II, касавшиеся образования и печати. Уже во время правления Николая I в России появилась новая общественная группа, которую называли «интеллигенцией». Новый термин определял слой образованных, социально активных людей, не обязательно принадлежавших к дворянству; это могли быть также сыновья священнослужителей, представители среднего класса и образованные крестьяне. Даже в годы правления «железного» Николая I число обучавшихся в университетах стало расти, и, несмотря на цензурные преграды, в 1845–1848 годах в Россию было ввезено два миллиона экземпляров иностранных книг и журналов. В 1857 году, вскоре после вступления на престол, Александр II сделал университетское образование общедоступным. Тысячи людей сразу же ухватились за новую возможность, и университеты переполнились. Плата за обучение была невысокой, к тому же более богатые студенты часто учреждали комитеты содействия, чтобы помочь нуждавшимся товарищам. Высшее образование превратилось в национальное увлечение. В демократической атмосфере новых российских университетов горячо обсуждались разнообразные идеи, в том числе и популярных тогда в Европе социалистов и радикалов. Лекционные залы заполнялись до отказа, студенты даже стояли в дверях. Распространенными в молодежной среде занятиями стали вечерние четырехчасовые лекции, за которыми следовали жаркие дебаты в течение последующих двух часов.

Русские студенты обучались в университетах Бонна, Вены, Берлина, Парижа, Цюриха и Лондона. Сюда, в свою очередь, приезжали иностранные профессора, многие из Германии. В вопросе женского образования Россия оказалась впереди Европы. Девушкам разрешалось поступать в университеты; даже тридцатипятилетние женщины учились, овладевая различными профессиями. И если в 1868 году впервые две отважные россиянки отправились изучать медицину в Цюрих, то к 1873 году уже 77 студенток получили там дипломы о медицинском образовании. В 1868 году в Медицинскую школу при Петербургском университете приняли одну девушку, пожелавшую стать акушеркой. Спустя четыре года у нее было около 500 последовательниц. К 1913 году женщины занимали множество ответственных постов, встречались женщины-профессора в мужских учебных заведениях. Россия оказалась первой страной, открывшей для женщин технические школы, и первая в мире женщина-инженер была россиянкой.

В годы правления Александра II быстро растущее студенчество стало важной политической и культурной силой, интеллигенция обрела общественный голос. Император ослабил ограничения на свободу печати, существовавшие в годы царствования своего отца, и в его время целая группа радикальных писателей и философов получила возможность открыто высказывать свои взгляды. Наибольшую известность приобрел Александр Герцен, чья жизнь прошла в годы правления Николая I и Александра II. Герцен, незаконнорожденный сын богатого дворянина, унаследовал значительное состояние и провел большую часть жизни в Европе. После того, как в 1848 году он был выслан из Франции за открытую поддержку революции, Герцен жил некоторое время в Риме, Англии и Швейцарии. Он был человеком, страстно преданным идее свободы личности. Он посвятил себя борьбе против всех форм угнетения: гражданской и политической, общественной и личностной. Одаренный писатель, он создал одно из замечательных произведений руской прозы — эссе и автобиографию «Былое и думы». Герцен был также талантливым журналистом и в 1857 году начал издавать в Лондоне еженедельную газету «Колокол». В статьях, написанных с блеском, остроумием и страстностью, он касался любых актуальных тем, показывая, высмеивая и обличая злоупотребления власти. Хотя «Колокол» был официально запрещен, огромное число его экземпляров все же проникало в Россию. По сути, в 1857–1861 годах газета Герцена была основной политической силой на его родине, и помещенные на ее страницах статьи часто приводили к незамедлительным действиям. Экземпляры «Колокола» оказывались на рабочих столах министров и даже Императора Александра II, который регулярно и внимательно читал статьи и старался, как мог, бороться с описанными в них злоупотреблениями.

При Александре II стали появляться новые газеты и журналы, и этот процесс продолжался, не ослабевая, до революции 1917 года. В дни его царствования впервые появились еженедельники и выходившие дважды в месяц литературно-критические журналы, специализированные периодические издания для врачей, инженеров и юристов. Выпускались также журналы мод и детские журналы.

В периодике времени правления Александра II резко критиковалось правительство. Поддержка официальной точки зрения стала считаться предосудительной. Разброс мнений был очень широк: крайние консерваторы думали, что все должно вернуться к прошлому, крайние радикалы предлагали все разрушить до основания, а либералы брюзжали по любому поводу, но не знали, что следует делать. В 1860-х годах в мыслящей части российского общества широко распространилось мнение, что наука может дать ответ на все мировые вопросы. Считалось, что жизнь следует строить на основе научного знания и «здравого смысла», а это означало отказ от старомодных понятий, таких как брак, законы и Бог. Сыновья спорили со своими отцами, доказывая, что ценности старшего поколения устарели и должны быть выброшены на свалку истории.

Во второй половине девятнадцатого столетия многие думающие люди мечтали об учреждении представительного правительства. Писатель Иван Тургенев стал глашатаем реформаторских идей, широко распространившихся в российском обществе. Однако в этой атмосфере свободы возникали также крайне радикальные группы, немногочисленные, но фанатично преданные своим идеалам. В их психологии и тактике кроются черты современных террористов.

Настроения радикальных студентов той эпохи ярко отразил Иван Тургенев в романе «Отцы и дети», опубликованном в 1862 году. Писатель дал блестящий анализ их поведения, создав образ главного героя — Базарова. Подобных людей Тургенев назвал нигилистами, поскольку они отрицали традиции, авторитеты и стремились только к разрушению. С наивной беспечностью теоретика ведущий критик-нигилист Дмитрий Писарев призывал: «Разрушайте все подряд! Вреда от этого не будет».

В конце 1870-х годов одна небольшая группа, называвшая себя «Народной волей», приняла решение, в соответствии с принципами ее членов, посеять хаос в обществе, совершая террористические акты. Народовольцы нападали на государственных чиновников и губернаторов провинций и грозили целиком сжечь Кострому с ее деревянными постройками. Опасаясь, что реформы Александра II могли сделать их экстремистские, революционные идеи бесполезными, члены организации объявили Императора своим злейшим врагом. Они постановили убить Александра II и напечатали в газете вынесенный ему смертный приговор. Первая попытка совпала с днем годовщины убийства Линкольна. Несколько покушений оказались неудачными. Во время железнодорожной катастрофы погибло много невинных людей, а в результате взрыва динамита под столовой в Зимнем дворце пострадали пятьдесят семь рядовых Финляндского полка и слуг. И, наконец, народовольцы добились успеха. 1 марта 1881 года они бросили бомбу в Александра II. По иронии судьбы, в день убийства Императора у него в кармане находился проект конституции, который предполагалось опубликовать в газетах в самые ближайшие дни.

На протяжении тех десятилетий, когда нарастало политическое противостояние в обществе, кульминацией которого стала трагедия гибели Александра II, все острее велись дискуссии между славянофилами и западниками по вопросам философии и культуры. В спорах, нашедших отражение в произведениях литературы, музыки и живописи, обсуждался целый ряд важных вопросов. Была ли уготована России особая судьба в силу уникальности ее истории и своеобразия национального характера, или же решение ее проблем следовало видеть в более тесной связи и слиянии с Западом? Должна ли Россия эволюционным путем прийти к конституционной форме правления или ей предстояло разрушить все до основания ради некой новой всеобщей идеи? Призвано ли искусство проповедовать истину или оно существует только ради самого себя? Все художественные деятели второй половины девятнадцатого века были в той или иной мере вовлечены в такие споры; все выражали свои взгляды в творчестве.

В это бурное время в искусстве зародилось новое движение. Реалистическое по стилю и социальное по направленности, оно в течение тридцати лет отражало тенденции развития и противоречия менявшегося общества.

Вторая половина девятнадцатого века в России была прежде всего эпохой служения высоким идеалам. В споры о цели жизни и назначении искусства русские внесли обостренное чувство морального долга. В идеалистическом порыве они стремились незамедлительно осуществить свои новые идеи на практике, отбросить прочь фальшь и сделать мир лучше и чище. Искусство, по их убеждениям, могло помочь решить эту грандиозную задачу. Оно было в силах преобразовать, воодушевить человека, возродить его духовно. Все эти идеи были отнюдь не новы; скорее, они под другим углом зрения отражали типично русские представления, укоренившиеся на Руси с введением христианства. Идеалы самоотречения, понятия о долге художника и о нравственной стороне искусства составляют краеугольный камень национальной эстетики. Хотя в конце девятнадцатого столетия эти идеалы оказались облеченными в новые одежды и наполнились новым общественным содержанием, россияне продолжали верить также пылко, как и фанатично преданные своему делу иконописцы, что миссия художника — нести людям правду, что на нем лежит ответственность за утверждение гуманности и он должен поднять человека на новую, более высокую ступень духовности.

Писатели той поры рассматривали современное им общество как бы через увеличительное стекло. И естественно, брожение идей, споры о предназначении России, дух реформ и мысли о долге человека перед обществом должны были повлиять и на художников. Все активнее они начали восставать против формализма Академии художеств, которая в середине девятнадцатого века определяла жизнь и карьеру своих выпускников.

* * *

Когда Екатерина Великая давала Академии художеств статус учреждения, она преследовала цель обогатить культурную жизнь нации, сделать занятие искусством почетной и защищенной законом профессией. Уставом Академии определялось, что ее выпускники могли работать как независимые художники, освобожденные от военной службы. Академия, при которой существовал интернат, давала своим учащимся — как богатым, так и бедным — хорошее образование и выпускала их в жизнь готовыми занять достойное место в культурных кругах страны. Императоры Павел и Александр I мало интересовались делами Академии художеств, но когда на престол взошел Николай I, отличавшийся пристрастием к военной четкости, дела приняли новый оборот.

Николай I внес большой вклад в развитие русского искусства, когда распорядился в 1839 году возвести Новый Эрмитаж и разместить в нем богатейшую императорскую художественную коллекцию. Это было первое здание, специально строившееся как музей. По завершении работ в 1852 году, Николай I разрешил публике свободно посещать его. Обширные коллекции включали редкие экспонаты, римские и греческие скульптуры и более двух тысяч живописных произведений, собранных Екатериной II и ее преемниками. Новый музей сразу же завоевал репутацию одного из лучших в Европе. В его собрании имелось немало прекрасных полотен Рафаэля, Леонардо да Винчи, Тициана, Джорджоне, Веласкеса, Ван Дейка, Рембрандта и голландских мастеров. Музей оказался мощным стимулом для художественного образования россиян.

Однако при Николае I жизнь в Академии начала меняться. Царь изучал инженерные дисциплины и обладал способностями к рисованию. По этой не очень убедительной причине он считал себя крупным знатоком искусства. Император начал сразу насаждать в Академии художеств бюрократические порядки, пользуясь своими излюбленными военными приемами, и подчинил жизнь этого учебного заведения жесткому регламенту. Искусство должно было отвечать вкусам Императора и его приближенных. Неоклассицизм, которому он покровительствовал, стал официальной доктриной; художники должны были превратиться в послушных слуг государства. Царь любил посещать классы и студии. Стоя за спинами студентов, он всматривался в то, что они делали, и призывал их работать лучше и усерднее.

Прежде в Академии художеств была принята довольно простая и гибкая система ступеней роста; теперь все было строго расклассифицировано. Студентам по окончании курса присваивали звание классного художника первой степени; в среде преподавателей и сотрудников Академии существовала сложная иерархия. Ежегодно проводились конкурсы на право пенсионерской поездки за рубеж с заранее назначенными темами. У художников не было возможности выбора, и они должны были следовать первоначально одобренным эскизам, не меняя в них ни одной линии. По мере того, как Академия все больше подчиняла своему влиянию развитие изящных искусств, частные школы постепенно приходили в упадок. Художники, бывшие в восемнадцатом-начале девятнадцатого столетия уважаемыми членами общества, оказались теперь по рангу ниже мелких государственных служащих.

Когда на престол взошел Александр II, он назначил директором Академии художеств довольно либерального человека, и многое пошло по-другому. В 1861 году Василий Перов за картину «Проповедь в селе» на выбранный им самим сюжет получил Золотую медаль и право на трехгодичное пребывание за границей. На том полотне остро сатирически изображена сцена в провинциальной церкви, где проповедь произносилась для мирно дремавшего помещика, его кокетливой жены и толпы крестьян в лохмотьях.

А на страницах журналов и газет, появлявшихся в изобилии, подобно грибам после дождя, писатели и критики шумно пропагандировали свои новые идеи. Пламенный радикал Писарев видел назначение искусства в проповеди нравственного поведения. Картины, по его словам, должны вызывать решительный протест и недовольство. Художников призывали выйти из затхлых студий, занять надлежащее место в великом деле преобразования общества и внести свой вклад в разрешение актуальных нравственных и социальных проблем.

Эти мысли витали в воздухе, когда в 1863 году Академия художеств объявила, что темой для ежегодного конкурса будет «Один, входящий в Валгаллу». Возмущенные тем, что тема была далека от реальной жизни, четырнадцать студентов выпускного класса во главе с Иваном Крамским, сыном простого писаря из провинциального города на юге России, отказались участвовать в конкурсе. В знак протеста они вышли из Академии, лишив себя тем самым права на получение чинов и правительственных заказов.[59]

В их борьбе против академической рутины немалое значение имела и чисто человеческая сторона дела. Все студенты-бунтовщики, за исключением одного, а также большинство других примкнувших к ним впоследствии художников, были выходцами из незнатных семей. Перов — внебрачный сын обедневшего барона; Репин и Максимов — сыновья государственных крестьян. В среде новой интеллигенции 1860-х годов высоко ценились образование и репутация думающего человека, а диплом Академии художеств не приравнивался к университетскому, дававшему выпускнику право называться «интеллигентом». (Художники очень остро ощущали недостатки своего воспитания. Илья Репин, один из наиболее талантливых живописцев той поры, тяжело переживал эпизод, показавший, как мало знал он правила хорошего тона. Один господин, покровительствовавший Репину, предоставил ему стипендию для обучения в Академии. Когда он однажды протянул художнику руку, у Репина возникло желание поцеловать ее.)

Эти молодые художники добивались, чтобы их воспринимали как полноправных членов новой культурной элиты. Они хотели, чтобы к их творчеству относились серьезно, мечтали изображать реальные сцены из обычной жизни, подобные тем, что были в моде в обличительной литературе; они боролись за то, чтобы их живописные работы признавались столь же важными для национальной культуры, как и печатное слово. Поэтому художники с большим энтузиазмом приняли идею служения обществу, столь популярную среди прогрессивно мыслящих людей, которыми они так восхищались. Они решили объединиться в артель, чтобы воплотить новые идеи бескорыстного и независимого существования, свободного от бюрократического контроля, и посвятить себя созданию картин, поднимающих общественное сознание. При этом они считали себя либералами, а не революционерами. У художников не было планов полного уничтожения существовавших институтов, им лишь хотелось, чтобы люди задумались над проблемами окружающей действительности. Репин впоследствии писал: «Картины тех лет заставляли зрителя устыдиться, содрогнуться и внимательно посмотреть в свою душу… они огорчали публику и делали ее человечнее». Крамской, в чисто русской манере, воспринимал назначение искусства как очень близкое миссии религии. «Искусство должно возвышать, — говорил он, — давать человеку уверенность в себе, укреплять его духовное начало».

В течение дня члены маленькой артели, выполняя любую предложенную им работу, трудились в разных местах — писали иконы, ретушировали фотографии, создавали иллюстрации, — а заработки делили поровну между собой. Преисполненные юношеского рвения, они проводили по вечерам занятия под руководством Крамского, на которых обсуждали вопросы современной истории, литературы и философии, а раз в неделю приглашали своих друзей и единомышленников принять участие в дискуссиях. Чтобы познакомить широкую публику со своими живописными произведениями, члены Артели устраивали вернисажи в собственных квартирах. В 1865 году они организовали групповую выставку, с которой отправились на большую ярмарку в Нижний Новгород и попытались там продать картины съехавшимся со всех концов страны купцам.

