Электронная библиотека


Носенко Татьяна Всеволодовна
Иерусалим. Три религии — три мира

Эта книга посвящается моему мужу, Носенко Владимиру Ивановичу, без деятельного участия и помощи которого она никогда не была бы написана.

«Восстань, светись, Иерусалим…

И придут народы к свету

Твоему, и цари — к восходящему

Над тобою сиянию…»

Книга Пророка Исаии, Гл. 60:1, 3

«Иерусалим, Иерусалим,

Печать носящий отверженья…»

П.Г. Одоевский «Падение Иерусалима

История — это ряд выдуманных событий по поводу событий действительных.

Монтескье

Введение

Иерусалим относится к тем уникальным городам на земле, о которых написаны сотни страниц. Ему посвящены многочисленные научные труды историков и археологов, знаменитые путешественники и безымянные паломники оставили потомкам свои записки о Святом городе. О нем рассказывали писатели с мировыми именами; его воспевали поэты на всех европейских языках, включая, конечно, и русский. Огромные библиотеки литературы, посвященной Иерусалиму, существуют на арабском языке и иврите.

К сожалению, для нескольких поколений людей в нашей стране, родившихся и выросших в советское время, иерусалимские сюжеты оставались в течение нескольких десятков лет за рамками образования, воспитания и духовной культуры. В отличие от дореволюционных времен, когда ветхозаветные и евангельские рассказы являлись неотъемлемой частью культурной среды, в которой вырастал и развивался человек, наши соотечественники мало знакомы с библейской историей, с легендарным прошлым города Иерусалим. Пожалуй, первое, что приходит на ум нашему читателю, так это булгаковское: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город…». Рассказанная М. А. Булгаковым в его знаменитом романе «Мастер и Маргарита» история Иешуа Га-Ноцри, казненного в великом городе Ершалаиме, была когда-то для многих из нас первым приобщением к тому бесконечно огромному своду мифов и легенд, из которых вырастает образ священного города.

С восстановлением в российском обществе традиций духовной жизни возобновился интерес к священной истории, а вместе с этим и к Иерусалиму — священному центру христианства. Он является главным святым городом и в иудейской религии, в нем располагаются важнейшие святыни ислама. Эта книга и была задумана для того, чтобы рассказать о многовековой судьбе Святого города, являющегося притягательным духовным символом для многих поколений верующих трех монотеистических религий.

В последнее десятилетие в отечественной литературе появился ряд «новаторских» концепций, опровергающих классические схемы мировой истории и доказывающих, что прародителями всех древнейших ближневосточных цивилизаций являются некие славянорусские общности, из которых якобы вычленились все прочие народы Европы и значительная часть народов Азии. В соответствии с этими новомодными и не лишенными националистической подкладки теориями Иерусалим якобы являлся городом русов, именовавшимся Ярус, задолго до того, как семиты трансформировали его название в Ершалайм.[1] К этой же серии «сенсационных открытий» принадлежат утверждения некоторых украинских авторов о том, что Иерусалим основан в 1800 г. до н. э. гиксосами или гетидами, которые будто бы происходили с Киевщины.[2]

Эти теории, которыми, кстати сказать, увлекалась еще императрица Екатерина II, подвергаются серьезной, аргументированной критике со стороны научного сообщества как профанация исторической науки. Тем не менее, они пользуются популярностью среди читателей-неспециалистов, которых привлекает нетрадиционная и крайне лестная для самолюбия, замешенного на плохо скрытом национализме, трактовка всемирной истории.

Именно поэтому важно противопоставить популистским вариациям на темы древнейшей истории рассказ об Иерусалиме, основанный на фундаментальных исследованиях признанных в научном мире авторитетных ученых разных национальностей, творивших и в Древности, и в Средневековье, и в более близкие нам времена. При подготовке этой книги был использован большой объем научной литературы по истории, археологии, а также разнообразные исторические источники. Но при работе над ней не ставилась задача выполнения строго научного исследования. Автору довелось несколько лет жить в Израиле, часто бывать в Иерусалиме, неоднократно посещать святые места, храмы и музеи, встречаться с жителями города, просто наблюдать за течением жизни в нем. Экскурсы в историю и отсылки к многочисленным источникам сопровождаются поэтому личными впечатлениями от общения с живым, многоликим городом, каким он представал в середине 90-х годов теперь уже прошлого ХХ столетия.

Первое, что бросается в глаза при погружении в иерусалимскую историю, — это ее непостижимая длительность, удивительная способность города выживать при любых обстоятельствах. Несмотря на катастрофические разрушения, жизнь в нем не прерывалась на протяжении вот уже пяти тысячелетий. Многие древние города — ровесники или современники Иерусалима, столицы великих и могущественных империй — превратились в руины и пепел, а сведения о них сохранились только благодаря усилиям археологов и историков. Иерусалим же, пережив сорок осад, завоеваний, разрушений, каждый раз возрождался и восстанавливался.

Между тем, Иерусалим никогда не был крупным торговым или промышленным центром. Да и столицей оставался до тех пор, пока римляне не разрушили иудейский храм в 70 г. н. э. и не изгнали иудеев из их Святого города. В следующие два тысячелетия лишь однажды его сделали столицей своего королевства крестоносцы, правившие на Святой земле совсем недолго, по иерусалимским меркам, — около 100 лет. Но и сегодня Иерусалим — живой, развивающийся город — остается в центре внимания всего мира. Его нынешний столичный статус Государства Израиль не признается подавляющим большинством членов международного сообщества. До сих пор Восточный Иерусалим в соответствии с резолюциями ООН считается территорией, оккупированной в 1967 г. Израилем, а острые дискуссии о будущем статусе города породили новые тупики в израильско-палестинском мирном процессе.

Секрет долголетия Иерусалима, его необыкновенной стойкости на самых крутых виражах истории, видимо, в том, что ему выпала удивительная участь воплотить в себе духовные устремления почти половины человечества. Каждый, кто попадает в этот город, испытывает на себе его необыкновенную ауру; верующий сознательно отдается чарам Святого города, нерелигиозный человек изумляется почти физическому соприкосновению с потоком истории, с ее мифами, которые в Иерусалиме становятся живой реальностью.

Миф и реальность так тесно переплелись в его судьбе, что порой и не отличишь, где историческая правда, а где навеянный религиозными и идеологическими мотивами вымысел. Столетиями окутывающие Иерусалим легенды непосредственно отражались на его истории, приобретая значение исторического факта, а сама история священного города трансформировалась в предания и мифы. Одна из главных задач этой книги и состоит в том, чтобы рассказать, как складывались и развивались представления об Иерусалиме как о месте на земле, особо избранном Богом. Основная и существенная ее часть посвящена истории создания храмов, формирования святых мест, которые и поныне являются главными священными символами трех монотеистических религий. В ней также рассказано о многих религиозных традициях и праздниках, которые зародились на иерусалимской почве.

История Иерусалима — это череда кровопролитных и разрушительных войн и конфликтов, это история человеческой нетерпимости, вражды и ненависти. На протяжении веков евреи, христиане и мусульмане вели между собой спор: «Кому принадлежит Иерусалим?», превращая этот маленький клочок священной земли в поле бесконечных сражений и распрей. Этот спор не завершен и сегодня, и конца ему пока не видно. Однако каким бы притеснениям и гонениям ни подвергали иноверцев сменявшие друг друга правители Иерусалима, во все времена и эпохи немеркнущий священный ореол города вновь и вновь призывал верующих восстанавливать разрушенные храмы, возвращаться к древним традициям. Если все-таки оставаться оптимистом, то можно надеяться, пожалуй, лишь на то, что сама историческая предопределенность сосуществования трех религий на Иерусалимской земле станет, в конце концов, тем объединяющим фактором, который в будущем и, видимо, неблизком, позволит установить мир и спокойствие в Святом городе.

Корни священной истории Иерусалима уходят в глубокую древность. О его превращении в столицу Израильского царства, в главный культовый город древних израильтян известно только из текстов Ветхого Завета. Историческая достоверность сведений, содержащихся в Священном Писании, вызывает, однако, сомнения у многих современных исследователей. Отечественные авторы фундаментальной «Истории Древнего Востока», указывают, например, что письменное оформление библейских текстов на основании устного предания значительно отстоит во времени от описываемых событий. «Это предание, — считают они, — безусловно, подверглось тенденциозной обработке в соответствии с много позднейшими идеологическими взглядами и в связи с идеологической борьбой, современной не описываемым событиям, а времени записи».[3] В то же время российские ученые допускают, что повествования, относящиеся к более поздним эпохам, составляют уже воспоминания о реальных фактах, а не сказочные мотивы. Во многих пунктах они поддаются проверке и корректировке с помощью археологических данных.[4]

Именно этот принцип сопоставления библейских рассказов с выводами и гипотезами различных специалистов, основанными на новейших данных археологических изысканий и текстологических исследований, положен в основу изложения древнейшей истории Иерусалима. В ряде случаев современные исследования предлагают новые толкования тех или иных эпизодов истории Иерусалима, зафиксированных в Библии. Однако не вызывает сомнений, что еще до «вавилонского изгнания», т. е. до VI в. до н. э., Иерусалим постепенно превращался в центр монотеистического культа, в главный священный город древних израильтян.

Нередко археологам приходится опровергать устоявшиеся представления о связи ряда иерусалимских памятников и святынь с событиями, о которых идет речь в Священном Писании, и доказывать их принадлежность совсем к иным историческим эпохам. Однако это нисколько не умаляет значения религиозных реликвий. Здесь хотелось бы привести суждения известного русского поэта и литературного критика П. А. Вяземского в его письме из Палестины, датированном августом 1849 г.: «Скептицизм оспаривающий и неуместная историческая критика, опровергающая святые предания, — в этом деле наука бесплодная. Но и дополнительные сведения, коими путешественники силятся будто подкрепить святость и истину Евангелия, не только излишни, но более вредны, чем полезны. Зачем призывать суеверие там, где вера может согласоваться с истиною убеждения?».[5]

В этих словах глубоко религиозного человека содержится ответ на вопрос о достоверности иерусалимских святынь, так часто возникающий у тех, кто оказывается в Святом городе. С точки зрения автора этой книги, он не относится к сфере исторической науки. Действительно ли Авраам пытался совершить жертвоприношение своего сына Исаака на горе Мориа, которая сегодня называется Храмовой горой, взошел ли Иисус на Голгофу именно там, где сегодня в храме Гроба Господня расположена часовня Голгофы, вознесся ли пророк Мухаммед на небо с камня, хранимого сегодня в Куббат ас-Сахра, — все эти вопросы находят свое разрешение исключительно в религиозном сознании верующего человека. Никаких рациональных, научных объяснений для этого не требуется, да их и не может быть.

Другое дело иерусалимские храмы и святыни, являющиеся рукотворными памятниками. Они создавались людьми, которые действовали в определенном историческом контексте и при этом руководствовались не только религиозными чувствами, но и определенными политическими и идеологическими расчетами. Труд историка заключается именно в том, чтобы рассказать при каких исторических обстоятельствах в Иерусалиме возводились иудейские храмы, строились христианские церкви, возникали мусульманские мечети, как складывалась их судьба на протяжении веков и как эти чисто религиозные символы использовались на разных этапах истории в политической борьбе за Иерусалим, за всю Палестину.

В периодизации иерусалимской истории автор следовал схеме, уже выработанной в многочисленных работах зарубежных исследователей, посвященных Святому городу. Первые семь глав книги отражают последовательную смену исторических эпох в Иерусалиме, происходившую в рамках более широкого исторического процесса завоевательных войн и походов, когда Сирийско-Палестинский регион — узловая территория в Восточном Средиземноморье — с древних времен переходил от одних правителей к другим. Древнюю историю Иерусалима принято подразделять на период первого храма — от завоевания города царем Давидом в X в. до н. э. до вавилонского плена евреев в начале VI в. до н. э. — и период второго храма — с конца VI в. до н. э. до 70 г. н. э., когда Иерусалим был полностью разрушен римлянами.

Особо следует отметить, что становление Иерусалима как священного города христианства в IV в. н. э. происходило в период, когда город входил в состав Римской империи. Первые христианские святыни в нем создавались во время правления Константина Великого, когда христианство было признано римлянами законной религией. Арабское завоевание в VII в. утвердило в Иерусалиме ислам, который к началу XVI в., когда Иерусалим стал частью Османской империи, уже определял лицо города и являлся господствующей религией в нем.

С того момента, когда евреи потеряли Иерусалим, он становится городом, где одновременно сосуществует несколько религиозных общин. В римской Элии Капитолине, где господствовали языческие культы, сохранялась также небольшая еврейская община, исповедовали свою религию приверженцы раннего христианства. В византийском Иерусалиме, несмотря на все запреты властей, селились евреи. С приходом в Иерусалим ислама сосуществование трех конфессиональных сообществ в нем закрепляется на многие века и прерывается только в период господства крестоносцев, которые изгнали из города мусульман и евреев. Поэтому естественно, что структурно каждая глава состоит из разделов, в которых раскрываются особенности жизни христиан, мусульман, евреев на определенном историческом отрезке времени.

Отдельная глава в книге посвящена периоду XIX в., хотя в это время Иерусалим, завоеванный в 1517 г. турками, по-прежнему являлся частью Османской империи. Именно XIX в. знаменует собой переломный рубеж в истории города. Войдя в этот век заброшенным поселением со средневековым образом жизни, Иерусалим к концу столетия начал приобретать черты современного города. Немалую роль в этом сыграло возрождение интереса европейских держав и России к христианским святым местам в перспективе передела наследства Османской империи, звезда которой неотвратимо катилась к закату. Не меньшую роль в развитии Иерусалима сыграла и возросшая с середины века еврейская эмиграция в Палестину.

В этой главе уделено большое внимание политике России, которая с середины XIX в. значительно расширила свое присутствие в Палестине, взяв на себя роль покровителя восточных христиан и греко-православной церкви в Иерусалиме. Однако автор не счел необходимым подробно останавливаться на истории создания Русской Духовной Миссии, российского консульства в Иерусалиме, а также рассматривать деятельность Российского императорского православного палестинского общества, поскольку в последнее десятилетие эти темы получили широкое освещение в нашей литературе и периодике. Достаточно упомянуть такое монументальное издание, как двухтомник документов и материалов «Россия в Святой земле», выпущенный издательством «Международные отношения» в 2000 г.

Последние три главы книги посвящены истории Иерусалима в ХХ столетии. Этому периоду не случайно отведено такое большое место. Для тех, кто хотел бы разобраться в хитросплетениях современного палестино-израильского конфликта, вероятно, будет небезынтересно обратиться к истокам проблемы, проследить, как развивалась борьба евреев и арабов за Иерусалим, за Палестину на протяжении последних ста лет. Автор не ставил перед собой задачу всестороннего освещения всех перипетий этой борьбы. Главное внимание было сосредоточено на Иерусалиме, судьбе его святынь, межконфессиональных отношениях. Можно без преувеличения сказать, что в конфликте из-за Иерусалима в сконцентрированном виде проявился весь драматизм столкновения двух народов, оспаривающих друг у друга права на Святую землю, вся глубина их взаимного культурного, религиозного, просто человеческого отторжения.

В то же время в истории сосуществования арабов и евреев в Иерусалиме в последние сто лет можно найти немало примеров добрососедства, дружеской взаимопомощи. В обоих лагерях были люди, призывавшие к поискам сотрудничества и взаимопонимания, но их голоса, как правило, тонули в волнах националистической неприязни и религиозного фанатизма.

Рассказ об истории Иерусалима в XX в. не ограничивается сухими фактами и ссылками на официальные документы. Хотелось максимально использовать мемуарную литературу, свидетельства очевидцев и участников тех или иных событий, чтобы максимально приблизиться к документальному воспроизведению иерусалимской действительности в 20—40-х годах прошлого века, а затем и после создания Государства Израиль. Картина жизни города была бы неполной без портретов людей, чьи судьбы оказались тесно связаны со Святым городом, в развитие которого каждый из них внес свой неповторимый вклад.

В работе над этой книгой, особенно над ее частью, касающейся древней и средневековой истории Иерусалима, мне очень помогли многочисленные экскурсии, которые проводили разносторонне эрудированные израильские гиды, прекрасные знатоки не только еврейского, но также христианского и мусульманского Иерусалима. Особенно живые и яркие впечатления остались от знакомства с иерусалимскими достопримечательностями в сопровождении Д. Бахата, профессора Бар-Иланского университета, занимавшего в 80-х годах должность главного археолога Иерусалима. Много интересных сведений было получено из цикла лекций по истории и археологии Иерусалима, прочитанных профессорами Иерусалимского университета осенью 1995 г. — весной 1996 г. в университете Тель-Авива. Я благодарна профессорам Иерусалимского университета Ш. Авинери, Н. Хазан, Г. Голан, С. Хофман, израильскому журналисту И. Тавору, каждый из которых открыл для меня свою личную «страничку» Иерусалима еще в 1991 г. Незабываемы те удивительно образные характеристики Иерусалима, которые довелось услышать от одного из самых выдающихся современных израильских писателей А. Оза.

Множество малоизвестных, а иногда и замалчиваемых фактов о повседневной жизни жителей арабской части города, об их представлениях о прошлом и будущем Иерусалима я почерпнула из бесед с простыми палестинцами в Старом городе, которые всегда оказывали нам, русским, очень радушный прием и были весьма откровенны в своих высказываниях и суждениях.

Хотелось бы также поблагодарить архимандрита Феодосия, который в 90-х годах возглавлял Русскую Духовную Миссию в Иерусалиме, и члена Миссии отца Марка за их отзывчивость в предоставлении информации о деятельности Русской Православной Церкви в Святой земле.

Я благодарна за доброжелательную поддержку и существенную помощь, которую оказывал моему проекту все эти годы директор Института востоковедения РАН Р. Б. Рыбаков, одним из первых одобривший замысел книги. Высоко ценю те советы и замечания, которые я получила в ходе работы от В. А. Исаева, известного арабиста, заместителя директора ИВ РАН, от доктора исторических наук Э. Е. Кормышевой, заведующей сектором специальных исторических исследований ИВ РАН, от Е. Э. Носенко, кандидата исторических наук, специалиста по иудаике и культуре Израиля. Благодарю Н. Н. Лисовского за помощь и существенные замечания.

Я не могу не вспомнить с большой признательностью о том интересе, который проявил к самой идее написания этой книги покойный В. В. Посувалюк, бывший тогда заместителем министра иностранных дел и часто приезжавший в Израиль. Прекрасный знаток ближневосточной истории, блестящий дипломат, внесший немалую лепту в восстановление не только политических, но и духовных связей России со Святой землей, он считал, что книга об истории Иерусалима была бы полезна и дипломатам-практикам.

Особое спасибо хочется сказать П. В. Стегнию, взявшему на себя нелегкий труд редактора этой книги.



Глава I
Столица древней Иудеи

«Посему так говорит Господь Бог: вот, Я полагаю в основание на Сионе камень, камень испытанный, краеугольный, драгоценный, крепко утвержденный: верующий в него не постыдится».

Книга пророка Исаии, Гл. 28:16

Восстань, светись, [Иерусалим]…

И придут народы к свету

твоему, и цари — к восходящему

над тобою сиянию…

Книга пророка Исаии, гл. 60;1,3

Иерусалим, Иерусалим,

Печать носящий отверженья…

П. Г. Ободовский. «Падение Иерусалима»

С незапамятных времен образ Иерусалима связан с горным пейзажем. Иерусалимские горы прославляются в ветхозаветных Давидовых псалмах: «Основание его на горах святых. Господь любит врата Сиона более всех селений Иакова».[6] Библейская топонимика Иерусалима богата названиями гор. Гора Мориа, более известная сегодня как Храмовая гора, куда, по библейскому преданию, в глубокой древности праотец Авраам пришел с сыном своим Исааком, чтобы принести его в жертву Господу, но был остановлен милостью Всевышнего. Великий и мудрый царь Соломон построил на горе Мориа первый иудейский храм. Гора Сион, связанная для христиан с последней трапезой Христа со своими учениками и установлением таинства Евхаристии (причащения). «Сионская горница» — памятник этого события, непременный уголок поклонения на пути всех паломников.

Масличная гора, или в греческом варианте гора Елеон, где согласно евангельскому рассказу Спаситель провел в молениях последнюю ночь перед Распятием и где часовней отмечено место его Вознесения. Иудеи называли эту самую высокую из вершин, окружавших Иерусалим, горой Помазания. В садах на ее склонах располагались большие рощи оливковых деревьев, из плодов которых изготовлялось оливковое масло, использовавшееся в обряде помазания на царство израильских царей. Южнее находится гора Соблазна, или гора Поругания, название которой связано с библейским повествованием о возведении здесь царем Соломоном жертвенников языческим богам для своих многочисленных разноплеменных жен.

Горы всегда охраняли Иерусалим. Он расположен в самом центре Иудейских гор, в 60 км от побережья Средиземного моря и еще на меньшем расстоянии от Мертвого моря. Компактные гряды холмов высотой 600–800 м окружают город, создавая как бы выдвинутые рубежи обороны. За много веков до Рождества Христова они служили городу естественным заслоном от вражеских вторжений с запада, из приморских областей, из пустынных районов к югу и востоку.

И сегодня горы стерегут Святой город. На главной магистрали страны — автотрассе Айялон, — связывающей израильский мегаполис Тель-Авив с Иерусалимом, прибрежная равнина постепенно сменяется холмистым пейзажем. В 20 км от Иерусалима на перекрестке Шаар Хагай по обе стороны шоссе возникают крутые, поросшие лесом склоны, которые образуют похожий на ворота символический въезд в город. Отсюда дорога то взлетает на перевалы, окутанные в дождливую погоду клочьями серых облаков, то зигзагами стремительно спускается в горную долину.

Горы хранят память о многих эпизодах богатой событиями и бурной истории Иерусалима. На вершине прилегающего к дороге холма Кастель, получившего свое название от латинского «кастеллум» (форт), еще вполне различимы руины римской крепости. Они напоминают о трагическом периоде в истории евреев, когда их столица в результате разгрома антиримского восстания была буквально стерта с лица земли римскими легионерами, и еврейский народ навсегда утратил свою главную святыню — храм Яхве. Упорные бои за обладание Кастелем шли и в недавнем прошлом, во время израильско-арабской войны 1948–1949 гг.

Над дорогой по взгорью разбросана арабская деревня Абу Гош. Она получила свое название по имени деревенского шейха, прославившегося в этих краях в начале XIX в. разбойничьими нападениями на богомольцев, направлявшихся к святым местам. Здесь, у местного источника найден водный резервуар, сооруженный солдатами 10-го римского легиона, того самого, который принимал участие в осаде Иерусалима в 70 г. и эмблема которого — дикий вепрь — красовалась на воротах нового римского города Элия Капитолина, возведенного императором Адрианом на руинах иудейской столицы.

***

Иерусалим — один из древнейших городов на земле, история которого практически непрерывна на протяжении пяти тысячелетий. Селившихся здесь людей привлекала помимо естественной защищенности места горными хребтами еще и вода — столь необходимый и столь редкий на Ближнем Востоке жизненный ресурс. Поселение, которое со временем превратилось в город Иерусалим, располагалось вблизи единственного в округе значительного по размерам источника, с библейских времен известного под именем Гион.

Древний источник сохранился по сей день. Если спуститься в Кедронскую долину прямо под южным выступом Храмовой горы в большую арабскую деревню Сильван, разбросанную по холмистым склонам, местные ребятишки за небольшую плату обязательно укажут дорогу к пещере с захламленным входом, где скользкие ступени ведут к зеленоватой лужице воды, явно не предназначенной для питья. Это и есть легендарный Гионский источник, впервые упоминаемый в Ветхом Завете (3-я Книга Царств) в связи с драматической борьбой за престолонаследие, развернувшейся между сыновьями Давида Адонией и Соломоном.

С глубокой древности воды Гиона считались священными и целебными из-за особого, пульсирующего фонтанирования источника. И хотя ученые-гидрологи давно нашли разгадку этой тайны, сравнив функционирование источника с действием сифона, старинная легенда донесла до нас гораздо более поэтичное объяснение его необычных свойств. В ней говорится о том, что гионские воды берут свое начало из самого центра священной горы Мориа, где когда-то возвышался храм Соломона, а теперь стоит мусульманская мечеть Куббат ас-Сахра («Купол скалы»). Живущий в источнике дракон, переворачиваясь время от времени с боку на бок, вызывает периодические подъемы воды. По христианской легенде, Дева Мария ополаскивала здесь пеленки младенца Иисуса, поэтому с давних пор по-арабски он называется источником Святой Девы. Христианские паломники совершают здесь омовения лица и даже пьют святую воду в надежде излечиться от своих недугов.

Именно вблизи Гионского источника, в Кедронской долине и на возвышающемся над ней холме, именуемом археологами городом Давида, были найдены остатки древнейших жилищ и захоронений, датируемых периодом между IV и III тысячелетиями до н. э. Много веков прошло, прежде чем примитивное родоплеменное поселение превратилось в укрепленный город-государство с собственным правителем и местом культового поклонения. И вот уже в XX–XIX вв. до н. э. в так называемых египетских «текстах проклятий», содержащих заклинания против племен и городов, враждовавших с Египтом, среди перечисляемых ханаанских городов упоминается город, название которого в разных транскрипциях передается как «Ушалмес» или «Рушалимум». У ученых нет сомнений, что речь шла об Иерусалиме.

С течением времени Иерусалим укреплялся и становился одним из важнейших ханаанских городов. В XIV в. до н. э. власть его правителя Абди-Хебы распространялась на значительную часть северных Иудейских гор, о чем свидетельствуют найденные в прошлом веке в Египте так называемые тель-амарнские письма.

На протяжении своей бесконечно длинной истории город много раз менял название. По подсчетам ученых-талмудистов, только в ТаНаХе (Ветхом Завете) ему дано 70 разных имен. Мусульмане в раннем Средневековье называли его Бейт аль-Масджид (Дом храма), а в наше время для арабов это город Аль-Кудс, что значит «священный». Однако во все времена и эпохи город неизменно возвращался к своему древнейшему имени Иерусалим, с ним он возрождался и восставал из пепла, с ним он стал символом святости и возвышенного поклонения для доброй половины человечества. Что же означает это название?

В научных трудах общепризнанным является объяснение происхождения названия Святого города от имени древнесирийского языческого божества «Салим» или «Шалем». В древности многие народы рассматривали выбор места для поселения и его обустройство как проявление божественной воли, поэтому древнее название «Рушалимум», возможно, означает «основано Шалемом».

По другой версии, распространенной у еврейских толкователей, семитский корень «шлм» значит «процветание», «совершенство», «мир» и составляет основу как арабского приветствия «салям», так и ивритского «шалом». «Ир» на иврите — «город». Таким образом, делается вывод, что Иерусалим значит «город Мира». Неизвестно, чего больше в этом толковании — этимологической логики или подсознательного желания утвердить хотя бы через название города мир и покой на этой многострадальной земле, издревле терзаемой человеческой нетерпимостью, алчностью и жестокостью.

История превращения Иерусалима в столицу Израильского царства, в главный культовый город древних израильтян известна только из библейских рассказов. Самым первым упоминанием Иерусалима в книгах Ветхого Завета принято считать рассказ в 14-й главе Книги Бытия о том, как праотец Авраам получил благословение от царя и священника Салима (Шалема) Мельхиседека за победу над коалицией царей-завоевателей. В еврейской традиции библейский Салим отожествляется с реальным историческим Иерусалимом, хотя никаких доказательств на этот счет нет. Некоторые ученые полагают, что этот рассказ мог быть включен в библейский текст для идеологического оправдания заселения Иерусалима в более позднее время предполагаемыми потомками Авраама.[7]

Ко времени вторжения израильских племен на территорию Ханаана, которое датируется XIII в. до н. э., в Иерусалиме жило племя иевуситов (библейские иевусеи). Город Иевус, как тогда назывался Иерусалим, благодаря своему положению на неприступной скале остался самостоятельным анклавом посреди земель, уже завоеванных израильтянами.

Историки и исследователи Библии приводят много причин, по которым, став израильским царем, Давид решил завоевать непокоренный город-государство. По одной из версий, правители Иевуса вступили в союз с филистимлянами — главными врагами израильтян на исходе второго тысячелетия до н. э., — что и спровоцировало его осаду царем Давидом. Другие считают, что вражда между израильтянами и иевуситами разгорелась из-за крупнейшего в Кедронской долине Гионского источника, принадлежавшего Иерусалиму. Но более всего заслуживает внимания предположение, что Давида привлекло серединное положение Иерусалима между северной и южной частями его царства и независимость города от традиций какого-либо израильского племени. Эти преимущества и к тому же защищенность города от внезапных вражеских нападений как будто предназначали его на роль столицы Давидова царства.

Взятие Иерусалима Давидом — это очередная библейская загадка. Судя по двум кратким описаниям этого события в Библии,[8] город иевуситов, хотя и занимал весьма выгодное в стратегическом отношении положение, пал без особого сопротивления. По-видимому, это обстоятельство, а также присутствие в оригинальном библейском тексте ивритского слова «кинор», которое до недавнего времени однозначно интерпретировалось как «канал», «шахта», дали основания предполагать, что Давид завоевал город хитростью. Его воины проникли туда по прорубленному внутри скальной породы туннелю, обеспечивавшему жителям доступ к водному источнику в случае осады.

Действительно, в середине прошлого века офицер английских инженерных войск Чарльз Уоррен — один из первых серьезных исследователей Иерусалима — случайно обнаружил, что из свода Гионского грота вверх уходит широкая трещина, по которой он, будучи опытным альпинистом, сумел выбраться в большую пещеру, наполненную старинными сосудами и бутылками. Впоследствии раскопки подтвердили, что пещера располагалась внутри стен города иевуситов, а открытый проход, который с тех пор так и называется «шахтой Уоррена», был датирован II тысячелетием до н. э.

Однако археологи, углубляясь в подземные тайны Иерусалима, принесли разочаровывающие новости. По последним исследованиям, «шахта Уоррена» помолодела на несколько столетий: ученые считают, что она вообще не является рукотворным сооружением, но природной трещиной в доломитовой породе, открытой израильтянами не ранее VIII в. до н. э. Кроме того, совершенно иное толкование получило слово «кинор». Как полагают, оно может означать, во-первых, особый, похожий на вилы магический предмет, использовавшийся в языческих заклинаниях против атаковавшего город врага. Такое толкование вполне совместимо с версией о том, что царь иевуситов попытался отвратить нависшую над городом опасность с помощью колдовских приемов.

Второе известное значение слова «кинор» — музыкальный инструмент. Если считать его верным, то в завоевании Иерусалима его звуки сыграли такую же роль, как и трубный глас шофара[9] при разрушении стен Иерихона.

В соответствии с древней традицией, свидетельства о которой не раз встречаются на страницах Библии, Иерусалим стали называть по имени его завоевателя «городом Давида». Царь перенес центр монархии из Хеврона, своей прежней столицы, в Иерусалим. Переселившись в «нейтральный», то есть не закрепленный ни за одним израильским племенем, Иерусалим, принадлежавший по праву завоевателя только ему, Давид подчеркивал свой статус верховного правителя по отношению ко всему израильскому народу. В новой столице царь мог свободно и независимо обустраивать централизованное государственное правление, не опасаясь навлечь на себя гнев старейшин, по-прежнему пользовавшихся большой властью в своих племенных городах.

Уже в той далекой древности люди понимали, что важнейшим атрибутом власти является царский дом. Поэтому Давид прежде всего взялся за строительство для себя дворца. Однако израильтяне не обладали ни строительными навыками, ни необходимыми материалами для возведения царской резиденции. На помощь пришли дружественные финикийцы, жившие на побережье нынешнего Ливана и славившиеся в древнем мире своими искусными мастерами и старинными техническими секретами. «И прислал Хирам, царь Тирский, послов к Давиду и кедровые деревья, и плотников, и каменщиков, и они построили дом Давиду».[10]

До середины XIX столетия библейская хроника не имела никакой привязки к местности. Никто не знал, где собственно располагался легендарный «град Давидов», где стоял выстроенный с помощью финикийских умельцев дворец. Только в 60-х годах XIX в. исследователи Иерусалима стали склоняться к тому, что следы города Давида следует искать на холме к югу от Храмовой горы. Раскопки 80—90-х годов XIX в., осуществлявшиеся такими археологами, как немец Г. Гуте и англичане Ф. Блисс и А. Дики, внесли вклад в воссоздание исторического облика древнего города. К концу XIX в., по общему признанию, холм к югу от Храмовой горы, где возникло древнейшее поселение, считался местом расположения города Давида. В специальной литературе за этой иерусалимской возвышенностью так и закрепилось название «город Давида».

В ХХ столетии, когда изучение Иерусалима приняло более организованный характер с применением новейших научных методик и технологий, в городе Давида были сделаны интереснейшие находки. В северо-восточном углу холма, напоминающего своими очертаниями на карте бутон или только что пробившийся из-под земли росток, была обнаружена искусственная насыпь, состоящая из нескольких расположенных друг над другом террас, заполненных камнями. Сооружение относят к XIV–XIII вв. до н. э. и полагают, что оно служило фундаментом укрепленной части ханаанского Иерусалима.

На этом рукотворном холме, по-видимому, и был возведен дворец Давида. С течением времени, когда сын Давида царь Соломон перенес центр своей столицы на Храмовую гору, дворец, построенный его отцом, потерял свое значение. Террасная платформа была погребена под новыми наслоениями, склон веками застраивался жилыми домами. Раскопана лишь небольшая сохранившаяся часть этого сооружения, которое сегодня как бы выступает из склона холма, окруженное сверху и по бокам современными постройками, принадлежащими жителям расположенной здесь арабской деревни Сильван (ее название происходит, скорее всего, от евангельской Силоамской купели — находящегося поблизости в долине водного резервуара с чудотворными водами). Такова особенность иерусалимской археологии: все древние находки здесь как будто вплетены, встроены в ткань современного города. Ведь поселения, сменявшие друг друга на протяжении веков, строились фактически на руинах предыдущих построек. Это и определило возможность проведения археологических изысканий только в тех местах, которые не были разрушены в ходе последующих застроек или скрыты под современными домами. Именно по этой причине осложняется археологическая реконструкция внешнего облика города таким, каким он существовал при Давиде и Соломоне.

В библейском тексте сказано, что «Давид взял крепость Сион: это — город Давидов».[11] Однако в наши дни Сионом именуется гора, находящаяся гораздо западнее установленного местоположения древнего города Давида. Как же совместить эти две географические точки? Как видно, во времена Давида Сионом называлось главное фортификационное сооружение в маленьком городе иевуситов и даже есть предположение, что само это слово означает «крепость», «цитадель». При царе Соломоне, когда город расширялся в северном направлении, название Сион закрепилось за Храмовой горой. В ветхозаветной традиции с Сионом стал отождествляться весь Иерусалим, весь Израиль, а потом и весь еврейский народ. С Сионом ассоциируются как прекрасные поэтические строки псалмов, так и самые гнусные антисемитские вымыслы о зловещем всемирном заговоре сионских мудрецов. Это священное библейское имя было дано движению за воссоединение еврейского народа на древней земле Израиля.

Современная иерусалимская топография сложилась в более позднюю эпоху, и византийцы, а вслед за ними крестоносцы стали называть Сионской горой часть западного холма, окруженного с юга и запада Гинномской долиной. Сегодня он находится за пределами южной стены в том месте, где путь в Старый город лежит через Сионские ворота.

Падение Иерусалима ознаменовало собой фактически полное завоевание израильтянами Ханаана. Однако еще были сильны закрепившиеся на средиземноморском побережье филистимляне, двинувшие против Давида свои войска. В двух решающих сражениях — сначала в долине Рефаим, к югу от городских стен, а затем на севере от Иерусалима, в Бет-Хороне, — израильтяне одержали окончательную победу над своими заклятыми врагами. Филистимляне стали вассалами Давида, хотя за ними и была сохранена некоторая автономность. Впоследствии эти могучие соперники израильтян, также претендовавшие на овладение Ханааном, полностью ассимилировались, оставив земле, на которой они прожили около 600 лет, лишь свое имя — Палестина.

Покорив моавитян и аммонитян, живших к востоку от Иордана, подчинив обосновавшихся на севере сирийцев и, наконец, завоевав Идумею,[12] Давид обеспечил себе господствующее положение на торговых путях, ведших из Дамаска к Красному морю. Под контролем израильтян оказалась большая часть территории Сирии вплоть до реки Евфрат и важные сухопутные маршруты из Месопотамии и Малой Азии в Египет.

Иерусалим становился, таким образом, столицей обширного по тем временам государства, богатым городом, куда стекалась военная добыча и подати, приносимые Давиду его подданными. Столичный колорит ему придавала и разнородность, разноликость населения. Судя по всему, Давид разрешил остаться в городе коренному местному населению — иевуситам, которые даже имели возможность на протяжении некоторого времени отправлять там свои религиозные культы. Среди приближенных Давида были не только его соплеменники, но и коренные жители страны. Прекрасная Вирсавия, пленившая Давида и впоследствии ставшая матерью Соломона, была женой Урии Хеттеянина и, как считают некоторые исследователи, не принадлежала к израильским племенам.[13] Личная гвардия царя состояла из иностранных наемников — библейских Халефеев и Фелефеев. По мнению ряда современных авторов, под этими загадочными именами подразумеваются выходцы с острова Крит и филистимлянские воины.