Хотя по традиции Академии художники продолжали ездить в Европу для продолжения обучения, Перов в 1863 году подал прошение, в котором выразил желание вернуться домой раньше установленного срока, поскольку, по его словам, во Франции его ничто не вдохновляло. Когда в 1869 году Иван Крамской, наиболее социально ориентированный из членов Артели, побывал во Франции и Германии, он отправил домой несколько восторженных писем, однако выдвинул в них обвинение, близкое нам и сегодня. Он заявлял, что западные художники в своем творчестве стремятся к сенсации и заботятся о производимом ими впечатлении. Российские живописцы нового поколения предпочитали изучать русскую, а не иностранную среду; процесс, начавшийся во времена Пушкина, теперь достиг расцвета. Они стали часто бывать в деревне, стремились наблюдать за крестьянами в привычной для них среде и изображать их такими, какими они были в реальной жизни. Максимов, сын крестьянина, покинул Академию художеств в 1866 году, чтобы заниматься живописью среди земляков в своей родной деревне. Возможно, потому, что сами вышли из простонародной среды, многие художники отвергали наигранную жалость и сентиментальность, распространенные в светских гостиных по отношению к крестьянству. В своих лучших картинах они изображали деревенских жителей не с нравоучительных позиций, а как людей, достойных уважения, с присущими им индивидуальными чертами характера. На одном из портретов Крамского крестьянин Мина Моисеев представлен умудренным жизнью стариком с серебристой бородой, морщинистым лицом и дружелюбными, хитро прищуренными, искрящимися глазами. В 1870 году Илья Репин, отложив предоставленную ему поездку в Европу, провел все лето в Поволжье, где, общаясь с простым народом, подготовил эскизы для картины «Бурлаки на Волге» возможно, самого знаменитого полотна того времени. Хотя впоследствии радикалы превозносили это произведение как своего рода политическую икону, сам Репин, чьи правдивые портреты никогда не взывали к жалости, не воспринимал изображаемых им персонажей как убогих. Для художника они были личностями. Репин впоследствии в своих воспоминаниях оставил словесные портреты всех изображенных им бурлаков, живо передав запомнившиеся ему характерные черты.

К 1870 году художники убедились, что общинная жизнь рождает проблемы. Артель распалась из-за разногласий и споров, но к тому времени появилась новая идея. Четверо художников из этой группы вместе с одиннадцатью другими из Москвы, все — друзья со студенческой скамьи, решили сформировать «Товарищество передвижных художественных выставок». Впоследствии члены этого объединения стали широко известны как «передвижники». В основанную группу, кроме Ивана Крамского, вошли Николай Ге, Константин Маковский, Григорий Мясоедов и Иван Шишкин. Позже к ним присоединились и другие живописцы, среди них — Илья Репин, Архип Куинджи, Василий Суриков, Виктор Васнецов и Василий Максимов. Всего за годы существования этой организации в ней насчитывалось 109 активных членов и 440 художников, участвовавших в проводимых выставках. В проекте Устава Товарищества члены-учредители группы писали: «Все мы согласны в одной идее… относительно пользы выставки, организованной самими художниками. Кроме вероятности распродажи картин и альбомов, мы думаем, что возможность высвободить искусство из чиновничьего распорядка и расширение круга почитателей, а следовательно и покупателей, послужит достаточным поводом для образования Товарищества.»

Назвав себя Передвижниками, художники выдвинули творческую задачу — донести свое новое искусство непосредственно до народа. Они устраивали регулярные художественные выставки, которые сначала открывались в Петербурге и Москве, а затем переезжали в провинциальные города, чтобы, с одной стороны, поднять художественный уровень выставок в провинции, а с другой — наглядно показать стоявшие перед Россией проблемы.

Передвижники поместили объявления в газетах и открыли свою первую выставку 28 ноября 1871 года в величественных залах той самой Академии художеств, которую ранее отвергли. На этой самобытной выставке было представлено сорок шесть холстов, и среди них известное произведение Николая Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе». Показ живописных произведений вызвал похвальные отзывы прессы, и заинтересовавшаяся публика тепло приняла эти работы. Затем художники организовали еще целый ряд передвижных выставок. О популярности подобных «путешествующих» экспозиций свидетельствует тот факт, что в последующие годы было проведено сорок восемь подобных выставок, и они не прекращались до 1923 года.

С самого начала деятельности Передвижников им оказывал финансовую поддержку и во всем помогал Павел Третьяков, застенчивый человек, сын небогатого купца. Отец Павла Третьякова содержал лавки в московских торговых рядах. Он дал хорошее образование сыновьям, Павлу и Сергею, которые увеличили семейный капитал, оснастив свои текстильные фабрики в Костроме современными западными станками, и открыли новые магазины в Москве.

Павел Третьяков произошел из сословия, на которое презрительно смотрели сверху вниз не только аристократы, но и либеральная и радикальная интеллигенция. Писатели того времени, включая популярного драматурга Александра Островского, едко высмеивали купцов, изображая их неотесанными грубиянами, любившими только деньги. Это не всегда соответствовало действительности. Хотя представители нового класса предпринимателей обычно не посещали университеты, они занимались с опытными домашними учителями, дававшими им прекрасное образование.

Семья Третьякова была богатой, но не владела большими капиталами, и все же Павел решил выделить значительную часть своих средств на поддержку российского искусства. С юношеских лет он мечтал собрать работы всех русских живописцев — коллекцию, которая служила бы источником вдохновения для художников настоящего и будущих поколений. Великолепное собрание петербургского Эрмитажа было составлено большей частью из работ Старых Мастеров. Третьяков же мечтал о музее, посвященном русскому искусству, о том, чего еще не существовало в мире. В 1857 году, двадцатипятилетним юношей, Павел приступил к коллекционированию. В двадцать восемь лет он составил завещание, по которому сто пятьдесят тысяч рублей, более половины бывшего у него к тому времени капитала, выделялось на основание музея русского искусства. Согласно воле Третьякова, в завещании четко оговаривалось, что управление галереей будет свободным от чиновничьей опеки. Ее правление предполагалось сформировать из лиц, выбранных исключительно за их познания в области искусства, а не по знатности происхождения или по положению в обществе. Терпеливо, шаг за шагом, Павел Третьяков собирал произведения русского искусства разных периодов — иконы, портреты кисти Левицкого, созданные в восемнадцатом веке, работы Кипренского, написанные в начале девятнадцатого. В 1869 году он заказал Передвижникам целую серию портретов русских знаменитостей, и среди них писателей Льва Толстого, Федора Достоевского и ученого Дмитрия Менделеева. В 1871 году именно Третьяков купил большую часть картин с первой выставки Передвижников. Меценат оказал этой группе художников весьма значительную поддержку; за 1870–1897 годы он потратил громадную сумму в восемьсот девяносто три тысячи рублей на покупку живописных полотен. Третьяков приглашал многих художников-передвижников провести лето в своем поместье. Его обязательность и преданность своей мечте были столь сильны, что во многих случаях живописцы предпочитали продавать ему свои работы дешевле либо даже дарить картины, гордясь тем, что они будут представлены в «национальной» галерее.

К 1872 году коллекция Павла Третьякова выросла до одной тысячи пятисот шестидесяти семи единиц. В его доме она уже не могла разместиться, и Третьяков начал строительство галереи в московско-славянском стиле. В 1874 году он стал перевозить картины в новое здание, лично наблюдая за размещением каждого холста в соответствии с хронологическим порядком и, наконец, открыл двери галереи для широкого зрителя. В последующие годы, по мере увеличения собрания, Третьяков пристраивал к галерее новые помещения. Для многих художников в этом музее отводились отдельные залы, посвященные их творчеству; когда в 1880 году Третьяков купил семьдесят восемь этюдов Верещагина, он был вынужден добавить к музею еще шесть залов.

Третьяков был скромным мягким человеком, с тонкими, точеными чертами лица и длинными нервными пальцами, человеком, придерживавшимся старомодных убеждений в религии. Он слыл славянофилом с крайне консервативными взглядами и твердыми привычками. Всю свою жизнь он ежедневно работал с девяти до двенадцати и затем снова с двух до шести часов, сидя на высоком стуле за конторкой в окружении клерков. Каждый день он проводил некоторое время в своем московском магазине, следил за его работой и давал указания служащим. Когда появлялась возможность отвлечься от дел, Павел Третьяков с удовольствием путешествовал. Он многократно бывал в Европе, посетил Швейцарию, Бельгию, Австро-Венгрию и страны Скандинавии, нередко совершая длинные прогулки пешком. Везде, где бы он ни был, Третьяков ходил в музеи, на выставки и в мастерские художников, неутомимо и подробно записывая все, что его интересовало, в свои аккуратные путевые дневники.

Третьяков обладал безупречным вкусом и был противником использования искусства в политических целях каких бы то ни было течений. К раздражению «борцов за дело», меценат хладнокровно выбирал то, что считал самым лучшим с художественной точки зрения. Сценки из окружающей жизни, говаривал он, следует изображать с чувством правды и поэзии, поэзия должна быть всюду.

Это убеждение Павла Третьякова полностью разделяли два величайших писателя того времени, которые также не считали, что искусство должно подчиняться потребностям людей и поучать. Лев Толстой писал с большой убежденностью: «Цель художника не в том, чтобы неоспоримо разрешить вопрос, а в том, чтобы заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых ее проявлениях». Федор Достоевский также был против «тенденциозных» работ в искусстве. Направляясь в 1873 году на выставку, на которой впервые экспонировалась картина Репина «Бурлаки», писатель ожидал увидеть нравоучительное полотно, обличающее «сильных мира сего», чего он не одобрял. Однако эта картина, воспринятая радикалами почти как призыв к революции, не произвела на Достоевского такого впечатления. Он написал критическую статью в консервативный еженедельник «Гражданин» и выразил в ней мысль, что, к счастью, эта картина не была из тех, которые взывают к людям: «Посмотри, как я несчастлив!»

В том, что касалось его собственных способностей, Павел Третьяков был всегда скромен. Даже в 1890 году, когда число посетителей его галереи стало превышать пятьдесят тысяч в год, он писал Льву Толстому: «Теперь позвольте сказать несколько слов о моем собрании русской живописи. Много раз и давно думалось: дело ли я делаю? Несколько раз брало сомнение, — и все-таки я продолжаю… пополнять свое собрание без уверенности в пользе дела».

Застенчивый от природы, собиратель не любил рекламной шумихи, но его усилия с большим энтузиазмом поддержали другие промышленники, которые, последовав его примеру, основали галереи русского искусства в Киеве и некоторых провинциальных городах. И во многом благодаря Павлу Третьякову и его единомышленникам Александр III пришел к мысли основать Русский музей в Санкт-Петербурге. В 1892 году Третьяков передал свою громадную галерею Москве, «движимый желанием способствовать устройству в первопрестольной столице полезных учреждений и содействовать процветанию искусства в России». Он умер в 1898 году, отдав сорок лет жизни собирательству. Третьяковская галерея и сегодня остается величайшим памятником его предвидения и щедрости.

К концу 1870-х годов направленность Передвижников изменилась. Теперь их вдохновляло уже не столько вопросы социального обновления, сколько создание национальной школы живописи. Ведущий критик того времени Владимир Стасов, страстно поддерживая эту новую идею, писал: «Художественная артель превратилась в товарищество передвижных выставок, и здесь сосредоточилось все, что только было между нашими художниками талантливого, думающего, независимого, светлого и прогрессивного».

Крамской и некоторые другие художники по-прежнему настаивали на первостепенной важности социальной ориентации в искусстве, но без особого успеха. Когда Репин предпринял отложенную им ранее трехгодичную пенсионерскую поездку в Париж и там стал с удовольствием рисовать французских кокоток и учиться у импрессионистов, Крамской направил ему гневное письмо, в котором призывал заняться настоящим делом и увещевал его не забывать русские проблемы. Репин невозмутимо и решительно отстаивал свое право на свободу творчества. Одна из самых очаровательных картин была создана вскоре после его возвращения из Парижа в 1876 году. На этом полотне под названием «На дерновой скамейке», наполненном мягким импрессионистским светом, изображена безмятежно отдыхающая русская семья.

Пейзажи стали любимой темой Передвижников. Проникновенная красота русской земли не раз была воспета в поэзии и прозе, чего нельзя сказать о живописи, и потому пейзажи Передвижников со снежными равнинами, необъятными просторами и темными лесами чрезвычайно волновали зрителей. Иван Шишкин изображал лес с достоверностью и ботанической точностью, скрупулезно передавая индивидуальность каждого дерева. Естественно, «борцы за дело» не признавали этого живописца. Они считали пейзаж бесполезным, за исключением тех случаев, когда он служил фоном, но Шишкин завоевал широкую популярность, и его пейзажи до сих пор пользуются любовью русских людей.

В 1880-е годы многие Передвижники стали представлять на своих полотнах исторические сцены, черпая темы из старинных преданий, событий средневековой Московии и богатого российского прошлого. Сюжеты их произведений были скрупулезно проработаны, и картины точны в исторических деталях. В 1885 году Репин закончил работу над своим знаменитым полотном «Иван Грозный и сын его Иван». В 1887 году Василий Суриков представил на суд зрителей грандиозный холст «Боярыня Морозова», на котором изобразил героиню старообрядцев семнадцатого столетия. Аполлинарий Васнецов создал множество картин из жизни средневековой Москвы. Во время работы над своими яркими, красочными полотнами Андрей Рябушкин, в более поздние годы присоединившийся к Передвижникам, изъездил всю Россию, изучая старинные города, иконы, ценные предметы и ремесленные изделия. Художник так подробно исследовал объекты изображения, что мог давать консультации по поводу российской жизни в давние времена. Рябушкин любил показывать свои работы крестьянам, интересуясь их реакцией, и переделывал картины, если зрители чего-то не понимали. Он оформлял декорации для опер «Борис Годунов» и «Хованщина», создавал мозаики в церквях. Рябушкин оказал большое влияние на художников-авангардистов, особенно на Бориса Кустодиева и Наталью Гончарову.

Император Александр III, вступивший на престол в 1881 году, был страстным русофилом, — до такой степени, что приказал поменять обмундирование армии с западного образца на привычные мешковатые шаровары, сапоги и меховые шапки, знакомые нам и сегодня. Он живо интересовался вопросами развития системы образования и сохранения национального богатства. Еще в 1866 году было основано Русское историческое общество, которое возглавил Александр, тогда — цесаревич. Он был деятельным покровителем искусства, щедро субсидировал работы по реставрации русской старины, особенно в Киеве, открыл Русский музей в Петербурге и предоставлял средства для целой сети провинциальных художественных музеев и школ. За время царствования Александра III суммы, выделяемые из казны для нужд Академии художеств, значительно увеличились, возросли также государственные фонды для поддержки строительства.

Александр III тепло приветствовал Передвижников как национальную школу и взял их под свою опеку. Царь был полон энтузиазма; он даже превратился в серьезного конкурента Павла Третьякова. На выставке Передвижников в 1888 году Третьяков купил десять холстов, а Император Александр III — пять. В следующем году Третьяков приобрел две картины, а императорская семья — двадцать семь. Царь приказал снять со стен во дворце в Царском Селе все произведения западных художников и заменил их работами русских живописцев.

Теперь Передвижники добились признания и были приняты в светском обществе. Они обзавелись поместьями, выкупленными у обедневшей знати в годы после освобождения крестьян, когда земля была достаточно дешевой. Художники жили в изящно обставленных квартирах и работали в хорошо оборудованных мастерских. В 1889 году Александр III привлек Товарищество к реорганизации той самой Академии, стены которой художники с возмущением покинули почти тридцать лет назад. Пять передвижников, и среди них Репин, Куинджи и Мясоедов, вошли в правительственную комиссию по разработке нового устава, утвержденного в 1893 году. Илья Репин, Иван Шишкин и Архип Куинджи стали профессорами, и еще двенадцать передвижников вошли в академический совет. Академия художеств была полностью реорганизована; живописцам разрешили свободно выбирать темы для своих произведений; преподавание в классах стало более независимым, а гражданские чины были отменены. Круг замкнулся: то, что начиналось как разрыв с традициями, само превратилось в традицию. К 1905 году бывшие бунтари заняли высшие посты в Академии.

Теперь, когда в руках у Передвижников была власть, настал их черед подвергнуться нападкам художников нового поколения, которые с негодованием выступили против преобладания реалистической живописи в национальном искусстве. Мстислав Добужинский и Александр Бенуа, активные участники нового движения «Мир искусства», с одной стороны, а также сторонники авангардных движений нео-примитивизма и кубо-футуризма, с другой, требовали от Академии художеств большего признания их творчества и критиковали Передвижников как отставших от времени.

Снова разгорелись баталии, и споры продолжались вплоть до 18 апреля 1918 года, когда после полуторавекового существования Санкт-Петербургская Академия художеств, с которой Императрицы Елизавета и Екатерина II связывали свои надежды, была ликвидирована как бесполезное учреждение. Величественные двери с начертанным над ними девизом «Свободным художествам» закрылись.[60]

На протяжении тридцати лет своей деятельности Передвижники правдиво отражали огромные перемены, которые переживало русское общество. Они запечатлели обедневшее дворянство, набиравших силу российских предпринимателей, конфликты отцов и детей, миграцию крестьян, труд рабочих на фабриках и строительство железных дорог.

Хотя Передвижников подвергали резкой критике за их сугубо реалистический и дидактический подход к искусству, русские зрители ценили и до сих пор любят элемент повествовательности в их работах. В 1880-х годах художник Михаил Нестеров, который не был членом товарищества Передвижников, писал: «Публика шла охотно к любимым своим Передвижникам, как охотно читала она тогда любимых своих авторов». Это, без сомнения, было данью огромного уважения к художникам, которые стремились, чтобы их работы воспринимались так же серьезно, как и печатное слово.

* * *

В те же самые годы, когда живописцы выступили против формализма Академии художеств и отправились в поисках вдохновения по русской земле, нечто подобное произошло и в музыке.

Сегодня мелодика русской музыки признана важной частью мирового музыкального наследия. Нам трудно представить себе мир без ее звуков. Тем не менее, в течение полутора столетий прозападной ориентации — с конца семнадцатого века до середины девятнадцатого — национальная российская музыка практически оставалась в тени.

Русские — необычайно музыкальный народ. Их великолепное церковное пение имеет совершенно иное происхождение, чем храмовая музыка на Западе. Как и икона, музыкальные формы впервые пришли в Россию из Византии, но на русской почве они быстро изменились и обогатились мелодиями, которые жили в народе. В одиннадцатом-тринадцатом веках, в годы Киевской Руси, тщательно составлялись сборники церковных песнопений. В шестнадцатом столетии — золотом веке в истории российской музыки — сотни, а, возможно, и тысячи подобных сборников тщательно копировались и хранились. Они написаны невмами, в необычной нотации, восходящей к ранним дням христианства. К сожалению, большая часть наследия, созданного мастерами прошлого, до сих пор мало понятна из-за этого усложненного и все еще во многом не изученного музыкального алфавита. Западная музыкальная нотация появилась в России в конце семнадцатого столетия. В то время русская музыка испытывала сильное влияние идей, пришедших из Польши, Украины и Италии, откуда приезжали выступать при Дворе ведущие оперные певцы.

Однако русская земля чрезвычайно плодородна, и музыкальное наследие России продолжало жить в ее недрах, подобно роднику чистой воды. С начала девятнадцатого столетия в стране существовал культ музыки и музыкальных занятий, особенно пения. Мелодии звучали повсюду: в избах крестьян, в помещичьих домах, в придорожных трактирах, — в деревнях и в малых и больших городах. В самых модных ресторанах выступали струнные оркестры; в простых кабаках играли на шарманках или нескольких музыкальных инструментах, позже появились граммофоны. В парках звучала музыка военных оркестров. Россияне с удовольствием слушали песни бродячих цыган и особенно любили церковные хоры. Даже частные заведения, такие как банки, обычно имели свои хоровые ансамбли, обучавшиеся церковному пению. Такие группы певцов соревновались между собою в мастерстве. Церкви славились прекрасными басами своих диаконов. Некоторые талантливые диаконы получали музыкальное образование, и их приглашали в частные дома исполнять как светские, так и духовные произведения.

Зародившийся в первые десятилетия девятнадцатого столетия интерес к собиранию народных песен все более креп. Для изучения и записи на местах народной музыки предпринимались экспедиции в глубь страны. Милий Балакирев был одним из музыкантов, наиболее серьезно интересовавшихся неисчерпаемым богатством национальных музыкальных традиций. Сын скромного чиновника из Нижнего Новгорода, он подружился с богатым соседским помещиком — просвещенным любителем музыки и автором первой в России биографии Моцарта.

Покровитель Балакирева взял его с собой в Санкт-Петербург, чтобы Милий мог получить музыкальное образование, и представил его там знаменитому композитору пушкинской эпохи Михаилу Глинке. Балакирев стал пылким поклонником творчества Глинки и после его смерти продолжил дело создания национальной музыки, черпавшей богатство мелодий в народных песнях и темах русского фольклора. Идеи Балакирева страстно поддерживал Владимир Стасов, архивариус Императорской Публичной библиотеки и видный критик, бывший к тому же убежденным сторонником национальной школы Передвижников. В 1856 году Балакирев, человек с очень четкими взглядами, чувствовавший себя счастливым лишь когда мог руководить или давать указания, объединил вокруг себя группу друзей и музыкантов, которые регулярно проводили вместе вечера. Никто из членов этого маленького кружка официально не имел музыкального образования. Их объединял общий интерес к исследованию возможностей «новой» музыки, такой, которая отошла бы от западных традиций. В 1858 году Балакирев поехал в провинцию собирать народные песни. Он плыл на пароходе вниз по Волге до Нижнего Новгорода, останавливаясь в различных местах, чтобы записывать песни лодочников и бурлаков. Одна из песен, инструментованная Балакиревым «Дубинушка», стала известна во всем мире.

Самым преданным сторонником и единомышленником Балакирева был Цезарь Кюи, военный инженер из литовских губерний, специалист по фортификации. Он был также знатоком оперного искусства. Хотя произведения самого Кюи, за исключением нескольких песен, не стали широко известными, он взял на себя роль критика более одаренных членов их маленького кружка. В 1857 году на одном из еженедельных музыкальных вечеров Цезарю Кюи представился щеголевато одетый семнадцатилетний офицер, недавно зачисленный в Преображенский полк. Его звали Модест Мусоргский, и он, как выяснилось впоследствии, оказался талантливым пианистом-любителем. Балакирев был счастлив найти человека, который смог бы составить ему компанию в исполнении произведений классиков в четырехручных аранжировках. Мусоргский попросил Балакирева давать ему уроки композиции, и вместе они проиграли все симфонии Бетховена в переложении для фортепиано и проанализировали их форму. После этих занятий молодой человек начал пробовать себя в сочинении музыки.

В 1861 году юный воспитанник морского училища Николай Римский-Корсаков, сочинивший несколько коротких фортепьянных пьес, пришел к Балакиреву за советом. К радости Римского-Корсакова, он сразу получил приглашение принять участие в дискуссиях кружка по поводу инструментовки и написания музыкальных партий. Совершенно неожиданно Балакирев посоветовал молодому человеку начать сочинение симфонии. Римский-Корсаков взялся за дело с большим энтузиазмом, но ему пришлось отправиться в обязательное трехгодичное учебное плавание на корабле императорского военно-морского флота. Вскоре после этого события, в 1862 году Мусоргский представил членам кружка другого начинающего композитора, по специальности врача и химика, Александра Бородина.

В течение нескольких лет небольшая группа друзей регулярно встречалась, чтобы исполнять, слушать и обсуждать музыку друг друга. Балакирев был деспотичен, исполнен решимости навязывать свое мнение и сразу же начинал сердиться, когда его предложения не принимали. Все чаще талантливые ученики, становясь более зрелыми музыкантами, развивали свои собственные идеи и выступали против его руководства и безжалостной критики. В конце концов, они вышли из-под влияния Балакирева, и каждый избрал в музыке свой путь.

Но, несмотря на все разногласия, эта маленькая группа (Балакирев, Кюи, Римский-Корсаков, Бородин и Мусоргский), получившая название «Могучая кучка»[61], была едина в своем желании отказаться от подражания Западу и искать источник вдохновения в сокровищнице России.

Отстаивая идею создания русской школы композиторов, Балакирев и его маленький кружок мужественно шли против модных течений. Их основным оппонентом был Антон Рубинштейн, великий пианист и один из выдающихся представителей западной школы музыкального мышления. Антон и его брат Николай были пианистами-виртуозами из юго-западной части России. Честолюбивая мать ревностно направляла их занятия. Она поехала с мальчиками в Европу, где они выступали с большим успехом. В Германии братья приобрели основательную музыкальную подготовку. Время от времени Антон после продолжительного пребывания за рубежом возвращался домой в лучах европейской славы. Его авторитет был непререкаемым. Великая княгиня Елена Павловна, супруга брата Николая I — Михаила, оказывала Антону Рубинштейну щедрое покровительство. В 1862 году Рубинштейну предложили реформировать музыкальные классы Русского музыкального общества и превратить их в полноценную консерваторию, в которой он и стал директором. Среди первых учеников вновь организованного учреждения был молодой Петр Чайковский, только что оставивший свой пост чиновника в Министерстве юстиции, чтобы полностью посвятить себя музыке.

Чайковский боготворил своего учителя в Консерватории. Однако Антон Рубинштейн не сумел разгадать большой талант в угрюмом, погруженном в себя ученике. В 1866 году его брат Николай Рубинштейн поехал в Москву с целью основать там такое же музыкальное учреждение. Испытывая ограничения в средствах при формировании штата Московской консерватории, он предложил молодому студенту-старшекурснику Чайковскому стать там первым преподавателем гармонии.

В то время Антон Рубинштейн не представлял себе, что русская музыка кому-то могла быть интересна. В пятидесятые-шестидесятые годы девятнадцатого века лучшим считалось основательное немецкое музыкальное образование. Европа преклонялась перед Мендельсоном, восхищалась операми Верди и высоко ценила могучий гений Рихарда Вагнера. Сам Верди приехал в Санкт-Петербург в 1862 году, чтобы дирижировать премьерой своей оперы La Forza del Destina.[62] Ее постановка обошлась в двадцать две тысячи рублей и вызвала аплодисменты высшего света и Императора Александра II. В 1863 году в Россию снова приехал Вагнер. Критики превозносили композиторов западной школы. В Санкт-Петербурге уже было немало немецких музыкантов, выходцев из больших колоний немцев в окрестностях столицы. Теперь новая Консерватория привлекала многих других — теоретиков и преподавателей из Германии, не имевших ни малейшего представления о музыкальном прошлом России и часто вообще не знавших русский язык. Эти профессора должны были готовить не только музыкантов-исполнителей, но и композиторов.

Чтобы противостоять огромному влиянию Антона Рубинштейна, Балакирев создал в 1862 году Бесплатную музыкальную школу для исполнения музыки «вольных» русских музыкантов и стал первым дирижером ее оркестра.

* * *

При всех отличиях, как по характеру, так и по взглядам на музыку, Бородин, Мусоргский и Римский-Корсаков оставались близкими друзьями; их жизни и часто даже их произведения тесно переплетались. Несмотря на любые объяснения, кажется совершенно фантастическим, что все они, не имея основательной базы по классической гармонии, контрапункту, фуге и оркестровке, сочиняли музыку высочайшего класса. Они, подобно дуновению свежего ветра, ворвались в европейский музыкальный мир, в котором преобладало немецкое влияние, и принесли с собой звучание новой национальной музыки.

Хотя Чайковский был современником композиторов «Могучей кучки», он не принадлежал к этой группе. Будучи одним из первых талантливых выпускников Санкт-Петербургской консерватории, Петр Ильич получил прекрасное музыкальное образование у немецких профессоров, преподававших в этом учебном заведении, и в дальнейшем избрал собственный тернистый путь, сумев соединить в своем творчестве европейские традиции с любовью к русским мелодиям. Прожив большую часть времени в Москве и проведя немало лет за границей, Чайковский, однако, довольно часто бывал в Санкт-Петербурге и регулярно советовался с Балакиревым. В 1869 году Милий подсказал ему идею увертюры-фантазии «Ромео и Джульетта». Чайковский любил засиживаться до глубокой ночи с Римским-Корсаковым и его друзьями в одном из ресторанов, беседуя о музыке. Римский-Корсаков отмечал, что Чайковский мог выпить огромное количество вина, не теряя контроля над собой, и соперничать с ним в этом отношении могли очень немногие из них. Угрюмый меланхолик, всю жизнь восхищавшийся Моцартом, Чайковский свободно говорил на немецком и французском языках и прилежно изучал английский, чтобы читать в оригинале своего любимого Диккенса. Тем не менее, композитор ощущал неразрывную связь с соотечественниками и разделял их глубокую любовь к родной земле. Однажды он написал: «Я страстно люблю русского человека, русскую речь, русский склад ума, русскую красоту лиц, русские обычаи…» Его могучий талант оказал влияние на все последующие этапы развития национальной музыки.

Один из членов балакиревского кружка, композитор Александр Бородин, создавал произведения, которые отличались утонченностью и академизмом, но тем не менее в чрезвычайно оригинальной манере отражали дух русской музыки. Музыковеды сходятся в том, что если бы Бородин имел возможность больше сочинять, он сыграл бы более значительную роль в развитии музыкального искусства. Но музыкант был вместе с тем преданным своему делу врачом и ученым, делившим время между двумя призваниями.

Бородин появился на свет в результате романтической связи двадцатичетырехлетней дочери солдата и грузинского князя царской крови, безумно влюбившегося в девушку в шестидесятилетнем возрасте. Мальчика, родившегося в 1833 году в Санкт-Петербурге, записали сыном камердинера князя, Порфирия Бородина, однако кавказская кровь его родного отца проявилась в темпераменте композитора и наложила отпечаток на его музыкальное творчество. Хотя мать не могла формально признать его своим сыном и настаивала, чтобы мальчик называл ее «тетушкой», Александр рос, постоянно ощущая ее нежность и заботу. Еще ребенком он любил слушать военные оркестры, дававшие концерты в парках столицы, и один из музыкантов научил его играть на флейте. К тому времени, когда юному Александру исполнилось всего двенадцать лет, он уже был страстным меломаном. Он сам освоил игру на скрипке и, не имея представления о контрапункте, в тринадцатилетнем возрасте написал концерт для фортепиано и трио для двух скрипок и виолончели. Бородин также увлекался наукой, и поскольку его мать считала музыку не заслуживающим внимания призванием, юноша был зачислен в 1850 году в Санкт-Петербургскую Медико-хирургическую академию. В том же году Чайковский, сын горного инженера из провинциального городка Воткинска, поступил в Училище правоведения.

Еще на студенческой скамье Бородин организовал струнный квартет и часто ходил по несколько километров пешком с виолончелью в руках, чтобы встретиться с друзьями и музицировать с ними всю ночь напролет. В 1856 году двадцатитрехлетний Бородин, закончив обучение в Медико-хирургической академии, получил в ней должность врача-ординатора. Там он познакомился с молодым прапорщиком Модестом Мусоргским, назначенным в госпиталь на дежурство. Приятели проводили в разговорах многие часы. В 1858 году Бородин защитил диссертацию, посвященную кислотам, и стал доктором медицины. Следующие четыре года он прожил в Европе, куда его откомандировало российское правительство с группой студентов и Дмитрием Менделеевым, будущим великим русским химиком, для знакомства с последними достиженими науки.

В Гейдельберге Бородин влюбился в очаровательную русскую девушку по имени Екатерина Протопопова, талантливую пианистку, продолжавшую образование в Германии. Вдвоем молодые люди ходили на концерты, и Екатерина знакомила его с музыкой Шумана и Шопена. Кроме того, Екатерина так глубоко увлекла Александра Бородина вопросами достижения женского равноправия, что несколько лет спустя, уже женившись на ней, Бородин активно выступил за право женщин получать высшее образование, и в результате при его участии в российской столице были учреждены Высшие женские медицинские курсы.

В 1862 году, после возвращения Бородина в Санкт-Петербург, Мусоргский познакомил его с Балакиревым, который в своей обычной напористой манере стал убеждать Бородина приступить к сочинению симфонии. Работа продвигалась медленно. Александр еще только начинал преподавательскую деятельность в Медико-хирургической академии и уделял много времени студентам. Образованный и остроумный, он работал с увлечением, и студенты отвечали ему любовью. В лаборатории Бородина царила непринужденная атмосфера. Проводя свои опыты, Александр часто напевал какую-нибудь мелодию, и всегда был готов поговорить о музыке с любым, кому это казалось интересным. По вечерам звуки рояля разносились из его квартиры по залам Академии. Римский-Корсаков, вернувшись из плавания, стал большим другом Бородина. Николай и Александр проводили ночи напролет, исполняя друг другу свои произведения на рояле, виолончели или флейте. По воспоминаниям Римского-Корсакова, Бородина так захватывали разговоры о музыке, что он мог бросить эксперимент, в порыве вдохновения исполнить фрагмент какого-либо сочинения и внезапно, в разгаре обсуждения, сорвавшись с места, спешил обратно в свою лабораторию, чтобы предупредить взрыв.

Не удивительно, что при совмещении разнообразных занятий Бородину потребовалось пять лет работы, прежде чем в 1867 году он наконец завершил свою Первую симфонию. Два года спустя он сам дирижировал во время ее исполнения на одном из концертов Бесплатной музыкальной школы. Слушатели тепло встретили новое произведение, но критики, благоволившие кругу Рубинштейна, отнеслись к дебюту композитора прохладно. Один из них язвительно заметил, что симфонию написал некто Бородин, дабы сделать приятное своим друзьям, и они так громко аплодировали, что он вынужден был выйти на сцену и поклониться. Они посмеивались над кружком Балакирева, называя его небольшой компанией военных, морских офицеров и химиков.

В 1869 году Владимир Стасов предложил Бородину написать оперу на сюжет героического эпоса двенадцатого столетия «Слово о полку Игореве». Композитор сразу же приступил к работе и откладывал оперу в сторону только ради научной деятельности в области медицины или сочинения других музыкальных произведений, включая Вторую симфонию. Как профессору Академии ему приходилось читать лекции, проводить занятия со студентами и исполнять множество других обязанностей. Когда он возвращался к ночи из лаборатории домой, то заставал студентов, ожидавших его помощи в научной работе. Бородин был известен своей способностью к состраданию, и его постоянно просили помогать нуждающимся, поддерживать многочисленные благотворительные организации. Кроме того, его жена очень любила кошек, и их дом был ими полон, — по словам Римского-Корсакова, «главным образом, бездомными».