Получившая закрепление в традиционной библеистике версия о том, что Давид создал обширное царство со столицей в Иерусалиме, принимается с некоторыми оговорками и современными историками.[14] В последнее время все же она подвергается критическому переосмыслению. В конце 1999 г. израильский археолог Зеев Герцог, например, опубликовал свои выводы о том, что проводившиеся на протяжении 70 лет в Израиле раскопки не дали никаких подтверждений того, что Иерусалим был центром империи. По его мнению, в X в. до н. э. на этих землях существовало лишь крошечное княжество, принадлежавшее династии Давида.[15] Спор между учеными продолжается, и вряд ли от него можно ожидать скорых окончательных ответов.

Возвращаясь к древнему Иерусалиму, напомним, что Давид решил сделать его также центром религиозного культа израильтян. Поэтому уже на раннем этапе своего воцарения в Иерусалиме Давид перенес туда священный символ — ковчег Завета. С древних времен союз израильских племен имел переносную святыню, символизировавшую их связь с божественными силами, под покровительством которых они находились. Трудно предположить, какую форму имел ковчег Завета первоначально, так как все его библейские описания заимствованы из поздних источников. В соответствии с ними, это был небольшой ларец, в котором хранились скрижали Завета — две каменные дощечки с начертанными на них письменами главных заповедей, полученных Моисеем от Всевышнего на горе Синай. Ковчег, переносившийся на специальных носилках во всех походах и сражениях, являлся зримым символом присутствия бога Яхве, оберегавшего израильский народ.

В одной из битв ковчег был захвачен филистимлянами, но потом израильтяне вернули его, и он хранился в селении Кириат-Йеарим, в нескольких километрах от новой столицы. Перенос ковчега сопровождался большим всенародным праздником, в котором принял участие и сам царь. «Давид скакал из всей силы перед Господом. Так Давид и весь дом Израилев несли ковчег Господень с восклицаниями и трубными звуками».[16] Ведь установление ковчега в специально сооруженном в Иерусалиме шатре — скинии — означало, что Давид добился успеха не только как военный и политический глава народа, но одержал неоспоримую победу в религиозной сфере. Священники теперь находились под покровительством и защитой царя, а сама царская власть приобретала сакральный характер, что должно было послужить наилучшей гарантией продолжения Давидовой династии.

Столичный город на Древнем Востоке полагалось украшать храмом в честь почитаемого божества. Давид задается вопросом, может ли он спокойно жить в своем красивом доме, в то время как «ковчег Божий находится под шатром».[17] По-видимому, Давид лично занимался разработкой подробных проектов строительства храма, что было распространенной практикой среди царственных особ Древнего Востока. Но, по неизвестным причинам, царь не смог осуществить свои планы: возможно, этому воспротивились другие израильские племена, а, может быть, пришельцы-израильтяне побоялись навлечь на себя недовольство местного населения, поклонявшегося другим богам, или просто Давид не успел выполнить задуманное.

Как бы там ни было, библейские авторы дали этому эпизоду свое толкование, исходившее из истории сложных взаимоотношений израильского монарха со Всевышним. Давид совершил большой грех против Господа, решив провести в своем государстве перепись населения. В наказание Бог наслал на Израиль чуму, унесшую 70 тыс. жизней. В этой легенде, видимо, отразилась неприязнь древних народов к любому подсчету людей, скота, имущества. Считалось, что это может привлечь внимание злых духов и привести к смерти людей и животных.[18] По другим интерпретациям, отрицательное отношение к переписям, упоминаемое в библейском повествовании, связано с тем, что они влекли за собой установление новых налогов и принудительных трудовых повинностей. Иудейские толкователи считают, что Всевышний обещал Аврааму сделать потомство его, как песок земной. «Если кто может сосчитать песок земной, то и потомство твое сочтено будет».[19] Затеяв перепись, Давид не проявил должной веры в обещание Яхве, за что и понес наказание.

В соответствии с библейским рассказом, Ангел Господень остановил свою карающую десницу над горой Мориа, на вершине которой находилось гумно Орны Иевусеянина. Здесь Давиду было заповедано через пророка Гада установить жертвенник. Принеся на нем жертвы, Давид предотвратил распространение страшной болезни, грозившей уничтожением его народа. На этом месте и было решено построить храм.

Современные историки предполагают, что задолго до этого гора Мориа была культовым местом у местного населения, в том числе и у иевуситов, тем более, что в Библии упоминается существовавшее на ней гумно, которое у древних народов часто использовалось и как место отправления священных ритуалов. Его владелец Орна, возможно, был жрецом местного культа. Покупка Давидом традиционного священного места для строительства храма в честь своего бога была вполне обычным явлением в древности. Боги, а не люди устанавливали его святость.

Давиду так и не суждено было построить храм. Он был воинственным человеком и пролил много крови, поэтому его сочли недостаточно праведным для выполнения столь священного проекта. Все чертежи, строительные материалы и утварь, заготовленные для храма, Давид передал своему сыну Соломону, завещав ему: «Будь тверд и мужествен, и приступай к делу…»[20]

После смерти Давида около 960 г. до н. э. Соломон, укрепившись на троне, приступил к выполнению завещанного отцом дела. Кроме библейских описаний не сохранилось никаких материальных свидетельств о культовых и гражданских сооружениях, возведенных в Иерусалиме мудрейшим из царей. Археологи убеждены, что все следы построек периода первого храма были уничтожены в более позднее время, и особенно во время правления Ирода Великого (I в. до н. э.), когда на Храмовой горе производились грандиозные работы по реконструкции второго храма. Восстанавливая картину Иерусалима в эпоху Соломона на основе библейских и более поздних источников, они пришли к заключению, что первый храм располагался примерно в том месте, где в наши дни возносится в небо золотой купол исламской мечети Куббат ас-Сахра («Купол скалы»). На протяжении веков ученые и художники проявляли немало изобретательности и фантазии, пытаясь воспроизвести его внешний вид. Храм изображали и в виде церкви романского стиля, и в виде готического собора, украшенного статуями святых, ему придавали архитектурные черты и эпохи Возрождения, и неоклассицизма. Но даже созданные в XX в. благодаря прогрессу в археологической и исторической науках многочисленные модели— реконструкции храма Соломона не могут быть признаны совершенно достоверными.

В 1996 г. в иерусалимском Музее библейской земли проходила выставка, на которой были представлены пять вариантов модели первого иерусалимского храма, реконструированного известнейшими специалистами по истории и археологии Древней Палестины. Устроители постарались создать вокруг легендарного экспоната атмосферу таинственной многозначительности: из темноты зала представала, медленно вращаясь в подсвеченных витринах под звуки мягкой, вкрадчивой музыки, знаменитейшая реликвия человечества. Первый иерусалимский храм, однако, не отличался особой архитектурной изысканностью. Пять мало отличавшихся друг от друга макетов представляли собой довольно тяжеловесные и примитивные строения.

Первый храм, по всей видимости, представлял собой прямоугольное здание довольно скромных размеров 10х35 м. Обращенный на восток вход в соответствии с традицией сиро-финикийской архитектуры был украшен двумя литыми столбами из меди, названными Иахин и Воаз. В передний зал (улам) снаружи вела лестница. Этот зал отделял внешний двор от внутреннего святилища (хекал). Здесь священники исполняли основные обряды возжигания благовоний, приношения хлебов, чтения литургических псалмов. За первыми двумя залами следовала Святая Святых (дебир) — темное помещение без окон, в котором между двумя золочеными керубами (херувимами) стоял ковчег Завета. Сфинксоподобные керубы, как ангелы-хранители, простирали свои крылья над ковчегом. Перед входом в храм во внутреннем дворике были установлены бронзовые жертвенники и огромная бронзовая чаша весом, как предполагают, около 30 т. Из нее брали воду для ритуальных омовений. В библейском тексте она упоминается как «море литое».

В проектировании и строительстве храма, как уже отмечалось, большое участие принимали финикийцы, заимствовавшие свои представления о том, как должно выглядеть святилище, у египтян. Археологам известен целый ряд храмов на территории современных Сирии и Израиля, которые были построены по египетскому образцу. По их остаткам и было составлено представление об общей планировке Соломонова храма. Образцы ближневосточного декоративного искусства, обнаруженные, в частности, при раскопках в Мегиддо — одном из древнейших городов на территории Израиля — обеспечили богатый материал для воссоздания картины внутреннего убранства храмов, аналогичных иерусалимскому. Эти находки близки описаниям, содержащимся в библейских книгах.

Об этом раннем периоде культа Яхве в иерусалимском храме известно очень мало. Многие исследователи считают, что упоминающиеся в Библии сведения о характере ритуалов и служб в первом храме являются проецированием более поздней практики на предшествующую эпоху. Однако не вызывает сомнения, что Яхве был центральной фигурой поклонения, и его воцарению на Сионе посвящались торжественные шествия и празднества. Задолго до оформления монотеистической доктрины ритуалы и церемонии на горе Мориа развивали у израильского народа представление о Яхве как единственном и главном божестве.

Кроме сугубо религиозного назначения храм также являлся хранилищем Соломоновых сокровищ. Связанная с неприкосновенностью храма как священного места эта традиция прослеживается историками и в других древневосточных странах. Перечень хранившихся в храме ценностей был очень впечатляющим — от драгоценных металлов и камней до редких специй и вин. Зачастую они представляли собой своего рода неприкосновенный государственный запас, использовавшийся только в случаях крайней необходимости.

Соломону также приписывается строительство царского дворца. Однако его местонахождение в Библии не указывается. Изучение планировки древних городов, найденных при раскопках в Сирии, а также сложившееся у археологов представление о иерусалимских фортификационных сооружениях периода первого храма позволили сделать вывод, что храм и дворец располагались рядом на горе Мориа и составляли ядро административного центра города.

Если в библейских книгах сооружение храма описано в мельчайших подробностях, то строительству дворца уделено гораздо меньше места. Сказано, что храм построен за семь лет, тогда как для возведения дворца понадобилось целых тринадцать лет. Это наводит на мысль, что по своим масштабам и величию царская резиденция превосходила жилище Бога. Действительно, по последним археологическим данным, Соломонов дворец был раза в три больше первого храма. В нем находился великолепный тронный зал с престолом из слоновой кости, где Соломон выносил свои мудрые решения, прославившие его в веках. Здесь он принимал высоких иноземных гостей, приносивших ему в дар «сосуды серебряные и сосуды золотые, и одежды, и оружие, и благовония, коней и мулов…».[21] Здесь произошла его встреча с легендарной царицей Савской. Возможно, именно здесь Соломон велел построить на полу хитроумное сооружение из стекла, которое провинциальная царица приняла за водную гладь, приподняла свои одежды, ступая по нему, и таким образом обнаружила недопустимый изъян своих ног — их изрядную волосатость. Большой эстет и ценитель женской красоты Соломон заставил царицу избавиться от этого недостатка прежде чем взял ее в жены. Воспользовавшись своим волшебным перстнем-печатью с изображением гексаграммы и начертанным на нем именем Бога, он заколдовал теплые воды источника на берегу Тивериадского озера, и царица Савская, окунувшись в них, вышла, как сказано в легенде, с гладкими и женственными ногами. Так человечество приобретало опыт косметического ухода за своим телом.

Надо сказать, что любвеобилие Соломона непосредственным образом отразилось на его строительной деятельности в Иерусалиме. Значительная часть царского дворца была отведена под покои его жен и наложниц. Если учесть, что мудрейший из царей, согласно библейским текстам, имел 700 жен и 300 наложниц, можно представить себе, что жилищный вопрос действительно требовал кардинального решения. Известно, что для наиболее важной из царских жен, дочери фараона, был построен отдельный дом. Остальные дамы тоже были окружены вниманием и заботой царственного супруга. На горе за пределами Иерусалима он воздвиг для них многочисленные языческие капища для отправления тех религиозных культов, к которым они принадлежали. Завидная веротерпимость древнееврейского монарха как будто предвосхитила разноликую многоконфессиональность современного Иерусалима. Однако у составителей Библии подобная широта взглядов не считалась добродетелью. Напротив, Соломон сурово порицается за то, что «уклонил сердце свое от Господа Бога Израилева».[22] Устами самого Всевышнего его царству предрекается гибель.

За тридцать три года Давидова правления в Иерусалиме и сорок лет царствования Соломона город достиг вершины своей столичной славы. Он стал признанным торговым центром на Ближнем Востоке, пользовавшимся известностью у купцов из Египта и Сирии. С ним вели торговлю ближайшие соседи Израильского царства финикийцы, а также далекая загадочная страна Офир.

Несмотря на свою славу мудрейшего из царей, Соломон, однако, не сумел приумножить и упрочить наследие, переданное ему Давидом. Его грандиозные строительные проекты и слишком расточительный образ жизни истощали государственную казну. Расплачиваться за долги приходилось в том числе и ранее завоеванными территориями. К тому же в северных израильских племенах, которые так никогда и не смирились с возвышением Давидова рода Иуды, росло недовольство тяжелыми податями, наложенными Иерусалимом, и особенно принудительной трудовой повинностью, которую ввел царь для осуществления строительных работ.

После смерти Соломона (между 930 и 920 г. до н. э.) его преемники уже не смогли сдержать нараставший сепаратизм Севера, и созданное Давидом государство распалось. Десять северных племен объединились в царство Израиль, столицей которого стала Самария, находившаяся севернее современного города Наблус. Иерусалим остался столицей небольшого южного царства Иудеи.

С распадом единого государства в истории израильского народа начинается период междоусобиц, военных поражений и религиозных конфликтов. Два маленьких государства, лежавшие на пути могущественных завоевателей древнего мира — Египта и Ассирии, — не могли защитить себя от превосходящих по силе врагов. Всего два столетия просуществовало Северное царство Израиля. В 721 г. до н. э. ассирийские армии стерли его с лица земли, депортировав большую часть населения. Ассирийская империя безвозвратно поглотила пленников, и след десяти израильских племен с тех пор затерялся в истории.

Иудея, однако, сумела сохранить свою целостность, хотя и в качестве зависимого от Ассирии государства-данника. Иерусалим, утративший былой столичный блеск и свое значение символа национально-религиозного единства народа, предстает перед нами в следующие столетия после смерти Соломона как центр периферийного вассального царства с чередой сменяющих друг друга на троне не слишком удачливых правителей. Среди них нет уже личностей масштаба Давида и Соломона, да и решать им приходится другую историческую задачу: подчиниться ли унизительному иностранному господству, но сохранить при этом свою национально-религиозную самобытность или сопротивляться до конца, рискуя потерять все.

Ассирийские завоеватели не только обложили иудейских царей тяжелыми податями, но, по обычаям Древнего Востока, заставили поклоняться в иерусалимском храме ассирийскому богу Ашшуру в знак его превосходства над богом побежденных израильтян. Иерусалимские жители поклонялись и другим языческим богам, в том числе финикийскому богу неба и плодородия Молоху, которому в особых случаях приносили человеческие жертвы. Его жертвенник был установлен на склоне Гинномской долины западнее Иерусалима. При царе Иосии, истреблявшем идолопоклонство, долина была превращена в городскую свалку. В гигиенических целях там постоянно горел огонь. Люди, испытывавшие ужас и отвращение к этому месту, видимо, стали отождествлять его с геенной огненной — символом вечного мучения.

Иудейские цари, исходя из политической конъюнктуры и личных пристрастий, либо поощряли идолопоклонство своих соплеменников, либо энергично боролись против осквернения своих религиозных святынь. В книгах Священного Писания поэтому они разделяются на праведных и нечестивых в зависимости от их преданности Богу праотцов. По иронии истории, нередко веротерпимость и склонность к компромиссам «нечестивых» царей не только обеспечивала народу мир, но и спасала его от истребления, тогда как воинственность «праведных» затягивала в разрушительные бури.

Показательны в этом отношении события, происходившие в период длительного (716–687 гг. до н. э.) правления в Иерусалиме Езекии, одного из наиболее «праведных» царей эпохи первого храма. Езекия изгнал из храма жрецов Ашшура и других языческих богов и вновь освятил его во имя Яхве. В пылу мятежных настроений он вознамерился вернуть Иудее независимость и прекратил выплату дани ассирийцам. Возмездие последовало незамедлительно. Ассирийский царь Синаххериб вторгся в Иудею, разрушая ее города и селения. Его летописец записал, что осаде подверглись 46 укрепленных городов и крепостей и бессчетное количество близлежащих селений, а сам царь Езекия оказался запертым в своей царской резиденции в Иерусалиме, как птица в клетке.[23] Только громадный выкуп, для выплаты которого пришлось снять золотые пластины с колонн и дверей храма и опустошить иерусалимскую казну, позволил Иудее избежать участи соплеменников из Северного царства.

Однако разорительный урок не пошел на пользу, и как только Синаххериб был отвлечен трудностями, возникшими в других частях его империи, Езекия восстал вновь. На сей раз ассирийские войска осадили Иерусалим с севера, приготовившись к штурму. Внезапно им был отдан приказ прекратить наступление и возвратиться в Месопотамию. Причина столь чудесного спасения Иерусалима остается исторической загадкой: то ли армия понадобилась для подавления восстания халдеев на юге Месопотамии, угрожавшего лишить власти царя Синаххериба, то ли в военном лагере вспыхнула эпидемия страшной бубонной чумы. Иудеи же были убеждены, что помощь Иерусалиму пришла свыше: «И случилось в ту ночь: пошел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот все тела мертвые».[24] Какова бы ни была причина, Синаххериб ушел из-под стен Иерусалима и больше не возвращался. Вскоре после этого Езекия умер, а его преемник поспешил умиротворить ассирийцев, возобновив выплату дани.

Внешние угрозы и поток беженцев из других областей Иудеи, особенно после разрушительного нашествия Синаххериба, стимулировали развитие Иерусалима. Новые жилые кварталы, возникавшие вне старых стен на холме города Давида и на склонах к западу от Храмовой горы, требовали укрепления и обустройства на случай вражеской осады. Поэтому предусмотрительный царь Езекия развернул в Иерусалиме крупное строительство. Он восстановил и усовершенствовал прежние оборонительные сооружения и возвел новую внешнюю стену.

Долгое время у ученых не было единого мнения относительно размеров Иерусалима в тот период. Только после 1967 г., когда израильские археологи начали вести интенсивные и планомерные раскопки в еврейском квартале и других частях Старого города, были обнаружены остатки стен и жилищ, свидетельствующие о том, что в VIII в. до н. э. Город разрастался в западном направлении. Современные израильские ученые считают, что в это время население Иерусалима составляло 8–9 тыс. человек и на его территории могло располагаться до 12 тыс. строений.[25]

Езекия позаботился и о решении одной из самых насущных для любого ближневосточного города проблем — о снабжении Иерусалима водой. Под склонами города Давида в горной породе был прорублен туннель длиной около 500 м, подводивший воды Гионского источника, находившегося за стенами города, к Силоамскому бассейну внутри города. С течением времени эта система водоснабжения вышла из употребления и о ее существовании никто не подозревал вплоть до конца XIX в., когда 16-летний иерусалимский подросток решил из любопытства обследовать сырой и грязный туннель. Пробираясь на ощупь в кромешной темноте, где-то в самой середине своего пути он почувствовал, что его пальцы скользят по выбитым на стене знакам. Так был обнаружен один из древнейших и самых длинных текстов на древнееврейском языке библейского периода. Силоамская надпись, хранящаяся теперь в Археологическом музее Стамбула, рассказывает о том, как шли навстречу друг другу с противоположных концов две группы рабочих, прорубавших туннель, как на последних этапах работы они ориентировались по голосам друг друга и как, наконец, встретились посредине. Так еще один библейский рассказ о строительстве водопровода в Иерусалиме приобрел вполне реальные очертания.

Итак, в период Иудейского царства Иерусалим был хоть и периферийным, но все же растущим и развивающимся городом. Конечно, даже в моменты наивысшего расцвета при царе Езекии, он едва ли мог сравниться с таким гигантом Древнего мира, как Вавилон, в 20 раз большим по площади, имевшим на своей территории свыше 40 храмов. Тем не менее, в Иерусалиме были свои богатые кварталы, где жили царские чиновники, купцы, влиятельные храмовые жрецы. Вокруг храма как центра иудейского религиозного культа складывалось многочисленное сословие священнослужителей. К концу периода первого храма Иерусалим, по существу, превратился в город-государство, обеспечивавшее безопасность прилегавших территорий Иудеи и управление ими.

Продолжался процесс сакрализации города. В Иерусалиме селились пророки — носители иудейской учености и мудрости. В их проповедях и пророчествах утверждалась святость Города и Храма. К концу VII столетия до н. э. окончательно формулируется закон о едином святилище, запрещавший жертвоприношения везде, кроме Иерусалима.[26] В культе Яхве выделялось его значение как Бога Израиля, почитание других богов порицалось как нарушение Завета с ним.

Вероятно, к этому периоду относится и становление трех главных еврейских праздников — Песах (Пасха), Шавуот и Суккот. В дни этих праздников, пока существовал храм, было принято совершать паломничество в Иерусалим. Два первых праздника приходятся на весну, третий — на осень, и истоки их следует искать в древних языческих обрядах, связанных с сезонными земледельческими работами.

В соответствии с еврейской религиозной традицией весенний праздник Песах установлен в память об исходе израильских колен из Египта. В праздник Шавуот, совпадающий по времени со сбором первого урожая, иудеи отмечают день вручения Моисею Торы на горе Синай. Суккот, приходящийся на осень, когда завершается земледельческий цикл, означает в буквальном переводе «кущи» и напоминает о жизни евреев в шатрах или шалашах во время скитаний по пустыне. Еврейский народ, живя в рассеянии, пронес через века все многообразные традиции этих праздничных дней, и в современном Израиле они отмечаются с большим размахом и с соблюдением многих древних традиций.

Конец относительному благополучию Иерусалима положила новая могучая сила Древнего мира — вознесшаяся Нововавилонская держава. Расправившись к концу VIII в. до н. э. со своими мощными соперниками Ассирией и Египтом, Вавилон начал утверждать свои права на вассальных территориях. Отказавшийся подчиниться новым властям Иерусалим был осажден в декабре 598 г. до н. э. вавилонской армией во главе с Навуходоносором II, и в марте следующего года город пал. Молодой царь Иехония, вся его семья, его военачальники и придворные были уведены в плен, и последним иудейским царем из рода Давида стал Седекия, назначенный завоевателями. Несколько лет продолжалась агония Иерусалима, лишенного своей знати, потерявшего часть храмовых сокровищ, унесенных в Вавилонию, погрязшего в политических раздорах и переживавшего экономический упадок. При первой попытке нового бунта вавилонская армия вернулась в Иудею, и на сей раз расправа с непокорным вассалом была беспощадной. В 586 г. до н. э., в месяц Ав по еврейскому календарю, в самый разгар лета вавилонцы захватили Иерусалим и до основания разрушили его. «И сожгли дом Божий, и разрушили стену Иерусалима, и все чертоги его сожгли огнем, и все драгоценности его истребили».[27] Царь Седекия, пытавшийся бежать, был пойман, ослеплен и взят в плен. Тысячи иудеев, попавших в плен, были депортированы и расселены в Месопотамии и других землях, принадлежавших Навуходоносору II.

«Вавилонским пленением» завершился период первого храма в истории Иерусалима. Конечно, жизнь в Иудее, ставшей провинцией Нововавилонской империи, не прекратилась, несмотря на то, что она лишилась 10 % своего населения. Ее правителем был назначен местный житель Годолия. Однако 500-летняя история Иерусалима как государственной столицы, центра политической и религиозной жизни народа, города, связанного с Давидовой династией, была прервана. У изгнанников с возрождением Иерусалима связывались мечты об избавлении из плена и возвращении на родину.

* * *

Прошло несколько десятилетий после разрушения первого храма, и судьба Иерусалима вновь оказалась зависимой от игры великих империй Древнего мира. Нововавилонская империя пала под натиском более молодого и жизнеспособного государства персов. Персидский царь Кир II предоставил своим подданным определенную автономию в политических вопросах и в религиозной сфере, считая, что так он сможет эффективнее и с меньшими затратами поддерживать порядок в империи. Для его царствования характерно восстановление ряда разрушенных в предыдущий период ассирийских святилищ. В 538 г. до н. э. Кир II «повелел объявить по всему царству своему», что евреям разрешается вернуться в Иудею и восстановить в Иерусалиме разрушенный храм. На протяжении ста лет волна за волной изгнанники возвращались на родину, неся в себе опыт объединяющей силы веры и традиций, полученный за годы жизни на чужбине.

Одна из первых групп иммигрантов во главе с потомком рода Давида Зоровавелем, на короткое время ставшим правителем Иерусалима, принялась за восстановление храма. Персы, проявив редкое для завоевателей всех времен великодушие, не только финансировали строительство, но и вернули захваченные вавилонской армией сокровища храма. Только бесследно исчез ковчег Завета — главная иудейская святыня, символ абсолютного и непостижимого величия Творца. Восстановительные работы, однако, даже отдаленно не напоминали того размаха и блеска, с которым строился храм Соломона: разоренная Иудея не могла позволить себе излишней роскоши. Видимо, новая постройка настолько разительно отличалась от первого храма, что «…старики, которые видели прежний храм, при основании этого храма пред глазами их, плакали громко…».[28]

Ни один источник не донес до нас описания внешнего вида второго храма, построенного вернувшимися из Вавилонии. Но есть надежда, что археологам удастся устранить этот пробел. В недавнее время при раскопках одного из холмов близ г. Шхема (Наблус), древнего центра Самарии, были обнаружены остатки стен и алтаря, датированные периодом возвращения из Вавилонского плена. Возможно, эта находка имеет отношение к истории, о которой повествует историк Иосиф Флавий.[29] Согласно его рассказу сын иерусалимского первосвященника Манассия женился на дочери вождя самаритян Санаваллета. Манассия нарушил установленные после возвращения из Вавилона строгие правила, запрещавшие служителям культа брать в жены иноверок, за что был изгнан из Иерусалима. Санаваллет, исходя из своих политических интересов, повелел построить для него в Шхеме храм по образцу и подобию иерусалимского. Как полагают археологи, части именно этого храма открылись им под развалинами византийской церкви в Шхеме.

Второй храм был освящен в 515 г. до н. э. В масштабах огромной империи персов, простиравшейся от берегов Средиземного и Черного морей до Индии, это событие не вызвало сколь-либо значительного резонанса. Маленькая далекая Иудея, ставшая частью одной из 20 персидских сатрапий,[30] мало интересовала центральные власти. Однако для евреев восстановление храма стало важной вехой в духовной и политической жизни. Они вновь обрели центр своей веры и национальной самобытности в стране предков, в Святом городе Иерусалиме.

Касаясь литургии во втором храме, мы вновь попадаем в область споров и противоречивых суждений. Так, английский историк К. Армстронг склонна считать, что один из самых важных еврейских религиозных праздников Йом Кипур — День искупления, или Судный день — возник именно в поствавилонский период. Он отражал осознанную потребность «вавилонских изгнанников» в покаянии за своих грехи, послужившие причиной разрушения Иерусалима и утраты ковчега Завета[31] Раз в год в этот день первосвященник входил в Святая Святых храма и обращался от имени народа к Всевышнему с торжественной молитвой о всепрощении. Затем он приносил в жертву двух козлов, один из которых предназначался Богу, а другой — Азазелу (злому духу пустыни). Первое животное полагалось приносить в жертву в храме, а над вторым первосвященник исповедовал грехи народа, и затем его уводили в пустыню и, согласно еврейскому преданию, сбрасывали с высокой скалы. Сторонники более раннего происхождения этого праздника утверждают, что уже в глубокой древности у кочевых народов Востока сложились представления об искуплении грехов именно посредством возложения их на «козла отпущения». Они считают поэтому, что ритуалы Йом Кипур исполнялись еще в период пребывания колен Израилевых во главе с Моисеем в пустыне, а затем стали частью литургической практики уже в первом иудейском храме.

С течением времени метафорический образ «козла отпущения» вошел во многие языки, обозначая как отдельные личности, так и целые народы, на которых люди, во все эпохи искавшие оправдание собственных неудач и ошибок во внешнем мире, возлагали вину за все беды. Нередко на протяжении истории сами евреи оказывались в этой трагической роли.

* * *

Первосвященники второго храма, пользуясь предоставленной персами автономией, сосредоточили в своих руках духовную и светскую власть и получили привилегии для всех служителей храма в виде освобождения от имперских налогов. С возрождением нормальных коммерческих связей иерусалимский храм, как и ряд других культовых святилищ в Персидской империи, приобрел право чеканить собственные монеты. Причем, несмотря на старательные усилия иерусалимской теократии оградиться от всяких языческих влияний, на обеих сторонах монеты воспроизводилась эллинская символика в подражание афинским драхмам — «твердой» валюте той эпохи. И лишь выбитые на монетах древнееврейские буквы, обозначавшие название провинции Иудеи, свидетельствовали о месте их выпуска.

* * *

Восстановление и укрепление Иерусалима было встречено враждебно его ближайшими соседями самаритянами и аммонитянами. Город постоянно находился под угрозой грабительских набегов и разрушений, его пришедшие в упадок укрепления не могли защитить жителей. В этих исторических обстоятельствах на сцене появляется еще один великий строитель и преобразователь гражданской и духовной жизни Иерусалима — Неемия. Библейская хроника сохранила для нас подробнейший отчет о его деятельности на протяжении двадцати лет, изложенный от его собственного имени (Книга Неемии). Неемия занимал высокое положение при дворе персидского царя Артаксеркса I, и ему удалось убедить монарха в необходимости восстановления стен Иерусалима и заручиться монаршей помощью в обеспечении строительными материалами.

Прибыв в Иерусалим около 440 г. до н. э., Неемия сразу же приступил к выполнению задуманного проекта. Он, видимо, обладал незаурядными организаторскими способностями, т. к. сумел вовлечь в строительные работы все слои населения города и близлежащих территорий: священнослужители возводили укрепления вокруг Храмовой горы, ремесленники и торговцы работали на тех участках, которые прилегали к их жилищам и мастерским, потомственные хранители ключей от города восстанавливали разрушенные ворота. Постоянно опасаясь вражеских вылазок, строители «одною рукою производили работу, а другою держали копье».[32] Тем не менее, стена была завершена, можно сказать, в рекордно короткие сроки — за 52 дня.

Археологам удалось лишь частично определить те описанные в Библии места, по которым проходила стена Неемии. Однако ясно одно: в V в. до н. э. возрождавшийся Иерусалим занимал значительно меньшую площадь, чем в период первого храма. Фактически город вернулся в границы, существовавшие пятью столетиями ранее, во времена Соломона. Стены, как и тогда, окружали только Храмовую гору и город Давида.

Обеспечив хоть какую-то безопасность города за счет реконструкции стен и ворот, которые закрывались на ночь, Неемия предпринял ряд шагов по реорганизации общественной жизни. Столица все еще была в запустении. По словам самого Неемии: «…город был пространен и велик, а народа в нем было немного, и домы не были построены».[33] По его распоряжению каждый десятый житель Иудеи, избранный по жребию, должен был переселиться вместе со своей семьей в Иерусалим. Во владение Иерусалима переходили также все близлежащие земли в соответствии с территориальным делением, существовавшим до Вавилонского плена. При Неемии была упорядочена выплата десятинного налога храму, обеспечивавшего существование всех служителей культа, введен строгий запрет на торговлю, нарушавшую Субботу, запрещены были и смешанные браки. Укрепленный Иерусалим с населением около 15 тыс. человек[34] постепенно возрождался как центр самоуправления гражданско-храмовой общины в Иудее.

На этих сведениях, относящихся к V–IV вв. до н. э., ветхозаветное повествование об истории Иудеи и судьбе Иерусалима фактически обрывается. Вплоть до II в. до н. э., то есть до хасмонейского периода, подробно отраженного в Книгах Маккавеев, мало что известно о жизни в Иерусалиме. Между тем, за это время на ближневосточной арене произошли существенные изменения. До сих пор преобладающую роль в развитии Иерусалима играли восточные цивилизации: город был сферой влияния поочередно сменявших друг друга Египетской, Ассирийской, Нововавилонской, Персидской империй; культурные элементы, привнесенные финикийцами, также имели восточное происхождение. С конца IV в. до н. э., когда Александр Македонский одержал победу над персами и покорил их бывшие владения Сирию и Египет, в Иерусалим проникает культура средиземноморского мира, постепенно превращаясь в доминирующий цивилизационный фактор на целое тысячелетие, вплоть до арабского завоевания в VII в. н. э.

С установлением греческого господства Иерусалиму и всему иудейскому народу был брошен своеобразный культурно-исторический вызов. Греческий язык, занявший господствующие позиции на обширных территориях, завоеванных Александром Македонским, стал языком международного и делового общения. Без него не могли обходиться в своей коммерческой деятельности и иудейские купцы. Народ, привыкший считать, что вся человеческая мудрость сосредоточена в Моисеевых законах и Книгах пророков, изучая греческий язык, приобщался к великим сокровищам эллинской литературы и философии. Перед ним открывалась заманчивая притягательность греческой культуры и образа жизни, а целенаправленная эллинизация восточных провинций, проводившаяся греческими правителями, обеспечивала доступность плодов чужой цивилизации для широких масс. Выживание еврейского народа теперь зависело от того, сумеет ли он противопоставить соблазнам великих язычников свою монотеистическую веру с вытекающим из нее традиционно-обрядовым и этическим кодексом национального существования.

Двойственное восприятие иудеями мощного культурного натиска с Запада нашло интересное отражение в сложившейся позже еврейской легенде о посещении Иерусалима Александром Македонским. Нет никаких документальных свидетельств, подтверждающих, что великий завоеватель побывал в Иерусалиме, кроме записи Иосифа Флавия в «Иудейских древностях».[35] Историк излагает красивое предание о том, что Александр на пути в Египет якобы отклонился от своего маршрута и побывал в иудейской столице, где ему навстречу вышел первосвященник в головном уборе с начертанным на нем именем Яхве. Увидев его, Александр распростерся на земле и вознес молитвы Богу Израиля, а затем вошел в город и принес жертвы в храме. Почтительное отношение к чужому божеству объяснялось тем, что царь будто бы узнал в иудейском первосвященнике старца, являвшегося ему в видении и благословившего на предпринятый поход в Азию. Этот миф отражает понятное желание маленького периферийного народа приобщиться к историческим деяниям одного из крупнейших полководцев древности и в то же время продемонстрировать всевластие могущественного Бога Яхве.

В Иерусалиме новые культурные веяния привели к важным социальным последствиям. Общество постепенно разделялось на две группы, в меньшую из которых входили богатые аристократы, быстро усваивавшие эллинский образ жизни, в то время как большинство бедных людей и наиболее набожные, традиционалистские круги упорно сопротивлялись эллинизации. Пока около ста лет (301–200 гг. до н. э.) Палестиной правили Птолемеи (греческая династия, утвердившаяся в Египте после распада империи Александра Македонского), между этими двумя группами сохранялись хоть и напряженные, но все же не перераставшие в насильственные формы отношения. Греческие правители не принуждали иудеев нарушать свои обычаи, а тем из них, кто служил в Птолемеевой армии, разрешалось даже соблюдать Субботу — одно из древнейших установлений в иудаизме — и не участвовать в жертвоприношениях богам языческого пантеона.

Иерусалим в отличие от Газы или Самарии не был превращен в греческий полис. Храмовые священнослужители пристально следили за сохранением традиционного иудейского образа жизни в городе. Как и прежде, при персах, во главе народа стоял этнарх, первосвященник храма, осуществлявший управление с помощью совета старейшин в соответствии с традиционными ритуальными законами Священного Писания.

Греческое давление на Иудею значительно усилилось после перехода Палестины в начале II в. до н. э. под контроль Селевкидов — другой греческой династии, правившей в Сирии и постоянно враждовавшей с Птолемеями за господство на Ближнем Востоке. Вот тогда перед иудеями встала реальная угроза растворения их национальной самобытности в доминирующей эллинской культуре. В Иерусалиме даже высшие служители храма попадали под обаяние эллинских обычаев. Автор Первой книги Маккавеев саркастически отмечает, что языческие атлетические соревнования вызывали столь большой интерес, что священники буквально пренебрегали своими ритуальными обязанностями ради присутствия на играх в городском гимнасиуме.[36]

В то же время деятельность проэллинских кругов, желавших обустроить Иерусалим в соответствии с греческими стандартами, способствовала расширению города, возникновению новых жилых кварталов в районе так называемого Верхнего города.[37] В распоряжении археологов оказалось немного материальных свидетельств архитектуры этого периода, т. к. большая часть зданий была снесена и разрушена при возведении Иродом Великим своих монументальных построек. Раскопки, однако, подтверждают, что Верхний город застраивался преимущественно зданиями в эллинском стиле, причем помимо жилых домов здесь были и типичные для греческого города гимнасиумы с прилегающими к ним двориками, обнесенными колоннадой.

Во время правления селевкидского царя Антиоха IV (175–163 гг. до н. э.), присвоившего себе имя Епифана, что значит «явленный бог», угроза разрушения иудейской религиозной традиции становится особенно ощутимой. Этот царь, ревностный поборник греческих культов, усматривал в строптивой самобытности иудеев опасность для политического единства своего государства, находившегося в постоянной конфронтации с окружающими соседями. Соблазнительной была и идея пополнения истощенной войнами и обремененной долгами царской казны за счет богатств, скопившихся в иерусалимском храме. В храм поступали щедрые пожертвования от состоятельных иудеев, разбогатевших в предыдущие спокойные десятилетия правления Птолемеев, а также от многочисленных иудейских общин из-за рубежа. Исправно собирался установленный еще Нехемией храмовый налог. Храмовая казна исполняла функции банка, куда население помещало свои сбережения.

В неукротимом стремлении переломить непокорных иудеев Антиох IV начал наступление на них с назначения на первую государственную должность первосвященника Ясона, известного своими проэллинскими настроениями. По праву рождения этот человек принадлежал к высшим кругам жреческой элиты, но даже его имя — эллинизированный вариант еврейского Йошуа — говорило о его истинных симпатиях. В его намерения входило превращение Иерусалима в настоящий греческий полис, и он обещал царю переименовать город в Антиохию.

В тихом жилом квартале современного Иерусалима на улице Альфази возвышается небольшая каменная пирамида в эллинском стиле, которую считают фамильной усыпальницей рода Ясонов. Один из красивейших и древнейших памятников Иерусалима свидетельствует о том, что греческий архитектурный канон проникал во все сферы. По традиции иудеи хоронили своих умерших в выбитых в скальной породе пещерах, которые редко украшались снаружи. Это же необычное сооружение, совершенно неожиданно соседствующее с современными жилыми домами, через века являет собой вызов традиции предков и одновременно укор тем, кто в глубокой древности нарушал обычаи отцов.

Первосвященник Ясон, несмотря на свои прогреческие симпатии, все же отказался осквернить храм и отдать селевкидскому правителю священные сокровища. За несговорчивость он поплатился своей высокой должностью, и на его место был назначен более покладистый первосвященник Менелай, который незамедлительно выполнил все требования Антиоха.

Бесцеремонное обращение с иудейскими святынями со стороны Менелая, не принадлежавшего, помимо всего прочего, к священническому роду и, следовательно, не имевшего права занимать высшую административную и духовную должность, переполнило чашу возмущения ортодоксальных иудеев. В Иерусалиме начался мятеж. Для усмирения бунтовщиков антиохийские власти разместили гарнизон вооруженных наемников в иерусалимской крепости Акра, которая, по предположениям археологов, примыкала к юго-восточной оконечности Храмовой горы.

Антиох IV, разъяренный непокорностью иудеев, обрушил на них жестокие религиозные преследования, уничтожая тех, кто не желал отречься от веры отцов, сжигая священные рукописи, принуждая иудеев принимать участие в языческих ритуалах. Как страшное предзнаменование будущего уничтожения Иерусалима римлянами, как предтеча римских алтарей во славу Юпитера и Венеры, возведенных на месте иудейских святынь через три столетия, в храме была водружена статуя Зевса-громовержца. Языческий бог в Святая Святых, где когда-то стоял ковчег Завета и которая предназначалась для обитания Духа Божия на земле, — это был нестерпимо тяжелый удар по иудейскому благочестию.

В ответ вся Иудея восстала, и во главе народа встал священник Маттатия из рода Хасмонеев со своими пятью сыновьями. Позже одному из братьев — Иуде — было дано имя Маккавей (Макаби), что значит «молот», и многолетняя война иудеев против сирийцев так и вошла в историю под названием восстания Маккавеев.

Недолго торжествовали олимпийские боги в Иерусалиме. В 164 г. до н. э., всего через несколько лет после того, как Антиох IV совершил осквернение храма, Храмовая гора была очищена от всех языческих символов. В честь победы Маккавеев над Селевкидами был установлен праздник Ханука, приходящийся на ноябрь—декабрь месяц в зависимости от лунного календаря, по которому у иудеев рассчитывается весь годичный цикл. Народное предание гласит, что в храме нашелся лишь один кувшин с чистым, не оскверненным елеем, которого должно было едва хватить для светильников на один день. Но свершилось чудо: масло не иссякало в течение восьми дней. В память о том, как в те далекие времена в храме вновь был зажжен священный светильник, евреи в Израиле и во всем мире ежегодно в течение восьми праздничных дней зажигают свечи в специальном ханукальном подсвечнике.

Маккавеи заключили с Селевкидами договор, обеспечивавший иудеям религиозную свободу и восстанавливавший их политическую автономию. Однако понадобилось еще более двух десятилетий борьбы, прежде чем иностранный гарнизон был окончательно изгнан из Иерусалима, крепость Акра как символ иностранного владычества разрушена до основания и после 400-летнего перерыва восстановлена государственная независимость Иудеи. На большом народном собрании, названном «кнессет» (теперь так называется израильский парламент), последний из оставшихся в живых братьев Маккавеев Симон был избран этнархом. Так было положено начало Хасмонейской династии, правившей в Иерусалиме около 100 лет и восстановившей Иудейское царство почти в тех же границах, как оно существовало при Давиде и Соломоне.

С обретением независимости Иерусалим вновь вступил в период расцвета. Во время Хасмонейского царства в нем проживало уже 30 тыс. человек. Выстроенная Хасмонеями стена охватывала в пять раз большую площадь, чем стена, построенная вернувшимися из вавилонского плена. Ученые предполагают, что именно в это время были произведены важные усовершенствования на Храмовой горе: срыв природную вершину холма, древние строители создали искусственное квадратное плато размером 250 х 250 м, которое в дальнейшем было использовано Иродом Великим как основа в его грандиозной реконструкции всего комплекса.

За внешне благополучным развитием Иерусалима в хасмонейскую эпоху стояла беспокойная и противоречивая действительность с бурными политическими и религиозными событиями. Потомки братьев Маккавеев оказались деспотичными и жестокими правителями, не слишком считавшимися с нравственными принципами, установленными заповедями Господними. Действуя с необыкновенной агрессивностью, они принялись распространять иудейскую веру на вновь завоеванных территориях (в Идумее, Самарии). Восстание Маккавеев, преследовавшее цель возвращения иудеям религиозной свободы, обернулось нередким в истории человечества парадоксом: победители установили крайне нетерпимый режим, отвергавший право своих подданных на свободный выбор вероисповедания.

Во внутренних делах правление Хасмонеев также отличалось произволом и насилием. Они пренебрежительно относились к традиционным установкам религиозной и светской жизни иудеев, злоупотребляли услугами военных наемников при проведении внутренней и внешней политики. Особое возмущение народа вызвало то, что дом Хасмонеев присвоил себе царский титул, который по иудейским законам мог принадлежать только представителям рода Давида.

В конце II–I вв. до н. э. в иудейском обществе происходил важный процесс размежевания религиозно-политических сил, в основе которого лежала усилившаяся социально-экономическая поляризация. Иерусалимская богатая аристократия, в основном составлявшая иерархию храмовых священнослужителей и являвшаяся главной опорой хасмонейского режима, стала именоваться саддукеями.[38] Их противники, знатоки и толкователи Торы, происходившие из менее состоятельных, в основном сельских слоев населения и возглавившие оппозицию хасмонейским правителям, образовали братство или общину фарисеев.[39] В дальнейшем саддукеи и фарисеи сыграли важную роль в судьбе Иисуса из Назарета, а также в жизни его учеников и последователей после его распятия и чудесного Воскресения. Конфликт между благочестивыми фарисеями и прагматичными саддукеями способствовал возникновению той атмосферы духовного поиска моральных основ, приближающих человека к Богу, которая не могла не повлиять на формирование идей нового учения. Фарисейские мудрецы, например, по-новому трактовали ряд эсхатологических проблем: в противоположность саддукеям они верили в бессмертие души и в воскресение из мертвых перед наступлением Царства Божия, что отразилось на представлениях ранних христиан о посмертной участи человека.

Картину религиозно-философских исканий этой поры дополняла секта ессеев, фанатично следовавшая всем письменным и устным правилам иудейской веры. Ессеи покинули Иерусалим, считая его средоточием порока и неправедности, и переселились в дикую, пустынную местность вблизи Мертвого моря, создав там свою общину, похожую на монашеский орден. Благодаря одной из самых сенсационных находок ХХ в. — древним рукописям, обнаруженным в 1947 г. в пещерах пустынных гор близ селения Кумран неподалеку от когда-то существовавшего здесь поселения ессеев, — сегодня известны многие подробности их аскетического быта, проникнутого благочестивым ожиданием скорого прихода Мессии. В учении ессеев, в обрядовой стороне их жизни много параллелей с идеями и установлениями, содержащимися в Евангелиях, что заставляет ученых задумываться о связях Иисуса Христа с этой мессианской общиной.

Иерусалим оставался главной ареной, на которой разворачивались общественно-политические события: здесь находились фарисейские училища по изучению Торы, здесь велись диспуты между идейными противниками. Здесь же нашли свою мученическую смерть 800 фарисеев — участников восстания против хасмонейского царя Александра Янная (103—76 гг. до н. э.). Царь привез их в столицу, где они были распяты на глазах объятых ужасом граждан, впервые увидевших столь варварскую казнь.

Последние представители хасмонейского рода — два брата Гиркан II и Аристобул II — не смогли поделить власть и затеяли междоусобную войну за престолонаследие. Ни один из них не смог одержать верх, и тогда они обратились за посредничеством к римлянам, чья империя к тому времени уже простиралась от Испании до Сирии. Это решение имело роковые последствия для Иудеи: римский полководец Помпей, находившийся со своими легионами в Сирии, не собирался продвигаться в небогатую Иудею, не сулившую римским солдатам обильной добычи. Однако нельзя было и упускать представившийся случай для установления контроля над отдаленной ближневосточной страной. Сначала Помпей назначил правителем Гиркана, показавшегося ему более сговорчивым, но Аристобул поднял мятеж в Иерусалиме и захватил Храмовую гору. Это-то и послужило поводом для наступления римлян, которые осадили Иерусалим в 63 г. до н. э.

По свидетельствам историков, хорошо известно, что ревностное благочестие осажденных сыграло на руку римлянам: пока иудеи молились, приносили жертвы и соблюдали субботние предписания, завоеватели без помех строили насыпи и готовили стенобитные орудия для штурма. Взяв Храмовую гору — последний оплот иерусалимского сопротивления — римляне, по утверждению Иосифа Флавия, уничтожили 12 тыс. иудеев.[40]

Снедаемые любопытством и жаждой наживы, они ворвались в храм в надежде увидеть, наконец, необыкновенное божество с золотой ослиной головой, о котором ходило столько слухов. Однако, к их разочарованию, Святая Святых оказалась совершенно пустым помещением. Правда, в казне храма хранились немалые богатства, но по распоряжению Помпея римляне не тронули их. С государства была взыскана контрибуция в размере 10 тыс. талантов.[41]

С завоеванием Иерусалима римлянами независимой иудейской монархии фактически пришел конец. Расчлененная на несколько административных единиц, Иудея официально стала частью Римской империи и вошла в состав провинции Сирия. Хотя Гиркан II сохранил титул этнарха, реальная власть в Иерусалиме перешла в руки энергичного ставленника римлян, идумейского князька по имени Антипатр, пользовавшегося покровительством Юлия Цезаря. Антипатр и его сын Ирод положили начало новой династии, правившей в Иудее около ста лет, пока следовавшие одно за другим восстания против римлян не привели к крушению нации, столицы и храма.

Пожалуй, трудно найти в иудейской истории более противоречивую фигуру, чем Ирод Великий. Иудеи ненавидели его за жестокость и вероломство, за то, что, не имея ни капли еврейской крови — он происходил из идумейской семьи, принявшей иудейскую веру, — он узурпировал власть и на протяжении 33 лет деспотично правил страной. Он превратил первосвященников в своих политических назначенцев, смещая их по своему усмотрению, хотя, по древнему обычаю, эта должность являлась пожизненной. Он строил храмы в честь греческих и римских богов и насаждал чуждую греко-римскую культуру, идеи и обычаи. Комплекс узурпатора, живущего в вечном страхе перед заговорами и восстаниями, не давал покоя Ироду. По малейшему подозрению или доносу он казнил ближайших друзей и родственников, не пожалел ни любимую жену — хасмонейскую царевну Мириамну, ни двух своих сыновей от нее. Даже на смертном одре, невероятно страдая от мучивших его тяжелых недугов, он приказал казнить своего старшего сына Антипатра. В народе говорили: «Лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном», — намекая на безжалостное отношение царя к своей семье.

Ненависть к жестокому царю — ставленнику языческого Рима была унаследована и христианами и затем канонизирована в евангельском эпизоде об избиении младенцев в Вифлееме,[42] историческая достоверность которого, правда, ставится под сомнение многими исследователями.[43] Даже в русский язык имя Ирода вошло как нарицательное обозначение отъявленного злодея.

И все же Ирод проявил себя как один из самых одаренных и удачливых правителей за всю историю Иудеи. Его политическое чутье и гибкость в отношениях с римской властью создали ему репутацию надежного и преданного вассала, что, в свою очередь, позволяло добиваться налоговых послаблений и свободы вероисповедания для иудеев. Он укрепил внешнюю безопасность и порядок внутри страны, заручился поддержкой иудейских общин за ее пределами. Самым впечатляющим его деянием стали строительные проекты, и прежде всего грандиозная реконструкция Иерусалима. Возможно, именно благодаря этому он и вошел в историю как Ирод Великий.

По величию и размаху проведенных в Иерусалиме преобразований из всех иудейских царей Ирод сравним только с царем Соломоном. Но со времен Соломона не сохранилось ни одного камешка в подтверждение библейского рассказа о созидательных подвигах легендарного царя. Материальные же свидетельства эпохи Ирода, удостоверяющие реальность описанного Иосифом Флавием Иерусалима, встречаются на каждом шагу. Самое наглядное из них — Стена Плача, которая является ничем иным, как западной частью опорной стены, поддерживавшей искусственно расширенную платформу Храмовой горы.

В основании Стены Плача лежат огромные каменные плиты с характерным желобом по краям, по которому специалисты устанавливают их принадлежность к иродианскому периоду. Когда-то кладка из этих блоков, настолько тесно пригнанных друг к другу, что и две тысячи лет спустя между ними не проходит даже лезвие ножа, доходила до самого верха. Продолжение этой стены, уходящей в северном направлении, было многие века похоронено под слоями городских построек. В XIX в. до этих сооружений добрались первые исследователи подземного Иерусалима Ч. Вильсон и Ч. Уоррен, но только после 1967 г., когда Старый город перешел под контроль Израиля, Иродово сооружение было возрождено из небытия. Теперь прямо под мусульманским кварталом Старого города, вплотную прилегающим к Храмовой горе, создан археологический музей, называемый туннелем Западной стены, или туннелем Хасмонеев. Вдоль стены из массивных каменных глыб до 300 т весом идет узенький проход, в котором едва могут разойтись два человека. Надо напрячь все свое воображение, чтобы в этом влажном и душном подземелье, пропитанном тяжелыми канализационными испарениями, узнать тянувшуюся вдоль Храмовой горы оживленную городскую улицу с рядами лавочек, с акведуками и цистернами для воды. На нее же выходило четыре из построенных Иродом прохода на священную гору.

Расширение южной части платформы потребовало от иродианских строителей самых напряженных инженерных усилий. В соответствии с рельефом местности юго-восточный угол опорной стены должен был подниматься над скальной породой более чем на 40 м. Для того чтобы обеспечить устойчивость такой грандиозной конструкции, древние мастера возвели под ней ряды арочных опорных сводов, сохранившиеся до наших дней. С ходом времени эти подземные сооружения стали называть Соломоновыми конюшнями, хотя к легендарному царю Соломону они не имеют никакого отношения. Историкам известно, что конюшни здесь действительно были, но только уже в XII в. н. э., когда Иерусалимом завладели крестоносцы, державшие в просторных подземных залах своих лошадей.

В археологическом парке, примыкающем к южной стене, есть прекрасно восстановленный широкий каскад ступеней, ведших когда-то из расположенного уровнем ниже города Давида к одним из шести ворот в стене, окружавшей храмовую платформу. Пожалуй, в этом месте, как нигде в Старом городе, ощущается величие сооружения Ирода, дух эпохи. Здесь нет толп туристов и паломников, рыночная суета торговых улиц не отвлекает от погружения во время, а окружающая древние камни завораживающая аура уносит на тысячелетия назад. И вот уже чудится, что по белокаменным ступеням поднимаются бесконечные вереницы иудеев, стремящихся в храм. Среди них и юная Дева Мария со своим первенцем на руках, пришедшая вместе с Иосифом исполнить важное религиозное установление. По иудейским правилам, родившая женщина должна была пройти в храме обряд очищения через 40 дней после родов, если новорожденный был мальчиком (если рождалась девочка, требовалось выждать в два раза больше времени). Очищение совершалось после того как священнослужитель в храме приносил в жертву двух голубей, переданных ему родителями. Кроме того, по закону, независимо от пола младенца, первенец семьи принадлежал богу Яхве, и родителям предписывалось внести за него своеобразный выкуп: либо принести в жертву годовалого ягненка, либо уплатить в храмовую казну 5 шекелей. Скромному плотнику Иосифу нужно было трудиться 20 дней, чтобы заработать такую сумму[44]

В то время когда Мария и Иосиф впервые принесли младенца Иисуса на Храмовую гору, на месте скромного святилища, возведенного шестью веками раньше вернувшимися из вавилонского плена иудеями, уже возвышалось роскошное строение, облицованное белым мрамором и отделанное золотыми украшениями. На его строительство, начатое примерно около 20 г. до н. э., понадобилось, по утверждению Иосифа Флавия, год и пять месяцев, в то время как работы на Храмовой горе в целом продолжались еще несколько десятилетий после смерти Ирода в 4 г. до н. э. и были завершены только накануне иудейской войны в 64 г. н. э. Однако уже при жизни Ирода его созидательное рвение принесло Иерусалиму славу одного из самых великолепных городов на Ближнем Востоке. Даже еврейские мудрецы, которых вряд ли можно отнести к почитателям неистового идумейца, говорили о построенном им храме: «Кто не видел дома Ирода, тот вообще не видел красивого здания».

В произведениях Иосифа Флавия, в текстах Евангелий и Талмуда о храме, построенном Иродом, сохранились хоть и фрагментарные, но заслуживающие доверия сведения. На основании этих описаний, а также археологических данных, полученных израильскими учеными в последние десятилетия, в Иерусалиме на территории одной из гостиниц была создана подробная модель пятидесятикратно уменьшенных храма и города середины первого столетия нашей эры. Ее можно назвать одной из научных гипотез, так как положение многих построек и самой городской стены в то время не выяснено до конца. Но сам храм и Храмовая гора вызывают меньше всего разногласий в среде ученых, поэтому эту часть модели можно использовать как наглядное пособие при описании иудейской святыни.

Во времена Ирода в Римской империи были приняты определенные архитектурные каноны при строительстве храмов в честь цезарей или цезариумов. Это были большие комплексы, в центре которых располагался храм, окруженный колоннадой. Именно эту архитектурную планировку Ирод как большой поклонник греко-римской культуры воспроизвел на Храмовой горе. Крытая колоннада располагалась вдоль четырех сторон Храмовой горы, а все пространство, прилегающее к ней за пределами непосредственно святилища, называлось двором язычников, так как сюда допускались не только евреи, но и иностранцы. Под сенью колоннады, защищавшей от изнурительного ближневосточного солнца, протекала своя, особая жизнь: здесь находили пристанище многочисленные паломники со всех концов страны, здесь велись религиозные диспуты между учеными-книжниками. Вероятно, родители 12-летнего Иисуса, самовольно оставшегося в Иерусалиме после праздничных торжеств, обнаружили его именно в колоннаде, «сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их»[45]

Южная часть, носившая название Царской колоннады, служила своеобразным торговым центром. Здесь располагались торговцы голубями и другими товарами, необходимыми для выполнения храмовых обрядов. У менял можно было обменять римские динарии, аттические драхмы, монеты из Малой Азии и Египта на «священные» шекели, которые единственные принимались в храмовую казну. Евангельский эпизод с изгнанием Иисусом менял и торговцев из храма скорее всего связан именно с Царской колоннадой.

Территория самого храма, располагающегося в центральной части холма и обращенного входом на восток, была огорожена дополнительной стеной. По ее периметру выбитые в камне надписи на латинском и греческом языках, фрагменты которых дошли до наших дней, предупреждали иноверцев, что вход в пределы храма карается смертью. Внутреннее устройство второго храма ничем не отличалось от святилища, построенного царем Соломоном; он только был значительно выше и просторнее своего древнего предшественника. Богатые золотые украшения являлись пожертвованиями от евреев Иудеи и диаспоры. Золотые и серебряные пластины, которыми были отделаны огромные двери храма, белый мрамор коринфских колонн, поддерживавших здание, придавали всему сооружение, блиставшему в лучах иерусалимского солнца, ослепительно великолепный вид. Издали казалось, по словам Иосифа Флавия, что вершина горы покрыта снегом. Тем не менее, некоторые раввины считали, что Божественный Дух так никогда и не признал его своей обителью.

Ядром города по-прежнему оставались Верхний и Нижний город. В древнейшей части Иерусалима, под южной стеной Храмовой горы, согласно описанию Иосифа Флавия, находился административный центр, несколько дворцов, принадлежавших знатным семьям, и ипподром. Однако никаких археологических подтверждений этому так и не было обнаружено. Зато с полной определенностью можно сказать, что в Верхнем городе, на холме, отделенном от Храмовой горы долиной Тиропейон, находился, как и сегодня, самый богатый городской квартал. Во время войн 1948 г. и 1967 г. расположенный в этой части еврейский квартал был почти полностью разрушен и только благодаря этому, как это ни кощунственно звучит, археологи получили редкую в Старом городе возможность тщательно изучить скопившиеся здесь исторические напластования.

В 1967 г., когда строители начали возводить на месте руин новый еврейский квартал в стиле модерн, который и ныне разительно контрастирует с обветшавшими, облупившимися постройками в других кварталах, сюда пришли и археологи. Под землей они обнаружили не менее великолепные образцы зодчества. Самый крупный участок раскопок площадью 2700 кв. м получил название Иродианского квартала по имени могущественного царя Иудеи. Среди находок выделяется здание, именуемое в специальной археологической литературе «роскошный особняк», которое, по некоторым предположениям, могло принадлежать семье первосвященника. Сохранившиеся фрагменты мозаичного узора на полу, изящные мелкие предметы быта типа мраморного столика или стеклянных сосудов, которые могли бы украсить любой современный дом, свидетельствуют о том, что своим пристрастием к роскошной обстановке и дорогим безделушкам иерусалимская знать ничем не отличалась от богатых патрициев в других частях Римской империи. При этом повседневная жизнь была строго подчинена галахическим[46] предписаниям, и в «роскошном особняке», этажи которого располагались террасами на крутом горном склоне, первый уровень был отведен под бассейны для ритуальных омовений (миквы). Огромные, выдолбленные из камня чаши емкостью не менее 750 л должны были заполняться водой из источника или дождевой. Поэтому рядом с ними строились бассейны-водохранилища. Хорошо видно, что вход в бассейн и выход из него разделены, как того и требовали ритуальные правила.

Поражает обилие использовавшейся в древнем Иерусалиме воды при ее чрезвычайной скудости в этих краях. Только храм ежедневно потреблял сотни литров воды в ритуальных целях, не говоря уж о повседневных нуждах города, население которого к концу периода второго храма составляло 80 тыс. человек. В дни праздничных паломничеств эта цифра могла многократно увеличиваться, а то и доходить до четверти миллиона[47]

При Ироде были предприняты грандиозные усилия для улучшения эксплуатации доступных источников воды. К северу от Храмовой горы в долине Бет Зета была сооружена дамба шириной 14 м, блокировавшая речное русло, что позволило создать самый большой в Иерусалиме водный резервуар — бассейн Израиля длиной 100 м и шириной 38 м. Глубина его достигала 38 м.[48] Он был ликвидирован муниципалитетом Иерусалима только в 30-х годах ХХ столетия, и теперь на его месте находится стоянка автомобилей. Напротив, на территории католического монастыря «Белого братства» все еще хорошо различимы развалины другого известного водного резервуара, оказавшегося теперь на несколько метров ниже уровня современного города. Об этом бассейне повествуют евангелисты: «Есть же в Иерусалиме у Овечьих ворот купальня, называемая по-еврейски Вифезда…». Поскольку уровень воды в бассейне то поднимался, то опускался, то вокруг него «…лежало великое множество больных… ожидающих движения воды».[49] В первом веке, таким образом, еще одной функцией иерусалимской воды было ее целебное воздействие.

Кроме бассейнов-водохранилищ город Давида снабжался водой из Гионского источника, как и тысячу лет назад, а на Храмовую гору вода поступала по акведуку из источников, расположенных к югу от Вифлеема. Как для индивидуального, так и для общественного пользования под основаниями домов в скальной породе выбивались специальные резервуары-цистерны для хранения дождевой воды. Система водных цистерн, обустроенных в период второго храма, служила жителям Иерусалима много столетий, вплоть до ХХ в.

Вблизи современных Яффских ворот, на стыке двух кварталов Старого города — христианского и армянского — возвышается еще один свидетель былого величия иродианского Иерусалима — башня Давида. Сегодня она является составной частью музея Старого города, а также неотъемлемой частью иерусалимской символики, как золотой «Купол скалы» или мистически-суровый храм Гроба Господня. А две тысячи лет тому назад эта башня, названная Иродом в честь своего друга Гиппика, вместе с двумя другими башнями, носившими имена любимой жены царя Мириамны и его брата Фазаеля, составляли крепостные сооружения, защищавшие прекрасный царский дворец, занимавший практически всю восточную часть нынешнего армянского квартала. Ранние христиане, особо чтившие династический род Давида, из которого, по преданию, происходил Иисус, уже после падения Иерусалима дали уцелевшей башне Цитадели имя легендарного библейского царя.

Время и разрушительные атаки римских легионеров не оставили камня на камне от другого фортификационного сооружения Ирода — крепости Антония, находившейся у северо-западной стены Храмовой горы и названной в честь Марка Антония — друга и покровителя иудейского правителя. В то же время приведенные Иосифом Флавием сведения о том, что к 70 г. н. э. Иерусалим имел целых три городских стены, являются сегодня археологическим фактом. В пределах так называемой первой, Хасмонейской, стены, перестроенной и укрепленной Иродом, находились Верхний и Нижний город. О расположении второй стены, также, видимо, возведенной в его правление, ученые имеют лишь смутное представление. Была раскопана только небольшая ее часть вблизи современных Дамасских ворот, свидетельствующая о том, что скорее всего она окружала город, разросшийся в северном от Храмовой горы направлении, и примыкала к крепости Антония. Внук Ирода Великого Ирод Агриппа I начал строительство третьей стены, продолжавшееся вплоть до осады Иерусалима римлянами. Ее остатки были обнаружены в районе американского консульства в Восточном Иерусалиме, на расстоянии примерно 600 м от нынешних стен Старого города.

Таким образом, к моменту трагической гибели Иерусалима от рук римлян город шагнул далеко на север и занимал территорию в четыре раза большую, чем в период хасмонейского правления. Никогда уже в последующие периоды истории Иерусалима — ни при византийцах, ни при арабских халифах, ни при крестоносцах, ни при турках — город не достигал таких размеров, как во времена Ирода и его потомков.

* * *

Наследники Ирода Великого не могли уже сдерживать зревшее на протяжении многих лет народное недовольство римским господством. Национальные чувства иудеев были до крайности раздражены триумфом античного духа над иудейским, воплощенным в многочисленных строительных проектах Ирода по всей стране. Негодование вызывали безудержная расточительность и страсть к роскоши власть имущих. Сохранился рассказ о том, как жена одного первосвященника приказала в Судный день, когда верующие должны были босыми пройти путь от своего дома до храма, выстлать улицы шелком, чтобы она могла пройти на Храмовую гору для участия в торжественном ритуале, не испачкав ног.

В то время как знать капризно сорила деньгами, простой народ нищал и разорялся, придавленный высокими имперскими налогами и безжалостной эксплуатацией со стороны местных богачей и жреческой аристократии. Отчаянные головы, чтобы как-то поддержать свое существование, вступали на путь грабежей и насилия. Те же, кто состоял на службе у римлян, подвергались гневному общественному осуждению. Даже в таком деполитизированном источнике, как Евангелие, улавливаются отголоски презрительного отношения к сборщикам податей—мытарям как самым недостойным грешникам[50] В обществе усиливались противостояние и взаимная ненависть.

Религиозные чувства верующих оскорбляла ежедневно приносившаяся в храме жертва от имени императора-язычника. Золотой орел — символ римского величия, распростерший над входом в храм свои крылья, воплощал собою торжество идолопоклонства, бесцеремонно вторгшегося в еврейские святыни[51] В начале 40-х годов I в. н. э. император Калигула, прознав о нежелании иудеев воздавать ему почести как воплощенному божеству, потребовал установить в иерусалимском храме свою статую и посвятить храм культу императора. Правда, по невыясненным причинам, он медлил с осуществлением этого решения, а затем дворцовый переворот в Риме и убийство этого извращенного себялюбца спасли иудеев от очередного надругательства над их святилищем. Получив известие о смерти Калигулы, вся Иудея возликовала.[52]

После смерти Ирода Иудея была превращена в римскую провинцию, управляемую прокураторами[53] которые подчинялись римскому наместнику провинции Сирия. Один из них, пятый по счету, прокуратор Понтий Пилат, занимавший этот пост с 26 г. по 36 г. н. э., особенно хорошо известен в христианском мире. Для нашего читателя, вероятно, самой известной является булгаковская интерпретация этой личности, предстающей на страницах неувядающего романа в образе усталого и разочарованного правителя, измученного собственными недугами и губительно жарким климатом, но не лишенного ума и проницательности. Он сумел разгадать неординарность представленного на его суд «преступника» Иешуа и раскаивается в том, что вынес ему несправедливый приговор, смалодушничав под давлением Синедриона. В поздней апокрифической литературе даже содержится намек на последующее обращение Пилата в христианство.

Однако такое изображение Пилата, более отвечавшее христианским идеологическим установкам, возлагавшим вину за распятие Христа на евреев, не вполне соответствует сохранившимся в исторических источниках фактам. Они говорят о том, что пятый прокуратор Иудеи был таким же жестоким и алчным человеком, бесцеремонно пренебрегавшим религиозными чувствами местного населения, как и многие его предшественники и преемники. Так например, американский исследователь В. Дюрант, ссылаясь на свидетельства историка Филона, писал, что «Понтий Пилат был суровым человеком; позднее (после казни Иисуса. — Т. Н.) он будет вызван в Рим, где ему предъявят обвинения в вымогательстве и жестокости, из-за чего он будет снят со своего поста».[54] Естественно, что своими методами управления страной римские правители только подливали масла в огонь уже разгоравшегося костра народного гнева.

Проявлением своеобразного идеологического сопротивления римскому господству, реакцией на насаждение языческого, нееврейского образа жизни cтало распространение в иудейском обществе мессианских идей. Вера в приход Мессии — сокрушителя земного царства зла, олицетворявшегося римским порядком, — была характерной чертой умонастроений эпохи. Вот почему именно в это время появляется много проповедников и сект, звавших народ к отречению от греховного существования, покаянию и духовному очищению в ожидании конца мира и прихода Царства Божьего. Среди них и Иисус из Назарета, которого его приверженцы считали Спасителем, посланным Всевышним, потомком царя Давида, помазанника Божьего. «…Благословен грядущий во имя Господне! благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида!»[55] — приветствовали жители Иерусалима входящего в город Иисуса.

Хотя учение Христа не имело четко выраженной политической направленности, его проповедь свободы духа в той накаленной атмосфере была воспринята римскими и иудейскими властями как призыв к мятежу, к ниспровержению существующего порядка. Ведь в охваченной брожением Иудее уже существовали к тому времени такие крайне радикальные группы как зелоты и сикарии, возросшие на философии Иуды Галилеянина,[56] провозгласившего абсолютную свободу иудеев от какой-либо власти, кроме власти Бога. В первые десятилетия нашей эры эта «партия войны» своими отчаянными вооруженными выступлениями против римлян, беспощадным террором против проримски настроенных богатых и знатных иудеев завоевала симпатии обездоленных слоев населения. Исступленный фанатизм зелотов и сикариев, готовность на любые жертвы во имя национального спасения заслоняли собою более умеренный и рациональный взгляд на отношения с римлянами. Голоса тех, кто предупреждал о неизбежности разрушительного ответного удара империи по непокорным, заглушались нарастающим гулом призывов к сопротивлению.

К середине 60-х годов I в. н. э. напряженность в Иудее достигла своего апогея. В 66 г. в Иерусалиме произошло крупное антиримское выступление, которое положило начало периоду, получившему в истории название Иудейской войны. Восстание было спровоцировано тем, что прокуратор Флор изъял из храмовой казны значительные средства якобы на государственные нужды. Возможно, надежду в сердца восставших вселяла еще столь живая историческая аналогия с победоносной борьбой Маккавеев против Селевкидов, осквернителей храма и веры. Однако народ, охваченный внутренними распрями, питавший не меньшую, чем к римлянам, ненависть к тем из своих соплеменников, кто призывал к компромиссу с имперской властью, теперь не имел сил одолеть врага, находившегося на вершине своего могущества.

Вплоть до падения Иерусалима в 70 г. в городе практически не прекращались внутренние столкновения, близкие к гражданской войне. На первых этапах «партия войны» — радикальные противники римлян — противостояла «партии мира» — жреческой аристократии, первосвященникам и другим представителям привилегированных слоев. Победили зелоты. Их жертвами стали 12 тыс. иудеев, включая почти всех состоятельных горожан.[57] В древнем городе Давида были разграблены и сожжены все дворцы знати, та же участь постигла дворец Хасмонеев в Верхнем городе. Восставшие уничтожили все документы, содержавшие записи о долгах населения в знак отречения от прежней власти, исполнявшей указания Рима.

На третий год войны в Иерусалиме друг другу противостояли уже три группировки повстанцев-радикалов, идеологически мало чем различавшиеся. Борьба велась главным образом за власть. Небольшая группа зелотов во главе с их предводителем Элеазаром распоряжалась в храме, откуда их пытались выбить повстанцы Иоана Гисхальского, вытесненные римлянами из Галилеи. Против них обоих за установление собственного порядка в городе сражался Симон бар-Гиора, предводитель сикариев, приведший свои отряды в Иерусалим из южных частей страны.

В 67 г. император Нерон поручил известному полководцу Веспасиану, командовавшему римскими войсками в Палестине, подавить беспорядки среди иудеев. Однако яростное сопротивление восставших, а также события в Риме после смерти Нерона (68 г.), вознесшие Веспасиана на императорский трон, отсрочили начало осады Иерусалима на пару лет. В пасхальные дни 70 г., когда в иерусалимский храм стекались отовсюду огромные толпы паломников, увеличивая население города в несколько раз,[58] армия Тита, сына Веспасиана, подошла к городу. Отборные римские легионы — 5-й, 10-й, 12-й и 15-й, численность которых, по подсчетам историков, составляла не менее 80 тыс. человек — расположились лагерями на горе Скопус и Масличной горе и начали осаду Иерусалима с севера, где равнинный ландшафт делал город наиболее уязвимым. Для строительства стенобитных машин римляне вырубили все деревья в окрестностях Иерусалима, и вплоть до ХХ в., когда еврейские переселенцы принялись возрождать иерусалимские леса, пейзаж вокруг города представлял собой голое, лишенное всякой растительности плоскогорье.

Жестокая, кровавая осада Иерусалима, длившаяся пять месяцев, стала одной из самых драматичных страниц не только еврейской, но и, пожалуй, всей античной истории. Трагизм положения осажденных усугублялся еще и тем, что, объединившись слишком поздно перед лицом мощного врага, они были совершенно не подготовлены к длительной обороне: даже те незначительные запасы продовольствия, которые имелись в городе, были уничтожены в ходе междоусобных распрей. Трудно представить себе, какова была доля умерших от голода в той чудовищной цифре 1 млн 100 тыс. павших во время осады, которую приводит Иосиф Флавий.

Как это не раз случалось в истории, экстремисты увлекли за собой в пропасть город, страну, народ. Их имена сохранились для потомков. В назидание ли? В укор или, быть может, во славу раздавленного, но непокоренного народа? Но неизвестны имена тех десятков тысяч, кто погиб от рук римлян, пробираясь из осажденного города в поисках пищи, кого казнили соотечественники как предателей при попытке бежать за пределы Иерусалима, кого пытали и убивали сражавшиеся солдаты при малейшем подозрении в сокрытии съестных припасов. В этой неравной схватке с Римом народ заплатил страшную кровавую цену, еще более возросшую из-за внутренних коллизий между самими иудеями.