Римский-Корсаков писал в своих мемуарах, что «квартира их часто служила пристанищем и местом ночлега для разных родственников, бедных или приезжих, которые заболевали в ней или даже сходили с ума, и Бородин возился с ними, лечил и отвозил в больницы… В четырех комнатах его квартиры часто ночевало по нескольку таких посторонних лиц, так что спали на диванах и на полу… За обеденным и чайным столом у них царствовала тоже великая неурядица. Несколько поселившихся в квартире котов разгуливали по обеденному столу, залезали мордами в тарелки или без церемонии вскакивали сидящим на спину…»

Когда квартира была переполнена, Бородин мог безо всякого раздражения отложить свои сочинения, опасаясь что звуки рояля могут разбудить его домочадцев. У его жены развилась астма, и она, решив, что не сможет жить в сыром петербургском климате, переехала в Москву. Бородин проводил массу времени в поездках туда и обратно, писал пространные письма. Все это отвлекало его, но композитор все же продолжал занятия музыкой, и когда появлялась возможность, часами просиживал за роялем, часто в пальто, так как печи в его квартире были постоянно неисправны. Однажды он с грустью написал одному из друзей, что у него почти нет времени для сочинительства, если не считать редких праздников или болезни.

В 1875 году, когда опера «Князь Игорь» все еще не была завершена, Римский-Корсаков попытался поторопить Бородина, договорившись, что отдельные фрагменты его сочинения будут исполнены на концерте. Однако время подходило, а у Бородина в работе не было видно конца. Римский-Корсаков, отчаявшись, вызвался помочь ему в оркестровке половецких плясок и финального хора.

Невозмутимый Бородин принес свою незавершенную партитуру и вместе с Римским-Корсаковым и Лядовым проработал почти всю ночь. «Чтобы сберечь время, — вспоминал Римский-Корсаков, — мы писали карандашом». Запись, в предохранение от смазывания, покрывалась яичным белком. Бородин, шутя, очень гордился этим своим изобретением. Затем все это развешивалось для просушки, как белье, на веревках по всей квартире.

Но «Князь Игорь» так и не был завершен к моменту внезапной смерти Бородина, наступившей в 1887 году. В возрасте пятидесяти четырех лет он скончался от сердечного приступа, когда танцевал, одетый в русский костюм, на маскараде, устроенном преподавателями Медицинской академии. Римский-Корсаков с помощью Александра Глазунова закончил и оркестровал партитуру уже после смерти своего друга.

Бородин был первым из «пятерки» композиторов, получившим всемирное признание после исполнения в 1880 году в Европе двух его симфоний. Ференц Лист, с которым Бородин познакомился в 1877 году во время одной из своих поездок за границу, написал ему, что ему сердечно аплодировали и величайшие знатоки, и обычная публика. В 1885 году, когда Бородин побывал в Бельгии на Международной выставке, его музыка исполнялась там с огромным успехом. Несколько раз его просили самого дирижировать на концертах, но композитор всегда скромно отказывался, считая себя недостаточно опытным дирижером.

Музыкальное искусство немало потеряло в связи с тем, что этот добрый, талантливый человек не смог полностью посвятить себя музыке, но и оставленные им произведения оказались столь значительны, что определили новое в ней направление не только в России, но и в Западной Европе. Они повлияли на творчество многих европейских композиторов, от Листа до Равеля. А сам Бородин очевидно не жалел ни о чем; он писал одному из своих приятелей: «Для моих друзей музыка служит главным занятием, целью жизни. Для меня же это отдых, времяпрепровождение, которое отвлекает меня от многочисленных обязанностей, которые определяются моей должностью профессора… Я люблю свою профессию и науку. Я люблю Медицинскую академию и своих учеников… Мне приходится постоянно встречаться со студентами и студентками, потому что работа молодых людей требует постоянного надзора. С одной стороны, я иногда хотел бы завершить сочинение, но, с другой стороны, я боюсь уделять этому слишком много внимания, чтобы это не отразилось неблагоприятным образом на моих научных занятиях».

Странным заблудшим гением среди членов «Могучей кучки» был Модест Мусоргский. Его музыка проникновенно выражала душу русского народа. За свою короткую бурную жизнь Мусоргский выдвинул множество блестящих новых идей. Человек с трудным характером, противоречивый и губящий сам себя, он никогда не был понят даже близкими друзьями и окончил жизнь, разрушив себя алкоголем.

Мусоргский родился в 1839 году в провинции, в сельце Карево Псковской губернии, отцовском имении, затерянном среди обширных лугов и лесов. Еще не начав обучаться музыке, маленький Модест уже импровизировал на фортепиано. В девятилетнем возрасте он дал концерт для гостей семьи. Когда мальчику было тринадцать, его зачислили — так же, как в свое время его деда — в петербургскую школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. В детстве огромное влияние на Мусоргского, как и на Пушкина, оказала няня, чьи сказки мальчик очень любил; благодаря ей он научился понимать русскую душу. «Модест, — писал его брат, — относился ко всему народному и крестьянскому с особенной любовью». Но когда в семнадцать лет, по окончании школы, Мусоргский приступил к службе в Преображенском полку, никто не мог угадать его истинных пристрастий. Он производил впечатление высокомерного, щеголеватого любителя музицирования, понимавшего толк в дорогом шампанском. Бородин описывал молодого офицера так: «Мусоргский был в то время совсем мальчонком, очень изящным, точно нарисованным офицериком; мундирчик с иголочки, в обтяжку, ножки вывороченные, волоса приглажены, припомажены, ногти точно выточенные, руки выхоленные, совсем барские. Манеры изящные, аристократические… разговор такой же, немножко сквозь зубы, пересыпанный французскими фразами, несколько вычурными…. Дамы ухаживали за ним. Он сидел за фортепианами и, вскидывая кокетливо ручками, играл весьма сладко, грациозно отрывки из «Трубадура», «Травиаты» и прочее».

И тем не менее, спустя всего один год после знакомства с Балакиревым, к немалому удивлению небольшого кружка, воспринимавшего Мусоргского как чудака, Модест отказался от офицерской карьеры, чтобы заняться только музыкой. Мусоргский уговорил Балакирева давать ему уроки музыкальной формы. Он изучал «Реквием» Моцарта, оперы Глюка, «Лунную сонату» Бетховена и всерьез пытался сочинять музыку самостоятельно. В этот период поисков своего пути Мусоргский заболел редким нервным расстройством, которое периодически возвращалось к нему и в дальнейшем, вызывая у композитора депрессию и запои.

В 1859 году Мусоргский предпринял поездку в Москву и осмотрел собор Василия Блаженного, Кремль, Спасские ворота и колокольню Ивана Великого. Эти достопримечательности священного города произвели на композитора незабываемое впечатление. С того времени он почитал Москву как подлинную хранительницу русских традиций и прославил ее величие в двух операх на исторические сюжеты, которым отдал последние тринадцать лет своей жизни.

С самого начала Мусоргский придерживался идеи, что музыка должна воспроизводить живые интонации человеческой речи и следовать за ее течением. Ничто естественное, по его мнению, не может быть неправильным или нехудожественным. Этот противоположный общепринятому подход, извлекающий мелодию из речевых интонаций, озадачивал и раздражал Балакирева, который в конце концов счел Мусоргского неподдающимся обучению. Этот прием смущал также и друга Модеста, Римского-Корсакова, приверженца мелодического начала, который сочинял музыку, опираясь непосредственно на народную песню. Такое расхождение во взглядах объясняло и те исправления, которые вносил позднее Римский-Корсаков в произведения Мусоргского, делая их более мелодичными и понятными публике. Мусоргский категорически отвергал сентиментальность, мелодраму и традиционные художественные формы. Сферой его творческого поиска служили поэтические повторы русских сказок, церковные песнопения, суета Нижегородской ярмарки, звуки природы и окружающего мира. Из окна дома своего брата он однажды услышал голос юродивого, выражавшего жгучую страсть к соседской красавице, и, взяв этот эпизод за основу, написал замечательную реалистическую песню.

Друзья Мусоргского подшучивали над его честолюбивым желанием стать композитором. Они находили его игру на рояле блестящей, однако недооценивали музыкальный дар Мусоргского. Стасов считал, что «он кажется совершенным идиотом». Балакирев холодно соглашался: «Мусоргский — это практически идиот».

Только доброжелательный Бородин, которому в 1860 году Модест сыграл одно из своих произведений, Скерцо в си бемоль, не принимал подобную оценку. Бородин писал: «Он стал мне наигрывать какое-то свое скерцо… и я был ужасно изумлен небывалыми, новыми для меня элементами музыки… Признаюсь, заявление его, что он хочет посвятить себя серьезно музыке, сначала было встречено мною с недоверием и показалось маленьким хвастовством… Но, прослушавши все его скерцо, я призадумался».

После отмены крепостного права доходы семьи Мусоргского, как и у многих других помещиков, резко сократились. Чтобы удержаться на плаву, Модест поступил на государственную службу в департамент Главного инженерного управления, а несколькими годами позже получил должность чиновника в Лесном департаменте. Он погрузился также в композиторскую деятельность и задумал написать оперу, но в 1865 году умерла его мать; Мусоргский снова впал в депрессию и стал пить так много, что серьезно подорвал здоровье.

В 1867 году, через год после того, как Толстой начал издавать по частям свой роман «Война и мир», а Достоевский опубликовал «Преступление и наказание», Мусоргский внезапно выступил с поразительным произведением — «Ночь на Лысой горе», в котором изображались бесовские развлечения и шабаш ведьм на горе под Киевом. Мусоргский написал эту музыкальную пьесу всего за одиннадцать летних дней. В то время композитор жил в маленьком поместье, присматривая там за ведением дел по его управлению. Мусоргский рассказывал, что пьеса уже «кипела в нем». Казалось, что это произведение вырвалось из самых недр русской души — нет ничего сопоставимого с ее потрясающими звуками.

Надеясь, что пьеса понравится Балакиреву, Мусоргский посвятил ее своему учителю, но тот принял сочинение холодно. Однако появление этого произведения оказалось важной вехой в творчестве композитора — оно придало автору уверенности в себе. Мусоргский написал одному из своих друзей с оттенком торжества: «Я вижу в моей греховной шалости самобытное русское произведение, не навеянное германским глубокомыслием и рутиной, а… вылившееся на родных полях и вскормленное русским хлебом». Балакиреву Мусоргский ответил решительно: «Я считаю это хорошей работой и буду продолжать идти по этому пути. Возможно, раньше я занимался пустяками, но это первая значительная вещь, которую я написал, и нравятся ли вам мои ведьмы или нет, я не изменю ничего в общем плане и обработке и продолжу осуществление его».

Мусоргский любил Гоголя и считал, что тот глубже проник в крестьянскую культуру, чем любой другой писатель. Модест начал сочинять оперу на сюжет гоголевской «Женитьбы», написал первое действие за три месяца, уединившись в крестьянской избе и питаясь главным образом молоком с хлебом. Бородину новая опера вполне понравилась; другие же снова пришли в ужас от ее дерзких гармоний. Работа над «Женитьбой» создала основу для рождения будущего шедевра. В том же 1868 году один знаменитый профессор и авторитетный пушкинист посоветовал композитору положить в основу либретто оперы великую трагедию Пушкина «Борис Годунов». Мусоргский ухватился за эту идею. Он написал свою новую оперу за год с небольшим во время, свободное от службы в министерстве. Некоторые части драмы Пушкина Мусоргский использовал дословно; другие он изменил в соответствии со своим художественным замыслом. Еще во время обучения в военном училище Мусоргский, благодаря священнику Придворной капеллы, познакомился с церковной музыкой, и она произвела на молодого человека сильное впечатление. Сочиняя «Бориса Годунова», Мусоргский опирался на форму и мощное звучание русской духовной музыки. Он показывал фрагменты своей оперы композиторам из «Могучей кучки», чтобы услышать одобрение и критику друзей, а в 1870 году представил свое творение директору Императорских театров. В «Борисе Годунове» Мусоргский сумел передать красоту и мощь русского народного искусства. Его произведение радикально отличалось от мелодичных опер Верди с их переливчатыми ариями для тенора и сопрано; оно шокировало театральную дирекцию своим «чрезмерным новаторством». Репертуарный комитет отметил в качестве недостатка, что в опере, вразрез с общепринятым порядком, отсутствовала женская сольная партия. Новое сочинение было отклонено шестью голосами против одного.

Мусоргский немедленно начал создавать вторую редакцию. Они с Римским-Корсаковым решили поселиться вместе, сняв комнату, в которой у них были только один стол и единственный рояль. По утрам Мусоргский музицировал, пока Римский-Корсаков переписывал ноты и делал оркестровку за столом. Днем, когда Мусоргский уходил на службу в министерство, Римский-Корсаков садился за рояль. Стасов часто заходил к музыкантам, чтобы разбудить их и во время скромного завтрака, состоявшего из хлеба и сыра, послушать рассказы композиторов о том, что ими было сделано за последние дни. В ходе работы над оперой Мусоргский отправлял своим друзьям шутливые приглашения, предлагая им познакомиться с фрагментами своей оперы («Приходите… мы будем дергать Бориса за волосы».).

В 1872 году Мусоргский представил на суд дирекции переработанную версию «Бориса Годунова». Композитор ввел в свое сочинение в качестве главной женской роли образ знатной полячки Марины и добавил сцену народного восстания в лесу, которой не было у Пушкина. Но репертуарный комитет опять отклонил оперу. Однако к тому времени новое произведение завоевало многих сторонников. Три сцены из него были с успехом поставлены в Мариинском театре в 1873 году. В годы, прошедшие между созданием первой и второй редакций, Мусоргский приступил к работе над другими сочинениями, в том числе и над своей второй оперой «Хованщина» на сюжет из истории Московии семнадцатого столетия.

Мусоргскому исполнилось тридцать три года. Его противоречивая натура то восхищала, то отталкивала людей. Жена Римского-Корсакова считала, что его лицо не было очень выразительным, но отражало скрытую в нем тайну. Манеры Мусоргского подчас были элегантными, а пение — восхитительным; он был великолепным пианистом. Композитор мог исполнять партию Ивана Грозного или Бориса Годунова с глубоким драматическим чувством. Он не выносил рутину и банальность в любом их проявлении. Может показаться странным, но несмотря на любовь к крестьянской жизни, он «ненавидел обыкновенные простые слова». Мусоргский часто искажал имена людей. Его письма бывали остроумными и шутливыми, но иногда проявления гениальности сочетались в нем с некоторой наигранностью. Работа композитора постоянно прерывалась тяжелыми приступами мрачной тоски и глубокими запоями.

В такие моменты друзьям не удавалось сдерживать Мусоргского. Один из них, художник Илья Репин, с грустью писал: «В самом деле невероятно, что этот превосходно воспитанный гвардейский офицер с прекрасными светскими манерами, остроумный собеседник в дамском обществе, неисчерпаемый каламбурист… опускается на самое дно». Стасов неоднократно отправлялся на поиски композитора в кабаки, где Мусоргский проводил ночи, пьянствуя с грубыми собутыльниками, и находил его в потрепанной одежде, обрюзгшим от пьянства. Безуспешно Стасов пытался уговорить его поехать в Германию и встретиться с Листом. Мусоргский отказывался покидать Санкт-Петербург.

Наконец, как говорили, по настоянию ведущей солистки, имевшей право выбрать новую оперу и угрожавшей отставкой в случае, если «Борис Годунов» будет отклонен, 27 января 1874 года состоялось первое представление оперы — в костюмах и с декорациями, взятыми из оригинальной драматической постановки Пушкина. Мусоргский сам провел несколько репетиций. Несмотря на язвительные замечания профессоров Консерватории и критиков, которые не могли простить ему отсутствие музыкального образования, спектакль имел необыкновенный успех. Однако опера была настолько новаторской, что последующие события развивались неблагоприятно. Сначала в спектакле сделали купюры, затем его стали показывать на сцене все реже и реже, и после всего лишь пятнадцати постановок опера «Борис Годунов» совершенно исчезла из репертуара. После первого успеха автор стал высокомерным и слишком требовательным, а когда оперу перестали исполнять, он почувствовал себя раздавленным.

Неудача, постигшая композитора с оперой «Борис Годунов», привела к полному разрушению личности Мусоргского. Он пил ночи напролет, и его запои становились все более частыми. Стасов писал: «Мусоргский изменился полностью… его лицо опухло и потемнело, глаза стали тусклыми, и он проводит вечера в петербургском ресторане с проклятой компанией пьяниц». В эти последние, нелегкие для него годы композитор сопровождал в качестве аккомпаниатора известную певицу Д. М. Леонову, обладавшую красивым контральто, во время ее гастролей, и усиленно пытался продолжать работу над «Хованщиной». В 1880 году у него началась белая горячка. Друзья поместили его в Сухопутный госпиталь, где после нескольких недель лечения композитору, казалось, стало лучше. Близкие пытались поднять его настроение: они приносили ему книги и газеты, а Кюи оставил ему свой любимый халат. Когда Мусоргского пришел навестить Илья Репин, он сделал грустный портрет, беспристрастно отражавший падение композитора; тот изображен с безумным взглядом, нечесаными волосами и всклокоченной бородой, с лицом, отекшим от пьянства. В последние недели жизни Мусоргский разговаривал иногда связно, а иногда бредил. Однажды раздался крик, и он упал. Модест Мусоргский умер утром 16 марта 1881 года, через неделю после того, как ему исполнилось сорок два. Его последними словами были: «Все кончено! Ах, я несчастный!»