Римляне разрушили Иерусалим до основания. Сначала, вопреки приказам Тита, был сожжен храм. Иудейская традиция приурочивает его падение к 9-му числу месяца Ав (середина августа), ибо в совпадении этой даты с днем разрушения первого храма в 586 г. до н. э. усматривается особый провиденциальный смысл. Верхний город продержался еще месяц, но, в конце концов, и он пал под напором римлян. В городе не осталось ни одного целого здания, ни одной улицы: стены и укрепления были снесены, кроме небольшой части западной стены и трех башен Цитадели Ирода, которые защищали расположившийся здесь лагерь 10-го легиона, оставленного Титом для охраны покоренного города.

Из Иерусалима были вывезены все ценности, которые удалось спасти из огня пожарищ или извлечь из тайников, предусмотрительно устроенных богатыми жителями. Но самыми ценными трофеями была добыча, захваченная в храме — золотой стол и золотой светильник-семисвечник, одежды священников и серебряные трубы, возвещавшие о начале жертвоприношений. Все эти сокровища император Веспасиан поместил в выстроенном им храме богини Мира в Риме, а пурпурные завесы Святая Святых и свитки Торы он приказал хранить в своем дворце. С распадом Римской империи иерусалимские сокровища бесследно исчезли. По одной из версий, они были сброшены в Тибр во время волнений, связанных с завоеванием Рима в 312 г. первым христианским императором Константином I. По второй, их захватили вместе с другой добычей вандалы, разграбившие город в 455 г. Есть и третья версия, согласно которой после падения царства вандалов храмовые святыни были спрятаны где-то в Константинополе и до сих пор хранятся там. Однако ортодоксальные евреи Иерусалима убеждены, что сокровища древнего храма хранятся в недрах Храмовой горы, в том месте, где сегодня возвышается мусульманская святыня «Купол скалы». Именно поэтому ни один истинно верующий иудей не может взойти на Храмовую гору, так как это означало бы попрание хранящихся в ней священных предметов.

Итак, с падением Иерусалима Иудея прекратила свое существование как государство. Для евреев начался многовековой период рассеяния, в течение которого им выпало пережить немало унижений, трагических испытаний и катастроф, но и проявить силу духа и преданность национально-религиозной идее. Рассеянные по всему свету евреи не утратили духовной связи с Иерусалимом. Вознося молитвы Всевышнему, они повторяли слова знаменитого псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего».[59] Молитвы в большие праздники — пасхальный седер, новогодняя трапеза, Судный день — до сих пор заканчиваются в некоторых общинах словами: «На будущий год в Иерусалиме!».

Иерусалиму же была предопределена необыкновенно насыщенная историческая судьба, но многие века она была связана с другими народами и их богами.


Глава II
Элия Капитолина

«Падет пред Римом гордый град!

Орел взлетит на верх Сиона

И устремит свой алчный взгляд

На пепел царства Соломона».

П.Г. Ободовский. Падение Иерусалима

Хотя Иерусалим был разрушен, но жизнь в городе не прекратилась, и в немалой степени этому способствовали сами завоеватели. На протяжении нескольких десятилетий центром городской жизнедеятельности являлся гарнизонный лагерь Х римского легиона, располагавшийся, по общему убеждению ученых, в границах нынешнего армянского квартала Старого города. Лагерь, видимо, состоял из деревянных и палаточных сооружений, так как следов более фундаментальных построек обнаружить не удалось.

Зато среди археологических находок много осколков керамики, на которых сохранились фрагменты инициалов Х легиона — Leg. X F (Legio X Fretensis) — и его эмблем — дикого вепря и морских галер. Это остатки той деятельности, которой легионеры занимались в мирное время: они были умелыми производителями таких строительных материалов, как керамическая плитка, кирпичи, керамические трубы. Римские воины принимали участие в строительстве городского водопровода, и имена некоторых из них, высеченные на сифонных камнях акведука, дошли до наших дней. Поистине, рационализм римлян не может не восхищать: воины-завоеватели, выполнив свою основную функцию, организовывались в «строительные бригады» для созидательных целей во имя величия империи.

Население города немного увеличилось во время правления императора Септимия Севера (193–211 гг.), когда солдатам легиона было разрешено жениться и обзаводиться семьями. К тому же еще при Тите в Иерусалиме и его окрестностях стали селиться отставные римские легионеры. Присутствие римского гарнизона привлекало в город купцов и торговцев из Сирии и других восточных частей империи. Солдатам требовалось продовольствие и другие товары, а торговцы в свою очередь обустраивали и приспосабливали город к своим нуждам. Х легион оставался в Иерусалиме до 289 г., когда в соответствии с реорганизацией, проводившейся императором Диоклетианом, он был переведен в Эйлат.

В первые десятилетия после падения Иерусалима в городе, видимо, все же оставалась небольшая еврейская община, несмотря на суровые запреты центральных властей. Она селилась в наименее разрушенной части Верхнего города, именуемой сегодня горой Сион, где, по описаниям христианского историка IV в. Епифания, уцелели жилые дома и даже семь синагог, больше походивших на монашеские кельи.[60]

О жизни и обычаях ранней христианской общины в Иерусалиме надежных сведений очень немного, а археологических свидетельств практически нет никаких. Считается, что иерусалимские христиане, вернувшиеся из города Пелла в Заиорданье, куда они бежали во время Иудейской войны, нашли пристанище также на горе Сион. По рассказам раннехристианских историков, они собирались в одном из уцелевших домов, который позднее новозаветная традиция связала с эпизодами явления воскресшего Иисуса своим ученикам и сошествия Святого Духа в день Пятидесятницы.

Раннехристианские предания в Иерусалиме черпали свои сюжеты в еврейских. Легенду о том, что первый человек Адам был похоронен на горе Мориа, где затем Соломон построил храм, иерусалимские христиане переиначили на свой лад, и уже в III в. они утверждали, что Адам покоится под Голгофой, что в переводе с арамейского дословно значит «череп». Кровь распятого Иисуса стекала по трещине в скале и, попадая на череп Адама, «омывала» его грех, а вместе с ним и грехи всех людей. Мистическое совмещение библейского первочеловека и галилейского раввина отражало веру молодой общины в то, что Иисус был новым Адамом, положившим начало обновленному человечеству. Вот почему в современном храме Гроба Господня под часовней Голгофы располагается часовня Адама. В ней трещина в скальной породе, для пущей достоверности помазанная красной краской, демонстрируется как подтверждение раннехристианской легенды.

Более полувека после разрушения в 70 г. Иерусалим находился в состоянии заброшенности и запустения. Люди стали забывать имя некогда прекраснейшего из городов Востока. В исторических хрониках сохранился рассказ об одном христианском мученике в Египте, назвавшем своим родным городом Иерусалим. Судья, никогда не слышавший о существовании такого города, распорядился подвергнуть его пыткам, чтобы выяснить правду[61]

Но вот весной 130 г. через Иерусалим на пути в Египет проследовал император Адриан. Этому деятельному и просвещенному правителю досталась от его предшественников огромная империя от Британии, Галлии и Испании на западе до Парфянского царства на востоке. Половину времени своего правления он провел в пути, объезжая эти необъятные владения и демонстрируя своим физическим присутствием вездесущность и всеведение Рима. Особенно его увлекала идея консолидации всех народов империи в единую культурную общность, и воплощением ее должны были стать новые римские города, храмы, дороги, сооружавшиеся в самых отдаленных уголках. Прибыв в Иудею, он решил одарить ее жителей новым городом, который будет возведен на руинах Иерусалима вместо убогого гарнизонного поселения. Два самых священных римских имени должны были соединиться в названии нового города. В честь самого императора, полное родовое имя которого было Публий Элий Адриан, и в честь капитолийских богов Рима, которые должны были стать покровителями города. Так город был назван Элия Капитолина.

Историки расходятся во мнениях относительно действительной подоплеки решения императора: одни считают, что оно носило антиеврейскую направленность и служило целям искоренения варварского, с точки зрения римлян, культа Яхве. Другие полагают, что Адриан руководствовался исключительно соображениями модернизации далекой, разоренной войной провинции, до которой он стремился донести умиротворяющие плоды римской цивилизации.[62] Похоже, просвещенный император искренне был уверен, что Рим оказывает большое благодеяние «отсталым» народам, приобщая их к своему «прогрессивному» образу жизни, — заблуждение, свойственное всем правителям великих империй. В своем унификаторском рвении Адриан издал указ, запрещавший широко распространенную на Востоке практику обрезания, а также наложил запрет на изучение Торы и другие проявления еврейской духовной жизни.

Евреи, ожидавшие от либерально настроенного императора разрешения восстановить свое отечество, были жестоко разочарованы. У них окончательно отбирали «град Божий», олицетворявший собою духовную суть народа, а это было равносильно разрушению мира, наступлению эпохи всеобщего хаоса и распада. Императорские эдикты ставили всю систему иудейского вероисповедания вне закона. Иудея, собрав последние силы, вновь поднялась на войну с римлянами, вознамерившимися лишить народ самого смысла его существования.

О последнем в истории Древней Иудеи восстании Бар-Кохбы, начавшемся в 132 г., сохранилось немного сведений. Известно только, что восставшие были значительно лучше организованы, чем их предшественники полстолетия назад, что их вождь Симон Бар-Кохба был способным и практичным военачальником, сумевшим в течение трех лет партизанской войны нанести римским войскам ощутимый урон. Адриан в своем обращении к сенату в связи с победой над иудеями даже не осмелился употребить традиционную фразу: «Со мной все в порядке и с моей армией все в порядке». Отсутствуют достоверные сведения о том, удалось ли восставшим захватить Иерусалим. Ведь их главным девизом, воспроизведенным и во многих документах и на монетах этого периода, были слова: «За освобождение Иерусалима». Некоторые ученые усматривают в этом одно из доказательств захвата Иерусалима повстанцами Бар-Кохбы, но эти слова могли просто отражать надежду, жившую в их сердцах.

Империя победила маленький народ, дважды на протяжении шести десятилетий осмелившийся бросить ей отчаянный вызов. Но больше империя не желала мириться с этим вечно тлеющим очагом мятежа. Евреи были выселены из Иерусалима и из всей Иудеи, им было запрещено под страхом смерти появляться в своей бывшей столице. Само название Иудея было изъято из употребления, и отныне эта восточная римская провинция стала называться Палестиной.

Планы Адриана по строительству Элии Капитолины на месте Иерусалима пришлись как нельзя ко времени. В ознаменование закладки нового города была даже отлита мемориальная монета с надписью на латыни «Colonia Aelia Capitolina condita» («Колония Элия Капитолина основана»). На монете был также изображен император, прокладывающий борозду плугом по периметру будущего города. Этот древнеримский обряд основания нового поселения евреи истолковали как исполнение предсказания пророка Михея: «…Сион распахан будет как поле, и Иерусалим сделается грудою развалин, и гора дома сего будет лесистым холмом».[63] Но древний пророк не предвидел, что на развалинах Иерусалима возникнет новый город, посвященный трем богам капитолийского пантеона — Юпитеру, Юноне и Минерве.

С археологической точки зрения период Элии Капитолины в истории Иерусалима в наименьшей степени обеспечен материалом. Переход от Римской к Византийской эпохе характеризовался изменениями прежде всего в духовной сфере и был в меньшей степени выражен в архитектуре. Когда христиане начали осваивать Иерусалим как Святой город, многие римские сооружения интегрировались в более поздние постройки, поэтому вычленить их как самостоятельные архитектурные памятники оказалось сложно. Тем не менее, сохранился ряд описаний, принадлежащих перу очевидцев, посещавших Иерусалим в III — начале IV вв., по которым можно составить представление о внешнем облике города.

Элия Капитолина значительно уступала по размерам Иерусалиму конца периода второго храма, что, впрочем, и неудивительно после двух разрушительных войн и изгнания еврейского населения. Он больше не был столичным городом, а лишь второстепенным населенным пунктом на восточных рубежах империи. Город по сравнению с иродианским Иерусалимом был смещен на север. При раскопках, проводившихся после 1967 г. в еврейском квартале, в южной части Старого города, следов римского города практически не обнаружено.

Элия Капитолина строилась в соответствии с римскими градостроительными канонами: до сих пор в кажущейся хаотичности арабских базарных улиц проглядывает первоначальный строгий античный замысел. С высоты городской стены у Дамасских ворот отчетливо различимы две расходящиеся лучами оживленные торговые улицы нынешнего мусульманского квартала. Это осевые улицы римского города, проложенные в направлении с севера на юг и называвшиеся у римлян «кардо» («cardo»). Восемнадцать веков не меняли они своего местоположения, несмотря на многочисленные разрушения и перестройки, которым подвергался Иерусалим при правителях разных национальностей и вероисповеданий.

Согласно правилам римской планировки кардо должна была пересекаться под прямым углом с декуманусом (decumanus), поперечной городской артерией, шедшей с запада на восток. У археологов не вызывало сомнений, что она должна была пролегать от современных Яффских ворот в направлении Храмовой горы, то есть примерно соответствовать нынешней улице Давида. Однако материальных подтверждений этому пока найти не удалось.

Зато доподлинно известно, что Элия Капитолина как цивилизованный римский город имела мощеные мостовые, в каменных плитах которых прорубались специальные канавки, чтобы лошади не скользили по ним. Сотни туристов, ежедневно проходящих по такому «полосатому» каменному настилу на улице Христиан вблизи храма Гроба Господня и не подозревают, что они в буквальном смысле уносят на своих подошвах пыль веков.

Как это полагалось в любом римском городе, Элию Капитолину украшали триумфальные арки. Одна из них по стечению обстоятельств и по воле безымянных творцов иерусалимской священной топографии превратилась в трепетно почитаемую христианами всего мира святыню. На Виа Долороза — улице, с которой в христианской традиции связываются все последние эпизоды земного пути Иисуса, — два противоположных здания соединены арочным пролетом, явно представляющим собой часть более масштабного сооружения. Уже в XIII–XIV вв. арка ассоциировалась с местом, где идущий на казнь измученный Иисус останавливался, чтобы перевести дух. В XV в. считалось, что именно здесь его допрашивал Пилат. К XVI в. паломники стали отождествлять арку с входом в преторий (резиденцию Пилата) и считали, что на этом месте прокуратор выводил Иисуса к народу, как это записано в Евангелии от Иоанна: «Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: се, Человек!».[64] По латыни последние слова звучат как «Ecce Homo» («Экце Хомо»), и вот уже несколько веков адриановское сооружение носит это название.

В действительности здесь, в восточной части города во II–III вв. располагался римский форум или рыночная площадь, входом на которую служили типичные для античности трехарочные ворота. Часть их средней, более высокой арки как раз и нависает над современной улицей. А над сохранившейся северной, меньшей аркой ворот, в 1868 г. была сооружена базилика Ecce Homo в память о чтимом на этом месте евангельском эпизоде. Правда, эта датировка, как и в случае со многими другими иерусалимскими памятниками, оспаривается рядом ученых, относящих арку к более раннему периоду второго храма, когда, с их точки зрения, она являлась частью третьей городской стены, сооруженной царем Агриппой между 41 и 44 гг. Но и эта дата далеко отстоит от знаменательных для всего человечества событий, происходивших в Иерусалиме в пасхальные дни 29 г. Но спор ученых не имеет значения для тех, кто верит, что именно на этом месте была окончательно решена участь называвшего себя Сыном Человеческим. Такая удивительная трансформация произошла со многими археологическими памятниками в Иерусалиме.

Кто бы стал особо тщательно оберегать каменную плиту, которая, по предположениям археологов, служила порогом ворот на торговой улице римского города? Тем не менее, в здании Александровского подворья, примыкающем к храму Гроба Господня и принадлежащем сегодня Русской православной церкви за рубежом, именно такой малозначительный обломок прошлого хранится как величайшая реликвия. В пантеоне иерусалимских святынь христианства он известен как Порог Судных Врат и считается порогом тех ворот, через которые Иисус вышел на Голгофу.

В XIX в. известные археологи из разных стран вели интенсивные раскопки на участке к востоку от храма Гроба Господня. В эту кропотливую и трудную работу внесли свой вклад специалисты разных национальностей. Участок, с восточной стороны примыкающий к храму Гроба Господня, на котором еще в 40-х годах XIX в. были найдены остатки древних архитектурных сооружений, в 1858 г. приобрело русское правительство для строительства здания консульства. Комплекс позже получил название Александровского подворья. С разрешения владельцев раскопки здесь вели итальянец Э. Пьеротти и французский археолог М. Вогюэ, английские топографы В. Уилсон и К. Кондер, а в 1883 г. архимандрит Антонин (Капустин), возглавлявший Русскую Духовную Миссию в Иерусалиме совместно с известным немецким археологом и архитектором К. Шиком. С тех пор участок, на котором в 1896 г. будет освящен храм в честь Александра Невского, стали называть «Русские раскопки», и это, пожалуй, единственное место в Старом городе, где в археологических изысканиях принимали участие наши соотечественники.

Свои находки исследователи квалифицировали тогда как остатки второй городской стены, построенной Иродом Великим для укрепления разросшегося на север и запад Иерусалима. По предложенной ими версии, на этом месте в начале первого столетия новой эры должен был находиться небольшой форт с новыми воротами Эфраима (в русской традиции Ефремовские ворота), через которые осужденных выводили на казнь на расположенное неподалеку лобное место — Голгофу.

В 1887–1890 гг. над раскопками было построено русское Александровское подворье, получившее свое название по храму Александра Невского. В помещении подворья хранится заключенная в стеклянный футляр каменная плита, чтимая как свидетель последних скорбных шагов Спасителя.

В недавнее время, однако, археологическая концепция относительно «Русских раскопок» была подвергнута корректировке. На основе новых методов исследований и сопоставлений с письменными источниками ученые пришли к заключению, что в Александровском подворье хранятся остатки сооружений, принадлежащих в основном к периоду Элии Капитолины и к еще более поздней Византийской эпохе. В римском городе здесь проходила главная улица — Cardo. Небольшой фрагмент ее мостовой с колоннами также сохранился неподалеку от Порога Судных Врат в Александровском подворье. Эти выводы перекликаются с датировкой и атрибуцией найденных фрагментов, которую дал еще в начале XX в. глава русской школы «византийских древностей» Н. П. Кондаков (1844–1925 гг.). Трудно себе представить, чтобы посреди улицы оказались никуда не ведущие ворота. Камень, называемый Порогом Судных Врат, скорее всего являлся частью арочного сооружения, украшавшего улицу. А может быть, это был вход на просторную площадь — форум, занимавшую все пространство на месте нынешнего Мюристана.

К форуму примыкал храм Афродиты (Венеры), возведенный Адрианом на том самом месте, где через пару столетий вознесся храм во славу христианского Бога. Почему римские градостроители выбрали именно это место, можно только гадать. Маловероятно, что это было сделано намеренно с целью осквернения христианских святынь, как утверждали впоследствии христианские авторы. В начале II в. иерусалимская христианская община представляла собой в глазах римлян лишь небольшую секту, вряд ли заслуживавшую сколь-нибудь серьезного внимания.

Возможно, участок оказался привлекателен тем, что никогда раньше не застраивался, так как здесь находились каменоломни. Возможно, как считают археологи, здесь располагался центр города с форумом и основными постройками и самой главной из них являлся храм Афродиты (Венеры).

Конечно, мог сыграть роль и слух о том, что Голгофа и окружающая ее местность почитается как святыня неким местным религиозным братством. Обычай строить святилища победившей религии там, где ранее отправлялись местные религиозные культы, пришел из глубокой древности. Раннехристианская община Иерусалима, состоявшая исключительно из обращенных евреев, могла в предыдущие десятилетия положить начало культу поклонения местам, связанным с именем Иисуса, и прежде всего с его мученической смертью и чудесным Воскресением. Почитание гробницы Иисуса было бы для них вполне естественно, в духе иудейского обычая навещать могилы особо уважаемых учителей. Однако современная историческая наука не располагает какими-либо достоверными данными, которые подтверждали бы, что в I–III вв. эта местность играла особую роль в культе иерусалимских христиан.

Адриановы строители, пришедшие на место заброшенных каменоломен, взяли на вооружение инженерную технику иродианской эпохи: под храм была насыпана ровная площадка, поддерживаемая опорной стеной наподобие той, которую Ирод соорудил в свое время вокруг Храмовой горы. При этом в стенной кладке использовались иродианские плиты, свозившиеся из других частей города. Части этих стен, поражающих своей вечной незыблемостью, и сегодня можно видеть вблизи Порога Судных Врат в Александровском подворье и в армянской церкви Св. Елены в храме Гроба Господня.

В известных письменных источниках IV в. содержатся противоречивые сведения относительно того, был ли адриановский храм посвящен Афродите или Юпитеру. В некоторых раннехристианских описаниях упоминается о том, что на вершине скалы Голгофа, выступавшей над его платформой, римляне водрузили статую Афродиты. Если храм был построен в честь Юпитера, то присутствие в нем статуи Афродиты представляется нелогичным. Тем более, что источники II–III вв. свидетельствуют о строительстве храма Юпитера на Храмовой горе. Однако никаких материальных подтверждений существования такого храма до сих пор не было найдено.

Более вероятной считается версия, в соответствии с которой на Храмовой горе в Элии Капитолине стояли две статуи — императора Адриана и его преемника императора Антонина Пия. Когда в Иерусалиме наступила христианская эра, изображения римских языческих императоров, естественно, были убраны и, скорее всего, разрушены. Но другая находка, которую пощадило время, говорит о том, что даже в этом захолустном углу римского мира не было недостатка в прекрасных образцах искусства античных ваятелей.

В 1873 г. близ известного сегодня в Иерусалиме архитектурного памятника Гробницы Царей был обнаружен вмурованный в стену мраморный бюст. По общему согласию многих специалистов, голова, выполненная в натуральную величину, считается изображением императора Адриана. Этот редчайший экземпляр иерусалимской сокровищницы римского периода приобрел уже известный нам архимандрит Антонин (Капустин), по завещанию которого замечательная находка была передана в петербургский Эрмитаж. Там и хранится теперь маленькая частичка римского города, построенного на руинах еврейской столицы.

Глава III
Столица христианства

«Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты».

Б.Л. Пастернак. Чудо

Римляне сделали все, чтобы лишить Иерусалим его прежнего ореола святости. Больше не собирались здесь по праздникам десятки тысяч иудеев, чтобы принести очистительную жертву своему единому Богу на храмовой горе. Правда, около середины III в. небольшим группам евреев все же было позволено посещать храмовую гору в траурный день 9-го числа еврейского месяца Ав, приходящегося на конец лета. Происхождение этой даты относится к глубокой древности, в Талмуде она была зафиксирована как день траура по первому храму, разрушенному вавилонянами. Позже Иосиф Флавий в своей «Иудейской войне» указал на 9 Ава как день, в который римляне уничтожили второй храм. В III в. еврейские паломники, приходя в Иерусалим, придерживались установленного мемориального обряда оплакивания разрушения храма, описанного в одном из документов, найденных в каирской генизе.[65]

Для христиан римская Элия, построенная на руинах «виновного города»[66] являлась своего рода наглядным доказательством истинности их собственной религии. Почитание Иерусалима как земного священного города не было распространено среди новообращенных адептов только нарождавшегося христианства. Какое-то время в Элии существовала небольшая христианская община, которую в середине III в. возглавлял просвещенный богослов архиепископ Александр Флавиан. Он создал в городе библиотеку, получившую в те времена большую известность на Ближнем Востоке. Элию-Капитолину посещал знаменитый христианский ученый Ориген, занимавшийся поисками древних рукописей в Палестине. Местный уроженец Юлий Африканский одним из первых предпринял исследования по истории христианства.[67] Так что имя Иерусалима связано с самыми ранними христианскими авторами.

В годы преследований христиан, развернутых римскими властями в середине III в., тяжелые невзгоды обрушились и на общину Элии. Был арестован архиепископ Александр Флавиан и, не выдержав жестоких пыток, погиб в кесарийской тюрьме. Однако осталась собранная им библиотека, в которой почерпнул немало полезного для своей «Истории церкви» епископ Евсевий (264–340 гг.), постоянно проживавший в Кесарии. Его труды по сей день являются важнейшими источниками по истории раннего христианства, Иерусалима и всего Ближнего Востока.

* * *

В календаре самых знаменательных дат в истории человечества 313 г. по праву занимает место как один из поворотных пунктов. В этот год римский император Константин I, уже при жизни названный Великим, издал эдикт, в соответствии с которым христианству в Римской империи предоставлялся статус religia licta — законной религии. Константин Великий плохо разбирался в теологических тонкостях и принял крещение только на смертном одре. Но всю жизнь он был уверен, что своим необыкновенным восхождением на самую вершину римской власти он обязан покровительству христианского Бога. Подъем и утверждение молодой религии как могущественного фактора государственной и общественной жизни в первые десятилетия IV в. связаны с именем Константина, которого называют первым христианским императором.

Утверждая христианство в качестве равноправной религии империи, Константин развернул широкую строительную программу: начали возводиться первые христианские храмы в Риме, в том числе Мартирий (мавзолей), посвященный апостолу Петру. Но в столице империи пока господствовали языческие культы, и христианские святыни занимали в ней периферийное положение. Новообращенный император мог бы целиком и полностью посвятить христианству свою новую столицу Константинополь, построенную на месте древнегреческого торгового города Византий на Босфоре. Но у Константинополя не было истории, он не обладал той притягательной аурой символа, которая витает над местами со священным прошлым.

Император испытывал почти мистическое благоговение перед символами и монументами и считал, что его христианская империя должна основываться на почитании святых традиций, идущих из древности. Иерусалим, связанный с именем Иисуса Христа, со священными для каждого христианина событиями, описанными в Евангелиях, должен был стать центром имперской религии, наглядным подтверждением древности ее сакральной истории. В истории Иерусалима первый христианский император сыграл, пожалуй, не менее судьбоносную роль, чем библейские основатели Святого города. Как когда-то царь Давид, Константин превратил Иерусалим в центр христианского культа, как Соломон, он построил храм, на протяжении веков притягивавший к себе верующих со всего света.

Когда на Первом Вселенском Соборе в Никее в 325 г. архиепископ Элии Макарий обратился к Константину с просьбой разрешить снести храм Афродиты и разыскать могилу Христа, которая, как к тому времени считали иерусалимские христиане, должна была находиться под ним, император без колебаний дал свое согласие. Эти первые в истории человечества археологические раскопки, подробно описанные в известном труде раннехристианского историка церкви Евсевия Кесарийского «Жизнь блаженного василевса Константина», были рискованной затеей. Население города, который все еще носил римское название Элия Капитолина, в большинстве своем состояло из язычников. Разрушение одного из главных храмов могло спровоцировать волнения. К тому же, как могли быть христиане уверены, что место казни и захоронения Христа находится именно под этим святилищем? Ведь прошло три столетия со времени событий, о которых рассказали евангелисты, и почти два столетия с тех пор, как Адриан построил храм Афродиты.

Судя по всему, епископ Макарий и его окружение, однако, были уверены в своем начинании. Хотя с начала I в. в топографии города произошли значительные изменения и предполагаемые памятные места теперь находились в самом центре вопреки евангельским описаниям, работы велись именно под платформой храма Афродиты. Святым отцам, наверное, пришлось пережить немало волнений: ведь понадобился не один месяц, прежде чем было сделано великое открытие. Под платформой старого храма была обнаружена усыпальница, которую тут же признали гробницей Христа. Событие ошеломило весь христианский мир. Даже наиболее скептически настроенные в отношении святых мест представители церкви, к которым относился и епископ Евсевий, не могли скрыть своего изумления по поводу этого необыкновенного события.

Чувство всеобщего восторга усиливала та историческая атмосфера, которая сопутствовала сделанной находке. Десятилетиями христианство вело полуподпольный образ существования, многие годы быть христианином означало подвергать свою жизнь смертельной опасности. Но вот настало время признания, и как мистический символ возрождения церкви из-под обломков языческого храма явился священный гроб того, кто тремя столетиями раньше воскрес из мертвых.

Потом, в более поздние исторические периоды, просвещенные европейцы, побывавшие в Иерусалиме, не раз выражали сомнения относительно достоверности собранных под крышей храма Гроба Господня святынь и его местоположения. Ведь в евангельском рассказе Иисус был казнен и похоронен в саду за пределами города, а нынешний храм расположен в глубине старого Иерусалима.

Ведущиеся с конца XIX в. комплексные исследовательские работы по изучению истории главной христианской святыни не могут, конечно, ни подтвердить, ни опровергнуть библейский рассказ. Однако археологические раскопки в самом храме и в его окрестностях показали, что ко времени событий, описанных в Евангелиях, здесь, на месте давно заброшенной каменоломни, вполне мог располагаться сад. Поблизости на 5–6 метров над поверхностью возвышалась скала Голгофа, которая могла, по мнению ряда ученых, служить местом казней. На склонах карьера в пещерах-усыпальницах по иудейскому обычаю совершались захоронения. Одна из таких гробниц, вырезанная из скальной породы, и стала Гробом Господним. Другая похожая пещера сохранилась в сирийском приделе храма Гроба Господня, в ней, согласно христианской традиции, находятся гробницы Иосифа Аримафейского и Никодима.

Эти и другие найденные археологами поблизости скальные гробницы раннеримского периода являются свидетельством того, что вся площадка, как и описано в Евангелиях, располагалась за городской стеной: ведь и иудеи, и римляне строго соблюдали запрет на захоронения в черте города. Однако у ученых нет единого мнения относительно того, где проходила иерусалимская стена в первые десятилетия новой эры: общепризнано только, что территория, на которой сегодня располагается храм Гроба Господня, попала в пределы города не ранее середины I в. н. э., а, возможно, и того позже — во II в., когда строилась Элия Капитолина.

В IV в. разрушение храма Афродиты вылилось в своеобразную демонстрацию победы христианства над язычеством, а сами работы приняли характер очистительного ритуала. По словам Евсевия, император Константин приказал не только разрушить и вывезти за пределы города все остатки темного капища, посвященного нечестивому демону по имени Афродита, но и срыть на значительную глубину грунт, оскверненный алтарем идолопоклонников.[68] То ли по недосмотру строгих ревнителей новой веры, то ли из-за нехватки строительных материалов, но, к вящей радости современных археологов, строители Константиновой церкви все же использовали некоторые детали языческого храма в своей работе. Глаз профессионала различает их и сегодня[69]

На месте срытого римского храма по заказу Константина сирийские архитекторы Зеновий и Евстафий начали строить великолепную базилику. Император потребовал, чтобы это была «не только самая красивая базилика в мире, но и чтобы ее отделка превосходила прекраснейшие здания в других городах».[70] Строительство, длившееся около десяти лет, финансировалось правителями всех восточных провинций, но самым главным спонсором, говоря современным языком, был сам император, не жалевший ни мрамора, ни золота и серебра, ни драгоценных камней для своей роскошной церкви. Освящение храма Мартирия[71] состоялось 13 сентября 335 г. На семидневной церемонии присутствовали важные чиновники из Константинополя и все иерархи восточной церкви. И хотя христиане составляли незначительное меньшинство в языческой Элии, а Мартирий был пока единственной церковью в пределах городской стены, но открытие храма отмечалось как событие имперского масштаба, и было ясно, что это только начало победоносного шествия новой веры.

По рассказам Евсевия, храм блистал чудной красотой. Его внутреннюю часть украшали резные панели, которые покрывали всю базилику своей узорной рябью, как огромное море, а от блеска нанесенного на них золота весь храм искрился лучами света[72] Нам, сегодняшним созерцателям мрачного и тяжеловесного храма Гроба Господня, доставшегося в наследство от суровых и аскетичных «рыцарей Креста», полностью перестроивших его после многочисленных разрушений в предыдущие эпохи, даже трудно себе представить, с какой поистине восточной пышностью была построена Константинова базилика. Ведь от нее не осталось почти никаких материальных следов: только возле Святого порога в русском Александровском подворье сохранилась каменная кладка, на которой до сих пор видны отверстия для крючков, поддерживавших мраморные облицовочные плиты. По утверждениям современных археологов, это часть стены древнего Мартирия.

История распорядилась так, что некоторые черты первой прекрасной христианской церкви в Иерусалиме донесены до нашего времени в архитектурных деталях мусульманской святыни на Храмовой горе — «Купол скалы». В VII в., когда Иерусалим был завоеван арабами, ее строители использовали материалы базилики Константина и других разобранных христианских церквей для сооружения храма в честь победившего ислама[73]

Мартирий был лишь частью священного комплекса, создававшегося на протяжении четвертого столетия.[74] По сравнению с нынешним храмом, вход в который расположен на южной стороне, Константинова церковь имела вход с востока, со стороны римской Кардо, там, где сегодня проходит шумная и тесная улица Хан-эс-Зейт. С улицы ступени вели на небольшую площадку — атриум, откуда через один из трех входов можно было войти в базилику. В западной, противоположной входу стене, за алтарем располагались двери, ведшие в открытый дворик, максимально приближавший весь ландшафт к евангельскому описанию.

Во внутреннем дворике, с трех сторон окруженном колоннадой, находились скала Голгофа, а также овальная ротонда, которая носила красивое греческое имя Анастасис, что значит Воскресение. Это-то и был главный пункт трепетного поклонения верующих: ротонда заключала в себе вырезанную из горной породы погребальную пещеру, которую традиция отождествляла с Гробом Господним.

Вдохновителем и опорой Константина в его начинаниях по христианизации Римской империи в целом и Иерусалима в частности, была его мать императрица Елена. Вступившая в лоно церкви уже в преклонном возрасте императрица была, видимо, настолько незаурядной личностью, что вокруг ее имени сложился целый свод легенд. По одной из них, она была дочерью короля бриттов, но, по более вероятной версии, будущая императрица родилась в Вифинии, в Малой Азии, и была дочерью простого трактирщика.[75] Ей пришлось пройти через много тяжелых испытаний и опасных приключений, прежде чем она достигла вершин власти. Впоследствии первая христианская императрица была канонизирована церковью под именем Святой Елены.

Вдовствующая императрица одной из первых царственных особ совершила паломничество в Святую землю и оставила о себе память как о набожной и предприимчивой личности. В конце концов в церковных преданиях поиски Гроба Господня и обустройство святых мест в Иерусалиме стали в большей степени связываться с ее именем, нежели с именами Константина и епископа Макария. Действительно, при ее непосредственном участии были, видимо, построены храм Рождества в Вифлееме и церковь на Масличной горе, на месте вознесения Иисуса. Что касается рассказов об участии Елены в поисковых и строительных работах в районе Голгофы, многие ученые, исследовавшие письменные источники, утверждают, что они появились несколько десятилетий спустя после визита престарелой императрицы в Иерусалим и относятся к области легенд. Самая популярная из этих легенд повествует о том, как Елена обнаружила на месте распятия Крест Христов.

Еще по дороге в город императрице было откровение свыше, указывавшее место поисков, и по прибытии она наняла рабочих и приступила к раскопкам в заброшенной мусорной цистерне вблизи Голгофы. Однако работы затягивались, и только божественное вдохновение и щедрость императрицы, бросавшей рабочим горсти монет, дали возможность довести дело до конца. Из цистерны извлекли целых три креста, что вполне соответствовало евангельскому рассказу. Но как определить, какой из них истинный? По предложению Макария все три находки принесли в дом неизлечимо больной женщины, и как только она прикоснулась к «истинному» кресту, то тут же выздоровела.

Никто не знает, был ли действительно найден в Иерусалиме Святой Крест. По крайней мере, Евсевий, сопровождавший императрицу-мать в поездке по Палестине, ни разу не упоминает о таком факте. Кстати, у известного арабского историка аль-Масуди встречается совершенно другая легенда об обретении Креста, почерпнутая им из фольклора арабов-христиан. В ней рассказывается о том, как римлянка Протоника, еще до Константина принявшая крещение, приехала в Иерусалим и нашла в подземелье кресты, описанные в Евангелиях[76]

Первейшая реликвия христианского мира хранилась в эту раннюю эпоху в базилике, и весь комплекс был известен ранним паломникам как церковь Святого Креста, а не Гроба Господня. Части Животворящего Креста Господня, как он называется в русской православной традиции, были развезены по всему свету в таком количестве, что возникает сомнение, мог ли остаться целым сам Крест. Но, оказывается, по преданию, Крест обладал таинственной силой самовосстанавливаться. Сколько бы частей от него ни откалывали, он никогда не становился меньше. Тем не менее, его хранители сочли опасным бесконечно испытывать божественное благоволение, и у Креста была выставлена стража, чтобы набожные паломники, припадая в экстазе к священной реликвии, не откусывали от нее кусочки.

Одна из легенд рассказывает о том, что Елена привезла своему венценосному сыну из Палестины драгоценные подарки — два гвоздя из тех, которые пронзали тело Господне. Одна из священных реликвий была вставлена в корону императора, а другая — в упряжь его коня. Так император примерял на себя исполнение библейского пророчества о наступлении мессианского века, когда «даже на конских уборах будет начертано: «Святыня Господу».[77] Ведь императрица Елена не сомневалась, что ее сын исполняет на земле мессианское предназначение.