Мусоргский — один из знаменитых композиторов девятнадцатого столетия, прославившийся многими сочинениями. Он написал шестьдесят пять песен, частью — на собственные слова. В них с глубоким чувством и пониманием народной души изображены сцены из русского быта, а мелодии подчинены естественным речевым интонациям. В последний год жизни, во внезапном творческом порыве, Мусоргский сочинил большой цикл «Песни и пляски смерти». Это произведение наряду с фортепьянным циклом «Картинки с выставки» и фрагментами оперы на сюжет гоголевской «Сорочинской ярмарки» было обнаружено в груде черновиков, когда композитора отправляли в госпиталь.

Мусоргский умер в том же месяце, когда Александр II был убит разорвавшейся бомбой. Его похоронили на кладбище Александро-Невского монастыря всего через несколько недель после Достоевского. Четыре года спустя друзья установили на могиле композитора памятник. Но гений такого странного и многострадального человека был по достоинству оценен лишь в следующем столетии. Дерзкое новаторство сочинений Мусоргского объясняет то, что многие композиторы в последующие годы пытались придать им более понятную форму. «Хованщина» была закончена и оркестрована Римским-Корсаковым, использовавшим в качестве основы аранжировку для голоса и фортепиано. При оркестровке Римский-Корсаков изменил произведение Мусоргского так значительно, что многие из оригинальных черт этого сочинения были полностью уничтожены. «Картинки с выставки» были оркестрованы много лет спустя после их создания и обрели свою сегодняшнюю форму благодаря Морису Равелю.

А что касается величайшего творения Модеста Мусоргского, оперы «Борис Годунов», то нет другого оперного сочинения, имевшего столь странную судьбу и подвергавшегося столь многим изменениям. Друг Мусоргского, Римский-Корсаков, огорченный тем, что «Борис Годунов» исчез из репертуара Императорского театра, дважды, в 1896 и в 1906 годах, редактировал партитуру, стремясь сделать музыку менее шероховатой и более привычной для слуха. Несколько дополнительных изменений были внесены для дягилевских постановок в Париже в 1908 году, где Шаляпин пел главную партию. В Америке «Борис Годунов» впервые исполнялся в 1914 году в Метрополитен опера. В той постановке также пел Шаляпин, а оркестром дирижировал Тосканини.

На мировых сценах наиболее часто ставились версии «Бориса Годунова», переработанные Римским-Корсаковым. И лишь в 1928 году оригинальная партитура Мусоргского была возрождена в России, а позже, в 1935, — в Европе, но там она исполнялась с текстом на французском, английском и немецком языках. Впервые партитура Мусоргского была опубликована целиком в 1975 году, и она стала широко известной на Западе. В настоящее время почти каждый оперный театр создает собственную постановку этого неотразимого музыкального произведения, которое признано не только одной из лучших русских опер, но одной из величайших опер мирового репертуара.

Самым молодым из членов «Могучей кучки», заслужившим, в отличие от своего несчастного друга Мусоргского, всеобщее признание еще при жизни, был Николай Римский-Корсаков. Римский-Корсаков преподавал, сочинял музыку и дирижировал с одинаковой легкостью и уверенностью в себе, добиваясь большого успеха на всех этих трех поприщах. Его наследие исключительно велико. Римский-Корсаков сочинил пятнадцать опер, из которых все, кроме одной, были написаны на темы, подсказанные русским фольклором, три симфонии, множество симфонических сюит и поэм, вокальных циклов, фортепьянную и камерную музыку. Преданный друг Бородина и Мусоргского, он завершил некоторые из их сочинений.

Римский-Корсаков был композитором, создававшим красочные музыкальные картины. В поисках вдохновения он обращался к народным песням — некоторые он помнил с детства, другие услышал позднее. (Римский-Корсаков писал, что однажды он долго пытался уловить замысловатый ритм песни, которую напевала служанка Бородина, родом с Волги.) Композитор тонко чувствовал различные музыкальные тональности. Он воспринимал Ля мажор как тональность юности и веселья, Ре бемоль ассоциировался у него с любовью и теплотой, Ре мажор — с ярким светом, а Ля минор — с багряным закатом на фоне снежного зимнего пейзажа.

Римский-Корсаков славился мастерством оркестровки, хотя в детстве никогда не слышал звучания оркестра. Он родился в 1844 году в небольшом северном городке Тихвине Новгородской губернии, где его отец был губернатором. Семья принадлежала к почтенному дворянскому сословию, но мальчик всегда особенно гордился двумя своими бабушками простого происхождения. Он часто говорил, что от одной, дочери священника, имевшей пять сыновей, он унаследовал любовь к религиозным обрядам, а от другой, крепостной, — любовь к народным песням. Ребенком он мог часами слушать пение церковного хора в монастыре, находившемся неподалеку от его дома. Николай научился играть на пианино и в одиннадцать лет впервые попытался сочинить увертюру для фортепиано в шести частях. Но обожаемый им старший брат был морским офицером, впоследствии адмиралом, — и юный Николай зачитывался его письмами из дальних краев, мастерил модели кораблей и мечтал о море. Единственными музыкантами в его маленьком городке были неумелый скрипач и маляр, игравший на бубне. В пятнадцать лет, когда Николай учился в Морском кадетском корпусе в Санкт-Петербурге, он впервые услышал две симфонии Бетховена и оперы Глинки. Юноша сразу увлекся этими операми, и так страстно, что проводил часы напролет, делая их музыкальные переложения для рояля. Он брал уроки игры на фортепиано и виолончели, и один из его педагогов познакомил юношу с Балакиревым. К радости Николая, он был вовлечен в действительно серьезные дискуссии по оркестровке, написанию партий с настоящими, талантливыми музыкантами.

Во время рождественских каникул 1862 года, когда Римскому-Корсакову исполнилось всего лишь восемнадцать лет, он завершил первую часть симфонии, которую писал по совету Балакирева. В апреле Николай отправился в кругосветное учебное плавание на клипере «Алмаз». В Гревзенде корабль пришлось поставить на четыре месяца в док на ремонт, и в те дни Римский-Корсаков с товарищами с удовольствием бродил по Лондону и смотрел спектакли Королевской итальянской оперы в Ковент-Гардене. Балакирев в своих письмах настоятельно советовал ему продолжать работу над симфонией. Поскольку на борту судна не было фортепиано, Римскому-Корсакову приходилось посещать пивные Гревзенда, чтобы за музыкальным инструментом попытаться сочинить вторую часть. В 1863 году Александр II направил в Соединенные Штаты русский флот — для политической поддержки Линкольну и армии федералистов во время Гражданской войны. Корабли с высокими мачтами, и среди них «Алмаз» под развевающимся красно-бело-синим российским флагом, бросили якорь в гавани Нью-Йорка. Римский-Корсаков жил в Соединенных Штатах с октября 1863 по апрель 1864 года. Он побывал в Аннаполисе и Балтиморе, прошел вверх по Гудзону до Альбани и дальше, до Ниагарского водопада, где, по его словам, ему предоставили комнаты в роскошном отеле. Римский-Корсаков рассказывал: «В Нью-Йорке мы ходили по ресторанам, чтобы развлечься, поесть, а иногда и выпить». Там же он «слушал довольно плохое исполнение «Фауста» Гуно». На корабле под аккомпанемент скрипки американского лоцмана мистера Томсона Римский-Корсаков исполнял на гармонифлюте американские гимны и песни. Был устроен грандиозный бал в Академии музыки, где дамы в платьях с кринолинами кружились с русскими и американскими офицерами Союзнической армии. Потом Римский-Корсаков отплыл в Бразилию, и прошло почти три года до того дня, когда он наконец возвратился в Петербург к своим друзьям — музыкантам из «Могучей кучки».

В 1865 году Первая симфония Римского Корсакова была закончена и исполнена на концерте Бесплатной музыкальной школы. Слушатели пришли в восторг, и их глубоко поразило, что композитор, вышедший на их аплодисменты, оказался двадцатитрехлетним морским офицером в ладно сидевшем на нем военном мундире с золотистыми пуговицами. По мере наступления зрелости Римский-Корсаков все более отчетливо понимал, что властность и безапелляционность Балакирева ограничивают его свободу творчества, и он стал писать, как ему хотелось, сочинил оперу и оркестровал ряд произведений своих друзей. К 1871 году Римский-Корсаков заслужил репутацию молодого «модного» композитора, и директор Санкт-Петербургской консерватории, этого бастиона оппозиции новейшим течениям в музыке, совершенно неожиданно предложил ему должность профессора по классу практического сочинения и инструментовки, а также профессора оркестрового класса.

Сначала Римский-Корсаков колебался, о чем впоследствии вспоминал в своих биографических очерках: «Если б я хоть капельку поучился, если б я хоть капельку знал более, чем знал я в действительности, то для меня было бы ясно, что я не могу и не имею права взяться за предложенное мне дело… В то время я не только не в состоянии был гармонизировать прилично хорал, не писал никогда в жизни ни одного контрапункта, имел самое смутное понятие о строении фуги, но я не знал даже названий увеличенных и уменьшенных интервалов… В сочинениях же своих я стремился к правильности голосоведения… и достигал его инстинктивно… О дирижерском деле я, никогда в жизни не дирижировавший оркестром, даже никогда в жизни не разучивший ни одного хора, конечно, не имел понятия…».

Однако друзья уговаривали его согласиться, и Римский-Корсаков принял это предложение, так как был молод и уверен в себе. В 27 лет он стал профессором музыки, хотя и не оставил офицерскую службу в военно-морском флоте. Он проводил ночи напролет за учебой, прилагая усилия, чтобы оказаться впереди своих студентов. «Пришлось притворяться, что все мол, что следует, знаешь, что понимаешь толк в их задачах. Приходилось отделываться общими замечаниями и самому хватать на лету сведения от учеников так, чтобы они об этом не догадывались… К тому времени, когда они могли начать меня раскусывать, я уже кое-чему понаучился!.. Итак, незаслуженно поступив в консерваторию профессором, я вскоре стал одним из лучших ее учеников, а, может быть, и самым лучшим!» Со временем Римский-Корсаков был признан одним из самых замечательных преподавателей музыки в России. Студенты обожали его. Он всегда держался просто и не походил манерами на профессора, носил поношенную одежду и старую обувь и искренне выражал восхищение, увидев хороший фрагмент в работе кого-либо из своих студентов.

В 1872 году Римский-Корсаков женился на Надежде Пургольд, пианистке, ставшей впоследствии матерью их семерых детей. На их свадьбе Мусоргский был шафером. Так как Римский-Корсаков все еще оставался морским офицером, в 1873 году для него была учреждена специальная должность — инспектор музыкантских хоров военно-морского ведомства. Это была одна из многих официальных должностей, которые он занимал в своей жизни. Римскому-Корсакову приходилось часто ездить на Черное море и, чтобы лучше выполнять обязанности инспектора, он быстро научился играть простые мелодии на флейте, кларнете и тромбоне. В 1874 году Римскому-Корсакову предложили дирижировать на благотворительном концерте в Дворянском собрании в пользу голодающих Самарской губернии, и со свойственной ему уверенностью в себе композитор принял предложение, несмотря на то, что никогда ранее не дирижировал оркестром, если не считать репетиций с оркестровым классом консерватории. Чтобы восполнить недостаток опыта, он снова работал ночами, тщательно изучая партитуру, и в тиши кабинета оттачивал дирижерские жесты. На репетициях ему удалось побороть чрезвычайное волнение, и на представлении, по его словам, он появился уже как бывалый дирижер. В том же году, после ухода Балакирева, Римский-Корсаков стал исполнять обязанности директора Бесплатной музыкальной школы и сразу же организовал большой концерт в зале Городской думы.

Наряду с широкой педагогической деятельностью, Римский-Корсаков занимался сбором и обработкой русских народных песен и сочинением музыки. Одновременно с Чайковским, закончившим работу над оперой «Евгений Онегин», Римский-Корсаков завершил сочинение дивной оперы «Майская ночь», премьера которой состоялась в Мариинском театре в 1880 году. Отец Игоря Стравинского в этом спектакле пел в хоре.

Лето 1880 года Римский-Корсаков провел в своем загородном доме под Лугой, среди русской природы. Там он написал оперу «Снегурочка», многими признанную шедевром. В этой сказке по мотивам истории языческой Руси персонажи походят и на людей, и на сказочные существа, и на божества, олицетворяющие природу. Во время работы над «Снегурочкой» композитора окружала подлинно русская атмосфера; он восхищался всем вокруг: «Множество разбросанных деревень с исконно русскими названиями… отличный сад со множеством вишневых деревьев и яблонь, смородиной, земляникой, крыжовником, с цветущей сиренью… тройное эхо, слышимое с нашего балкона, казалось как бы голосами леших или других чудовищ… огромный лес, поля ржи, гречихи, овса, льна и даже пшеницы… маленькая речка, где мы купались». Может быть, именно ощущая такую искреннюю радость, Римский-Корсаков написал для «Снегурочки» оркестровые сцены ослепительной красоты. В этой опере, возможно, лучшем произведении композитора, трудно определить, что он взял из народных мелодий, а что родилось в его собственной душе.

Через два года после вступления на престол Александра III Милий Балакирев был назначен управляющим Придворной певческой капеллой, а Римский-Корсаков стал его помощником. Вместе они сочиняли музыку к коронационным торжествам, для которых написал марш и Чайковский. Когда в 1881 году умер Мусоргский, Римский-Корсаков, отложив все дела, взял на себя заботы по подготовке к изданию его произведений, а после смерти Бородина, в 1887 году, опять переключился на работу над сочинениями товарища и завершил оперу «Князь Игорь». Вместе с молодым композитором Александром Глазуновым они провели лето в маленькой деревушке, сообща работая над «Игорем», и там же Римский-Корсаков, с его обычной бьющей через край энергией, сочинил «Испанское каприччио», которое впоследствии стало одной из его наиболее популярных музыкальных пьес. (На первой репетиции оркестр стал горячо аплодировать автору, и поэтому Римский-Корсаков посвятил ему это произведение.)

Слава композитора росла, и Римский-Корсаков стал часто ездить за границу. В 1889 году он вместе с Глазуновым и другими деятелями русского искусства отправился в Париж, где дирижировал на двух музыкальных концертах в зале Трокадеро. Римский-Корсаков был так восторженно принят французами, что в 1900 году его избрали иностранным членом-корреспондентом Французской академии вместо умершего норвежского композитора Грига. Вдохновенно работая, Римский-Корсаков за период с 1888 по 1906 год сочинил семь опер, самыми знаменитыми из которых были «Царская невеста», «Сказка о царе Салтане» и «Золотой петушок», последние две на сюжеты поэм Пушкина, а также «Шехерезаду», симфоническую сюиту для оркестра, признанную одной из его самых популярных композиций, и концерт для фортепиано. В 1902 году он стал руководителем Императорских симфонических концертов, а в 1907 году дирижировал своими произведениями в Париже на цикле концертов, организованных Сергеем Дягилевым. Хотя в последние годы жизни Римский-Корсаков страдал стенокардией, он обычно отказывался следовать рекомендациям врачей, и в 1908 году, закончив работу над корректурой «Золотого Петушка», внезапно скончался после периода неистовой композиторской активности в возрасте шестидесяти четырех лет.

Из всех видов искусства музыка является, пожалуй, самым таинственным. При всех обстоятельствах нет достаточного объяснения тому феномену, что композиторы «Могучей кучки» сумели создать великую музыку без соответствующей профессиональной подготовки. Возможно, эта свобода от традиций и условностей и стала их преимуществом, ибо они сумели, каждый по-своему, открыть в музыкальном искусстве собственные пути.

Конец девятнадцатого столетия и начало двадцатого оказались еще одним периодом яркого расцвета российской музыки — появились Сергей Рахманинов и Александр Скрябин в Москве, Сергей Прокофьев в Санкт-Петербурге. Музыкальные таланты обнаружились и в других городах России, в их числе — пианист Владимир Горовиц из Киева, скрипач Яша Хейфец, приехавший из Вильнюса в Санкт-Петербург заниматься с Леопольдом Ауэром; скрипачи Натан Мильштейн, Миша Эльман, Тоша Зейдель и Иосиф Ройсман из Одессы, центра богатой музыкальной культуры, воспитанники выдающихся педагогов Макса и Александра Фидельманов.