Завоевания христианства в Иерусалиме неожиданно были поставлены под угрозу с приходом к власти в 361 г. молодого императора Юлиана, вошедшего в историю под именем Отступника. Воспитывавшийся в христианской вере Юлиан с ранних лет испытывал неприязнь к ханжеской набожности своих духовных наставников, принимавших активное участие в придворных интригах и заговорах. Жестокие игры вокруг императорского престола, рано лишившие маленького принца родителей и угрожавшие его собственной жизни, мало походили на христианскую проповедь всеобщей любви и добра. Получив власть, он стал вести активную борьбу против «религии Галилеянина» за восстановление старых языческих традиций римского пантеона. Надо отметить несвойственное правителям Древнего мира благородство его действий: он не вступил на путь поголовного истребления христиан и преследования их церкви, но предпринял ряд мер, лишавших их привилегированного положения. Юлиан стремился обеспечить каждому вероисповеданию свободное отправление своих культов и следование своим традициям. Он позволил восстанавливать по всей империи римские языческие храмы, а для Иерусалима у него созрел прямо-таки революционный план.

Призвав к себе делегацию евреев, Юлиан предложил им начать работы по восстановлению храма в Иерусалиме. «Я восстановлю святой город Иерусалим своими собственными силами и заселю его так, как вы того желали все эти долгие годы», — сказал он иудеям.[78] Помимо того, что молодой император испытывал уважение к евреям, не предавшим своей веры, он рассчитывал таким образом нанести сокрушительный удар по христианской аргументации, рассматривавшей поражение иудаизма как доказательство истинности собственного учения. Однако результат получился прямо противоположный тому, на который надеялся император-отступник.

Весной 363 г. с большим энтузиазмом, в великом благочестивом порыве евреи принялись расчищать завалы мусора и камней, скопившиеся за несколько столетий на Храмовой горе. И вдруг в городе началось землетрясение, вызвавшее пожар в подземельях Храмовой горы, где хранились заготовленные строительные материалы Многие строители погибли или получили тяжелые ранения. Но, как утверждает христианская легенда, даже такое проявление Божьего гнева не остановило иудеев. Работы продолжались до тех пор, пока вдруг на одеждах каждого строителя таинственным образом не появился знак Креста. Тогда многие из них пали на колени, отреклись от веры предков, признали истинность христианства и прекратили строительство храма.[79]

Конечно, истинная причина провала предпринятой в IV в. попытки возведения третьего храма заключалась в том, что ее основной вдохновитель император Юлиан, отправившийся на завоевание Персии, был смертельно ранен в бою и скончался, так и не осуществив своих грандиозных замыслов по повороту вспять хода истории. Христиане не скрывали своего торжества, и гонения на евреев возобновились с прежней силой. Как и раньше, Иерусалим оставался для них закрытым городом.

А между тем на протяжении IV в. образ Элии — а именно так по-прежнему назывался город — приобретает совершенно новое значение в глазах верующих христиан. Подросло молодое поколение, которое не находило ничего странного в том, что этот город должен называться Святым. Ведь в нем находилась гора Голгофа — место, где был спасен мир; здесь произошло чудо Воскресения и Вознесения Иисуса Христа на Небеса; здесь на горе Сион апостолам был ниспослан Святой Дух. Святой Кирилл, архиепископ Иерусалима с 349 г. по 387 г., призывал снять с города вину за распятие: Крест — это не стыд и позор, а «слава» и «корона» Иерусалима[80] Теперь сотни верующих стремились прикоснуться к живым свидетельствам земного существования Иисуса, вознести молитву у священных реликвий.

Паломники стекались в Святой город из самых отдаленных уголков христианского мира. Путешествие для них было изнурительно тяжелым. Так, например, «пилигриму из Бордо», безымянному автору подробнейших заметок о поездке в Святую Землю, совершенной им в 333 г., понадобилось 112 дней, чтобы добраться с атлантического побережья нынешней Франции через Альпы, Милан, Дакию и Фракию в Константинополь; за 33 дня он пересек Малую Азию и достиг Тарса, а оттуда по пути, которым когда-то шел святой Павел, он за 25 дней добрался до Иерусалима[81] Таким образом, почти полгода он был в пути. Какими пустыми капризами показались бы этим упорным путешественникам наши сегодняшние сетования на задержку рейса самолета на несколько часов!

Жизнь паломника в Иерусалиме совсем не походила на развлекательную турпоездку. Судя по описаниям очевидцев той поры, программа была сверхнасыщена всевозможными церковными службами и шествиями: псалмы с утра, псалмы в третьем, шестом и девятом часу или во время вечерни, ночные бдения с пением гимнов и антифонов, литургия в церкви на Голгофе, литургия на месте Воскресения, служба у гробницы Лазаря или в церкви Рождества; чтения, процессии, зажжение свечей, слушание молитв, целование Креста, Святого Гроба, столпа бичевания, святой чаши и святого копья.[82] Усердие паломников забирало так много сил, что местные священники вынуждены были напоминать ревностным почитателям святынь о необходимости дать отдых своему телу.

Некоторые приезжие паломники так и оставались жить в Иерусалиме, полагая, видимо, что путь на небеса отсюда гораздо короче, чем из любой другой точки земли. Многие из них отрекались от греховной жизни в городах, предпочитая аскетическое уединенное существование в отдаленных пустынных местностях. В Иерусалиме и его окрестностях проживало немалое число монахов и монахинь из Британии и Галлии, Армении, Персии и Индии, Эфиопии, Египта, из Каппадокии, Сирии и Месопотамии. Некоторые из них жили небольшими группами, другие ютились в хижинах и пещерах по склонам Масличной горы или на пустынных холмах вблизи Мертвого моря. Зарождение и развитие монашеского движения в IV–V вв. способствовало утверждению позиций христианской общины на иерусалимской земле и наложило особый отпечаток на внешний облик города. На склонах Масличной горы началось строительство первых монастырей с примыкающими к ним христианскими благотворительными учреждениями. Монахи обосновывались в Кедронской долине, превращая иудейские гробницы в церкви и жилища отшельников. Многоязыкое и разноплеменное христианское сообщество выковывало новый образ жизни в Иерусалиме, создавало новое лицо города.

В этом многоликом и разноязычном христианском мире не было единства и согласия. Молодое вероучение переживало период становления, и приверженцы церкви пытались найти ответы на мучительные вопросы о сущности и природе того, кто родился в Вифлееме и был распят в Иерусалиме. Кто был Христос: человек, Бог или Богочеловек и как соотносилось в нем человеческое и божественное? Был ли он подобен Богу по своей сущности или являлся всего лишь божественным творением? Действительно испытал он, как обычный человек, страшные муки на кресте или дух его оставался свободным, независимым от страданий тела? Эти, казалось бы, сугубо метафизические вопросы вызывали бурю страстей и в среде ученых-теологов и среди простых торговцев и ремесленников.

Конечно, споры и конфликты, возникавшие на теологической почве, не обходили стороной Иерусалим. Само решение о воссоздании чтимого традицией места казни и погребения Спасителя было принято в разгар борьбы с арианской ересью, отрицавшей божественную природу Христа. Имперскому Константинополю нужна была унифицированная доктрина, основные принципы которой были утверждены на Никейском соборе в 325 г. и которая провозглашала единосущность Христа с Богом-Отцом и совершенно равное Божеское достоинство Отца и Сына. Одновременно епископу Элии Макарию было дано разрешение на строительство храма в честь Воскресения Господня. Построенный при поддержке императорского дома комплекс должен был, как никакие церковные постановления, способствовать утверждению никейской, православной доктрины. Однако действительность разрушала эти стройные объединительные замыслы.

Пока во главе иерусалимской церкви стояли приверженцы православия, представители еретических направлений изгонялись из святых мест и против них принимались всевозможные дискриминационные меры. Однако к началу V в. атмосфера становится, как видно, более свободной. Архиепископ Иоанн II (387–417), человек умеренных взглядов, пытался даже выступать посредником в спорах между различными теологическими группировками. Идеологические послабления незамедлительно вызывали негодование со стороны ортодоксов. Наиболее знаменитый и бескомпромиссный из них блаженный Иероним, живший неподалеку в Вифлееме и еще недавно восхищавшийся дивной атмосферой божественности в Святом городе, клеймил «языческую» суету Иерусалима с «его властями, его гарнизоном, его проститутками, актерами и шутами и со всем прочим, что обычно есть в любом городе»[83]

В IV–V вв. еретические учения, отличные от ортодоксальной концепции, получили большое распространение. Даже члены императорской семьи нередко симпатизировали противоположным теологическим доктринам. Что уж говорить о пестром ближневосточном обществе: для народов Египта, Палестины и Сирии религиозные вопросы тесно переплетались с политическими, и приверженность еретическому направлению зачастую являлась выражением протеста против господства Константинополя. К середине V в. особую популярность в восточных провинциях империи приобрело монофизитство, утверждавшее единую Божественную природу Христа (mone physis). Монофизиты имперских окраин провозгласили свою независимость от Константинополя и начали создавать собственные церкви и монастыри. В сегодняшнем Иерусалиме эфиопская, армянская и сирийская церкви являются прямыми наследницами того раннехристианского раскола.

В Иерусалиме монофизиты получили поддержку со стороны архиепископа Ювеналия. Но на IV Вселенском (Халкидонском) Соборе в 451 г. Ювеналий присоединился к ортодоксам, за что получил в награду то, чего добивались все иерусалимские предстоятели со времен Макария. Иерусалимская кафедра приобрела статус патриаршей и теперь по своему положению в церковно-административной иерархии приравнивалась к Александрии и Антиохии. В подчинении иерусалимского патриарха оказывались 70 епархий, включая Кесарию и Петру. Иерусалим вновь становился столичным городом, как и четыре века назад.

Однако одержав эту административную победу, Ювеналий потерпел поражение как духовный лидер палестинских христиан, в массе своей сторонников монофизитства. Вернувшись в Иерусалим, он едва избежал расправы разъяренной толпы и вынужден был скрываться в Иудейской пустыне.

В эпоху утверждения христианства в конце IV–V вв. внешний облик Иерусалима формировался исключительно в соответствии с духовными запросами и политическими нуждами победившего вероучения. Пожертвования на святые места в Иерусалиме и личное участие в строительстве церквей и монастырей стало своеобразной модой среди знатных и богатых фамилий христианского мира. Но самый выдающийся вклад в иерусалимскую копилку был сделан императрицей Евдокией, женой Феодосия II, занимавшего императорский трон в Константинополе более 40 лет (408–450 гг.).

Молодой император-романтик выбрал себе в жены красавицу Афинаиду, происходившую из семьи известного афинского философа и получившую неплохое классическое образование. При крещении она получила имя Евдокия. Нравы византийского двора не располагали к безмятежному наслаждению супружеской жизнью. Амбициозная, независимо мыслящая императрица Евдокия была втянута в придворные интриги и религиозные распри и в конце концов была вынуждена покинуть Константинополь и отправиться в добровольно-принудительное изгнание в Иерусалим. Провидение уготовило ей роль одной из немногих женщин в истории Иерусалима, чье имя вполне можно поставить в один ряд с величайшими строителями Святого города — царем Соломоном, Неемией, Иродом Великим.

Впервые Евдокия, исполняя данный ею обет, совершила паломничество в Святую Землю в 438 г. Уже тогда она сделала Иерусалиму щедрые подарки, включая привезенный ею золотой крест, переданный в часовню на Голгофе. Святой город произвел на императрицу большое впечатление, и когда на нее обрушилась немилость ее царственного супруга, она добилась у него разрешения на отъезд в Палестину. При этом за Евдокией сохранился императорский титул и, что еще более важно, все ее доходы. Это позволило ей фактически управлять Иерусалимом и развернуть в нем большую строительную и благотворительную деятельность. На протяжении шестнадцати лет с 444 г. вплоть до своей смерти в 460 г. она израсходовала на эти цели золотых монет общим весом более 10 тыс. кг. Один из современников писал: «Благословенная Евдокия построила так много церквей во имя Христа, столько монастырей и приютов для бедных и стариков, что я даже не могу перечислить их все».[84]

Начиная с середины V в., в записях паломников появляются рассказы о церкви над Силоамской купелью, связанной с евангельским сюжетом исцеления слепорожденного.[85] В XIX в. раскопки неоспоримо подтвердили, что над чудотворным водоемом в раннехристианский период действительно стояла церковь. В нескольких метрах к северу от современных Дамасских ворот Старого города, на территории Французской школы библеистики и археологии находятся остатки византийской церкви Св. Стефана. Одна из христианских традиций утверждает, что Евдокия построила церковь именно на том месте, где первый христианский мученик Стефан был побит камнями. По другой версии, в эту церковь при Евдокии были перенесены останки святого, обнаруженные в его родной деревне Гамла в 415 г. Правда, в противовес французам-доминиканцам православные греки считают, что именно их церковь Св. Стефана первомученика напротив Гефсиманского сада возведена над древними развалинами, где якобы и было место гибели святого. С традицией, основанной на вере, спорить трудно. Но в серьезной археологии принято мнение, что исторически достоверная церковь Св. Стефана, где впоследствии была похоронена императрица Евдокия, все же располагалась к северу от городской стены. Множественность традиций, связанных с именем Стефана, видимо, объясняется тем, что его останки хранились в качестве реликвий в нескольких церквах, прежде чем они были захоронены в одном месте.

Недалеко от храма Гроба Господня в Старом городе со стороны торговых рядов Мюристана на фоне бездонной голубизны иерусалимского неба выделяется скромно посеребренный купол. Он принадлежит самой древней на территории Старого города православной церкви Иоанна Крестителя. Ее крипта, или подземная часть, датируется V веком и является частью одного из храмов, возведенных при содействии императрицы Евдокии. Сегодня церковью владеет небогатый греко-православный монастырь. Вряд ли кому-нибудь из толпы туристов придет в голову заглянуть за маленькую, затерявшуюся между сувенирными лавками дверь, чтобы полюбоваться тесным двориком со старинным колодцем, вновь подумать об удивительной притягательности древней традиции, сохраненной и донесенной до нас бесчисленными поколениями людей.

Ученые приписывают императрице Евдокии строительство ряда сооружений на храмовой горе и в долине Тиропейон, церквей и приютов в окрестностях Иерусалима, положение которых на местности не всегда удается определить, так как письменные источники содержат на этот счет расплывчатую информацию. Тем не менее, совершенно достоверно и неоспоримо имя Евдокии связано со строительством южной стены Иерусалима, благодаря которой Сионская гора и холм города Давида вновь оказались включенными в черту города, как это было до разрушения храма в 70 г. При Евдокии была восстановлена большая часть стен периода второго храма почти без изменения их первоначального положения. Набожная христианская императрица считала, что исполняет содержащееся в Священном Писании повеление: «Облагодетельствуй, [Господи, ] по благоволению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима».[86] К тому же существовала и практическая необходимость в обеспечении большей безопасности этих частей города, так как раскопки показали, что в V в. они были довольно густо населены. Стена, возведенная при Евдокии, просуществовала скорее всего до 1033 г., когда была разрушена в результате землетрясения. Более поздние строители уже никогда не включали гору Сион и город Давида в пределы укрепленного города.

Иерусалимская правительница была дочерью своего времени и принимала активное участие в спорах, бушевавших среди христиан. Из Константинополя она приехала будучи сторонницей монофизитского направления, но в дальнейшем вернулась в православие. Однако в отличие от фанатичного иерусалимского духовенства эта женщина, воспитанная на эллинских гуманистических идеалах, не была заражена ненавистью к иноверцам и даже предприняла попытку расширить права евреев на отправление их религиозного культа в Святом городе. Как уже было сказано ранее, имперские власти допускали евреев в Иерусалим лишь раз в год, 9-го числа месяца Ав. Евдокия же разрешила иудеям совершить паломничество на храмовую гору в день их традиционного праздника Суккот. Иерусалимское духовенство категорически воспротивилось этому, и императрица под угрозой собственной жизни вынуждена была отменить свое решение.

Короткое мгновение послаблений для евреев в Иерусалиме при императрице Евдокии сменилось эпохой новых запретов и гонений. Император Юстиниан I (527–565 гг.) считал своим долгом уничтожение иудаизма и принял ряд указов, которые фактически лишали религию евреев законного статуса в пределах империи. Евреям запрещалось занимать гражданские и военные должности даже в таких городах как Тверия и Цфат, где они составляли большинство населения.

Император Юстиниан I — сторонник принятой на Никейском соборе православной доктрины — избрал свой путь борьбы против инакомыслия внутри христианства, за утверждение православия как господствующей религии на Востоке. В Иерусалиме и его окрестностях он развернул большую строительную программу. Он восстановил, в частности, храм Рождества в Вифлееме, сильно пострадавший в 485 г. во время восстания самаритян, пытавшихся провозгласить независимость от Константинополя. Но самым выдающимся его творением стала построенная в Иерусалиме на южном склоне Западного холма церковь Святой Марии, вошедшая в историческую и археологическую литературу под названием Новая церковь (в отличие от уже существовавших в других местах храмов, посвященных Деве Марии). Это величественное сооружение, освященное в 543 г., было хорошо известно по описаниям историка Прокопия Кесарийского, современника Юстиниана, память о нем сохранилась в других литературных источниках и произведениях искусства. Она стала частью иерусалимского свода легенд; масштаб храма, сложность архитектурного воплощения породили домыслы о том, что строительство не обошлось без помощи божественных сил. Ходили слухи, что для украшения церкви император якобы прислал сохранившиеся сокровища иерусалимского храма, что совершенно лишено каких-либо достоверных оснований.

Как и многие другие иерусалимские памятники, творение Юстиниана не оставило почти никаких видимых материальных следов своего земного существования. Новая церковь была уникальным явлением в иерусалимской архитектуре: она не была посвящена какому-либо эпизоду жизни Христа или раннехристианской общины, но знаменовала собой торжество религиозной доктрины. Может быть поэтому она не была так дорога христианскому сердцу, как другие святыни, и ее не стали восстанавливать после разрушения, видимо, где-то в середине VIII в.

Необыкновенно увлекательна история поисков израильскими археологами остатков грандиозного византийского сооружения, предпринятых в начале 70-х годов ХХ в. Описанная крупнейшим знатоком подземного Иерусалима Нахманом Авигадом, возглавлявшим раскопки в еврейском квартале Старого города на протяжении многих лет, эта эпопея разворачивается как захватывающий детективный роман.[87]

Израильские ученые почти не надеялись найти хоть какие-то следы ставшего легендой христианского храма. Каково же было их удивление, когда в 1970 г. в районе Батей Махсех на площадке, расчищавшейся под строительство жилого здания, они обнаружили идущую с севера на юг древнюю стенную кладку толщиной 6,5 м. В этой стене находилась апсида[88]5 м в диаметре, ориентированная на восток, что указывало на ее принадлежность церкви. Невероятная толщина стен позволила сделать предположение, что церковь таких грандиозных масштабов, расположенная на этом месте, не могла быть ничем иным как Юстиниановой Новой церковью.

Это открытие, нашедшее признание среди высококвалифицированных специалистов, вдохновило ученых на продолжение поисков. Прошло три года, прежде чем им представилась возможность продолжить работу в 100 м к западу от первой находки. Пройдя 5–6 м мусора и наносов, археологи добрались до византийского культурного слоя. И здесь их вновь ждала приятная неожиданность: им открылся широкий, глубоко посаженный фундамент здания с дверным проемом шириной около 5,5 м. Новая находка располагалась прямо напротив стены с апсидой и параллельно ей, то есть обе стены явно принадлежали одному и тому же сооружению внушительных размеров. И, скорее всего, этим сооружением и была Новая церковь. За первыми двумя открытиями последовало обнаружение вблизи современной городской стены массивной угловой конструкции, которая находится на одной линии со стеной с апсидой примерно в 35 м южнее. Не было сомнений, что это юго-восточный угол византийского храма.

Конечно, трудно восстановить точный план церкви по тем скудным фрагментам, которые дошли до нас из глубины веков. Но сделанных находок достаточно, чтобы утверждать, что Новая церковь была построена в виде базилики, архитектурного типа храма, распространенного в первые века христианства. Внутри два ряда колонн отделяли центральный неф[89] от боковых. Протяженность церковных стен в длину составляла более 100 м, в ширину более 50 м, то есть это была самая большая базилика из известных в то время в Палестине.

Но самое замечательное открытие ждало археологов впереди. В середине 70-х годов ХХ в. на южном склоне еврейского квартала, под самой стеной, было решено создать парк с видом на Кедронскую долину. Прежде чем к работе приступили строители, на эту площадку пришли археологи. Экскаватор, расчищавший место раскопок, случайно пробил потолок одной из уходивших под землю конструкций. Археологи решили, что это еще одна цистерна для хранения воды, которыми изобилует иерусалимское подземелье. Спустившись на 10-метровую глубину, они обнаружили огромные сводчатые залы с арками на массивных столбах. Хотя водонепроницаемое покрытие стен давало основания предполагать, что это водный резервуар огромных размеров, никто не мог припомнить цистерн такого вида. И тут на помощь пришел византийский историк.

Из описаний Прокопия Кесарийского было известно, что на холме, выбранном императором для строительства, не хватало ровной поверхности для всего комплекса, в который помимо церкви входили монастырь, приют для паломников, больница и библиотека. Тогда строители прибегли к хорошо известной в истории Иерусалима строительной практике: как некогда, во времена сооружения платформы храмовой горы при Ироде Великом, они возвели искусственную конструкцию вплоть до уровня природной скалы и перекрыли ее арочными сводами, соединив с основным фундаментом церковного комплекса. Действительно, над сводчатым сооружением археологи обнаружили остатки стен и мостовых. У них почти не осталось сомнений, что это и есть опорная стена, о которой упоминает Прокопий.

Счастливый случай окончательно утвердил их в этом мнении. 8 мая 1977 г., когда еще шла расчистка раскопок от накопившихся грязи и мусора, на одной из стен открылась каменная доска с надписью на греческом языке. На ней в пяти строках длиной 1,2 м буквами в 8—10 см высотой удостоверялось, что постройка осуществлена святейшим императором Флавием Юстинианом под руководством преподобного игумена Константина в год, который по современному летосчислению соответствует 549–550 гг., то есть шесть лет спустя после освящения Новой церкви. Видимо, весь комплекс достраивался еще много лет спустя после сооружения основного храма. Игумен Константин, непосредственно руководивший строительством, упоминается в христианской литературе конца VI — начала VII вв. в качестве настоятеля монастыря при Новой церкви.

Подобные мемориальные надписи, делавшиеся при закладке зданий, известны в археологической практике. Однако команда израильских археологов не могла и рассчитывать на такую сенсационную удачу: эпиграфическое свидетельство стало в один ряд с литературными источниками и архитектурными остатками в подтверждение гипотезы о местоположении одного из самых выдающихся памятников византийского Иерусалима. Так была восстановлена еще одна важная страница в истории города, связанная с именем императора Юстиниана, внесшего щедрый вклад в утверждение земной славы Иерусалима, с игуменом Константином, управлявшим полученными Иерусалимом богатствами, с историком Прокопием Кесарийским, запечатлевшим в своих книгах замечательные деяния того времени.

В VI в. Иерусалим как столица христианства достиг пика своей славы, красоты и известности. Об этом свидетельствует возросшее число записок паломников, посещавших Святой город в это время и рассказывавших о своих впечатлениях о нем. Кажется, ни один библейский эпизод не был оставлен без внимания. Почитались не только многочисленные святыни, связанные с тем или иным евангельским событием. Паломникам показывали гробницы царей и пророков в Кедронской долине, могилы и мощи христианских святых мучеников. Только на Мадабской мозаичной карте размером всего 90х50 см, изображающей Иерусалим того времени, удалось определить 35 известных памятников.

Этот уникальный документ эпохи был обнаружен в 1884 г. в небольшом иорданском городе Мадаба. Неизвестный византийский мастер выложил на полу церкви мозаику, изображавшую карту Палестины с Иерусалимом в центре нее. Искусно выполненная мозаичная картинка детально передавала план византийского города как бы с высоты птичьего полета и помогла раскрыть некоторые иерусалимские загадки. С незапамятных времен северные ворота города — Дамасские — по-арабски назывались «Баб-эль-Амуд», то есть «ворота колонны», что вызывало недоумение, так как никаких колонн никто поблизости не помнил. Оказывается, это название пришло из тех времен, когда перед воротами располагалась, как это видно на Мадабской карте, просторная площадь с колонной посредине. Возможно, что византийский город унаследовал ее от Элии Капитолины, в которой, по римскому обычаю, на вершине колонны должна была возвышаться статуя императора.

Мадабская карта дала археологам ключ к поискам ряда замечательных иерусалимских памятников, и в первую очередь главной улицы Кардо, изображенной на древней мозаике в обрамлении двух колоннад.[90] Ученые с давних пор признавали существование такой роскошной улицы в Иерусалиме, и это мнение подтверждалось многочисленными включениями фрагментов колонн в более поздние постройки, прилегавшие, как предполагалось, к старинной городской артерии. Откуда иначе могло появиться такое количество колонн, если не из колоннады, шедшей вдоль улицы? Но археологи не могли и мечтать получить доказательства своей догадки. Ведь этот район давно превратился в оживленнейший восточный базар и проводить в нем какие-либо археологические изыскания было невозможно.

Но вот в середине 70-х годов ХХ в. началась реконструкция той части базарной улицы, которая пролегала в еврейском квартале. Наконец, появилась возможность проверить достоверность Мадабской карты, перебросить мостик от прошлого к настоящему. Много лет трудные, изматывающие археологические поиски велись одновременно со строительными работами, и надо отдать должное израильтянам — ученым, архитекторам, строителям, — их совместными усилиями удалось гармонично вписать в современный городской ансамбль улицу-музей, возраст которой не менее четырнадцати столетий. Конечно, мало что сохранилось от великолепной городской артерии шириной 22,5 м, по сторонам которой пятиметровые колонны поддерживали своды, закрывавшие пешеходов от палящего солнца и непогоды. За многие века уровень города повысился, и части древней Кардо, лежащей на 2,5 м ниже современной мостовой, можно увидеть только через застекленные колодцы. Но и сегодня это живая улица с дорогими сувенирными магазинами, ресторанами и, конечно, нескончаемым потоком туристов, которые теперь могут повторить путь раннехристианских паломников.

В VI в. Кардо фактически стала центральной улицей, по которой проходили христианские процессии. На Мадабской карте прекрасно видно, что на нее выходит построенная Юстинианом Новая церковь, чуть поодаль на восточной стороне улицы вход в Константинову базилику Мартирий. Немногие знают, что именно здесь в ранневизантийский период пролегала завершающая часть Страстного пути, а традиция, связанная с нынешней Виа Долороза и почитаемыми на ней девятью остановками окончательно сложилась только в прошлом веке. С середины IV в. пасхальные процессии, отслужив молебен в церкви на Масличной горе, направлялись через Гефсиманский сад ко дворцу первосвященника Каиафы на южном склоне Сионской горы. Оттуда их путь лежал к церкви Св. Софии в долине Тиропейон, построенной на месте древнего дворца Хасмонеев, ибо ранние христиане считали, что именно там располагалась резиденция Пилата и происходил суд над Иисусом. От Св. Софии процессия выходила на Кардо и следовала до храма Гроба Господня. Христиане придерживались этой традиции пасхальных процессий вплоть до завоевания Иерусалима арабами в 638 г.

Археологические раскопки на Кардо после 1967 г. заставили ученых поставить под сомнение сложившееся ранее мнение, что она целиком и полностью была унаследована византийским Иерусалимом от римского города Элия Капитолина. Во II в., когда Адриан возводил новый город на развалинах иудейской столицы, южная часть, где ныне расположен еврейский квартал, оставалась незастроенной. Только к VI в. она получила такое развитие, особенно со строительством Новой церкви, что возникла необходимость довести северную, римскую часть главной улицы до новых районов и, что, может быть, было самым важным, соединить главную христианскую святыню — храм Гроба Господня — с грандиозной Юстиниановой церковью. Такая более поздняя датировка южной части Кардо подтверждалась и найденными на месте раскопок архитектурными и керамическими образцами эпохи расцвета византийского города. Да и сама небрежность исполнения отделочных деталей наводила специалистов на мысль, что строители-византийцы копировали римские образцы, но уже не дотягивали до тех высоких стандартов классической римской архитектуры, которые при римлянах соблюдались даже в провинциях. И все же в обиходе за воскресшей из небытия улицей-музеем в еврейском квартале сохранилось название римской Кардо. Иерусалимская традиция в какой уже раз оказалась сильнее рациональных доводов.

* * *

Короткой была эпоха процветания христианского Иерусалима, несравненно короче, чем многовековая история иудейской столицы или тысячелетнее господство ислама. Не прошло и трехсот лет с тех пор как Константин Великий положил начало христианской традиции в Святом городе, а уже не только эта традиция, но само существование иерусалимского христианства было поставлено под угрозу. Вечный враг Византийской империи — персы вторглись в 614 г. в пределы Палестины. Продвижению персидской армии по стране способствовала помощь всех слоев населения, терпевших притеснения от византийцев: это были и христиане неортодоксальных исповеданий, и самаритяне, и иудеи. Иерусалим привлекал завоевателей в первую очередь, так как в нем скопились немалые богатства, преподносившиеся и именитыми христианскими жертвователями и простыми паломниками.

Без особых усилий персы захватили город и, оставив в нем небольшой гарнизон, двинулись дальше. Но христианское население подняло бунт против захватчиков, и тогда-то последовала почти трехнедельная осада Иерусалима, а затем уничтожение христианских храмов и страшное истребление христиан. Число жертв ужасающей резни превышало, по документальным источникам, 60 тыс. человек. Оставшихся в живых персы захватили в плен и отправили в изгнание вместе с патриархом Захарией. В Персию были отправлены и дорогие каждому христианину реликвии: Святой Крест, Копье, пронзившее распятого Иисуса, губка, подносившаяся ему перед казнью, ониксовая Чаша, из которой он вкушал на своей последней трапезе.

Вновь в Иерусалиме повторялась трагедия разрушения, пленения и изгнания. И снова утешением несчастным изгнанникам, как и тысячелетие назад, звучали слова древнего псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя».[91]

Персы возложили управление Иерусалимом на евреев, и у них опять, как при Юлиане Отступнике, вспыхнула надежда на наступление мессианских времен, очищение и возрождение иудейской столицы. Но уже через два года, в 616 г., персидские завоеватели отказались от этой политики, поскольку умиротворить Палестину можно было только при опоре на христиан, составлявших большинство населения. По этой же причине было разрешено начать восстановление иерусалимских церквей, и эту миссию взял на себя настоятель монастыря Св. Феодосия в Иудейской пустыне Модест. При моральной и материальной поддержке александрийского патриарха он направил свои усилия прежде всего на реставрацию ротонды Анастасис и всего комплекса на Голгофе. Внешне здания обрели свой прежний вид, но большая часть великолепного убранства и украшений была утрачена навсегда. Не удалось восстановить и такие значительные храмы византийского периода как Елеонская церковь, церковь Св. Софии, церковь Св. Стефана. Иерусалим навсегда потерял тот роскошный облик, которым он славился до 614 г.

Персы удержались в Иерусалиме всего 15 лет. В 622 г. византийский император Ираклий выступил в поход против Персии и в результате успешной кампании добился возвращения всех своих провинций. В Иерусалиме духовенство потребовало от императора изгнать евреев из города и наказать их за предательство во время войны. Но Ираклий, давший ранее обещание еврейским старейшинам обеспечить их безопасность, боялся совершить грех клятвоотступничества. Тогда непримиримые епископы и монахи предложили ему, как гласит легенда, взять его грех на себя и принять искупительный обет. Император согласился. Евреи были изгнаны из Иерусалима, а монахи в течение многих веков соблюдали искупительный пост, который, говорят, до сих пор практикуется в коптской церкви как «пост Ираклия».[92]

Самой главной радостью для всего христианского мира было возвращение в Иерусалим Святого Креста. Это событие связывают с одним из наиболее загадочных иерусалимских памятников — Золотыми воротами в восточной стене города, которые уже много веков стоят замурованными. Полагают, что именно через Золотые ворота император Ираклий внес в триумфальной процессии вновь обретенную реликвию. По одной из версий, они были построены специально к этому торжественному событию на месте, где по христианским представлениям располагались Красивые ворота, восточный вход на храмовую гору времен Ирода Великого. По христианскому преданию, именно в эти ворота вошел Иисус, встреченный ликующей толпой, в воскресенье, предшествовавшее Пасхе. Император таким образом, выполняя свою священную миссию, шел по стопам Христа.

Есть сведения о том, что во времена крестоносцев Золотые ворота открывались только дважды в год: на Вербное воскресенье и 14 сентября, в праздник Воздвижения Креста Господня, установленный в честь возвращения Святого Креста в Иерусалим. Позже, когда Иерусалим вновь перешел в руки мусульман, они были окончательно замурованы. Возможно, это было продиктовано соображениями безопасности. Но поскольку в истории Иерусалима хозяйственные и архитектурные планы далеко не всегда определялись практической целесообразностью, не исключено, что судьбу Золотых ворот решили многочисленные связанные с этим названием легенды. Золотые ворота упоминаются и в еврейских, и в христианских рассказах, повествующих о конце света. Согласно иудейской традиции, именно через эти ворота в Иерусалим должен войти мессия. Для того чтобы не допустить этого, мусульмане закрыли ворота раз и навсегда. С внешней стороны стены расположено одно из древнейших в городе мусульманских кладбищ. Есть предположения, что мусульмане не случайно избрали склон холма у Золотых ворот для захоронений. мессии, принадлежащему к священническому роду, запрещено ступать на «нечистую» кладбищенскую землю.


Глава IV
«Купол скалы» и Дальняя мечеть

«Хвала тому, кто перенес ночью Своего раба из мечети неприкосновенной в мечеть отдаленнейшую, вокруг которой Мы благословили, чтобы показать ему из Наших знамений».

Коран — Сура 17:1

Персидские завоевания начала VII в. сильно подорвали имперские позиции Византии на Ближнем Востоке и лишили ее былого могущества. Но и Персия, раздираемая внутренними распрями, отброшенная в глубину своих владений все еще сильной византийской армией, не могла претендовать на господствующую роль ни в Малой Азии, ни в Палестине и Сирии. Складывавшийся в регионе вакуум сил стал заполняться пришельцами с юга, с Аравийского полуострова, — арабами, только что получившими через своего пророка Мухаммеда новое божественное откровение и примкнувшими к основанной им монотеистической вере — исламу.

В современном научном мире преобладает мнение, что арабские завоевания, оказавшие такое большое влияние на развитие мировой культуры, не являлись по своей сути религиозной войной. С точки зрения отечественных востоковедов, учение о войне за веру было скорее продуктом успешных завоеваний, а не их движущей силой.[93] Ислам играл прежде всего организующую роль, объединяя силы для борьбы с непобедимыми прежде врагами — Византийской и Сасанидской империями. Арабская экспансия на север помогала последователям Мухаммеда в осуществлении завещанных им целей: прекращении межплеменных войн и грабежей и сплочении в единое «сообщество веры» — умму. Широкие завоевательные кампании, как никакие религиозные наставления, безусловно, имели большой консолидирующий эффект, направляя труднорегулируемую энергию разрозненных арабских племен против общего внешнего врага.

Наследник Мухаммеда первый халиф Абу Бекр предпринял в 633 г. целую серию завоевательных походов в Персии, Ираке и Сирии, и ко времени его смерти в 634 г. одна арабская армия вытеснила персов из Бахрейна, а другая вступила в Палестину и захватила Газу. В 635 г. Византия навсегда потеряла Дамаск, богатейший и великолепнейший город Востока. Столь стремительное продвижение арабов объяснялось не только смелой военной стратегией, но и лояльным отношением со стороны местного населения. Восточные христиане-монофизиты, несторианцы и другие, а также иудеи видели в новых пришельцах освободителей от греко-византийского ига. К тому же наемники из местных арабских племен, служившие в византийской армии, нередко переходили на сторону завоевателей.

Итак, арабы вступили в Палестину, но прошло целых пять лет, прежде чем они добрались до Иерусалима. Их главной целью были богатые прибрежные города — Газа, Кесария. К тому же они не были мастерами осадной техники, а Иерусалим представлял собой труднодоступную, хорошо укрепленную крепость. Конечно, иерусалимские жители ощущали на себе тяжелые последствия арабского вторжения. В рождественской проповеди 634 г. иерусалимский патриарх Софроний жаловался, что из-за арабского разбоя на дорогах он не смог совершить ежегодного паломничества к месту Рождества Христова в Вифлеем, всего в 10 км от Иерусалима.[94] Тем не менее, город пока оставался во владении Византии. Только после тяжелого поражения византийских войск на реке Йармук в 636 г. император Ираклий покинул Палестину, предварительно захватив с собой из Иерусалима Святой Крест, который он совсем недавно торжественно водрузил на Голгофе. Мусульманские историки, стремившиеся подчеркнуть необратимость арабских побед, приписывали отъезжавшему императору слова: «Прощай навсегда, Сирия!».