21. ЛЕДЯНЫЕ ГОРЫ И ПАСХАЛЬНЫЕ ЯЙЦА: РОССИЯ В ДНИ ПРАЗДНИКОВ

РИСУЯ В ПЛАМЕННЫХ СТИХАХ

ПРОГУЛКИ ТАЙНЫЕ В САНЯХ…

АЛЕКСАНДР ПУШКИН. ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН

ЛЮБЛЮ ЕЕ СНЕГА В ПРИСУТСТВИИ ЛУНЫ. КАК ЛЕГКО И БЕСШУМНО СКОЛЬЗЯТ ПО СНЕГУ САНИ! НОЧЬЮ, В ЗВЕЗДНОМ СИЯНИИ МЧАТЬСЯ НА ТРОЙКЕ ЧЕРЕЗ ЛЕДЯНЫЕ ПРОСТОРЫ, ГДЕ НИ ДОРОГ, НИ МОСТОВ, НИ ДЕРЕВЕНЬ…

ВАС ОХВАТЫВАЕТ РАДОСТНОЕ ОЩУЩЕНИЕ БЕСКОНЕЧНОГО, НЕВЕДОМОГО, ЕГО ТОЧНО ПЕРЕДАЮТ СЛОВА «СЕВЕРНОЕ ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ». КОГДА САНИ ПОДХВАЧЕНЫ СТРЕМИТЕЛЬНЫМ ВИХРЕМ, ВЫ НЕ НА ЗЕМЛЕ БОЛЬШЕ, ВЫ В НЕБЕСАХ, НА ОБЛАКАХ, НА ЛУНЕ! НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ — И ОН, ВЗЛЕТАЯ ВВЫСЬ, РВЕТ СЕРЕБРЯНЫЕ ОБЛАКА!

ВИКТОР ТИССО. РОССИЯ И РУССКИЕ

Хотя во второй половине девятнадцатого века российская жизнь стремительно менялась, некоторые вещи оставались неизменными. Любимые народом гулянья и церковные праздники всегда составляли славу России. Веселые торжества, как восклицательные знаки, знаки радости, разбивали череду будней. В эти дни все люди — и богатые, и бедные — безудержно веселились и наслаждались жизнью.

На Руси как праздник воспринимали приход зимы. На Западе же о суровости русской зимы слагали легенды. С благоговейным страхом там рассказывали, что уже в октябре в России выпадает снег, покрывающий землю до апреля, что дома иногда оказываются погребенными в сугробах по самую крышу, а зимние ночи длятся по двадцать часов. Таким жестоким, по словам иноземцев, бывал мороз, что стены домов трескались, а путешественники иногда прибывали в город мертвыми, окостеневшими от холода в санях. Поэтому, естественно было бы предположить, что русские боятся прихода зимы. Но, к удивлению жителей Запада, россияне находят зиму восхитительной и волшебной. Здесь встречают первый снег с радостью и восторгом. Роберт Кер Портер, английский художник, который жил в России и много путешествовал по этой стране, писал в 1813 году: «Они поют, соревнуются в борьбе, рыча, как медведи, барахтаясь в пушистом снегу». Некогда существовал в России обычай загадывать желание, когда первые мягкие снежинки касались земли. Пушкин писал:

… Суровою зимой я более доволен,
Как легкий бег саней с подругой быстр и волен,
Когда под соболем, согрета и свежа,
Она вам руку жмет, пылая и дрожа!

А в другом стихотворении он радостно восклицал: «Как жарко поцелуй пылает на морозе!»

Теофиль Готье, проведя в России свою первую зиму, оставил ее лирическое описание: «В жестокие морозы зима проявляет твердый нрав и таит в себе особое поэтическое очарование. Она в эти дни так богата на выдумку в своих нарядах, что не уступит и самому великолепному лету. Снег искрится, подобно бриллиантам, и на морозе он кажется еще белее, еще тверже. Застывшие остекленевшие деревья будто выкованы из серебра и похожи на цветы из холодного сверкающего металла, распустившиеся в сказочном саду». В энциклопедии, изданной в 1845 году, статья о зиме начинается со следующих слов: «Снег имеет большое значение для русской земли. Почтение, с которым деревенские жители относятся к снегу, просто поразительно; со снегом связано много мифов, легенд и обычаев».

В дремучих лесах могучие, укрытые снегом ели стояли, как часовые, охранявшие волшебное безмолвие. Как страусовые перья, изысканны и элегантны расцвеченные морозом ветви берез. В солнечные дни искрящаяся гладь уходящей к горизонту земли невольно вызывает ощущение бесконечности, которое в России любовно называют словом простор. Путешественник чувствует себя, как в море. Бескрайняя даль лишь изредка прерывается возникшим на опушке леса огромным обозом в 100–150 саней с одним кучером на каждую семерку лошадей. В нагруженных повозках товары развозят по всей России. Кер Портер писал: «Утром, когда они приближались, картина возникала настолько же прекрасная, насколько и поразительная. Поднимающееся солнце бросает свои лучи на снег, превращая его поверхность в россыпь алмазов. После ночного холода мужики и лошади покрыты крупинками инея. Конские гривы и длинные бороды мужиков сверкают в лучах восходящего солнца».

В деревнях в зимнее время занимались резьбой по дереву и вышиванием. Девицы и замужние женщины собирались в одной избе и рассаживались вокруг огромной печи. Эти встречи имели свое название — посиделки. Девушки вышивали и пели; молодые парни приходили посмеяться, пошутить и слегка приударить за красавицами; бабушки рассказывали сказки.

В деревнях и в городах дома отапливались большими печами, в которых потрескивали медленно горевшие березовые дрова; по дому разносился аромат свежевыпеченного хлеба. Высокая печь занимала центральное место во всех, даже самых скромных жилищах. В крестьянских избах печь использовали для обогрева и приготовления пищи; в ней пекли хлеб и пироги, на ней спали. Скамьи стояли вокруг печки, а в самой печи имелись углубления и выступы, на которых сушили влажную одежду и обувь. Русские печи были самыми эффективными из всех отопительных устройств, когда-либо и где-либо изобретенных. Глинобитные печи накапливали тепло медленно, но хранили его весь день. Городские дома обогревались также. Порою в каждой комнате было по печи, а иногда их устанавливали и в подвалах, и таким образом осуществлялось отопление всего дома. Искусными печниками славились прежде всего жители Великороссии и среди них — москвичи.

В городах зимой вели особый образ жизни. Сани скользили по замерзшим улицам; люди кутались в самые разнообразные шубы. Бедняки носили овечьи и волчьи тулупы, а богачи предпочитали мех лисицы и соболя. В общественных зданиях, ночлежках и приютах постоянно поддерживали тепло. На улицах горели костры, у которых грелись кучера и прохожие. Когда температура падала ниже двадцати трех — двадцати четырех градусов, полицейские днем и ночью ходили по городу и старались не дать задремать часовым и будочникам, наблюдали за пьяными, чтобы те не заснули на снегу и не замерзли. Люди на улице следили, не появилось ли у кого на лице признаков обморожения. Без всякого стеснения любой мог сказать прохожему: «Папаша, нос отморозил!» — и предложить растереть снегом ставший белым, как мел, нос. Невзирая на стужу, перед Зимним дворцом ежедневно проводили церемонию развода воинских частей к местам несения караула. Офицеры не надевали шинелей, и присутствовавший при этом император также находился на пронизывающем ветру, под снегом и градом в одном мундире.

В Петербурге, писал Коль, «из всех домов и церквей, тоже отапливаемых, вырываются и клубятся густые облака пара, настолько плотные, что кажется, будто в каждом доме работает паровая машина, и эти вихри сверкают всеми цветами радуги. Снег и лед на улицах и на Неве чистые и белые, словно сахарная глазурь… Снег похрустывает под ногами, порождая какие-то странные мелодии; все звуки в этой стуже обретают необычные оттенки; легчайший шелест или жужжание слышатся постоянно в воздухе, возникая будто бы от столкновения кружащихся частиц снега и льда».

Витрины магазинов и окна ресторанов мороз разукрашивал узорами, напоминавшими таинственные джунгли с ледяными пальмами и папоротниками. В квартирах и домах люди прятались за двойными, тройными дверями, иногда даже четыре двери отделяли прихожую от улицы. Двойные рамы устанавливали в октябре и не выставляли их до мая, когда, наконец, открывали окна, чтобы впустить в дом свежие потоки воздуха. Между рамами насыпали соль или песок, строя из них причудливые фигуры или горки, в которые втыкали искусственные цветы. При этом в каждой семье украшали окна по-своему, так что разглядывание этих необычных декораций, устроенных между рамами, было приятным развлечением для прохожих.

Короче, как писал посетивший Россию французский журналист Виктор Тиссо, «…зима в этой стране — это не сварливый, страдающий от ревматизма старик, который приходит к нам, плача в сточных желобах и кашляя в дымоходах. Зима в России — это бодрящее приключение. Она здесь похожа на юношу, исполненного жизненных сил и восторга, в честь которого устраиваются пышные празднества». Быстротечное лето предназначалось для труда, зима — для отдыха. Январь и февраль были временем любви и свадеб. Многие из наиболее значительных церковных праздников приходились на зимнее время.

В дни рождественских праздников по улицам городов и деревень ходили с колядками. Мальчики несли ярко раскрашенные звезды, а перед ними — зажженные свечи. На ходу они поворачивали звезду и останавливались перед церквами и домами, распевая песни. В колядках участвовали не только крестьяне, а почти все жители России. В семнадцатом веке сам царь, в санях, сопровождаемый боярами, с двумя барабанщиками впереди, переезжал по Москве от дома к дому и распевал колядки для их владельцев, которые, по обычаю, должны были вручить царю подарки и угостить его. Петр Великий таким же способом поздравлял своих друзей, но делал он это в свойственной ему властной манере: царь проверял по списку колядующих и, тех, кто не явился, подвергали наказанию.

Сочельник был последним днем шестинедельного рождественского поста, и благочестивым россиянам, по древнему обычаю, предписывалось не есть, пока первая звезда не засверкает на небосклоне. По традиции в этот день ели кутью — вареную пшеницу с медом, посыпанную маком, или отварной рис с изюмом и орехами. В некоторых деревнях юга России существовал обычай, который сохранялся до середины двадцатого века. В избу приносили сноп из стеблей ячменя, пшеницы и гречихи, перевязанный небольшим пучком сена. Сноп помещали в углу под иконами, а рядом ставили горшок с кутьей, в которую втыкали свечу. На столе расстилали сено и прикрывали его куском белой материи. Все это должно было напоминать об яслях Иисуса Христа. Обед начинался с молитвы, а в конце трапезы ели кутью. Хозяин дома сначала бросал на улицу полную ложку кутьи для Деда Мороза со словами: «Вот полная ложка для тебя; будь добр, не тронь наши посевы». Ложку с кутьей бросали также под потолок; по числу приклеившихся зерен определяли, как много пчел будет летом. Наконец, вставая из-за стола, каждый оставлял некоторое количество кутьи в своей миске для умерших родственников. В день Рождества и в городе, и в деревне люди, надев свои лучшие платья, отправлялись в гости. Согласно энциклопедии 1845 года, столы всегда накрывали по-особому, обычно ставили не меньше пяти сортов орехов — из Греции, с Волги и из Сибири. Подавали на стол соленые грибы, пряники нескольких сортов, выпеченные по рецептам разных городов России. «Яблоки свежие и самые разнообразные были разложены на столе; некоторые сладкие, как груши, другие — хрустящие, как снег зимой; яблоки желто-красные, яблоки в сахаре и сушеные, украинские яблоки и яблоки, отваренные в квасе. Рядом с ними на столе в изобилии сушеные фрукты, крупный и мелкий изюм, смородина, вишня, два вида чернослива, вареные и сушеные груши и финики».

Время между Рождеством и Новым годом на Руси было особенно радостным и называлось святками. Эти дни — самые веселые и счастливые в году, когда, как говорится в энциклопедии, продолжаются безудержные празднества, возбуждающие сердца русских и отражающие широту их души. Это — время сближения сердец человеческих, объединяющее всех, даже людей разных поколений, так как это время любви, предназначенное для тех, кому судьбой было уготовано жить вместе. В деревнях молодые могли свободно гулять рука об руку, а так как, глядя на них, старики вспоминали радостные дни молодости, то и они переставали ворчать. Пожилые дамы с грустью вспоминали свою юность. Они рассказывали всякие истории и давали советы молодицам. Существовал обычай в святочную неделю, и особенно — в канун Нового года, каждый день гадать самыми разными способами. Несколько зеркал ставили друг против друга, перед ними помещали свечу и по отражению пытались узнать свою судьбу. По тени на стене от горящей бумаги или по форме большой оплавленной свечи в миске с водой девушки гадали, кто будет их суженым. В деревнях молодежь становилась в круг, и перед каждой девицей насыпали горстку зерна. Затем в круг запускали голодного петуха; считалось, что первой девушке, у которой петух начнет клевать зерна, предстоит выйти замуж в наступающем году. Молодицы выбегали во двор или на улицу и спрашивали у первого встречного его имя; ожидалось, что именно так будут звать жениха. Все эти способы гадания Пушкин увековечил в Евгении Онегине. О своей героине Татьяне, которая надеялась, что Евгений полюбит ее и придерживалась старинных русских обычаев, Пушкин писал с мягким юмором:

Татьяна на широкий двор
В открытом платьице выходит.
На месяц зеркало наводит;
Но в темном зеркале одна
Дрожит печальная луна…
Чу… снег хрустит… прохожий; дева
К нему на цыпочках летит,
А голосок ее звучит
Нежней свирельного напева:
«Как ваше имя?» Смотрит он
И отвечает: «Агафон».

Только во время святок, говорится в энциклопедии, воскресала древняя Русь, возрождались обычаи, пришедшие из незапамятных времен. Никто не знал, откуда они взялись, никто их не записывал, они передавались из поколения в поколение.

Снег, выпавший пятого января, в ночь перед Крещением, воспринимался как особая ценность. В деревнях старухи собирали его с макушек стогов и верили, что им даже лучше, чем лучами солнца, можно отбелить полотно. Деревенские жители полагали, что снег, собранный накануне Крещения, сохранит воду в колодце свежей и не даст роднику иссякнуть, даже если летом не упадет ни капли дождя. Снег способен улучшать кровообращение, устранять головокружение, излечивать судороги и боли в суставах. Если снег положить на очаг, то он сможет защитить домочадцев от огненных змей, которые летают в воздухе и ждут только случая, чтобы влететь через дымоход и превратиться в прекрасного молодца, столь неотразимого, что девица не сможет устоять против его чар. Яркие звезды, согласно старому изречению, приносят белых ягнят; чем холоднее в крещенскую ночь, тем богаче будет урожай.

И в Москве, и в Санкт-Петербурге шестого января, в день Богоявления, совершалась одна из самых торжественных церковных церемоний — водосвятие. Этот обряд в честь крещения Иисуса в реке Иордани пришел из глубокой древности и воспринимался иностранными гостями России как волнующий и таинственный.

В Санкт-Петербурге на льду Невы возводили открытую часовню, разрисованную яркими красками и отделанную позолотой. Купол часовни, увенчанный золотым крестом, опирался на колонны. Храм украшали иконы с изображением Иоанна Крестителя. Внутри находились кресты и священные книги. В центре часовни во льду вырезалась прорубь, называемая Иорданью. Неподалеку от храма небольшой участок отделяли плетнем из еловых веток. Там сооружали помост и покрывали его алым ковром, таким же, каким устилали часовню и путь для крестного хода.

После окончания службы в дворцовой церкви архиереи в роскошных облачениях, расшитых жемчугом и сверкавших золотом, с зажженными свечами выходили из Зимнего дворца и с пением молитв направлялись к Иордани. Императорская семья и придворные в богатых нарядах следовали за священниками. Во время этой торжественной церемонии войска, расквартированные в столице, выстраивались огромным кольцом на льду Невы со своими полковыми штандартами. Здесь же устанавливались артиллерийские орудия, готовые к пальбе. После длительного молебствия священник, подняв руки, трижды осенял воду крестным знамением и освящал ее, погружая святой крест в воду. В это время гром пушек сливался в мощном и торжественном крещендо. Когда празднество завершалось, матери с детьми спешили к проруби, чтобы окропить свои чада; петербуржцы толпились у Иордани, набирая воду. Считалось, что святая вода надолго останется свежей и будет исцелять от всех болезней.

Зимой по замерзшим рекам стремительно мчались сани, развозя седоков. Иногда с севера приезжали в Петербург самоеды, и тогда жители катались по Неве на оленьих упряжках. В деревнях сооружали снежные крепости и играли в снежки. Но из всех зимних развлечений самым любимым и исконно русским было катание на санях с ледяных гор, строившихся во всех селениях и городах. Ледяные горы и снежные крепости, возводившиеся на масленицу, известны на Руси с пятнадцатого века. В такой равнинной стране, как Россия, горы — это некое чудо! Русские от мала до велика любили мчаться по ледяным горкам под скрип полозьев. Многие жители России с самого детства были весьма искусными ездоками.

Как только приходила зима, на площадях и в людных местах по всей стране сооружались ледяные горы. Часто их строили неподалеку от реки. Узкий, на высоких столбах деревянный помост устанавливался на высоте в 10–12 метров, а иногда и выше. Опирался он на массивные бревна и деревянные колонны. На эту верхнюю площадку вела деревянная лестница. Два помоста, возведенные один напротив другого, располагались таким образом, чтобы ступени, ведущие на одну гору, находились прямо у окончания ледяной дорожки другой горы. Сани, увлекаемые силой скольжения с одного помоста, подкатывали к ступенькам второй горки, и человек, взобравшись по ним, мчался вниз в обратном направлении. Подобно склону утеса, спуск вначале был очень крутым. Затем он становился более пологим, а внизу, у основания — ровным. Самый конец ледового пути посыпали песком, чтобы замедлить движение летящих санок. По всему спуску укладывали большие сверкавшие глыбы льда. Их поверхность выравнивали, поливая ее водой, мгновенно замерзавшей, а чтобы скат был гладким, набрасывали на него снег и еще раз заливали водой. В деревнях с простых ледяных горок мальчишки и девчонки мчались вниз стрелой. Ребята вырезали небольшие санки из кусков или глыб льда, подстилали в углубление солому и на одном конце просверливали дырку для веревки. В городах, в больших дворах возводились горки для детей.

Коль писал, что однажды, гуляя рано утром по улицам Санкт-Петербурга, он увидел снежную гору высотой до самой крыши, с которой ребятишки и слуги, казалось, только что вставшие с постели, весело скатывались вниз на матрасах. Для любившей развлечения императрицы Елизаветы сооружалась роскошная ледяная горка в Царском Селе по проекту архитектора Растрелли. Горка достигала почти 50 метров в высоту, на верху ее был установлен павильон высотой в 25 метров, увенчанный золоченым куполом. Скатиться с этой горки можно было на расстояние в 275 метров. Механизм, который приводили в движение ослики, поднимал санки на вершину горки.

Огромные ледяные горы в Москве и Санкт-Петербурге, возводившиеся на Рождество и в другие праздники за счет муниципальных средств, были особенно великолепны и служили развлечением для всех горожан. На площадках устанавливались ярко расписанные открытые павильоны, зачастую в стиле китайских пагод, на крышах которых развевались разноцветные трепещущие на ветру флажки. Боковые стороны спуска украшали небольшими елочками. На некоторых горках спуск был таким широким, что по нему можно было одновременно мчаться на тридцати санках, катясь вдоль нескольких домов. Чтобы поддерживать ледовое покрытие ровным, нанимали рабочих, которые добивались зеркальной гладкости ската. Специально обученные саночники в жестких кожаных рукавицах стояли с санками внизу, под площадками; саночники всего за несколько копеек с готовностью помогали желающим прокатиться с горки. В санках ездили чаще всего вдвоем, а иногда и втроем. Кер Портер так описывал катание с гор: «Сани, выполненные безо всякого предварительного проекта, по форме напоминавшие поднос для разделки мяса, украшались самым фантастическим образом резьбой и раскрашивались яркими красками. Сани ставили на верхней площадке горы. Местный житель усаживался в глубь саней, вытягивая ноги вперед. Тот, кто собирался прокатиться, садился спереди, принимая такую же позу, и оба неслись вниз по ледяному склону. Местный житель направлял сани руками настолько ловко, что они успешно объезжали тех, кто свалился на горке. Многие мчались с горы на санях без посторонней помощи, а некоторые — на коньках, держась абсолютно прямо… Человек, впервые решившийся съехать с горки, испытывал страх, однако, скатившись в санях, рассекающих воздух, несколько раз, он приходил в небывалый восторг. Как ни странно, но это действительно так: когда несешься с горы, тебя охватывает чувство неземного упоения и испытываешь огромную радость!»

Катавшимся на санках не разрешалось выкидывать какие-либо трюки, но иногда бесшабашные мальчишки неслись, лежа в санях на спине со скрещенными на груди руками, или на животе, вперед головой, и при этом они летели с такой скоростью, что городовым не удавалось их поймать. Люди выстраивались вдоль ледяного пути, чтобы поглазеть на забаву. И хотя иногда в конце спуска образовывалась настоящая «куча мала», несчастные случаи, на удивление, были весьма редки. Благопристойные английские леди, приехавшие в Петербург, мчась с горок, больше всего беспокоились, как бы их нижние юбки не задрались выше головы, что казалось им верхом нескромности.

Готье писал с явным восторгом, что в Санкт-Петербурге «…часто после спектакля в театре или вечера, проведенного с друзьями… когда снег сверкает, как мраморная крошка, луна светит ясно и холодно, а звезды оживленно мерцают на морозе… компания юношей и девушек, закутанных в теплые шубы, отправляется поужинать на Острова. Они усаживаются в тройку, и запряженные веером лошади трогают с места под звон бубенцов, вздымая серебряную пыль… Спящий трактир пробуждается… самовар закипает, шампанское охлаждается, тарелки с икрой, ветчиной, селедкой… и пирожки появляются на столе. Молодые люди болтают, смеются и шутят, а затем «на десерт» взбираются на одну из ледяных горок, освещенных факелами, и мчатся вниз. Часа в два-три ночи они несутся вихрем в город навстречу бодрящему, резкому и целебному ночному воздуху, наслаждаясь прелестью стужи».

Русским так нравилось катанье на санках, что даже в своих домах они строили деревянные полированные горки. У царевича Алексея и у его сестер в танцевальном зале Александровского дворца была катальная горка из красного дерева, и дети любили съезжать с нее на подушках, проносясь по натертому до блеска полу. Летом ледяные горки часто заменялись сооруженными из полированного дерева. С них съезжали на ковриках, больших кусках гладкой древесной коры — «лубках», или на маленьких тележках на колесиках. В конце девятнадцатого века в парках появились механические горы с вагонетками. По совершенно непонятным причинам в России их стали называть «американскими», в то время как, например, во Франции их именовали «русскими горами», а в Америке санки на роликах для катания с гор считались подарком русских всему миру.

Как раз в то время, когда всем уже казалось, что зима длится невыносимо долго, начинались приготовления к Пасхе. В России приход Пасхи был ежегодным фантастическим спектаклем с прологом, развитием действия, концовкой и даже любопытным эпилогом. Два месяца в году уходило на подготовку к празднованию Воскресения Христова и встречи весны. Торжество начиналось еще в то время, когда лежал снег, — с языческой грубоватой масленицы, прославлявшей жизнь. Сразу вслед за этим наступал длительный строгий пост и, наконец, — кульминация — победа весны, возрождение природы и всеобщее ликование по поводу воскрешения Иисуса Христа.

Восемь дней продолжались праздничные пиршества, гуляния и карнавалы, называемые Масленицей. Ежедневно в течение недели перед наступлением долгого поста русские во время каждой трапезы потребляли огромное количество блинов, обильно смазанных маслом. Во всех ресторанах и трактирах подавали блины прямо «с пылу, с жару», выпекая их сразу на нескольких сковородах.

Незадолго до масленицы выпекались маленькие булочки в виде жаворонков с крылышками, тонкими лапками и глазками из изюма. Их продавали повсюду, и такие жаворонки служили символом наступления тепла, веселья и безоблачного неба. Русские литераторы оставили немало ярких описаний веселых масленичных гуляний. Одно из них принадлежит перу Александра Куприна:

«Вчера еще Москва ела «жаворонков»… А сегодня настоящий царь, витязь и богатырь Москвы — тысячелетний блин… Блин кругл, как настоящее солнце, щедрое солнце. Блин красен и горяч, как горячее всесогревающее солнце, блин полит растопленным маслом, — это воспоминание о жертвах, приносимых могущественным каменным идолам. Блин — символ солнца, красных дней, хороших урожаев, ладных браков и здоровых детей.

О, языческое удельное княжество Москва! Она ест блины горячими, как огонь, ест с маслом, со сметаной, с икрой зернистой, с паюсной, с салфеточной, с ачуевской, с кетовой, с сомовой, с селедками всех сортов, с кильками, шпротами, с сардинами, семужкой и с сижком, с балычком осетровым и с белорыбьим, с тешечкой и с осетровыми молоками, и с копченой стерлядкою, и со знаменитыми снетками из Белаозера…

А для легкости прохода в нутро каждый блин поливается разнообразными водками сорока сортов и сорока настоев. Тут и классическая, на смородинных почках, благоухающая садом, и тминная, и полынная, и анисовая, и немецкий доппель-кюммель, и всеисцеляющий зверобой и зубровка, настойка на березовых почках, и на тополевых, и лимонная и перцовка, и… всех не перечислишь.

А сколько блинов съедается за масленую неделю в Москве — этого никто никогда не мог пересчитать, ибо цифры тут астрономические. Счет приходится начинать пудами, переходить на берковцы[63], потом на тонны и вслед за тем уже на грузовые шестимачтовые корабли.

Ели во славу, по-язычески, не ведая отказу. Древние старожилы говорили с прискорбием: «Эх! Не тот, не тот ныне народ пошел. Жидковаты стали люди, не емкие. Посудите сами: на блинах у Петросеева Оганчиков-купец держал пари с бакалейщиком Трясиловым — кто больше съест блинов. И что же вы думаете? На тридцать втором блине, не сходя с места богу душу отдал! Да-с, измельчали люди. А в мое молодое время, давно уже этому, купец Коровин с Балчуга свободно по пятидесяти блинов съедал в присест, а запивал непременно лимонной настойкой с рижским бальзамом»».

Масленица начиналась в воскресенье за восемь недель до Пасхи, обычно в феврале, и веселье, достигнув своего пика, резко обрывалось через восемь дней — в следующее воскресенье вечером. В Москве, в Санкт-Петербурге, в провинциальных городках и деревеньках устраивались праздники: ряженые в масках ходили по улицам, бродячие актеры развлекали крестьян, появлялись дрессировщики со своими танцующими мишками. Строились ледяные горы и качели.

В Москве на Новинском бульваре и в Петербурге на Адмиралтейской площади приготовления начинались за несколько дней до масленицы. В город прибывали санные обозы с досками и бревнами, и на лугу, прямо в самом его центре, перед зданием Адмиралтейства сооружали огромные ледяные горы, тянувшиеся от Зимнего дворца на несколько кварталов до самой Сенатской площади со знаменитой конной статуей Петра I. Вокруг этих гор за счет казны выстраивали целый палаточный городок с театрами и кофейнями весьма опрятного вида. Все они были вытянуты в ряд и красиво украшены. Проекты таких масленичных городков, а также построек к другим праздникам создавались человеком, которого городские власти специально нанимали для решения этой задачи. Самым знаменитым из архитекторов, оформлявших народные праздники на рубеже веков, был Алексей Алексеев-Яковлев. Именно он создавал искусные модели для петербургских масленичных городков. Некоторые временные театры вмещали до пяти тысяч зрителей. Балаганы и театры украшали колоннами и балконами, деревянными вазами и другими архитектурными деталями. Давали на площади и кукольные спектакли, в которых выступал Петрушка — кукла, известная и любимая в России с шестнадцатого века. В таких городках устанавливали карусели с флажками. Фокусники, шуты, чревовещатели, медвежатники, неаполитанские и немецкие комедианты, потешавшие толпу своим смешным иностранным акцентом, выступали и днем, и вечером.

В 1911 году это веселое действо было перенесено на сцену и показано в самом самобытном русском балете Петрушка, поставленном на музыку Игоря Стравинского. Красочные декорации к этому спектаклю выполнил Александр Бенуа, который с детства любил масленичные городки.

Наряду с ледяными горами традиционным развлечением русских были самые разнообразные качели. Они были настолько популярны, что, как только семья переезжала летом на дачу, тут же начинался ремонт старых качелей и строительство новых. Весной крестьяне ходили в лес за молодыми гибкими березовыми ветками, из которых затем плели качели. В каждом городе имелся общественный парк, а если не парк — то луг, на котором ставили качели. Существовали качели с крыльями, как у ветряной мельницы, которые можно было легко привести в движение несложным механизмом, или, еще проще, в деревнях — навалившись «всем миром». Появление первых качелей на масленице доставляло народу огромное удовольствие. Все, от последнего бедняка до придворных, занимавших самые высокие посты, катались на качелях. Любил качели и Петр Великий. Он приходил на праздник вместе с приближенными, и все они весело раскачивались часами. В дни масленицы, рассказывает Коль, «качели никогда не стоят в бездействии. Несмотря на их огромное число, они вращаются целый день, как крылья гигантских мельниц, с которыми сражался Дон Кихот. Они доставляют радость и молодым, и старым — всем, кто взбирается на качели. Тут же звучит музыка, слышен хор девичьих голосов и игра парней на дудках, свирелях и балалайках».

Перед театральными павильонами и балаганами продавцы чая устанавливали столы с целыми рядами заварных чайников разных размеров и больших шумящих самоваров с клубящимся над ними паром. Казалось, что над самоварами реют флаги с древками-трубами. В масленичную неделю, по традиции, торговцев орехами было еще больше, чем продавцов чая. Они расставляли длинными рядами под навесом большие столы. Столешницы напоминали большой секретер со множеством ячеек, наполненных лесными орешками, а также уэльсскими, греческими и украинскими, и крупным лесным орехом, называемым фундук, размером почти с голубиное яйцо; торговцы набирали орехи блестящими медными совками. «Через два-три дня», — рассказывает Коль, — «снег выглядел так, будто здесь расположилась целая армия белок». На гуляниях продавали также пряники и конфеты, но среди лавок не было винных, ибо в масленичном городке продавать спиртное запрещалось.

Поскольку в то время обычно еще лежал снег, люди катались на украшенных пестрыми лентами санях под звон бубенцов, прикрепленных к сбруе или висящих на шеях лошадей. Город наводняли тысячи финнов из близлежащих деревень в своих расписных или отделанных резьбой санях, напоминавших лодки. Эти сани очень любили ребятишки. На Масленицу и на Пасху всегда устраивалось гулянье — вереницы саней и экипажей заполняли улицы. Дрожки двигались по масленичному городку, медленно проезжая вдоль ограды. В провинциальных городах гулянья шли даже с большим размахом, так как не существовало никаких постановлений о допустимом числе лошадей, и люди могли ездить по праздничному городу без ограничений. Каждый имел право присоединиться к гуляющим, и скромные коляски перемежались в веренице с нарядными экипажами. Кер Портер с удивлением писал: «В Москве любимое развлечение жителей — «променад». В нем принимают участие все виды колясок, существующих в городе, возможно, что их число достигает семи тысяч, и они, следуя одна за другой, образуют кортеж, в котором отражается все богатство и великолепие Москвы; я в своей жизни никогда не видел так много очаровательных женщин». В Санкт-Петербурге среди прочих в гулянье принимали участие два десятка экипажей, в каждый из которых впрягали шестерку лошадей. В них сидели скромные юные девушки из Смольного института. Это был тот единственный раз в году, когда им разрешалось показаться на публике. В других экипажах ехали английские купцы, немецкие художники, шведские ученые, дамы, укутанные в собольи шубы, гувернантки со своими подопечными, купцы с женами, одетыми в праздничные наряды с кокошниками на головах.

Во всех театрах города дважды в день давались представления — на французском, немецком, русском и итальянском языках. В театрах масленичного городка разыгрывались праздничные спектакли с участием лицедеев, кукольников и актеров. Афиша с перечнем всех действ в масленичном городке печаталась ежедневно, и имела простое название — Блин.

По традиции в конце недели в Петербурге устраивался грандиозный маскарад для публики в Большом театре, который специально подготавливали для этого события; в партере поверх сидений строили помост, чтобы превратить его в огромный зал. Здесь гостеприимно встречали каждого прилично одетого посетителя, независимо от его сословия. Театр заполнялся людьми в странных масках, одетых в костюмы лягушек и птиц. Слуги и крестьяне любили надевать маскарадные костюмы, и были значительно изобретательнее в их изготовлении по сравнению с более высокопоставленной публикой. Согласно обычаю, император всегда появлялся на этих маскарадах, и молодые дамы в масках могли к нему подойти. Случалось, император прогуливался по залу под руку с продавщицей или модисткой. Коль однажды услышал разговор, состоявшийся между Николаем I и портнихой, скрытой под маской, которая невольно воскликнула: «Ах! Какой вы красавец!», на что император ответил: «О! Если бы вы видели, каким я был прежде!»

В последние три-четыре дня масленицы работа замирала практически полностью. Прекращалось ведение всех серьезных дел. Приостанавливались занятия в школах, закрывались учреждения. Надев самые дорогие украшения, состоятельные жители Петербурга устремлялись на утренники с танцами, а затем, вечером, — на какой-нибудь бал. В театрах спектакли шли днем и вечером, в антрактах выступали паяцы и клоуны. Простолюдины начинали пить с самого утра и пребывали в таком прекрасном настроении, что аплодировали всему увиденному Под конец праздничных торжеств император и придворные присоединялись к гуляньям в своих экипажах.

В деревнях делали из соломы чучело Масленицы, сажали ее в сани перед столом с обильными яствами и возили по улицам. «Оставайся, оставайся! — кричала толпа, — оставайся с нами навсегда!» Но в конце путешествия чучело водружали на костер и торжественно сжигали. В городах с ледяных горок сани летали вниз все быстрее и быстрее, в вихре кружились карусели, и все чаще клоуны поглядывали на часы, объявляя народу, сколько времени еще длиться Масленице, а затем… в шесть вечера раздавался колокольный звон, и подобно тому, как это случилось с Золушкой на балу — все замирало. Люди шли домой готовиться к Великому посту.