К февралю 638 г. Иерусалим капитулировал перед арабами. После многомесячной изнурительной осады патриарх Софроний мудро решил вступить в переговоры с завоевателями и в результате произошла редчайшая в истории Иерусалима мирная сдача города. Не было ни кровопролития, ни разрушения и осквернения чужих религиозных святынь, людей не угоняли из города и не обращали насильно в новую веру — ислам. Победители вели себя с беспрецедентным великодушием и даже изрядной долей доброжелательности. Скорее всего, это объясняется тем, что иудеи и христиане по завещанным Мухаммедом наставлениям пользовались у арабов уважением как «люди Книги», для которых Святое Писание, как и для мусульман, было источником божественного откровения. Пророк, испытавший в своем духовном развитии большое влияние как христианства, так и иудаизма, перенес в Коран всю библейскую родословную человечества, а вместе с ней позаимствовал и персоналии библейских мудрецов. Для мусульманина, как и для иудея и христианина, священны имена Ибрахима (Авраама), Исхака (Исаака), Йакуба (Иакова), Мусы (Моисея), Дауда (Давида), Сулеймана (Соломона) и Исы (Иисуса). Правда, ислам не признает божественного происхождения последнего и евангельской истории о его мученической смерти и чудесном воскресении. Иса — Иисус в мусульманской традиции всего лишь один из череды пророков, который был вознесен Аллахом на небо в Иерусалиме.

Библейский святой город Иерусалим приобрел особое значение в исламе на самой ранней стадии его становления. Когда Мухаммед учил своих первых последователей молиться, распростершись перед Аллахом, он велел им обращаться в сторону Иерусалима. Точных данных о времени установления этого обряда нет. Известно, что главная мечеть Йасриба — города, в котором поселился изгнанный из Мекки Мухаммед, была ориентирована на север, на Иерусалим.[95] В связи с этим некоторые авторы полагают, что избрание Иерусалима в качестве киблы — направления молитвы — могло быть продиктовано политическими соображениями. Мухаммед, покинувший Мекку вследствие конфликта с местной языческой аристократией, был, таким образом, отлучен от главной арабской святыни Каабы — священного камня, которому издавна поклонялись аравийские племена. Оскверненному идолопоклонством мекканскому святилищу он противопоставил Иерусалим как духовный центр монотеизма.

В Йасрибе Мухаммед перенял и некоторые культовые установления иудеев, однако местная иудейская община решительно отвергла его претензии на роль вероучителя. По одной из исторических версий, раздражение Мухаммеда против иудеев, отказавшихся принять ислам, и послужило причиной смены направления молитвы в сторону Мекки. Мекка навсегда превращалась в главный священный город мусульманского мира. По возвращении из изгнания Мухаммед придал новую, монотеистическую интерпретацию обрядам, совершаемым вокруг очищенной от скверны Каабы.

Иерусалим, однако, оставался в воображении первых мусульман притягательным духовным символом. В нем находилась священная гора Мориа, близ которой Авраам получил благословение Божие за свое послушание, в нем жил и правил великий царь Давид, а Соломон построил прекраснейший из храмов, в нем проповедовали мудрейшие пророки. Иерусалим для духовных наследников Мухаммеда — это город Святого дома (Мадинат Бейт аль-Масджид), так его иногда называли в официальных документах раннеисламского периода.

В представлении мусульманина святость Аль-Кудса связана с легендарным ночным путешествием Мухаммеда, во время которого пророк был вознесен на небо для беседы с Аллахом. Однако исторические исследования говорят о том, что в VII в. арабы-пришельцы еще никак не соотносили содержащийся в Коране эпизод биографии основоположника ислама с Иерусалимом, который даже не упоминается в строках соответствующей суры. Тогда перед их глазами предстал город процветающего христианства. В нем и у иудеев были свои священные традиции, пронесенные через века. Для того чтобы ощутить почву под ногами, утвердиться среди чужих святынь и реликвий, необходимо было обзавестись собственным, материализованным в иерусалимской топографии священным символом. В то же время такой символ должен был подчеркивать близость ислама к более древним религиям, исповедующим единобожие.

Документальных источников, повествующих о передаче Иерусалима арабам, не сохранилось. Только в фольклорной традиции запечатлелся этот новый кардинальный поворот в судьбе города. В соответствии с ней, патриарх Софроний отказался сдать Святой город кому-нибудь, кроме самого халифа Омара, возглавившего арабов после смерти Абу Бакра. И хотя нет достоверных подтверждений того, что Омар в тот момент находился в окрестностях Иерусалима, исследователи считают, что все же существовала какая-то реальная основа для рассказов о его благочестии и аскетизме, проявленных во время поездки в Палестину.[96]

Софроний в своем роскошном патриаршем облачении явился на Масличную гору, где его ждал одетый в грубую тунику кочевника чернокожий предводитель арабов (Омар был сыном черной рабыни). Халиф хотел видеть святые места, и патриарх по праву хозяина сопровождал его в этой своеобразной экскурсии. В церкви Воскресения (Анастасис) их застал час мусульманской молитвы, и Софроний предложил Омару совершить ее прямо перед Гробом Господним. И тут этот воин-варвар, казалось бы, только недавно поднявшийся на высокую ступень единобожия, преподал кичливым византийцам урок сверхтерпимости к чужой вере. Он вышел из храма и молился перед его входом, чтобы не дать повод своим единоверцам отобрать у христиан их святыню и превратить ее в свое место поклонения. Он будто бы тут же составил специальный указ, запрещавший мусульманам молиться на ступенях Мартирия или строить в нем мечеть. Этот пример высокого благородства и мудрого великодушия победителя в отношении побежденных, к сожалению, практически не имеет аналогов ни в предыдущей, ни в последующей истории Иерусалима.

Омар потребовал, чтобы ему показали место, где стоял Соломонов храм. Пришлось патриарху вести халифа на Храмовую гору, которая за время византийского владычества была превращена в обыкновенную мусорную свалку. Для христиан в этом заключалась совершенно определенная символика, ибо Иисус предсказывал словами пророка Даниила «мерзость запустения» на месте разрушенного иудейского храма.[97] Торжество своей веры и своего культа иерусалимские христиане выражали с примитивной непосредственностью. На Храмовой горе старались ничего не строить, на нее свозили со всей округи отходы и даже, по утверждению некоторых хронистов, привозили мусор из Константинополя.

Как повествует легенда, на Храмовую гору халифу пришлось буквально вползти, прорыв собственными руками проход в мусоре, которым были завалены ворота. А там уж один из его приближенных еврей Кааб аль-Акбар, принявший мусульманство, показал ему Камень основания, над которым, по еврейскому преданию, находился девир древнего храма. Для пришельцев-арабов завоевание Иерусалима являлось как бы возвращением к истокам, живым соприкосновением с религиями-предшественницами, из которых ислам так много почерпнул. Халиф Омар, движимый этими чувствами, хотел, чтобы у мусульман было свое, материализованное в иерусалимской топографии святое пристанище. Легенда рассказывает, что Омар, недолго думая, собрал кучу мусора в свой плащ и выбросил его в Кедронскую долину. Так было положено начало расчистке и обустройству Храмовой горы мусульманами.

Первый мусульманский храм выглядел весьма примитивно. Жители Аравийского полуострова не были мастерами в архитектурном деле. По описанию христианского путешественника Аркулфа, побывавшего в Иерусалиме в 670 г., это было грубое квадратное сооружение из деревянных досок. Фундаментом ему служили развалины прежних построек в южной части горы. Но зато оно было просторным и вмещало до 3 тыс. молящихся. Обращенные в ислам арабы из прилегающих к Иерусалиму районов собирались на пятничные молитвы в этой первой мечети.[98]

После смерти Омара в 644 г. в исламском обществе началась борьба за власть между халифами и членами семьи пророка. Победу в ней одержал представитель аристократического клана Омейядов Муавия, ставший наместником в богатой и цивилизованной Сирии. Позже, в 660 г. он был провозглашен халифом в Иерусалиме и стал основателем Омейядской династии, правившей исламской империей до 750 г. Муавия сделал своей столицей Дамаск, что благотворно отразилось на развитии всей Сирии и Палестины. Еще будучи правителем аль-Шама (арабское название провинций Сирии и Палестины), Муавия часто посещал Иерусалим, а, став халифом, возможно, имел намерение превратить его в ведущий культурный центр халифата. Его преемники также не оставляли Святой город своим вниманием, и именно благодаря усилиям Омейядов Иерусалим в конце концов утвердился как следующая за Меккой и Мединой святыня мусульманского мира.

Противники Омейядской династии в IX в. выдвинули концепцию, утверждавшую, что санктификация Иерусалима являлась политической акцией со стороны дамасских халифов. В Мекке правил враждебный им халиф Ибн аль-Зубайр и для того, чтобы отвратить паломников от Мекки, Омейядские правители задумали превратить Иерусалим в главный религиозный центр мусульман. Современные ученые считают, однако, что вряд ли нашелся бы мусульманский правитель, осмелившийся нарушить одну из пяти главных установок Корана о совершении хаджа в Мекку. К тому же доподлинно известно, что Омейяды не препятствовали паломничеству в Аравию, и оно не прекращалось в период их правления. Видимо, причины особого внимания новых властителей Палестины к Иерусалиму крылись прежде всего в межрелигиозных отношениях.

Придя в Иерусалим, арабские завоеватели не могли не ощущать своей отчужденности от духовной жизни города: священники и монахи, как и прежде, до арабского завоевания, чувствовали здесь себя хозяевами, сотни христианских паломников, стекавшихся в Иерусалим, создавали поистине интернациональную атмосферу. В одном из письменных источников только в списке отшельников, селившихся в хижинах и пещерах на Масличной горе, перечисляется «одиннадцать монахов, читавших свои молитвы на греческом языке, шесть на сирийском, пять на латыни, четыре по-грузински, два по-армянски и один по-арабски».[99] Множество христианских церквей подавляли непритязательных арабских воинов своим величием и роскошью, вызывали, с одной стороны, восхищение и восторг, а с другой — раздражение и зависть. Победители должны были противопоставить богатой пышности византийских ритуалов свою традицию, сравняться с христианами и превзойти их в красоте святынь, посвященных Аллаху. Халифам необходим был вещественный символ, связывавший их земную победу с высшим триумфом религии Аллаха, массам мусульман нужно было материальное доказательство их превосходства над неверными.

В правление пятого халифа Абд аль-Малика (685–705 гг.), когда Омейядам удалось сломить сопротивление своих противников и империя переживала более менее спокойные времена, в Иерусалиме на Храмовой горе началось грандиозное строительство. До сих пор не выяснено, почему для возведения мусульманской святыни было выбрано место именно в северной части платформы, где под сохранившейся с иродианских времен мостовой выступала глыба скальной породы. Что побудило ранних последователей пророка выбрать именно этот камень и построить над ним храм, получивший название Куббат ас-Сахра — «Купол скалы»? (Этот памятник во многих путеводителях и даже в научной литературе с XIX в. ошибочно назывался мечетью Омара, так как считалось, что он построен в честь первого арабского халифа.)

В последнее время появилась интересная археологическая гипотеза, которая может до некоторой степени объяснить выбор в глубокой древности камня, заключенного сегодня под «Куполом скалы», в качестве священного места. Согласно этой гипотезе, примерно в третьем тысячелетии до нашей эры пещера под скалой могла служить гробницей какого-то знатного человека и поэтому стала местом ритуальных поклонений еще в доизраилитский период. Именно этот факт мог стать отправной точкой в многотысячелетней истории сакрализации Храмовой горы.

В еврейской традиции, письменно зафиксированной в Мишне[100] II в., скала превратилась в Камень основания (even shetiyah) — центр и начало мира. В храме Соломона он якобы располагался рядом с ковчегом Завета в Святая Святых. В записках раннехристианских паломников подтверждается, что евреи поклонялись какому-то камню на Храмовой горе. Такой безусловный авторитет в израильской археологии, как Дан Бахат, считает, что скала в центре современной исламской святыни «Купола скалы» «бесспорно является ничем иным, как камнем, находившимся в Святая Святых (иерусалимского храма. — Т. Н.), вершиной горы Мории, местом, где Авраам пытался принести в жертву Исаака».[101]

В аггадической[102] традиции с незапамятных времен утверждалось, что Камень основания является центром земли, точкой, где земля сходится с высшими небесными сферами и с преисподней внизу. Здесь Бог создал из праха земного первого человека Адама и отсюда, закончив шестидневный труд творения, он возвратился на свой небесный трон, оставив отпечаток ноги на каменной глыбе. Это начало всех начал, но это и место Судного дня.

Мусульманское сознание, в котором уже прочно укоренилось почитание Каабского камня в Мекке, легко восприняло весь свод космологических и этико-исторических легенд, связанных со скалой на Храмовой горе. Животворные свойства, которые в аггадическом воображении приписывались храму, были перенесены теперь на священный камень под Куполом. К концу VII в. в мусульманском мире уже сложилось немало собственных легенд, подтверждавших необыкновенные качества иерусалимской святыни. В соответствии с одной из них, под Камнем основания находится центр земли, источник «всех ручьев и колодцев, из которых мир пьет воду».[103] Мусульманская эсхатология вслед за иудейской традицией помещает на Храмовой горе и вход в рай, и конечную точку мироздания, ассоциируя ее с днем Страшного суда. Существовала даже легенда о том, что друзья Мухаммеда после его смерти хотели перевезти его тело в Иерусалим для погребения в городе, где находятся могилы великих пророков. Иерусалим — это последняя точка для каждого праведника, для каждой священной реликвии. Сама священная Кааба из Мекки с наступлением конца времен, в соответствии с раннеисламской мифологией, должна перенестись в Иерусалим.[104]

В современной научной литературе высказывается предположение, что Абд аль-Малик построил ««Купол скалы»» на фундаменте византийского храма, который был заложен императором Ираклием в честь победы над персами в 629 г.[105] Арабское вторжение в Палестину помешало византийцам довести дело до конца, а халиф воспользовался строительной заготовкой побежденных врагов. Эта гипотеза не лишена оснований. Ведь в сущности исламский храм был построен по образцу и подобию христианских церквей, и прежде всего Константиновой церкви Воскресения в ее первоначальном варианте. Даже размеры «Купола скалы» полностью совпадают с размерами ротонды Анастасис. В нем были использованы архитектурные и декоративные приемы, широко применявшиеся к тому времени во многих христианских храмах.

По архитектурному типу «Купол скалы» может быть отнесен к мемориальным сооружениям. Он не являлся мечетью, домом для молений в мусульманском понимании, в нем даже отсутствовала обязательная для любой мечети ниша для ориентации молитвы (михраб). Центральной частью и смыслом всего сооружения был Камень основания, над которым и возводился «Купол скалы» как хранилище реликвии, и в этом предназначении он не был одинок в Иерусалиме. Поблизости располагались христианские храмы, построенные над святыми пещерами и камнями: ротонда с пещерой Гроба Господня, Мартирий с Голгофой; храм Рождества в Вифлееме со святым гротом Рождества Христова, церковь Вознесения на Масличной горе с камнем, несущим отпечаток ноги Иисуса Христа. В то же время оригинальная планировка сооружения, основание которого имеет форму восьмиугольника, заключающего промежуточный восьмиугольник и центральную овальную часть, не имела аналогов в доисламской архитектуре региона, так же как и четыре входа в здание, соответствующие основным частям света.

Святилище на Храмовой горе, до сих пор являющееся шедевром исламского зодчества на Ближнем Востоке, строили греческие архитекторы и сирийские каменщики, над его отделкой трудились армянские и левантийские мастера. В течение семи лет доходы, получаемые из египетской провинции халифата, целиком направлялись на нужды строительства. И вопреки всем разрушениям и поруганиям, через столетия запустения и забвения Храмовая гора вновь украсилась величественным и прекрасным храмом, посвященным единому Богу. На тридцатиметровую высоту над ней вознесся грандиозный золоченый купол. В холодные иерусалимские зимы его укрывали специальным покровом, сделанным из шкур животных. Каждый сантиметр внутреннего помещения был богато украшен мрамором, мозаикой, резьбой по дереву (голубая керамическая плитка, которой облицован фасад здания, и витражи на окнах появились лишь в XVI в., в османский период). Только священный камень был оставлен в его первозданной простоте. Внутреннее пространство формировалось двумя рядами колонн, расположенных вокруг Камня основания. На некоторых из них сохранились кресты, что говорит о их заимствовании из разрушенных персами христианских церквей на Масличной горе и в других иерусалимских кварталах.

«Купол скалы» дошел до наших дней во всем великолепии первоначального замысла. И сегодня, откуда бы вы ни смотрели на панораму Старого города, голубое здание под золотым куполом является главным его украшением. И тогда, когда его будто парящий в небе силуэт появляется при подъезде со стороны Дамасских ворот, и тогда, когда с горы Скопус или с Масличной горы открывается, как на ладони, площадка Храмовой горы, где золотая мечеть господствует во всем своем небесно-голубом великолепии. Ее вид в разных ракурсах, при различном освещении, под солнцем и под снегом растиражирован в тысячах экземпляров и стал хрестоматийным для иерусалимской фотографии. Мусульманским храмом можно любоваться из еврейского квартала Тальпиот в Западном Иерусалиме и с террас Еврейского университета на горе Скопус, из сада русской церкви Марии-Магдалины и из окошка католической церкви Dominus Flevit (Церковь Плача Господня), расположенных на Масличной горе. Это чудо зодчества одинаково радует глаз любого человека независимо от его национальности и вероисповедания.

Невольно напрашивается сопоставление этой изящной конструкции с суровой тяжеловесностью христианского храма. А ведь в те времена, когда строился «Купол скалы», он еще сохранял все свое первозданное великолепие и несмотря на ущерб, нанесенный во время персидского вторжения, оставался красивейшим сооружением в Иерусалиме, символом величия христианского Бога и непобежденности иерусалимского христианства. Тогда не было ни сумрачного готического свода, ни других пристроек, полностью исказивших первоначальную архитектурную композицию христианской святыни.

Мусульманская святыня на Храмовой горе должна была затмить ее своим величием. Она несла в себе сугубо исламское послание миру. Арабская вязь, украшающая стены внутренних галерей, представляет собой цитаты из Корана, утверждающие два главных постулата исламского учения о едином Боге и величии Мухаммеда — его посланника. Надписи над арками внутренней галереи посвящены одной теме — полемике с христианами. Обращенные к «обладателям Писания», т. е. к христианам, строки из Корана призывают: «Не излишествуйте в вашей религии и не говорите против Аллаха ничего, кроме истины. Ведь Мессия, Иса, сын Марйам, — только посланник Аллаха и Его слово, которое Он бросил Марйам, и Дух Его. Веруйте же в Аллаха и Его посланников и не говорите — три».[106] Это был своего рода призыв к христианам отречься от веры в триединого Бога и возвратиться к чистому монотеизму исламского образца. И пусть мусульмане были пока в меньшинстве в Иерусалиме, но их величественный храм возвышался теперь над самым древним святым местом в городе, возвещая, что ислам пришел сюда навсегда.

Самую важную роль в закреплении за Иерусалимом статуса третьего Святого города ислама сыграла легенда о ночном путешествии Мухаммеда (мирадж). О нем ведется рассказ в 17-й суре Корана под названием «Аль-Исра» («Перенес ночью»), однако Иерусалим, как уже говорилось ранее, в этих строках не упоминается. Ученые-исламоведы, мусульманские теологи по сей день ведут полемику о том, когда первый стих этой суры, в котором говорится: «Хвала тому, кто перенес ночью Своего раба из мечети неприкосновенной в мечеть отдаленнейшую…»,[107] — стал ассоциироваться со Святым городом в далекой Палестине. В раннеисламский период толкователи Корана, принадлежавшие к разным религиозным школам, считали, что «дальняя мечеть», упоминаемая в священном тексте, является синонимом «небесного храма». Не исключено, что его местоположением стали считать Иерусалим по аналогии с известной иудейской традицией, в которой также присутствуют представления о «храме небесном» и «Вышнем Иерусалиме», расположенных над Иерусалимом земным.

Этой точки зрения придерживаются и многие современные специалисты, которые полагают, что отожествление цели ночного путешествия Мухаммеда с Иерусалимом диктовалось также политическими и идеологическими задачами арабских халифов. Место, обозначенное в Коране как «мечеть отдаленнейшая», должно было обрести осязаемое, материальное воплощение в географическом пункте, подвластном мусульманским правителям. Полное мистических подробностей предание о ночном путешествии Мухаммеда должно было послужить укреплению ислама в самом центре провинции аль-Шам, в священном городе Иерусалиме, который все еще оставался объектом опасных притязаний враждебного христианского мира.

Видимо, Иерусалим стал связываться с легендарным эпизодом биографии пророка не ранее начала VIII в. В «Куполе скалы» сура о ночном путешествии является значительно более поздним включением, появившимся уже в османскую эпоху. Как бы там ни было, но в названии Аль-Акса — Дальняя мечеть, — построенной в 709–715 гг. халифом аль-Валидом, уже явно звучат мотивы текста Корана. Мирадж — чудесное путешествие Мухаммеда в Иерусалим, обросшее всевозможными подробностями за прошедшие века, в современной интерпретации выглядит следующим образом. Однажды, когда Мухаммед спал вблизи Каабы, он получил повеление свыше отправиться в путь на крылатом жеребце Бураке (Молния). В сопровождении архангела Джибрила (Гавриила) он побывал сначала на горе Сион, потом в Вифлееме и, наконец, приземлился на Храмовой горе. Здесь он отправился к камню Соломона, тому самому, над которым построен «Купол скалы». У священного камня его ожидали Ибрахим (Авраам), Муса (Моисей), Иса (Иисус) и другие пророки, вместе с которыми он совершил молитву. Затем с неба спустилась лестница из света, по которой он взошел к Аллаху. При этом скала вслед за Мухаммедом оторвалась от земли, устремляясь в небеса, но Джибрил возвратил ее на место. Мусульмане утверждают, что скала так и осталась в подвешенном состоянии, и на ней сохранился след ноги пророка и отпечаток руки Джибрила.[108]

С мираджем связана и легенда о передаче Мухаммеду Аллахом мусульманского вероучения, и легенда о богоданном происхождении мусульманской молитвы. Во время аудиенции на седьмом небе Аллах заставил пророка читать Коран, на что Мухаммед сказал: «Я не умею». Тогда Всемилостивейший и Всемогущий «ударил его ударом сильным», и Мухаммед стал читать. Мухаммед получил от Аллаха также предписание совершать не менее пятидесяти молитв в день. На обратном пути Мухаммед встретил Моисея (того самого ветхозаветного пророка), который, будучи, видимо, более искушенным в деле посредничества между Всевышним и его вечно впадающей в грех вероотступничества земной паствой, сказал ему: «Молитва — тяжкое бремя, а твой народ слаб; воротись и проси Господа, чтобы уменьшил он число молитв, возложенных на тебя и твоих братьев». Так продолжалось несколько раз, пока Мухаммед не получил разрешение на совершение пяти обязательных ежесуточных молитв. Просить о меньшем он уже не решился. В заключение Мухаммед обращается к своим единоверцам со словами: «Те из вас, кто будет исполнять их верой и правдой, получат вознаграждение как за пятьдесят молитв».[109] Ночному путешествию Мухаммеда посвящен один из главных мусульманских праздников, отмечаемый, по традиции, в седьмой месяц раджаб по исламскому календарю.

Если в образе «Купола скалы» ислам получил мощный символ духовного вознесения, то личный опыт пророка в Иерусалиме придавал городу дополнительную меру святости, укреплял его связь с высшей святыней ислама — Меккой. Пророк как личность совершенная и приближенная к Богу переносил частицу первоосновной, главной святости Мекки в иерусалимскую Дальнюю мечеть. Кстати, в этот ранний период весь комплекс на священной горе арабы называли Аль-Масджид Аль-Акса (Дальняя мечеть), именно так, как названо в Коране место чудесного ночного путешествия Мухаммеда. Современное название Харам аш-Шариф (Заповедная территория), по мнению ряда исследователей, появилось значительно позже, в османскую эпоху.

Аль-Акса в отличие от Куббат ас-Сахра уже является полноценной мусульманской мечетью. Она заменила собой первое деревянное строение времен Омара, но выбранное для строительства место оказалось ненадежным. Именно в южной части Храмовой горы, как мы помним, при Ироде Великом использовалась технология искусственной насыпи для увеличения площади поверхности вершины горы. Искусственное основание оказалось менее сейсмостойким, чем скальная порода, на которой построен «Купол скалы». Уже в первые десятилетия своего существования Аль-Акса дважды подвергалась сильнейшим разрушениям во время иерусалимских землетрясений 748 г. и 774 г. К концу VIII в. восстановленная Аль-Акса занимала обширную площадь (103 х 70 м) в южной оконечности Храмовой горы. Это было прямоугольное здание, состоявшее из 15 галерей для молящихся. Если в сегодняшней Аль-Аксе, поражающей беспредельностью своего внутреннего пространства, заполненного лесом колонн, всего 7 таких галерей, то можно вообразить, как грандиозно выглядела древняя мечеть в те далекие времена.

И снова Аль-Акса напоминает, как причудливо переплетаются в Иерусалиме традиции трех религий. Одна из ниш в зале мечети посвящена пророку Захарии, отцу Иоанна Предтечи. Ветхозаветный и новозаветный персонажи слились у мусульман в один образ.[110] Здесь же есть место, которое мусульмане связывают с Благовещением Деве Марии.[111] В подземную часть мечети мусульманские паломники издавна спускались, чтобы зажечь лампаду на месте, где Марйам (Мария) родила Ису (Иисуса) и где якобы стояла его колыбель.

Со строительством «Купола скалы» и Аль-Аксы традиция мусульманского паломничества в Иерусалим приобретает широкие масштабы. Выполняя свою главную обязанность — хадж в Мекку — паломники стараются попасть и в Бейт аль-Масджид — Дом храма, как арабы называли Иерусалим. Неважно, что, согласно мнению мудрецов, вознесенная в Дальней мечети молитва приравнивается всего к 25 тыс. молитв в других местах, тогда как одна молитва в Мекке и Медине равна соответственно 100 тыс. и 50 тыс. других молитв. Все равно каждому верующему хочется прикоснуться к древним алтарям, связанным с именами царей и пророков, приобщиться к чудесному Вознесению Мухаммеда на седьмое небо, к трону самого всемогущего Аллаха.

В Иерусалим стекались дары и пожертвования от богатых приверженцев ислама, которые помогали городу развиваться и благоустраиваться. Возможно, часть из них хранилась в небольшом изящном купольном сооружении, примыкающем к восточной стене «Купола скалы». Оно очень точно повторяет в уменьшенном масштабе внешний вид и пропорции главного храма, поэтому некоторые специалисты по иерусалимской архитектуре высказывают предположение, что оно служило предварительной моделью при сооружении исламской святыни. В то же время широко признана и версия о том, что в нем находилась сокровищница при основном храме. В названии памятника — «Купол цепи» — отразилась совсем другая, легендарная тема его происхождения. В древности якобы на этом месте вершил свой суд царь Давид. У него была волшебная цепь, с помощью которой он отличал честных людей от лжецов. Возможно, так в мусульманском фольклоре отразился суеверный страх людей перед нарушением неприкосновенности хранившихся внутри маленького купола ценностей.

У южной стены Храмовой горы, как показали недавние раскопки, во времена Омейядов располагалась группа прекрасных дворцов, построенных в одно время с мечетью Аль-Акса. Это были замкнутые прямоугольные сооружения с внутренними двориками, примыкавшие непосредственно к стене Храмовой горы. Центральное и самое большое из них служило резиденцией халифа во время его приезда в Иерусалим и на его крышу выходили ворота, ведшие прямо в Аль-Аксу. В других домах, как считают археологи, могли жить те, кто обслуживал мечети, а также мог квартировать арабский военный гарнизон. Глазам сегодняшнего зрителя открываются только восстановленные части фундаментов омейядских дворцов. Весь квартал был построен на развалинах предыдущих сооружений, поэтому, как и первое здание Аль-Аксы, он был разрушен землетрясением в VIII в. Сильнейшее землетрясение в 1003 г. сровняло с землей и ту часть построек, которая была восстановлена после первого разрушения. С тех пор люди никогда уже не испытывали судьбу и не селились в этом месте.

Иерусалим при Омейядах становится местом притяжения для исламских философов, историков, мудрецов. Сюда устремлялись приверженцы нового мистического направления в исламе — суфизма. Как некогда во времена Иисуса Храмовая гора с ее грандиозным святилищем была центром духовной жизни иудеев, так теперь вокруг златокупольного храма собирались знатоки и толкователи Корана.

В традиции омейядских халифов было глубоко почтительное отношение к Иерусалиму. По свидетельству арабского историка, сын аль-Валида Сулейман собирался поселиться в Иерусалиме и сделать его своей столицей, переведя туда большие богатства и множество людей.[112] Он любил, как его великий тезка царь Соломон, принимать просителей на Храмовой горе, восседая на коврах и подушках неподалеку от «Купола скалы». Но его планам не суждено было сбыться. С тех пор как римляне разрушили иудейскую столицу, Иерусалим никогда не был государственной столицей, за исключением короткого периода господства крестоносцев. Мусульмане чтили Иерусалим как святой город, как Дом храма (Бейт аль-Масджид) и место ночного путешествия Мухаммеда. Но Дальняя мечеть занимала только третье место в иерархии исламских святынь, а политическое и хозяйственное значение Иерусалима в государственных масштабах не могло сравниться с такими великими городами, как Дамаск, Багдад, Каир, а позже Стамбул.

Периферийность Иерусалима, его оторванность от магистральных путей экономической и торговой деятельности была очевидна для раннеарабских халифов. Они были не только набожными, но и практичными людьми и хотели получать хорошие доходы. В Иерусалиме можно было заниматься религией, но не делать деньги, поэтому столицей провинции Палестина в 716 г. стало небольшое арабское военное поселение Рамла в нескольких километрах от побережья Средиземного моря. Возможно, определенную роль в отделении религиозного центра от столицы региона сыграл пример Мекки и Медины. Мухаммед, завоевав Мекку, не перенес туда свою столицу из Медины, и первые его преемники также придерживались этого порядка.

Важной и существенной причиной выбора в пользу Рамлы являлось то, что Иерусалим оставался греко-христианским городом. Хоть и отрезанный от Константинополя, он постоянно находился в сфере внимания Византии, все еще претендовавшей на особый статус покровителя над святыми местами. Вытесненная из Сирии и Палестины, но сохранившая позиции в Малой Азии, Византия оставалась достаточно сильным врагом омейядских халифов, а Иерусалим со святыми местами и преобладавшим грекоязычным населением был ее прочной опорой на Святой Земле. Арабские нововведения, в частности внедрение арабского языка в качестве официального, воспринимались в Иерусалиме с трудом. Ведь и через 100 лет после завоевания Сирии и Палестины арабы составляли меньшинство населения провинции — всего 200 тыс. из 3,5 млн..[113] Тихая и незаметная Рамла была более удобной отправной точкой для этнокультурного освоения новых земель, чем гордый и пока еще чуждый Иерусалим.

Вторжение арабов в Палестину не сопровождалось насильственной арабизацией и обращением в ислам местного населения. В отличие от византийских борцов с ересями, монахов, преследовавших евреев, и европейских рыцарей Креста, мусульмане на первых порах завоевания не имели цели искоренения иноверцев. Жителям Иерусалима удалось заключить с завоевателями особый договор, гарантировавший их неприкосновенность. Его текст сохранился в дошедших до нас арабских источниках, и относится он к периоду пребывания халифа Омара в Палестине после взятия Иерусалима. «Вот те гарантии неприкосновенности, которые раб Аллаха Омар дал жителям Илии. Он дал им гарантию неприкосновенности им самим, их состояниям, их церквам, их больным и здоровым и всей их общине. Поистине, в их церквах не будут селиться, и не будут они разрушены, не будут умалены они, ни их ограды, ни их кресты, ни их достояние, и не будут притеснять их за их веру и не нанесут вреда никому из них».[114]

Как и в других частях обширной исламской империи, христиане и евреи в Палестине — «люди Писания» — получили особый статус «находящихся под покровительством» — зимми. Они должны были отказаться от всех средств самозащиты и не имели права носить оружие. Мусульмане обеспечивали военную опеку зимми, а те в свою очередь обязаны были платить специальную подушную подать — джизью. Она распространялась и на паломников-немусульман, оказавшихся в пределах исламской империи. В более поздний период исламское законодательство ввело в отношении зимми целый ряд дискриминационных правил: им не разрешалось осуществлять без особого разрешения строительные работы, запрещалось строить церкви и синагоги выше мечетей, зимми не имели права ездить верхом и должны были носить особую одежду. Эта система сохраняла за зимми свободу вероисповедания, но не равенство с мусульманами. Они были подданными мусульманских правителей и должны были признать превосходство мусульман.

Иерусалимские христиане в первые десятилетия сосуществования с исламом действительно не ощущали каких-либо сильных притеснений. Похвалой в адрес мусульманских властей звучат слова высокопоставленного греческого епископа: «…Они не враги христианства. Напротив, они чтут нашу веру и с уважением относятся к служителям и святым Господа и проявляют благосклонность к церквам и монастырям».[115] Действительно, за христианской общиной в Иерусалиме сохранились все святые места. В некоторые из них, например в церковь Успения Богородицы и в церковь Вознесения на Масличной горе, мусульманам вход был запрещен, хотя эти места также входили в свод исламских святынь. Церковь Гроба Господня по-прежнему оставалась центральным храмом христианской литургии и вокруг нее стало складываться ядро христианских построек, давших начало христианскому кварталу. Мусульмане не селились в этой части города, хотя она была более высокой и прохладной, чем их собственный квартал у подножья Храмовой горы.

В первые столетия исламского господства христиане в Иерусалиме не подвергались особым притеснениям. В VII–VIII вв., когда внутри Церкви при поддержке византийских императоров развивалось иконоборчество, иерусалимская церковь с ее приверженностью иконопочитанию противостояла официальному Константинополю. Видимо, это также играло свою роль в укреплении благосклонности омейядских властей к иерусалимскому духовенству.

Веротерпимость молодого ислама могла бы служить образцом для многих последующих поколений приверженцев Аллаха. Халиф Омар, хотя и обещал христианам наложить запрет на проживание в Иерусалиме евреев, но, по некоторым сведениям, он сам пригласил из Тверии 70 еврейских семей, которым было разрешено построить свой квартал вокруг Силоамского бассейна в юго-восточной части города. Ряд источников утверждает, что именно в этот период под западной стеной Храмовой горы, которая теперь называется Стеной Плача, появилась первая синагога, именовавшаяся «Пещерой».

Евреи, в отличие от христиан, с большим энтузиазмом восприняли мусульманское строительство на священной горе. Новые святилища представлялись многим из них своеобразным перевоплощением Соломонова храма. Поэтому прибывшие в Иерусалим евреи с большой охотой выполняли работу по уборке и обслуживанию мусульманских храмов на Храмовой горе. К тому же эта служба освобождала их от уплаты обязательного налога — джизьи. Пока страной правили Омейяды, евреи благословляли арабских пришельцев, а иерусалимский раввин возносил хвалу Всевышнему, облагодетельствовавшему свой народ, позволив «царству Ишмаэля» (Измаила) завоевать Палестину.[116] Приход ислама означал для них освобождение от византийского ига и надежду на возвращение из изгнания.

* * *

Эпоха мирного сосуществования трех религий в Иерусалиме длилась недолго. В халифате начались смутные времена, антиомейядские восстания охватили многие провинции от Ирана и Ирака до Сирии. Последние омейядские халифы не только утратили в своей стране социальную опору, но и лишились поддержки собственных войск. Этим не преминули воспользоваться давние соперники Омейядов, являвшиеся потомками Аббаса, одного из родственников Мухаммеда. В 749 г., объединившись с шиитскими противниками Омейядов из Ирана и Ирака, они уничтожили под корень всю первую династию арабских халифов, варварски надругавшись даже над уже умершими ее представителями.

Победа Аббасидов имела важные последствия для статуса Иерусалима. Своей столицей новая династия в 762 г. сделала Багдад. Иерусалим таким образом отдалялся от политического центра империи, оказывался в глубокой провинции и становился не более чем второстепенным городом паломничества, гораздое менее значимым, чем Мекка и Медина. Если омейядские правители были частыми гостями в Святом городе и иерусалимские жители даже знали их в лицо, то из 37 аббасидских халифов, правивших на протяжении 500 лет, только двое побывали в Иерусалиме. Все же на первых порах посещение Иерусалима еще входило в программу новых правителей, так как являлось своеобразной демонстрацией преемственности и законности их власти. Но уже не было у них тех великих порывов, той широкой щедрости, благодаря которым их предшественники в прекрасных памятниках возвестили о приходе в Иерусалим исламской эры.

Халиф аль-Мансур заехал в Иерусалим в 757 г., возвращаясь из хаджа в Мекку, и нашел город в полуразрушенном состоянии после сильного землетрясения 747 г. Были повреждены и «Купол скалы», и Аль-Акса, но, увы! халиф не нашел нужным выделять средства на их восстановление. Для оплаты ремонтных и строительных работ он приказал переплавить в монеты золотые пластины купола храма и золотые и серебряные украшения мечети.

Несколькими десятилетиями позже, уже в IX в., когда у Иерусалима появилось его арабское название Аль-Кудс (Священный), город посетил халиф аль-Мамун (813–833 гг.). После этого визита в надписи на «Куполе скалы» имя ее основателя Абд аль-Малика было заменено на имя халифа аль-Мамуна, поскольку Аббасиды всячески старались стереть с лица земли память о своих предшественниках Омейядах. При этом позабыли исправить дату строительства «Купола скалы» — 691 г. Аль-Мамун, правивший спустя сто с лишним лет, вошел в историю как халиф-узурпатор чужой славы. До сих пор арабская вязь под золотым куполом напоминает о глупости человеческого тщеславия, ослепленного ненавистью к политическим противникам.