В конце масленицы целые площади были похожи на танцевальные залы после бала, усеяны скорлупой от орехов и апельсиновыми корками. Качели разбирали, раскалывали ломами ледяные горы. Все выглядели удрученными и вялыми. Семинедельный Великий пост, предварявший Пасху, был самым важным в году и соблюдался всеми православными. В эти дни верующим не разрешалось есть мяса ни животных, ни птицы; не позволялось употреблять в пищу молоко, яйца, сливочное масло и сахар. Вместо всего этого ели грибы, капусту, растительное масло, рыбу и картошку, кофе с миндальным молоком. В восемнадцатом веке во время поста продавалось значительно больше икры, так как москвичи использовали ее вместо масла для всех соусов. Первая, четвертая и седьмая недели поста считались самыми строгими. Наиболее набожные исключали из рациона даже рыбу на первой и последней неделе, а по средам и пятницам в эти недели не ели вовсе. Большинство жителей соблюдали пост в первую и в последнюю неделю, а в остальное время — по средам и пятницам.

Когда начинался Великий пост, некоторые горожане покупали птичек, а затем выпускали их на волю в знак надежды, что Бог простит им их грехи. На семь недель общественные развлечения, балы и театральные представления запрещались или, по крайней мере, приобретали иной, более сдержанный характер. Оперы заменялись их концертным исполнением, пьесы — декламацией и живыми картинами. Состоятельные дамы снимали свои роскошные бриллианты и носили лишь жемчуг и кораллы, а в волосах несколько скромных украшений из бирюзы, напоминавших незабудки. Пение и беседы заменяли танцы; это было золотое время для музыкантов и певцов, приезжавших из Парижа и Вены. Тем, чьи именины приходились на дни поста, в некотором смысле повезло, так как к ним могли зайти все, кто хотел их поздравить и принести подарки, и такое событие нарушало однообразие жизни.

В один из дней пост, к счастью, прерывался наступлением Вербного воскресенья. На Руси это был особый праздник для детей. В деревнях крестьяне шли в лес за вербой, которую они охапками привозили в города. Ветки бывали очень большими, напоминавшими молодые деревца, а иногда — маленькими, и тогда их входило до сотни в связку. Набожный отец семейства покупал целое деревце, которое освящали в церкви, а затем ставили перед образом своего святого.

В последний четверг перед Вербным воскресеньем в городах устраивался рынок, или постная ярмарка, оживленная и бойкая выставка игрушек и цветов. На вербном рынке в Санкт-Петербурге продавались самые разнообразные ветки, которые родители покупали для своих детей, а те носили их по улицам. Не довольствуясь лишь творением природы, русские прикрепляли к голым веточкам бумажные листья и яркие большие и маленькие цветы. Одна ветка превращалась в стебелек лилии, другая — в огромный букет тюльпанов или изумительный гиацинт. На некоторых ветках висели самые разнообразные фрукты, вылепленные из воска, сидели птички и маленький восковой ангел, прикрепленный голубой ленточкой. На вербном базаре во многих лавках торговали исключительно такими восковыми ангелочками, вид и род занятий которых говорили о богатой фантазии их изготовителей: некоторые из ангелочков отдыхали на восковых облаках, другие болтали друг с другом под зелеными восковыми кустиками. Жители Востока и греки продавали восточные шербеты и сласти из Константинополя; здесь также были продавцы икон и крестов, в том числе и вылепленных из пряничного теста.

К Вербному воскресенью слуги делали игрушки, которые они дарили хозяйским детям, а повара приготавливали леденцы. Состоятельные дядюшки и крестные отцы часто посылали своим племянникам и крестникам особенные, богато украшенные ветки вербы. Ангелочек на них был из золота, листики — из серебра, а полые фрукты наполнялись ценными подарками. Наряду с ветками вербы, на разных рынках можно было купить любые живые цветы из богатейших оранжерей Санкт-Петербурга. В ларьках выставляли множество мускусных роз, фиалки, гиацинты, апельсиновые и лимонные деревья, бутоньерки с яркими цветами. Среди цветочниц стояли торговцы игрушками, предлагавшие купить крошечные домики, дворцы, мебель и маленькие церковки с куполами, звонницами и крестами; продавались здесь и миниатюрные модели экипажей всех видов, существовавших на Руси. Все в них было воспроизведено с поразительной точностью, вплоть до гвоздей. Стекольщики предлагали разнообразную крошечную посуду. Коль писал: «Из самых ничтожных материалов, кусочков дерева, льда и теста русские умельцы умудрялись что-нибудь да сделать. На Вербном базаре можно было увидеть бродивших по нему отставных солдат с самыми разнообразными маленькими механизмами, молотилками и трещотками, начинавшими греметь, когда колеса приводились в движение. Один старый моряк в отставке носил на голове целый фрегат с поднятыми парусами. Парусник был таким большим, что казалось, будто моряк уплывал вместе с ним, привязанный к нему веревкой. Еще один солдат-инвалид смастерил из дерева и соломы русский крестьянский двор со всеми его принадлежностями».

Представители всех слоев общества принимали участие в этих веселых Вербных базарах, и император, как и любой из его подданных, также всегда появлялся со своей семьей, лично сопровождая сыновей и дочерей.

Накануне Вербного воскресенья, в память о входе Иисуса Христа в Иерусалим, во всех крупных и небольших городах проводился крестный ход, в котором принимало участие все население. Под пение молитв собравшиеся несли купленные или срезанные собственноручно ветки вербы. В храмах ветки освящались, а после церковной службы все — отцы, матери и дети — шли домой, неся свои простые или разукрашенные веточки. Крестьяне придавали Вербному воскресенью особое значение и рассматривали обряд освящения веток в том числе и как благословение деревьев в своих садах.

На следующее утро, по принятому обычаю, дети должны были вставать рано, а тех, кто просыпал, весело стегали веточками вербы. Ребятам так хотелось пробудиться как можно раньше, что они почти не спали всю ночь. В ночных рубашках они на заре подкрадывались к спящим и радостно хлестали их веточками, выкрикивая: «Верба бьет, бьет до слез. Не я бью тебя, а верба».

На базаре в Вербное воскресенье, а затем в дни, предшествовавшие Пасхе, продавались миллионы искусно выполненных и раскрашенных яиц, игравших значительную роль в великом празднике. Издревле яйцо приобрело символический смысл. Греки и римляне считали, что яйца, употребленные в пищу, способствуют обновлению; китайцы дарили красные яйца в день появления на свет ребенка. В древности полагали, что яйцо символизирует жизнь и надежду на этом свете, а в эпоху раннего христианства яйцо воспринималось как символ Воскресения и загробной жизни. Пасхальная традиция россиян была описана еще в шестнадцатом веке английским моряком Энтони Дженкинсом: «У русских есть обычай, связанный с празднованием Пасхи, который они строго соблюдают: расписывать или окрашивать в красный цвет несколько яиц. В пасхальное утро одно такое яйцо каждый житель страны дарит священнику своего прихода. Простолюдины обычно носят в руках красные яйца, а состоятельные россияне — золоченые, причем не только в день Пасхи, но и три-четыре дня спустя. По их словам, они делают это в знак великой любви и Воскресения Христова, которому они радуются».

В России в пасхальные дни яйца продавались в небывалых количествах. Существовал обычай дарить яйцо каждому повстречавшемуся знакомому. Кроме того, люди устраивали игры с крашеными яйцами, ели их и десятками, а то и сотнями, использовали для выпечки традиционных куличей и приготовления пасхи. Москву сполна снабжали яйцами окрестные села. Отсюда перед Пасхой много яиц отправлялось также в Санкт-Петербург. Обоз за обозом прибывал в город. Яйца варили вкрутую и красили в красный цвет. Все магазины заполнялись горами яиц, и спрос на них, по наблюдениям Коля, был невероятным. Один иностранный путешественник утверждал, что в 1842 году, в последние дни поста, было продано до трех миллионов яиц, а общий объем их потребления в Петербурге при численности населения приблизительно в 500 000 человек оценивался поразительным количеством в 10 миллионов штук Одна моя знакомая дама вспоминала, что в первые годы двадцатого столетия потребление яиц на Пасху ежегодно составляло в ее семье приблизительно сотню дюжин.

Перед Пасхой по всему городу устраивали сотни специальных рынков и открывали множество ларьков, в которых торговали яйцами, красными и расписанными белой краской с сотней разных узоров. На многих яйцах писали короткие изречения: «Дарю тому, кого люблю», «Бери, ешь и думай обо мне», «Христос Воскресе» и многие другие. С Украины привозили замечательно раскрашенные и оформленные с выдумкой яйца-писанки.

На императорской стеклянной мануфактуре Коль обнаружил два зала, где каждый работник был занят исключительно кропотливым нанесением рисунка из цветов и различных фигур на цветные или неокрашенные стеклянные яйца. Множество яиц выпускалось и на императорском фарфоровом заводе — больших и маленьких, расписанных и позолоченных, с прикрепленными к ним цветными ленточками, за которые получатель подарка мог их подвесить. Изготовители восковых яиц и кондитеры тоже соревновались в мастерстве. В течение всего поста в магазинах стояли ряды красивых коробок с яйцами из воска и сахара всех размеров — от самых маленьких, перепелиных, до лебединых и страусовых. Были здесь и огромные яйцевидные коробки, оклеенные золотистой бумагой и наполненные шоколадом, предназначенные для подарка дамам, прозрачные яйца, внутри которых можно было разглядеть букетик цветов, маленькие восковые деревца или изображения святых, а также колыбельки со спящими херувимами. Из провинции яйца привозили в Санкт-Петербург, а из столицы по всей Империи рассылались произведения, созданные талантливыми городскими мастерами.

В наше время наиболее известны великолепные пасхальные яйца из императорской коллекции, выполненные для двух последних царей России, Александра III и Николая II, под руководством талантливого ювелира той эпохи Петера-Карла Фаберже.

* * *

Русские всегда умели ощутить подлинность и ценность художественного направления, перенести его идеи в свою страну и развить их. Это в одинаковой мере справедливо как для архитектурных стилей и иконописных традиций, заимствованных из Византии, так и для искусства балета. В России удивительным образом преобразовывалось все, чего касались ее Мастера. Во все они умели вдохнуть собственный талант, все усвоенные идеи способны были развить в высокое искусство. Ничто не иллюстрирует эту мысль так ярко, как ювелирные изделия Фаберже, появившиеся на свет благодаря слиянию многовекового европейского опыта и российской духовности.

Петер-Карл Фаберже был россиянином в третьем поколении. В 1685 году семья Фаберже бежала из Франции от религиозных преследований и кровавых расправ с протестантами. В течение почти полутора веков они переезжали из одной страны Европы в другую, прячась и меняя свою фамилию. Наконец, в 1796 году дед Петера-Карла Фаберже обосновался в Эстляндии и принял российское подданство. Только теперь, почувствовав себя в безопасности, семья вновь стала носить свое имя. Отец Петера-Карла, Петер-Густав Фаберже, приехал в Санкт-Петербург и устроился учеником к русскому ювелиру. В 1842 году, через пять лет после смерти Пушкина, он стал владельцем ювелирной мастерской. Молодого Петера-Карла послали учиться в Европу и, когда через несколько лет он вернулся, его приняли учеником ювелира на семейное предприятие. В 1872 году Петер-Карл стал управляющим фирмы, в которой работали два его брата, а впоследствии — и все четыре сына.

Вершины расцвета фирма достигла в 1881–1917 годах — во время правления двух последних российских императоров. В то время в мастерских Дома Фаберже работало до семисот весьма искусных мастеров. Предприятия Фаберже были также в Москве и Одессе, магазин — в Лондоне. В Санкт-Петербурге Дом Фаберже находился по адресу: Большая Морская, 24. Там Фаберже и жили, и трудились; почти все петербургские мастерские этой фирмы были собраны здесь, под одной крышей.

Петер-Карл Фаберже был скромным замкнутым человеком, обладавшим мягким чувством юмора. Английский ювелир Генри Чарльз Бейнбридж, биограф Фаберже, пишет, что он любил носить костюмы хорошего покроя, делавшие его похожим на «безупречно одетого лесничего в костюме с большими карманами». Энергичный человек, который не предпринимал лишних действий, не тратил понапрасну жестов и слов, Фаберже остро воспринимал мельчайшие детали окружающего; по словам Бейнбриджа, его всегда видели с «лупой в глазу и с насадочной линзой за ухом». Он терпимо относился к людским недостаткам, но был чрезвычайно взыскательным в работе. Безусловно, это не он сам разрабатывал проект каждого из тысяч ювелирных изделий, носящих его имя, но рассказывают, что Карл лично проверял все эскизы и каждое завершенное произведение. Говорят даже, что если вещь не отвечала строгим требованиям Фаберже, он разбивал ее молоточком, который всегда носил с собой.

Мастера Дома Фаберже изготовили тысячи предметов, выполненных с богатым воображением — портсигары и ручки зонтиков, рамки для фотографий и миниатюр, великолепные изящные изделия и цветы из драгоценных камней, целый зверинец из маленьких животных и фигурки русских крестьян, купцов, ремесленников, казаков. Все это делалось из нефрита, хрусталя, лазурита, обсидиана, яшмы и агата. В московском отделении фирмы Фаберже серебряных дел мастера создавали великолепные чайные сервизы и прекрасные изделия с финифтью в русском стиле. Некоторые из них были недорогими — стоили всего несколько долларов. Но в любом изделии проявлялся вкус и мастерство, каждый предмет производил великолепное впечатление и был совершенным по форме. Произведения, созданные Фаберже, приобрели такую широкую известность, что короли и королевы Европы, китайские мандарины, индийские магараджи, не говоря уже о тысячах простых людей, были постоянными клиентами фирмы. Король Сиама Чулалонгхорн, сын которого учился в Пажеском корпусе и свободно говорил по-русски, приглашал Фаберже в свою страну; Дом Фаберже изготовил сотни изделий и памятных медалей для сиамского Двора.

Бейнбридж утверждал, что традиция изготовления яиц для российского императора возникла в связи с убийством Александра II. Императрица Мария Федоровна, супруга Александра III, была настолько потрясена видом окровавленного искалеченного тела свекра, что долго не могла придти в себя. Император пытался придумать что-нибудь, что могло бы порадовать ее и поднять настроение на Пасху. В 1885 году Фаберже предложил Александру III яйцо с сюрпризом. Обыкновенное на первый взгляд яйцо, выполненное из золота и покрытое плотным слоем белой эмали, открывалось, и в нем обнаруживался золотой желток. Внутри желтка находилась курочка из цветного золота, а в ней прятались императорская корона и рубиновое яичко в несколько карат. Император пришел в восторг и, начиная с 1886 года, стал заказывать для императрицы каждый год пасхальное яйцо. По соглашению, Фаберже был абсолютно свободен в своем решении, и император не знал заранее, каким именно получится новый подарок. Фаберже всегда держал проект очередного яйца в глубоком секрете. Когда однажды обуреваемый любопытством Александр III оказался не в состоянии сдержать свое обещание и спросил, каким именно будет яйцо этого года, Фаберже спокойно ответил: «Ваше величество будут довольны». Всего для Александра III было выполнено десять пасхальных яиц, а после смерти императора его сын Николай II продолжил традицию, увеличив заказ до двух яиц в год — одно для своей матери, а второе — для супруги, императрицы Александры Федоровны. Было изготовлено пятьдесят яиц, и в настоящее время известно, где находятся сорок три из них. Временное правительство не позволило Фаберже доставить по назначению два последних яйца, сделанных в 1917 году, и они бесследно исчезли.

В большинстве случаев Фаберже лично привозил подарок императору, торжественно вручая его в специальном бархатном футляре. Когда в более поздние годы ювелир изготавливал два яйца, их иногда доставлял его сын или главный помощник. В 1912 году сын Карла Фаберже Евгений проехал через всю Россию, чтобы вручить Николаю II яйцо в Ливадии, а Карл Фаберже лично принес второе яйцо вдовствующей императрице. Фаберже никогда не забывал, что яйцо — это символ жизни, радости и надежды. Независимо от наружного великолепия изделий, сюрпризы, скрытые внутри, всегда оказывались земными и шуточными. Яйцо, изготовленное в 1906 году для вдовствующей императрицы Марии Федоровны, было покрыто эмалью розовато-лилового цвета и отделано сеткой из бриллиантовых полосок, а внутри находился лебедь высотой в десять сантиметров. Лебедь отдыхал на глади озера, выполненного из аквамарина, в окружении золотых водяных лилий. С помощью крохотного приспособления, расположенного под одним из крыльев, лебедь приподнимался над аквамариновым озером, и его золотые перепончатые лапки начинали двигаться. Голова и шея лебедя поднимались и опускались, а крылья расправлялись так, что видно было каждое перышко птицы.

Другое яйцо, выполненное в