Аббасидские халифы ужесточили политику в отношении местного населения. Если для Омейядов главной опорой служили иноверцы-зимми, обеспечивавшие основные доходы в их казну и пополнявшие собою ряды военных наемников и государственных чиновников, то Аббасидская династия делала ставку на новообращенных мусульман — mawali. Они теперь занимали высокие государственные должности и составляли костяк аббасидского режима, установившего «новую эру» на исламском Ближнем Востоке.

Одновременно ислам претерпевал трансформацию, намечалась тенденция к большей закрытости, обособленности от религий-предшественниц. В период первоначального накопления исламских ценностей почтительное отношение к «людям Писания» (евреям и христианам) отражало унаследованное от пророка стремление подчеркнуть преемственность исламской монотеистической традиции. По мере притока новообращенных, многие из которых, кстати, являлись бывшими иудеями и христианами, в исламе развивалось и поощрялось духовенством чувство собственного превосходства над религиями более раннего откровения. Представление о своей вере как единственно истинной укреплялось и возводилось в абсолют.

Все эти перемены имели крайне негативные последствия для обстановки в Иерусалиме. Он оставался городом зимми, главным образом христианским городом, что наглядно отражалось в его внешнем облике. В Иерусалиме, да и по всей Палестине все еще стояло много церквей и монастырей, которые хранили накопленные за века сокровища. Мечетей же было значительно меньше. Столичные власти не проявляли особого интереса к Иерусалиму и не стремились соперничать с христианами в области религиозной архитектуры. Зато при Аббасидах появились многочисленные постановления о разрушении храмов зимми, о запретах на восстановительные или ремонтные работы в церквах и монастырях. Мало того, что природные бедствия и набеги грабителей причиняли большой ущерб христианской собственности, теперь ее разрушение и уничтожение стало непосредственно государственной политикой. Малейшие усилия христианских иерархов, направленные на поддержание достойного внешнего вида своих святынь, становились поводом для межрелигиозных конфликтов.

Иерусалимский патриарх Фома I (807–821 гг.) едва не предстал перед судом за то, что произвел ремонт купола ротонды Анастасис, который сильно обветшал. Мусульмане направили протест властям, обвиняя патриарха в том, что он нарушил исламский закон о культовых строениях зимми, которые не должны быть выше мечетей. Вокруг этого эпизода сложился интересный рассказ о том, что один старик-араб предложил Фоме I помощь, в оплату за которую потребовал установления ежегодного пособия для себя и своих потомков в размере 1000 золотых монет. Он посоветовал христианам предложить своим обвинителям указать размеры церкви до ремонта; поскольку ни у кого таких сведений не было, то и доказать, что отремонтированный купол стал выше предыдущего, не представлялось возможным.[117] В этой истории, выдержанной в жанре иерусалимских легенд, достоверно только одно: огромная сумма, которую иерусалимским патриархам действительно приходилось выплачивать сарацинам в качестве откупа за сохранение в городе своих храмов.

Багдадские правители вводили все новые антихристианские ограничения: не разрешалась публичная демонстрация Креста, были запрещены церковные свечи и колокольный звон. Халифы Гарун ар-Рашид и аль-Мутеваккиль особенно усердствовали во введении новых установлений относительно одежды зимми: христиане должны были одеваться в голубое, а евреи в желтое; женщинам-немусульманкам запрещалось носить шелк; при входе в банные заведения зимми должны были иметь на себе отличительный знак. До нас не дошло никаких точных данных относительно того, насколько строго эти постановления соблюдались в Иерусалиме, но нет оснований сомневаться в том, что они действовали в Палестине так же, как и в других частях Аббасидской империи.

Последствием арабского завоевания Иерусалима явилось неуклонное сокращение численности грекоязычной христианской общины. Причем из Палестины уезжали наиболее обеспеченные и образованные ее представители, которые могли позволить себе расходы на длительное путешествие и имели хорошие связи в Византийской империи. Остававшиеся православные греки втягивались в процесс арабизации. Арабский язык постепенно внедрялся в ритуально-религиозную практику, Иерусалим превращался в центр переводов Священного Писания с греческого языка на арабский. Отсюда религиозная литература, переведенная на арабский, распространялась в самые отдаленные уголки страны, способствуя арабизации церковного богослужения.

Несмотря на оторванность от христианского мира, иерусалимское христианство сохраняло традиции поклонения святым местам и даже вносило в них новые элементы. В начале IX в. впервые в источниках появляется упоминание о ежегодной церемонии Благодатного Огня в церкви Анастасис, когда в Великую Субботу патриарх чудесным образом возжигал свечи в Кувуклии Гроба Господня. Со времени раннего средневековья до наших дней мало что изменилось в этом таинственном и в то же время возвышенно радостном обряде, неизменно собирающем огромные толпы верующих. Как и теперь, в те далекие времена патриарх возносил молитвы у Гроба Господня, и вдруг в часовне возгоралось яркое пламя, как будто снизошедшее с неба. Напряженное молчание толпы разрывалось восторженными криками, и патриарх передавал огонь мусульманскому правителю, всегда присутствовавшему на церемонии, а затем верующим. Праздничная процессия выливалась на улицы и, видимо, сильно раздражала мусульман. Багдадские власти даже пытались запретить всю церемонию, обвиняя патриарха в совершении «колдовских обрядов», насаждении христианской религии по всей Сирии и разрушении мусульманских обычаев.[118] Суровой скромности мусульманских молитв была чужда восторженная экзальтированность христианских служб. В часы пасхальных шествий Иерусалим как будто забывал о мусульманском присутствии, и это служило поводом для накопления злобных чувств против христиан.

В то время как для аббасидских халифов Иерусалим терял свое былое символическое значение, для христианских монархов он оставался важной частью религиозного мировоззрения как в своей небесной, так и земной ипостаси. Карл Великий (Шарлемань), король франков, принявший титул императора от папы римского в 800 г., считался среди своих придворных новым Давидом. Часовня в его дворце в Экс-ля-Шапель (Аахен) представляла подобие храма Гроба Господня и символизировала небесный Иерусалим. От земного Иерусалима императора посетила делегация, посланная патриархом и привезшая ему в подарок ключи от главного христианского храма в Святой Земле и знамя Иерусалима[119]

Внимание Карла Великого к Иерусалиму не ограничивалось умозрительным поклонением святым местам. В течение нескольких лет от могущественного европейского монарха в Иерусалим поступали немалые средства, на которые были построены напротив храма Гроба Господня гостиница и больница, предназначавшиеся для приезжих из Европы. Часть этих средств помогала священнослужителям откупаться от разбойных набегов, становившихся частым явлением в Палестине, сохранять от разрушений и разграблений свои храмы и монастыри. Благодаря своей щедрой благотворительности на Святой Земле Карл стал впоследствии героем целого ряда фольклорных легенд, в которых он прибывал в Иерусалим то во главе 80-тысячного войска, то в обличии простого паломника.

В исторической литературе как западной, так и отечественной связи франкского императора со Святой Землей нередко толкуются как установление западного протектората над святыми местами взамен традиционного византийского покровительства. Причем этому способствовали дружеские отношения, якобы сложившиеся между христианским государем и мусульманским халифом Гаруном ар-Рашидом. Сторонники более взвешенного подхода к франко-мусульманским отношениям, к числу которых принадлежал и известнейший российский востоковед академик В. В. Бартольд, полагают, что корни подобных представлений уходят в эпоху крестовых походов, когда этот исторический прецедент мог быть использован западной церковью для обоснования ее «особых прав» в Палестине. Многие историки убеждены, что рассказы о тесных дипломатических отношениях между Карлом Великим и багдадским халифом относятся к разряду мифов, и нет никаких письменных или вещественных доказательств, подтверждающих их. Тем не менее, Карл Великий положил начало присутствию западной латинской церкви на Святой Земле задолго до разделения христианства на две ветви. В этот период появились первые свидетельства недовольства западноевропейских священнослужителей греко-византийским засильем в святых местах, возникли первые столкновения между греками и латинянами из-за права владения святыми реликвиями. В дальнейшем эта конкуренция превратилась в один из самых трудноразрешимых иерусалимских конфликтов.

* * *

С середины IX в. аббасидский режим неуклонно теряет способность контролировать свои восточные провинции. Сирия и Палестина превращаются в поле сражений между различными мусульманскими династиями, поочередно присоединяющими Иерусалим к своим владениям. В Х в. укрепившаяся Македонская династия в Византии, воспользовавшись слабостью Аббасидов, начинает поход за восстановление своих утерянных восточных земель. Византийские войска, руководимые сначала победоносным императором Никифором Фокой (963–969 гг.), прозванным «белой смертью сарацин», а затем его не менее талантливым преемником Иоанном Цимисхием (969–976 гг.), отвоевывают большие области в Армении, Месопотамии, Сирии, а затем вторгаются в Палестину. У Иоанна Цимисхия был смелый план освобождения Иерусалима от мусульман, подробности которого известны из дошедшего до нас письма императора своему союзнику армянскому царю Ашоту III Милостивому.[120] В Палестине византийскому императору добровольно сдались города Назарет и Кесария, а из Иерусалима пришла просьба о пощаде. Но, видимо, сил для похода на Иерусалим оказалось недостаточно, и византийские войска, выйдя на побережье Средиземного моря, повернули на север. Мечта императора побывать в святом городе Иерусалиме и помолиться Богу в святых местах так и не сбылась.

Византийская «священная война» — предтеча уже не столь отдаленных Крестовых походов — негативно сказалась на обстановке в Иерусалиме. Если египетские правители — Тулуниды (868–905 гг.) и Ихшидиды (935–969 гг.) — внесли некоторую умиротворяющую ноту в жизнь города, и уже многие мусульмане готовы были смириться с присутствием христиан как с неизбежностью, то византийские победы вновь всколыхнули антихристианские настроения. Участились нападения на праздничные христианские шествия, акты вандализма против главных христианских святынь — Мартирия и церкви Анастасис. В 969 г. разъяренная толпа заживо сожгла патриарха Иоанна IV за его обращение к византийскому императору с просьбой поторопиться с походом на Иерусалим. Впервые мусульмане нарушили действовавший со времен Омейядов запрет и вторглись в пределы храма Гроба Господня. В его восточной части была устроена мечеть, названная в честь первого арабского халифа, который когда-то запретил мусульманам посягать на христианские святыни. Мечеть Омара и сегодня соседствует с храмом Гроба Господня. За века ее местоположение изменилось, и теперь она находится у западного входа во двор церкви. Это, на первый взгляд, мирное соседство служит вечным напоминанием о так и не изжитом противостоянии двух религий.

Ислам все более укоренялся в Иерусалиме, что как нельзя лучше отвечало религиозно-политическим устремлениям египетских халифов, фактически правивших городом в X–XI вв. Историки-современники рассказывают о том, что многие мусульмане приносили своих детей в Иерусалим для совершения обряда обрезания, нескончаемым потоком стекались в город старые и больные люди, стремившиеся обрести здесь последний приют. На восточном склоне Храмовой горы находилось самое престижное кладбище, где, по преданию, были похоронены члены династических фамилий Тулунидов и Ихшидидов. Остатки этого старинного некрополя сохранились до наших дней под восточной стеной Старого города, вблизи замурованных Золотых ворот. Напротив, на Масличной горе, белеют каменные надгробья самого древнего в мире еврейского кладбища. Те, кто похоронены здесь, одинаково верили в святость Иерусалимской земли и в Страшный суд над родом человеческим, который свершится на ней. Но и в смерти они разделены глубокой пропастью — Кедронской долиной, и есть в этом горький знак непреодолимого противостояния, казалось бы, столь близких по духу религий.

К началу XI в. у мусульман в Иерусалиме сложились собственные паломнические традиции, некоторые из которых основаны на эпизодах из Священного Писания. У священной скалы на Храмовой горе мусульманский паломник совершал ракат — молитвенный ритуал, становясь на колени, простираясь ниц и произнося при этом славословия Аллаху. Затем молитвы произносились в различных точках близ скалы, где в соответствии с традицией молились Авраам, Давид, Соломон, Илия. Паломники могли посмотреть на рога якобы того самого ягненка, которого Авраам принес в жертву на горе Мориа, увидеть корону царей Персии и другие реликвии. Затем они направлялись к восточной стене Храмовой горы и совершали молитвы в том месте у Золотых ворот, где, как считалось, молился и получил отпущение грехов Давид. Здесь им показывали также колонны, которые, по арабским преданиям, привезла царица Савская в подарок царю Соломону.

В мечети Аль-Акса вдоль стен располагались шкафы с дарами из разных городов Сирии и Ирака. Паломник находил шкафчик, представлявший его родной город, и совершал перед ним молитвы. Закончив поклонения на Храмовой горе, паломники устремлялись на Масличную гору и, стараясь не замечать монашеских келий, осматривали места, где располагался лагерь Омара I, где Иисус вознесся на небеса, где должен свершиться Страшный суд над человечеством в конце времен. Большой популярностью у мусульман, как прежде у христиан и иудеев, пользовались источники в деревне Силоам. Их магические свойства усиливал рассказ о том, что в подземных глубинах их воды смешиваются с водами источника Замзам в священном городе Мекка.

В то же время исламская обрядность неустанно подчеркивала связь между двумя основными святынями — Меккой и Иерусалимом. В дни хаджа в Аль-Масджид, Аль-Акса, Харам аш-Шариф приходили массы верующих, которые не смогли отправиться в паломничество к священной Каабе. Ночи напролет, повернувшись лицом к Мекке, они как бы повторяли молитвы вслед за теми, кому посчастливилось выполнить главную заповедь Пророка.

В аббасидский период мусульмане не препятствовали жизни еврейской общины в Иерусалиме. По сведениям, сохранившимся в письменных источниках, Масличная гора стала для евреев в раннеарабский период главным местом собраний и богослужений.[121] Масличная гора была выбрана потому, что евреям был закрыт доступ на Храмовую гору, и, кроме того, по древней традиции, считалось, что именно здесь пребывала какое-то время после разрушения храма Шехина — божественное присутствие.

К X в. относится расцвет в Иерусалиме еврейской секты караимов. От иудеев, придерживавшихся традиционного учения раввинов, караимы отличались тем, что не признавали Талмуда. Отношения между двумя общинами были крайне напряженными и нередко перерастали в ожесточенные схватки. Караимы, существование которых в Иерусалиме закончилось с приходом крестоносцев, оставили после себя богатое литературное наследие.

Крайне аскетичная в быту, мессианская по своим идеологическим представлениям секта караимов придавала особое значение собиранию евреев в Иерусалиме, что должно было ускорить приход Мессии и возвращение Святого города его истинным сынам — иудеям. Казалось бы, подобные взгляды могли послужить поводом для обвинений во враждебности к существующим властям. Но египетский правитель ибн Тулун, отличавшийся особой снисходительностью в отношении зимми, позволил караимам основать свой собственный квартал за пределами юго-восточной стены города. Никто не мешал караимским плакальщикам посменно, денно и нощно сокрушаться о судьбе Иерусалима вблизи городских ворот, а их противникам — ортодоксальным евреям — проклинать их с высот Масличной горы.

К концу Х в. между тремя религиями в Иерусалиме сложилось довольно хрупкое, но вполне реальное равновесие. Право доступа христиан и иудеев к собственным святыням практически не ограничивалось мусульманскими властями, за исключением Харам аш-Шариф, куда неверным вход был закрыт. Поток мусульманских, христианских и иудейских паломников не прекращался весь год. Конечно, мусульмане с негодованием сетовали на то, что «всем распоряжаются христиане и евреи». Евреи с отвращением мирились с «шумом едомских (христианских) толп паломников» и с «пятикратными лживыми призывами мусульманского муэдзина». А христиане лелеяли мечту избавить Иерусалим от сарацин и евреев. Но все же это был период мирного сосуществования, когда никому не возбранялось возносить в Святом городе молитвы своему Богу.

Новые тяжелые испытания обрушились на город в начале XI в. В Каире к власти пришел халиф аль-Хаким, считавшийся набожным, аскетичным человеком, безраздельно преданным шиитским идеалам социальной справедливости. Его мать была христианкой, и поначалу он проявлял благосклонность к христианам и даже назначил своего дядю Ореста патриархом Иерусалима. Дальнейшую жестокость и иррациональность его поведения историки объясняют только одним: халиф страдал психическим расстройством, усугублявшимся двойственностью его происхождения и неистовым религиозным фанатизмом. В 1009 г. он отдал распоряжение до основания разрушить иерусалимские Анастасис и Мартирий и снести даже фундаменты христианских церквей и часовен. С неумолимой закономерностью в Иерусалиме вновь повторялась история уничтожения святынь, ставших неугодными новым властям. С древнеиудейских времен, когда в Кедронскую долину сбрасывали пепел сожженных языческих идолов и алтарей через вавилонское и римское разрушение иудейского храма, через выкорчевывание первым христианским императором святилища Афродиты, эта безумная разрушительная волна докатилась до главной христианской святыни. Указания Хакима Безумного были выполнены с завидной тщательностью: от ротонды и храма, простоявших почти семь веков, не осталось ничего, кроме нескольких обломков стен, не поддавшихся усердию правоверных.

Через несколько лет мишенью религиозной ярости халифа стали сами мусульмане, не пожелавшие признать его земным воплощением Бога. Кто знает, какие бы новые катастрофы повлек за собой следующий поворот его расстроенного воображения, но в 1021 г., процарствовав двадцать с лишним лет, халиф аль-Хаким внезапно исчез. Так и осталось загадкой, то ли с ним расправились разъяренные единоверцы, то ли движимый своими больными фантазиями он отправился в пустыню и навсегда затерялся там.

Следующие фатимидские халифы не препятствовали восстановлению христианских святынь в Палестине, и уже к 1048 г. благодаря помощи из Константинополя от императора Константина IX Мономаха храм Гроба Господня был вновь отстроен. Однако теперь он имел совсем другой вид. Только церковь Анастасис сохранила облик прежней ротонды IV в., став немного ниже и приобретя некоторые вновь пристроенные приделы. На месте роскошного Мартирия осталось лишь несколько часовен, посвященных различным эпизодам казни Христа. Над Голгофой также была построена отдельная часовня. Вход в священный комплекс теперь располагался с южной стороны, а перед ним сформировалось пространство дворика, и теперь служащего преддверием храма. Эта усеченная копия первохристианского храма и была через несколько десятилетий достроена крестоносцами и практически без особых изменений в планировке дошла до наших дней.

К середине XI в. Иерусалим оправился от ущерба, нанесенного ему сначала безумным халифом, а потом сильнейшим землетрясением 1033 г. В городе проживало не менее 100 тыс. человек,[122] столько же, сколько в эпоху наивысшего расцвета Иерусалима накануне Иудейской войны. Велось интенсивное строительство разрушенных стихийным бедствием стен, конфигурация которых в южной части значительно изменилась: холм города Давида теперь уже навсегда остался за пределами укреплений, и границы максимально приблизились к их современному очертанию. Северо-западная часть стены, непосредственно примыкавшая к христианским постройкам, была восстановлена с помощью Константина IX Мономаха, выделившего на эти цели свои доходы от острова Кипр. Памятуя о шатком положении иерусалимских христиан, византийцы сумели добиться согласия арабских властей на установление своеобразного протектората над христианским анклавом и ненарушения его границ мусульманами. Район компактного проживания христиан в северо-западной части города, внутренняя граница которого проходила по Кардо, стал называться Патриаршим кварталом. Хотя эта часть города не избежала мусульманского вторжения в более поздние исторические периоды, здесь и по сей день расположено много христианских учреждений, монастырей, учебных заведений, которые вместе с жилыми домами составляют христианский квартал Старого города.


Глава V
Латино-Иерусалимское королевство

«Не терпит Бог людской гордыни;

Не с теми он, кто говорит:

«Мы соль земли, мы столб святыни,

Мы Божий меч, мы Божий щит!»

А.С. Хомяков. «Мы род избранный…»

В последние десятилетия XI в. в Иерусалиме вновь сменились правители. Новые завоеватели турки-сельджуки, среднеазиатские кочевники по происхождению, принявшие ислам, получили свое название от полулегендарного предводителя Сельджука. К 70-м годам XI в. они захватили большинство византийских провинций в Малой Азии. Одновременно их экспансия была направлена и против египетских Фатимидов, шиитских врагов аббасидских халифов. При покровительстве багдадских властей сельджуки-сунниты изгнали их из Сирии и Палестины. В начале 70-х годов XI в. они завоевали Иерусалим и, подавив во второй половине этого десятилетия восстание профатимидских группировок, окончательно утвердились в нем.

Что же принесли турки-сельджуки на иерусалимскую землю? Были ли они свирепыми варварами-поработителями, сжигавшими и уничтожавшими все на своем пути? Или их правление способствовало превращению Иерусалима в более открытый город, освобождению исламской интеллектуальной жизни от репрессий и ограничений шиитской поры? Современные историки дают разные, порой совершенно противоположные ответы на эти вопросы. «Турецкое правление принесло процветание городу», — пишет американская исследовательница иерусалимской истории К. Армстронг. Путешественников того времени «поражали диалоги между мусульманскими учеными и зимми, в которых евреи, христиане и мусульмане сообща рассматривали многие вопросы религии и духовной жизни».[123] Американскому автору вторит российский ученый: «Сельджукам совсем не была свойственна фанатическая религиозная нетерпимость… По отношению к иноверцам сельджуки проводили ту лояльную политику, которая установилась еще во времена арабского владычества».[124] В то же время американский журналист Н. Коткер в своей книге «Земной Иерусалим» говорит: «В Иерусалиме сельджуки проявляли мало уважения к христианским святыням или к правам христианских жителей и паломников».[125] Французский историк М. Жуан-Ламбер характеризует власть сельджуков следующим образом: «Теперь это уже не было либеральное правление Омейядов или правление Фатимидов даже со всеми их неожиданными поворотами. Власть перешла к суровой породе людей, к варварам, чье правление было холодным и жестоким».[126] озникает вопрос, почему такой короткий период в истории Иерусалима (около 25 лет) удостоился таких диаметрально противоположных оценок в литературе.

Дело в том, что Иерусалим находился на пороге нового крутого поворота в своей судьбе: приближалось время Крестовых походов. Их идеологи и более поздние апологеты крестоносного движения намеренно преувеличивали и усугубляли опасность сельджукских завоеваний для всего христианского мира, для христианских святынь и паломников. Оставленные этими авторами исторические труды и заметки о рыцарях Креста преднамеренно создавали о них представление исключительно как о благородных защитниках веры от бесчинств варваров-мусульман. Естественно, что современные историки не избежали влияния этих источников.

Конечно, зимми и при сельджуках считались людьми второго сорта. По-прежнему они должны были платить обязательную подушную подать — джизью, а с направлявшихся в святые места паломников взималась немалая мзда. Конечно, благочестивое путешествие в Святую Землю могло стоить западноевропейскому христианину не только кошелька, но и жизни. Ведь в XI в. паломники добирались до заветных святынь не на комфортабельных «боингах» и «Дугласах», а на небольших парусных судах, на которых при их скромных размерах (33х12х12 м) могло размещаться до тысячи человек.[127] Встречали их в Палестине отнюдь не нынешние всезнающие гиды, а чужая враждебная среда.

И все же при сельджуках в Иерусалиме продолжали функционировать все христианские церкви и благотворительные заведения, в частности, гостиницы и госпиталь, построенные и содержавшиеся на средства купцов из итальянского торгового города Амальфи. Сельджуки не предпринимали каких-либо особых репрессивных мер ни против греко-ортодоксального духовенства, ни против христиан других восточных исповеданий, в отличие, кстати, от крестоносцев, лишивших своих восточных единоверцев многих прав и владений. Что же касается жестокости и кровожадности сельджуков, то в Иерусалиме они были направлены прежде всего против сторонников Фатимидов, поднявших мятеж против властей в 1077 г. Беспощадно карались не только противники-мусульмане, но и евреи, проявлявшие лояльность к Фатимидам. Спасаясь от преследований, еврейская община перебралась в этот период из неспокойного Иерусалима в отдаленный тихий Тир.

В целом, в период сельджукского правления Иерусалим превратился в один из самых зажиточных городов Палестины и даже перехватил первенство у Рамлы, бывшей центральным городом при арабах, но так и не сумевшей оправиться после землетрясения 1033 г. Иерусалим же, обнесенный новыми стенами, с прекрасными восстановленными зданиями и интенсивной духовной жизнью становился международным центром. Сюда стекались путешественники, ученые и паломники из мусульманского мира, не прекращался поток христиан, желавших поклониться святым местам.

Западная Европа XI в. хорошо знала дорогу в Иерусалим: путешествие в Святую Землю совершали и благочестивые монахи, и простые люди, и знатные сеньоры. Для одних паломничество являлось сугубо религиозным предприятием, осуществлявшимся в целях духовного очищения и покаяния. Другие руководствовались более меркантильными мотивами приобретения престижных святых реликвий или просто предметов роскоши на Востоке. В порубежном 1000 г. Иерусалим испытал настоящее нашествие паломников, приезжавших из Италии, Галлии, Венгрии, Германии, чтобы стать свидетелями апокалиптических событий конца тысячелетия, предрекаемых в Откровении от Иоанна Богослова.[128]

Во второй половине XI в. Византии удалось ликвидировать мусульманские опорные пункты в Восточном Средиземноморье, занимавшиеся пиратством, и это вновь стимулировало приток паломников, пользовавшихся морским путем. Только одна группа паломников, прибывших в Святую Землю в 1064 г., состояла из семи тысяч человек[129] Мы не знаем, сколько таких групп приезжало в Иерусалим ежемесячно, ежегодно, но ясно одно: паломничество приобрело такой размах, что стало общественным явлением, идейно и практически подготовившим почву для крестовых походов. Преодолевая нелегкий путь в Палестину, западноевропейцы осваивали дороги, ведущие на Восток, знакомились с непривычным укладом жизни, традициями восточных народов, и, что немаловажно, собственными глазами удостоверялись в богатстве заморских земель. Рассказы паломников, иногда, может быть, с излишними преувеличениями рисовавшие роскошь и великолепие восточных владык, оказывались в средневековой Европе за отсутствием другой достоверной информации лучшей рекламой для желающих совершить опасное путешествие. Множество обездоленного люда от голодных и нищих крестьян до знатных, но обедневших феодалов устремляли взгляды на Восток в надежде на быстрое обогащение.

Паломничество являлось выражением неистового религиозного угара, охватившего Западную Европу и всячески поощрявшегося церковью. Когда политические цели папства потребовали организации завоевательной кампании на Востоке, церкви без труда удалось канализировать экзальтированную религиозность народа в русло священной войны за освобождение христианских святынь от неверных. В 1095 г. прозвучало знаменитое Клермонское послание Папы Урбана II, в котором он призвал западных христиан выступить походом в Святую Землю. «Становитесь на стезю Святого Гроба, исторгните землю эту у нечестивого народа, покорите ее себе!»[130] Он не скупился на обещания отпущения грехов «борцам за веру» и вечного блаженства на небесах тем, кто падет в боях с неверными. Но особое впечатление произвели его слова о земных благах, которые ожидают самого несчастного бедняка в Земле обетованной. Бесчисленные массы народа ответили на призыв своего верховного пастыря словами: «Так хочет Бог!». Это восклицание стало воинственным кличем крестоносцев, поддерживавшим их во всех тяжелых испытаниях, на которые обрекал их всехристианнейший понтифик.

За призывом к священной войне стояла вынашиваемая Святым престолом на протяжении десятилетий идея господства Рима над всем христианским миром. Длившиеся уже не одно столетие доктринальные распри между восточной и западной церквами привели к окончательному расколу в 1054 г., когда Папа и Константинопольский патриарх предали друг друга анафеме. Подлинные замыслы похода на Восток предполагали расширение сферы влияния католицизма, насильственную ликвидацию самостоятельности Греко-православной церкви и овладение ее богатствами. Тяжелое положение Византии облегчало достижение этих целей. Ослабленная внутренними распрями, зажатая в кольцо внешних врагов наследница Римской империи вынуждена была обратиться за помощью к западным государям и князьям. Император Алексей I Комнин, рассчитывавший на подмогу в виде нескольких отрядов наемников, навлек на свою голову огромные армии полуголодных, агрессивных пришельцев, использовавших Констинатинополь как плацдарм для дальнейшего продвижения на Восток.

Направляя рыцарскую агрессию на Восток, папство рассчитывало несколько стабилизировать ситуацию в Западной Европе, которую в XI в. буквально захлестнули феодальные междоусобицы, угрожавшие и крупным земельным собственникам-дворянам и владениям самой церкви. Вместе с рыцарством на святые подвиги отправлялись массы неимущей бедноты, избавляя Европу от армии неприкаянных, озлобленных людей, составляющих взрывоопасный потенциал во все времена и при любых правителях. Мало кому из них посчастливилось вернуться обратно.

Не только жажда наживы, но и корыстные интересы руководили этими людьми, выжигавшими крест на своем теле, прикреплявшими его к своей одежде. В общем, все историки единодушно отмечают, что в Крестовых походах воплотилось представление средневекового человека о Боге как о высшем сеньоре. Рыцари Христа, сами воины от рождения, видели в Христе прежде всего воина, а не пастыря, как ранние христиане, и они шли защищать своего господина в последнем апокалиптическом сражении против сил зла. Таким образом, религиозный пафос скрывал земные, захватнические цели похода, и крестоносцы считали себя воинством Христовым, призванным совершить подвиг спасения святынь во имя высшей цели собственного духовного очищения и спасения своей души. За столь высокую жертвенность полагалось вознаграждение. И тут церковь умело использовала насаждавшееся ею учение о небесном Иерусалиме, Святом граде Божьем, достижение которого провозглашалось высшей целью любого истинного христианина. Темному, неграмотному средневековому воину, не слишком разбиравшемуся в тонкостях теософских построений, было невдомек, что между категорией небесного Иерусалима и земным городом в Палестине есть большая разница. Так что небесная награда, обещанная церковью за праведную жизнь, идентифицировалась с земным Иерусалимом. И вот уже неискушенному воображению рисовался город из чистого золота со стенами, выложенными драгоценными камнями, такой, как он описан в Откровении ап. Иоанна Богослова и каким его часто изображали средневековые живописцы в Европе. У крестоносцев не было сомнений, что эти богатства должны принадлежать им как защитникам веры Христовой. Иерусалим, таким образом, играл ключевую роль в идеологии крестоносцев, он был целью и символом Первого крестового похода.

В течение двух лет после призыва Урбана II через Константинополь в Малую Азию было переправлено огромное крестоносное войско — историки называют цифры от 60 тыс. до 100 тыс. человек. Основная масса крестоносцев происходила из областей Северной Франции, поэтому и основанные ими на Ближнем Востоке государства нередко называют государствами франков. Но среди «воинов Христовых» были выходцы и из Фландрии, Англии, из немецких земель, из Норманнского королевства в Южной Италии.

Весной 1097 г. через Босфор переправилось большое феодальное ополчение из Лотарингии, которое возглавлял герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский, будущий первый правитель Иерусалимского королевства. С ним вместе в поход отправились его младший брат Бодуэн и двоюродный брат Бодуэн ле Бург. Каждому из них в свое время суждено будет занимать иерусалимский трон. А пока этим знатным рыцарям, ведущим свою родословную от французской династии Каролингов, пришлось распродать свои имения и другую собственность, чтобы собрать средства для своего похода. Готфрид даже заложил родовой замок в Арденнах.

Путь Готфрида на Святую Землю был отмечен рядом вех, весьма характерных для продвижения крестоносцев по Европе. Его воины были воспитаны церковью в духе ненависти к евреям-богоубийцам, презирали их за занятия ростовщичеством. Поэтому по пути они не преминули обобрать евреев Кёльна и Майнца, хотя проявили при этом меньше жестокости, чем крестоносцы-погромщики, учинившие страшную резню евреев в прирейнских областях в мае—июле 1096 г.

Армии крестоносцев, как правило, наносили большой ущерб европейским территориям, по которым они проходили, поэтому венгерский король не пожелал пропустить войско Готфрида через свои земли, только что разграбленные крестьянскими отрядами, шедшими на Восток. Только оставив своего брата заложником у венгров, герцог Лотарингский смог пройти через венгерские владения.

Добравшись до Константинополя, Готфрид предстал перед василевсом Алексеем I, который потребовал от него, как одного из вождей крестоносцев, принесения вассальной присяги. Византийский император рассчитывал таким образом вернуть себе хоть часть своих азиатских владений, которые будут отвоеваны его латинскими союзниками у сельджуков. Но Готфрид ответил отказом, и тогда византийским войскам был отдан приказ атаковать его лагерь. Под «союзническим» обстрелом крестоносцы получили хороший урок, и Готфрид Бульонский вынужден был уступить. Никто ведь не предполагал, что он станет королем иерусалимским, а по договоренности между Константинополем и Римом Святая Земля и Святой город должны были перейти под власть Папы.

Из многотысячной армии крестоносцев, собиравшихся в Константинополе, до Иерусалима добралась лишь десятая часть. Люди гибли в тяжелых сражениях с мусульманами, не выдерживали непривычно жаркого климата, их уносили болезни и голод. Некоторые, не вынеся тягот, возвращались обратно в Европу, другие, отколовшись от основной армии, становились на тропу «одиноких волков». Младший брат Готфрида Бодуэн Булонский с небольшим отрядом рыцарей направил свои стопы на юго-восток, к Евфрату. Хитростью он сумел овладеть богатым армянским городом Эдессой и создал первое государство крестоносцев — Графство Эдесское.

Особенно большие потери понесли «рыцари Христовы» во время осады Антиохии: каждый седьмой погиб от голода, а половина войска дезертировала.[131] И все же Антиохия ценой невероятных усилий была взята в июне 1098 г. Вместе с другими серьезными победами, одержанными над сельджуками в 1097–1098 гг., это открывало крестоносцам дорогу в Сирию и Палестину, к вожделенной цели похода — Иерусалиму.

Двумя колоннами продвигалось «воинство Христово» к Иерусалиму, одна во главе с Готфридом Бульонским шла вдоль побережья, другая, предводительствуемая Раймундом Тулузским, — по внутренней палестинской территории. Впервые панорама Святого города открылась крестоносцам с горы к северу от Иерусалима, которую они назвали Монтжуа (в переводе с французского гора Радости). Ее вершина и теперь выделяется в окружающем город пейзаже благодаря возвышающемуся на ней мавзолею с минаретом, который мусульмане и иудеи чтут как могилу пророка Самуила. Тогда, в июне 1099 г., воинственные защитники веры Христовой впали в полный экстаз, устремившись к благословенному городу, который они должны были возвратить христианству. Крестоносцам казалось, что в награду за их священную миссию ворота Иерусалима должны тотчас же распахнуться перед ними, но действительность оказалась куда суровее. Перед ними предстал хорошо укрепленный город, заранее подготовившийся к осаде.

В 1098 г. Иерусалим вновь перешел от сельджуков к египетским Фатимидам после распада недолговечной Сельджукской империи. Когда крестоносцы подошли к городу, над ним реяли египетские флаги, а армия защитников численностью около 1000 человек, состояла из наемников с Аравийского полуострова и из Судана. Крестоносцы называли их «эфиопами». Комендант позаботился о том, чтобы снабдить город запасами воды и продовольствия, привести в порядок все оборонительные сооружения. В то же время власти распорядились вывести из строя все водные источники в иерусалимской округе, отогнать скот в отдаленные районы. Из Иерусалима были изгнаны все жители-христиане, которые считались потенциальными пособниками врага.

Войско крестоносцев, не имевшее большого опыта в штурме каменных стен городов Востока, оказалось в затруднительном положении. Правда, большим преимуществом завоевателей было их численное превосходство над противником: 12–13 тыс. крестоносцев все же дошли до священного города. Когда ни молитвы, ни пост, ни крестный ход вокруг Иерусалима не помогли «рыцарям Христовым», они перешли к более прагматичной тактике. С помощью генуэзских купцов, прибывших в Яффу и привезших из Европы необходимые материалы, были построены стенобитные машины. Основная часть войска перегруппировалась к северной стене, откуда еще Тит штурмовал Иерусалим в 70 г., и 15 июля 1099 г. через месяц после начала осады солдаты Готфрида Бульонского ворвались через одну из пробоин в стене на Храмовую гору. Кровавая бойня, устроенная крестоносцами в Иерусалиме, сравнима только с жутким истреблением мятежных иудеев римскими легионерами десятью столетиями ранее. За три года Крестового похода жители Востока уже немало пострадали от их необузданной жестокости и неуемной алчности. Уже была разграблена и залита кровью Антиохия, однако то, что произошло в Иерусалиме, на современном языке мы бы назвали геноцидом. Западные хронисты с упоением описывают доблесть «спасителей Гроба Господня», убивавших «столько мужчин и женщин, сколько хотели».[132] Разнятся в их свидетельствах только страшные подробности бесчинств и надругательств, творившихся во имя веры Христовой. Некоторые историки считают, что число погибших составило не менее 30 тыс., в арабских источниках приводится цифра в 70—100 тыс. человек, убитых только на Храмовой горе. Пострадали не только «ненавистные сарацины», но и евреи, вернувшиеся в Иерусалим с восстановлением фатимидского правления.

В городе начался стихийный захват собственности. Тот, кто первым врывался в опустевший дом, становился его владельцем и хозяином всего имущества, находившегося в нем. Над дверью приобретенного таким образом владения вывешивался щит нового хозяина. Не обошлось и без скандалов. Неустрашимый рыцарь Танкред, один из предводителей крестоносцев, был уличен в краже золотых светильников из часовни Голгофы. Богобоязненные собратья заставили его вернуть священное церковное добро. Наконец, когда уже некого было убивать, крестоносцы отмылись от крови и с торжественными песнопениями и молитвами на устах, со слезами радости на глазах направились к храму, где хранился Гроб Господень.

С завоеванием Иерусалима сразу же встал вопрос о том, кто будет управлять Святым городом. Рим предлагал установить в Иерусалиме теократическое правление и осуществлять его был избран архиепископ Даимберт из Пизы, властный и хитрый человек. Однако рыцари-вожди крестоносцев имели на этот счет собственное мнение. Не зря они проделали тяжелый путь длиною в три года от своих европейских очагов через Константинополь и малоазиатские горы и равнины, не напрасно терпели лишения и подвергались всевозможным опасностям. Пять недель они штурмовали Иерусалим и уничтожали «безбожных сарацинов». Теперь они жаждали награды, которая была обещана победителям. В конце концов между церковью и рыцарством был достигнут компромисс: формально Иерусалим отдавался под власть патриарха, но фактически его правителем становился избранный предводителями крестоносцев государь. В таком нечетком разделении властей изначально была заложена конфликтность, вылившаяся в постоянные столкновения между иерусалимскими баронами и посланцами Святого престола. Так, ставший первым латинским патриархом Даимберт Пизанский четырежды смещался и восстанавливался в своей должности. С 1112 г. под полную юрисдикцию патриарха был передан христианский, или Патриарший, квартал, примерно четвертая часть города. Католическая церковь получила в Латино-Иерусалимском королевстве огромные поместья, отобранные у мусульманского духовенства и у восточнохристианских церквей, в ее пользу была введена неизвестная ранее в восточносредиземноморских странах десятина. Католические иерархи стали влиятельной частью феодалов на Востоке, но политическая власть все же оказалась сосредоточенной в руках светских правителей.

Первым иерусалимским правителем стал Готфрид Бульонской. Он отказался принять титул короля и золотую корону в городе, где Спаситель был коронован терновым венцом. В храме Рождества в Вифлееме ему был присвоен титул защитника Гроба Господня. Все следующие семь иерусалимских королей состояли с ним в той или иной степени родства и составили Арденнско-Анжуйскую династию, правившую Иерусалимским королевством почти 90 лет. Не успев ничем особенно прославиться в своем новом качестве, Готфрид умер ровно через год после захвата Иерусалима крестоносцами. На престол был призван его брат граф Бодуэн Эдесский, оказавшийся менее щепетильным в вопросе выбора титула и более жестким в отношениях с церковью. В конце 1100 г. он короновался в Вифлееме и, не желая признавать никаких политических претензий духовенства, официально заявил о своем титуле так: «Я, Бодуэн, получивший Иерусалимское королевство по воле Божьей».[133]

Бодуэн, правивший Иерусалимом 18 лет, а затем и его преемники вели непрерывные войны за расширение своих владений. К середине XII в. Латино-Иерусалимское королевство по своим очертаниям очень напоминало государство, созданное на заре иудейской истории царем Давидом. На западе его естественной границей являлось средиземноморское побережье от Газы на юге до пределов Триполийского графства на севере. Восточная граница начиналась у Ливанских гор и через Заиорданье спускалась до порта Эйлат на Красном море.

В обширных владениях иерусалимских королей жизнь, однако, была неспокойной. По свидетельству игумена Даниила, одного из первых русских паломников, записки которого о «хождении» в Святую Землю в 1104–1107 гг. дошли до наших дней, добраться до большинства святых мест верующие могли лишь с большими предосторожностями. Куда бы ни лежал его путь — к Иордану, в Хеврон или Вифлеем — он говорит о том, что «путь очень тяжек и страшен», «на дорогах много разбоя», в горах на странников нападают сарацины, грабят и убивают их.[134] Для того, чтобы попасть в Галилею, русскому монаху пришлось обратиться к «иерусалимскому князю Балдуину» с просьбой разрешить ему присоединиться к его войску, выступавшему на войну к Дамаску и следовавшему мимо Тивериадского озера. Король, судя по описаниям Даниила, проявлял к нему большую благосклонность. Вместе с войсками крестоносцев русский монах дошел до верховий Иордана и под их прикрытием имел возможность без страха и боязни побродить около Тивериадского озера, осмотреть места, где «Христос ходил своими ногами».[135]

Помимо постоянной угрозы, исходившей от мусульманского окружения, государство крестоносцев жило под прессом неиссякаемых межфеодальных конфликтов. Различные группировки сеньоров объединялись в союзы для совместной борьбы с королевской властью либо вступали в ожесточенные схватки между собой, привлекая на свою сторону видных церковных иерархов или представителей купеческих кланов Генуи, Венеции, Пизы. Мятежи и феодальные распри сопровождались заговорами и придворными интригами в борьбе за власть. Для того чтобы управлять этим неустойчивым, легко воспламеняющимся сообществом, король должен был помимо прочего иметь прочные позиции в столице, в Святом городе, обладание которым и было, в конце концов, смыслом существования всего королевства.

После жестокой резни, устроенной крестоносцами в дни взятия города, Иерусалим опустел. Местное население было частью перебито, частью бежало, спасаясь от жестоких пришельцев. Сами же завоеватели не слишком стремились осесть в городе своей мечты. Их больше привлекали богатые прибрежные города, где проще было сколотить состояние, чем в далеком от торговых путей Иерусалиме. Многие «рыцари Христовы», считая, что с завоеванием Иерусалима их священная миссия завершена, возвращались на родину. Бодуэн I предпринял попытку предотвратить исход из Иерусалима крестоносцев, заполучивших здесь какую-то собственность. В соответствии с принятым им законом любой дом переходил в собственность того, кто прожил в нем год и один день. Таким образом, тому, кто по тем или иным причинам надолго отлучался из Иерусалима, грозила потеря недвижимости, приобретенной во время войны. Горожане — мелкие ремесленники и торговцы, закрепленные за своей собственностью, составили ядро населения восточной столицы франков.

К середине XII в. ее нормальный ритм жизни был восстановлен. В городе проживало не менее 30 тыс. человек, и, судя по свидетельствам очевидцев, это были в основном западные христиане, хотя и представителям восточных вероисповеданий не возбранялось селиться в Иерусалиме. Паломник Джон из Вюрцбурга оставил интересное описание пестрого этнорелигиозного населения той поры: «…там были греки, болгары, латиняне, германцы, венгры, шотландцы, наварцы, бретонцы, англичане, франки, рутинцы, богемцы, грузины, армяне, яковиты, сирийцы, несториане, индийцы, марониты и многие другие, перечисление которых заняло бы слишком много места».[136]

Особой благосклонностью латинских властей пользовалась армянская община. Этому способствовали тесные политические связи между Латино-Иерусалимским королевством и Армянским государством, а также узы кровного родства. Бодуэн I привез в Иерусалим из Эдессы жену — армянку Арду, которую, правда, уже в 1104 г. отправил в монастырь. А вот его преемник Бодуэн II, женатый на армянской принцессе Морфии, имел от нее четырех дочерей, старшая из которых Мелисенда стала королевой Иерусалимского государства в 1130 г. В церкви Успения Божьей Матери под Масличной горой до сих пор сохранилась часовня, построенная над ее усыпальницей. Королевская семья поэтому оказывала особое покровительство армянам-монофизитам, высокопоставленные армянские паломники были нередкими гостями в Святом городе, одаривая его богатыми подношениями.

Бодуэн I разрешил вернуться в Иерусалим арабоязычным христианам, которых крестоносцы называли сирийцами. Во время осады многие из них бежали в Заиорданье. Теперь им отдавали пустовавшие дома евреев в северо-восточной части города, бывшие владельцы которых были перебиты или изгнаны «христолюбивыми пришельцами». Эта часть города стала называться сирийским кварталом.

В то же время египетские христиане — копты — при крестоносцах полностью отказались от паломничества в Иерусалим. Они опасались притеснений и просто физических расправ со стороны пришедших из Европы необузданных единоверцев. Восточные христиане, говорившие на арабском языке, похожие на мусульман и по внешнему виду и по образу жизни, были чужды пришедшим с Запада, из европейской цивилизации приверженцам Христа. Часто они становились жертвами грабежей и насилия со стороны «защитников Гроба Господня», и многие из них вспоминали с сожалением о временах исламского господства, когда им было обеспечено сравнительно безопасное существование. Франки, даже научившись позже отличать христиан от мусульман, не переставали считать своих восточных собратьев не менее подозрительными элементами, чем «неверных».

В свое время восточные христиане с большой надеждой ожидали прихода крестоносного войска. Армянский историк Матфей из Эдессы писал в самом начале Крестовых походов: «Сам Господь вложил оружие в руки франков, чтобы победить турок. Они пришли, чтобы разбить оковы, опутавшие христианство, чтобы освободить святой град Иерусалим от ига неверных и отобрать у мусульман силой благоговейный гроб, в который был положен Господь».[137] Но вместо ожидаемого избавления от мусульманских притеснений власть крестоносцев обернулась для восточных христиан чуть ли не худшими гонениями, чем при арабах. Для франков-католиков православные греки и несторианцы, грегориане и марониты — все были полуеретиками, которых следовало лишить права распоряжаться христианскими святынями. Все началось с того, что греко-византийские священники были изгнаны из церкви Анастасис и им, как и другим восточным христианам, было запрещено служить литургию в иерусалимских церквах. В ответ греки отказались открыть пришлым «братьям во Христе» тайник, где накануне осады Иерусалима были спрятаны главные христианские реликвии, включая Святой Крест. Только после мучительных пыток греческие священнослужители сдались. Однако они открыли латинянам далеко не все свои тайны.

На Пасху 1101 г. произошел большой конфуз, не на шутку встревоживший католиков: благодатный огонь не возгорелся в положенное время у усыпальницы Христовой. Конечно, все увидели в этом знак свыше, предупреждение завоевателям, слишком далеко зашедшим в преследовании единоверцев. Тогда патриарх Даимберт предложил всем христианам вместе обратиться с молитвой к Всевышнему. Греки, армяне, копты, грузины, сирийцы — все приняли участие в общей с католиками молитве, продолжавшейся всю ночь, и к утру было объявлено, что Божественный огонь возгорелся в двух лампадах у Гроба Господня. Незамедлительно местным христианам возвратили их храмы и монастыри. С тех пор на протяжении всего существования Латино-Иерусалимского королевства высшие должности в церковной иерархии занимали католики, но в храме Гроба Господня был восстановлен греческий причт в составе настоятеля, дьякона, псаломщика, чтеца. Отголоски этой распри звучат в записках игумена Даниила. Описывая пасхальную церемонию в храме Гроба Господня, он замечает, что согласно обычаю на самом Гробе Господнем разрешается ставить только «кадило греческое и монастыря Саввы» (православного монастыря). Ему как гостю из далекой Русской земли также было дозволено поставить свое кадило на священное ложе. «Благодатью Божьей тогда зажгли все эти три кадила. А католические кадила были повешены вверху, и ни одно из них не возгорелось», — не без ехидства отмечает русский монах.[138]

Один из первых франкских указов касался мусульман и иудеев: им было запрещено проживать и вообще появляться в Иерусалиме. Однако уже по прошествии двух десятилетий при Бодуэне II эти ограничения перестали соблюдать слишком строго. Мусульманам разрешалось привозить в город продукты и другие товары и оставаться в нем на некоторое время. Известный еврейский путешественник Бенжамен из Туделы, побывавший в Иерусалиме уже к концу правления крестоносцев, обнаружил даже трех евреев-красильщиков, постоянно живших недалеко от королевского дворца.

Мусульманам так же как и евреям, разрешалось приходить в Иерусалим для поклонения святыням. В мечетях, преобразованных крестоносцами в церкви, они могли совершать молитвы, а особо почетные мусульманские гости допускались даже на Храмовую гору. Один из сирийских дипломатов, принц Усама, культурный, образованный человек, питавший симпатии к франкам, был однажды приглашен для молитвы в мечеть Аль-Акса, которая стала христианским храмом. По его рассказу, когда он совершал свою молитву, обратившись в сторону Мекки, в помещение ворвался солдат-католик, схватил его под руки и насильно повернул лицом на восток со словами: «Вот так надо молиться!». Так повторялось несколько раз, пока франки-друзья принца не пришли ему на помощь. Они объяснили, что его обидчик только недавно прибыл из Европы и не представлял себе, что молиться можно как-то иначе, чем обратившись на восток. Эта история вполне красноречиво свидетельствует о том, насколько многолетнее существование бок о бок с мусульманами способствовало смягчению изначальной необузданной нетерпимости крестоносцев к чужой вере, учило их уважать чужие обычаи.

Западноевропейские пришельцы составляли незначительное меньшинство населения Ближнего Востока (по некоторым подсчетам, численность франков на Востоке в XII в. не превышала 100–120 тыс. человек).[139] Естественно, они не могла жить в полной изоляции от окружавшего их густонаселенного восточного мира. Прожившие на Востоке франки и их потомки перенимали традиции и бытовые привычки греко-византийского и арабского населения, более развитого в культурном отношении. Они научились пользоваться банями, о которых в Европе в то время почти ничего не было известно, носить тонкую, мягкую одежду вместо груботканой европейской, ублажать себя изысканными, приправленными восточными пряностями блюдами вместо незамысловатой деревенской пищи, принятой в их родных краях. Строгому европейскому паломнику такой образ жизни казался чересчур изнеженным и даже упадочным.

Со временем в Иерусалимском королевстве нередким явлением стали смешанные браки между христианами и мусульманами. Некоторые из подобных брачных церемоний проводились самим Иерусалимским патриархом, что вызывало резкое недовольство Рима. Однако запретить такое межрелигиозное смешение уже не мог никто. До сих пор среди палестинских арабов встречаются голубоглазые, светловолосые люди, которых в шутку называют крестоносцами.

Кроме такого своеобразного генетического наследия франки оставили немало других свидетельств своего пребывания в Иерусалиме. Они пришли в город, уже хорошо освоенный и обжитый христианством. Им не нужно было утруждать себя поисками святых мест и учреждением священных традиций и ритуалов. За восемь предыдущих веков в Иерусалиме сложилась своя священная топография, в которой были отражены все до мелочей подробности Священного Писания и устных преданий. Но многие византийские храмы и часовни к моменту появления в городе крестоносцев находились в плачевном состоянии либо были полностью разрушены в результате войн и стихийных бедствий. Византия, растерявшая былое могущество, обессиленная многовековым натиском мусульман, уже не имела возможностей субсидировать святые места с безоглядной расточительностью, как во времена своего расцвета. Перед папскими рыцарями в Иерусалиме открывалась большая строительная площадка. Восточные сеньоры, находясь под впечатлением небывалого градостроительного бума, охватившего Европу в XII в., принялись перестраивать святую столицу, в которой слишком ощутим был аромат Востока, по своему вкусу, в более привычном для выходца из северных широт стиле. В первую очередь, они взялись за грандиозную реконструкцию всего комплекса, связанного с Распятием, погребением и Воскресением Христа.

Главным и существенным в замысле крестоносцев было объединение этих святынь под одной крышей. Сохранив без изменений архитектуру ротонды над Кувуклией, они пристроили к ней пышное здание в романском стиле, распространенном в те годы в Европе. Над пространством, которое у византийцев было отведено под так называемый святой сад, был возведен трансепт[140] и хоры с алтарем в восточной части. Причем строители благородно попытались сохранить некоторые детали предшествующей постройки и не стали разрушать северную часть колоннады Мономаха, обрамлявшей внутренний сад, а пристроили опорную колоннаду свода рядом со старым портиком. Получилось довольно невразумительное сооружение мрачного вида: разностильные колонны жмутся одна к другой в темной галерее, создавая впечатление заброшенного хранилища архитектурных обломков прошлого. Галерея Константина — так эта часть храма называется сегодня — вызывает особенно большое недоумение после строго возвышенной простоты ротонды и трогательной величавости мавзолея Кувуклии (в переводе с греческого — покой, опочивальня).

До наших дней сохранились от крестоносцев фасад храма и дворик перед ним, часовни по обе стороны двора и колокольня слева у входа. Арочные дверные и оконные проемы фасада, украшенные изящной резьбой по камню, вот уже более 800 лет предстают перед глазами паломников в своей лаконичной средневековой красе. По мнению специалистов, крестоносцы использовали в портальной части фрагменты гораздо более ранних построек, стоявших на этом месте, например, римского храма Афродиты. К сожалению, не сохранились колонны византийского происхождения, украшавшие когда-то лестничный пролет, спускающийся во дворик. Давным-давно, при Салах-ад-Дине — победителе крестоносцев — замурована правая входная дверь храма. С XVI в. не встречается упоминаний о внешнем входе в часовню Голгофы, и теперь ее крутые ступени приобрели новое функциональное значение: они служат удобным подиумом для коллективных фотографий туристических групп. Православные паломники испытывают особое благоговение перед этим местом, которое традиционно связано с легендой о Марии Египетской, блуднице, не допущенной Божественной силой внутрь храма в праздник Воздвижения Креста Господня. Покаявшись и проведя много лет в отшельничестве в Иудейской пустыне, она стала одной из самых почитаемых православных святых.

Нет больше в храме могилы предводителя крестоносцев Готфрида Бульонского, «завоевавшего всю эту страну для христианской религии». Убраны из храма и останки Бодуэна I — «второго Иуды Маккавея», как значилось в эпитафии, составленной ярыми преследователями и притеснителями евреев.[141] Таковы парадоксы иерусалимской истории, в которой героическое прошлое презренных врагов запросто осваивается и присваивается последующими завоевателями, где храмы и святилища чужой религии становятся местами поклонения для тех, кто только что истреблял их прежних владельцев за «неправильную» веру.

Новый храм, построенный крестоносцами, был освящен в 1149 г. к 50-летию взятия ими Святого города. Константинова церковь с радостным названием Анастасис, построенная в память о триумфе Воскресения, была переименована папскими «рыцарями смерти», исполненными мрачных мистических предрассудков, в церковь Гроба Господня. Это была уже третья реконструкция главного христианского памятника со времени его постройки в начале IV в. Константином Великим: первый раз храм восстанавливался после персидского нашествия в начале VII в., а второй раз незадолго до взятия Иерусалима крестоносцами, в середине XI в. после варварского его разрушения по приказу халифа Хакима. Это была и последняя фундаментальная перестройка. По крайней мере, на сегодняшний день храм Гроба Господня сохраняет тот облик, который ему придали восемь с половиной столетий назад «рыцари Христовы». И этим далеко не исчерпывается наследие эпохи. В тот короткий миг иерусалимской истории, когда крестоносцы были хозяевами на Святой Земле, они создали новый профиль города, до сих пор хранящий черты сурового, но не лишенного изящества вкуса и стиля раннефеодальной христианской Европы.

Характерной для эпохи крестоносцев постройкой было небольшое шатровое сооружение на Храмовой горе, купольный свод которого опирался на круговую арочную колоннаду. По внешнему виду его можно было принять за беседку, если бы не те священные культовые функции, ради которых оно строилось. Такой маленький храм служил, по всей видимости, баптистерием[142] при «Куполе скалы», превращенном крестоносцами в церковь. Давно уже эта часовня стала мусульманским «Куполом Вознесения», отмечающим место, где Мухаммед молился перед своим восхождением на свидание с Аллахом. Давно уже перекрыты стенами пролеты между колоннами, но в их стройной тонкости и характерной резьбе капителей, в маленьком шатровом украшении, венчающем купол и в миниатюре повторяющем форму всего строения, безошибочно распознается рука западноевропейских мастеров, приведенных в Иерусалим крестоносцами.

Похожее сооружение было построено в эту эпоху на Масличной горе, на руинах византийской церкви, с древности отмечавшей столь дорогое христианскому сердцу место Вознесения Христа. Со времен Салах-ад-Дина хранителями святыни являются мусульмане, которые так же как и христиане чтут здесь вознесшегося пророка Ису. И хотя во всех путеводителях это место значится как церковь Вознесения, ничего напоминающего христианский храм вы здесь не найдете. На обнесенной каменной стеной поляне стоит купольное восьмигранное сооружение, по своей архитектуре напоминающее «Купол скалы», но в уменьшенном и упрощенном варианте. Первоначальный замысел строителей угадывается только по арочным пролетам, покоящимся на изящных колоннах, которые оказались как бы вделанными, вмурованными в стену в результате более поздней перестройки. Беседочный храм крестоносцев, как и ротонда над Гробом Господним в ранние эпохи, имел купол, открытый в небо, олицетворявший собой путь Вознесения Господа от земного к небесному. Теперь свод сплошной, но внутри по-прежнему, как и в византийские времена, как и в эпоху крестоносцев, на камне хранится отпечаток стопы Христовой, окруженный мраморной рамкой. Пожалуй, в Иерусалиме нет другого храма, который был бы настолько лаконичен и безыскусен в передаче духа святости. «Владельцами» храма, его хранителями являются мусульмане, поэтому нет здесь ни золочено-драгоценного убранства православной церкви, ни архитектурной изысканности католического собора. Только переплетение воздушной колоннады крестоносцев с более поздними грубыми стенами как будто символизирует собой соприкосновение в этой точке возвышенно-духовного с грубо-материальным, встречу небесных сфер с земным бытием. На фоне ничем не заполненного внутреннего пространства особенно трогательно выделяется священная реликвия — след Божественной стопы в обрамлении всего нескольких горящих свечей. Русские православные дали храму ласково-домашнее название «Стопочка».

У подножья Масличной горы другой храм напоминает о присутствии в Иерусалиме крестоносцев. Церковь Успения Божьей Матери с ее типично романским фасадом является лишь отдаленным отголоском безвозвратно утерянного сооружения времен крестоносцев, построенного ими взамен византийской церкви над усыпальницей Девы Марии. Похожая на склеп, почти ушедшая под землю церковь была некогда нижней, криптовой частью более просторного, возвышавшегося над ней храма. Верхняя церковь сгинула во времени, а вот нижняя ее часть со священным погребальным ложем сохранилась до сих пор. Правда, сам факт Успения Богородицы именно в Иерусалиме не является неоспоримым в Священной истории. По некоторым апокрифическим источникам, Святая Дева вместе с опекавшим ее апостолом Иоанном в конце своей жизни проживала в Эфесе, где скончалась и была погребена.[143] Ни иерусалимская, ни эфесская версии не имеют каких-либо основательных подтверждений. Тем не менее, церковь в Кедронской долине является одним из наиболее почитаемых мест на пути паломников, причем не только христианских, но и мусульманских. Странно видеть в этом храме, украшенном в соответствии с традициями православных греков и армян — его нынешних хранителей — многочисленными лампадами и иконами, мужчин и женщин в длинных белых одеяниях явно не христианского покроя, трепетно приникающих к священному ложу. Это паломники-мусульмане приехали поклониться деве Марйам, не раз упоминаемой в Коране. Может быть, иерусалимская традиция, связанная с Успением и погребением Девы Марии, преобладает над эфесской именно благодаря преданности ей мусульман.

Недалеко от восточного входа в Старый город, у Овчих ворот, или ворот Св. Стефана, сохранился один из самых замечательных памятников эпохи крестоносцев — церковь Св. Анны. Ее строгие и несколько тяжеловесные очертания дают хорошее представление об архитектурном стиле, принесенном рыцарями Креста на Святую Землю. Вполне вероятно, что примерно так выглядел бы и храм Гроба Господня, если бы вдруг исчезли все теснящиеся вокруг него постройки и открылись бы его четыре стены. Ведь даже украшения над входом в церковь Св. Анны совершенно совпадают с каменным орнаментом фасадной части главного храма.

Церковь Св. Анны — это еще одно свидетельство вековой преемственности священных иерусалимских традиций. Она возвышается рядом с тем местом, где когда-то стоял византийский храм в честь Рождества Девы Марии. Византийцы называли его «церковь Марии, рожденной здесь», а крестоносцы выбрали имя Св. Анны, которая, в соответствии с раннехристианским апокрифическим Первоевангелием Иакова, была матерью Пресвятой Девы. Ее муж Иоаким, как об этом повествует древний текст, пребывал в молениях в пустыне, а Анна находилась в Иерусалиме, когда они оба получили Божественное откровение о том, что у них должно родиться дитя особого предназначения. Далее в апокрифе рассказывается о рождении Марии в Иерусалиме, ее детстве, проведенном в Храме, и известных событиях, предшествовавших рождению Иисуса. Специалисты считают, что в первые столетия нашей эры, когда творилась христианская легенда Иерусалима, автор апокрифического рассказа мог опираться на уходящую в глубокое прошлое традицию, символически связывающую жизнь Святой Девы с мистическими лечебными свойствами находящегося поблизости источника Вифезда. Как волшебные воды излечивали от болезни, считавшейся у древних людей наказанием свыше за пороки и злодеяния, и помогали возродиться к новой, безгрешной жизни, так и Святая Дева, сама символ непорочности и добродетельности, обладала таинственной способностью породить чистую, праведную жизнь.

Так появилась в Иерусалиме не упомянутая в новозаветных книгах, но глубоко почитаемая христианами святыня — дом Св. Отцов Анны и Иоакима. Церковь Св. Анны была возведена над древнеиудейским жилищем, напоминающим пещеру и до сих пор бережно сохраняемом в церковной крипте как место рождения — по католической версии — Девы Марии. Церковь и располагавшийся при ней монастырь во времена крестоносцев пользовались особыми привилегиями, так как здесь часто находили пристанище дамы, принадлежавшие к королевской семье. Во время раскопок на Кардо в торговых рядах археологам часто попадалась высеченная на камне надпись «Sancta Anna» (Святая Анна), что говорит о принадлежности монастырю и церкви многих городских торговых заведений. К XVIII в. церковь Св. Анны пришла в полный упадок. В 1856 г. турецкие власти передали ее Франции в знак признательности за помощь в Крымской войне. Французская церковь восстановила ее во всей первозданной красоте по тем детальным описаниям, которые делали путешественники, посещавшие Иерусалимское королевство.

На Сионской горе ко времени крестоносцев не осталось никаких христианских построек. Между тем, Сион являлся одним из ключевых символов христианского вероучения. Раннехристианская община, концентрировавшаяся в этой части города, толковала слова древнебиблейского пророка Исаии о том, что «от Сиона выйдет закон, и слово Господне — из Иерусалима»,[144] как предречение победы нового учения. Считалось поэтому, что именно на Сионе произошло основополагающее для христианской церкви событие — сошествие Святого Духа на апостолов в день Пятидесятницы. По некоторым предположениям, первая христианская церковь в Иерусалиме появилась именно на Сионской горе еще в начале II в. н. э. Затем с началом интенсивного христианского строительства в IV в. в письменных источниках упоминается восстановленная здесь «Верхняя церковь апостолов». В V в. она стала именоваться «Сионской церковью, матерью всех церквей» и являлась важнейшим пунктом литургических процессий в византийский период. Недаром императрица Евдокия включила Сион в пределы сооруженной ею городской стены, а достроенная позже византийцами римская Кардо вплотную подходила к Сионской горе. Ко времени крестоносцев уже в течение нескольких столетий традиция связывала Сион с евангельским рассказом о последней трапезе Иисуса, или Тайной вечере, во время которой было установлено таинство Евхаристии. Обряд причащения верующих Телу и Крови Христовой через вкушение специально приготовленных хлеба и вина стал главной частью христианского богослужения. Церковь Св. Сиона, воздвигнутая в честь этих центральных эпизодов Священного Писания и хранившая важные христианские реликвии, была полностью разрушена в начале XI в. во времена сумасшедшего халифа Хакима.

Вот эту легендарную церковь, которая, видимо, функционировала в Иерусалиме еще в языческие римские времена, и взялись восстанавливать крестоносцы. И тут непредвиденный случай нарушил ход работ: в одном месте древняя кладка рухнула и перед взорами изумленных строителей открылась пещера, в которой они увидели золотую корону и скипетр. Так ли это было на самом деле или просто строители наткнулись на одну из древних погребальных пещер, которыми изобилуют окрестности Иерусалима, но распространилась молва о том, что на Сионе найдена могила царя Давида. В этом нет ничего удивительного. За много веков сложилась традиция, отождествлявшая западный холм с той самой крепостью Сион, которую ветхозаветный царь Давид отвоевал у иевусеев. Затем он построил здесь город Давида и сделал его столицей своего царства. Давно уже в мифологизированной иерусалимской географии цитадель у западных, ныне Яффских, ворот, неоднократно разрушавшаяся с тех пор, как ее построил Ирод Великий, и вновь возводившаяся другими правителями, считалась крепостью Давида, а иродианская башня Гиппик называлась башней Давида. Русский игумен Даниил, побывавший в Иерусалиме, как уже говорилось, в самом начале XI в., называет ее «столп пророка Давида». «В этом столпе, — писал он, — Давид пророк Псалтырь составил и написал»[145]

Нет ничего странного, что и находку, обнаруженную на Сионе, приняли за могилу Давида, тем более, что она удачно вписывалась в уже сложившуюся христианскую концепцию сакральности Сионской горы. В раннехристианском богословии было принято подчеркивать корни Давида в родословной Иисуса Христа. На Сионе выстраивалась своеобразная цепочка от славного основателя библейской династии через новозаветные таинства к христианской церкви как новому Израилю — избраннику Божьему на земле.

Современному туристу, попадающему на Сионскую гору, трудно себе представить, что расположенные как будто бы в разных концах гробница Давида, являющаяся ныне иудейской святыней, и Горница Тайной вечери — христианская святыня на самом деле являются частями одного здания. В построенной крестоносцами церкви на первом этапе поклонялись гробнице царя Давида, а на втором — с таким же благоговением чтили память о последней трапезе Иисуса и божественных явлениях, происшедших вслед за его Воскресением. В архитектуре Горницы Тайной вечери, как ее называют русские православные, или комнаты таинств, как когда-то называли этот зал франки, как будто отразились все перипетии иерусалимской истории. О христианском происхождении этого помещения напоминают стрельчатые готические арки да маленькая деталь колонны у лестницы, ведущей в нижний этаж: она украшена капителью с изображением пеликана, кормящего свое потомство собственной плотью. Этот характерный для эпохи крестоносцев образ, видимо, считался наилучшим воплощением слов Иисуса, сказанных им за последней трапезой: «И когда они ели, Иисус взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое. И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из нее все. И сказал им: сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая»[146]

Франки, конечно, не знали готической архитектуры. Дело в том, что церковь крестоносцев была разрушена в 1219 г. и только в XIV в., когда в Западной Европе уже господствовал готический стиль, монахи-францисканцы добились у мусульманских властей разрешения на восстановление христианской святыни. Однако через некоторое время, в XVI в., францисканцы были изгнаны с Сиона. Сулейман Великолепный, узнав, что церковь неверных на Сионе располагается в непосредственной близости от могилы высокочтимого пророка Дауда (Давида), повелел превратить ее в мечеть. Вот почему в южной стене сугубо готического зала оказался михраб — мусульманская ниша для молений, а арабская надпись на восточной стене помещения по сей день сообщает об угодном Аллаху деянии, совершенном в 1523 г.

Только в конце XIX в. весь участок на Сионской горе был приобретен кайзером Вильгельмом II и передан им в дар немецкому католическому обществу. Христиане вновь обрели Горницу Тайной вечери. Чуть позже с установлением английского мандата над Палестиной иудеи и христиане получили доступ и к гробнице Давида, до тех пор посещавшейся лишь правоверными.

О приверженности мусульман этой святыне писала одна из американских исследовательниц Фанни Ферн Эндрюс в своей книге «Святая Земля в период мандата»: «Царь Давид и его могила настолько незыблемо приняты местным исламом, что одна бедная арабская семья, проживающая неподалеку, носит имя Дауди. Они считают себя потомками царской династии Давида и с типично восточным представлением об истории заявляют, что царь Давид был последователем Мухаммеда».[147]

Гробница Давида, введенная в свод иерусалимских святынь крестоносцами, затем многие века входившая в пантеон мусульманских святынь, по неписаному иерусалимскому закону трансформации святых мест теперь является иудейской святыней, наиболее почитаемой после Стены Плача. В 1948 г., когда весь Старый город отошел Иордании и только Сионская гора осталась за Израилем, гробница Давида стала для иудеев основным местом паломничества. С 1948 г. по 1967 г. эта традиция прочно вошла в религиозную практику, а теперь Давидов кенотаф[148] украшен по иудейскому обычаю серебряными коронами и футлярами со списками Торы, а в соседнем с ним помещении располагается синагога.

Из далекого XII в., когда Иерусалим был столицей крестоносцев, берет начало еще одна иерусалимская святыня, называемая сегодня Виа Долороза, или в русской интерпретации Скорбный либо Крестный путь. Эта традиция почитания эпизодов, связанных с восхождением Христа на Голгофу, и привязки каждого из них к определенному месту или зданию хоть и основывалась на древнехристианских источниках, но практически не имела корней в литургике восточной церкви. С IV в. пасхальные церемонии начинались на Масличной горе, где Иисус провел последнюю ночь перед арестом и где в Гефсиманском саду совершилось предательство Иуды. В соответствии с евангельским рассказом, эти места были отмечены византийскими храмами, где праздничная процессия останавливалась для чтения священных текстов. Кроме того, в восточной традиции важное место занимала Сионская гора, где верующие во время пасхальных шествий вспоминали о последней трапезе Христа, а также поклонялись тому месту, на котором, как считалось, стоял дом первосвященников Анны и Каиафы и куда привели арестованного Иисуса. Но все же центром пасхальных богослужений в византийский период являлся храм Гроба Господня.

Ко времени завоеваний крестоносцев многие древнехристианские церкви представляли собой в лучшем случае груды развалин. Запреты, налагавшиеся мусульманскими властями на христианские религиозные процессии, привели к утрате ряда традиций, издавна связывавших те или иные места с евангельским описанием. «Рыцари Креста», став полновластными хозяевами Иерусалима, восстановили древний обычай пасхальных процессий, но, судя по записям паломников XII в., единообразного маршрута тогда не было. Причиной тому были противоречивые и путаные представления о том, где же находился «дом Пилата», в котором происходил важнейший евангельский эпизод суда над Иисусом и вынесения ему окончательного приговора. И в наши дни ни историки, ни археологи не могут дать определенного ответа на евангельскую загадку. В веках затерялось место, которое евангелисты, следуя римскому обычаю, называют преторием.[149] В претории прокуратор Иудеи останавливался, наезжая из столичной Кесарии в иудейский священный город. В праздничные пасхальные дни, описанные в Евангелиях, когда в Иерусалиме собирались огромные толпы вечно враждебных Риму иудеев, его присутствие было особенно необходимо. Более менее конкретную информацию относительно претория приводит знаменитый Иосиф Флавий, утверждающий, что резиденцией прокураторам служили старые царские дворцы, и это кажется вполне логичным. Тогда одним из наиболее вероятных мест расположения претория может быть роскошный дворец Ирода, помещавшийся у нынешних Яффских ворот. В пользу этой версии, с точки зрения ряда специалистов, говорят строки в Евангелии от Иоанна: «Пилат… вывел вон Иисуса и сел на судилище, на месте, называемом Лифостротон, а по-еврейски Гаввафа».[150] Арамейское слово «гаввафа» (лифостротон — его греческий эквивалент) может означать вымощенную камнем мостовую или мозаичный пол; оно также употребляется для обозначения возвышенной местности, бугра, выступа. Приводимое в тексте как хорошо известное, общепринятое в городе название, оно могло относиться как к самому судебному помосту, так и к возвышенной, доминирующей над городом местности. Если принять последнее значение, то холм, на котором стоял дворец Ирода, как раз отвечает этому условию. Да и одна из древних традиций размещала «дом Пилата» именно на западном холме.

Но вот в первом письменном источнике, оставленном «пилигримом из Бордо» в 333 г., указывается, что «церковь Пилата» располагалась в долине, по правую руку от главной улицы города, пересекавшей его от южной стены до Дамасских ворот. По левую руку, как сказано в этом тексте, находилась гора Голгофа. Это значит, что в IV в., когда закладывалась вся христианская топография Иерусалима, местом Пилатова суда над Иисусом считались некие развалины в долине Тиропейон. Письменные источники следующих веков и Мадабская карта VI в. также свидетельствуют о том, что здесь, под западным склоном Храмовой горы, располагалась церковь Св. Софии, где отмечались эпизоды суда над Иисусом и даже хранился камень с отпечатком его ноги, на котором он стоял перед римским прокуратором. Вероятно, первые устроители христианских святынь были осведомлены о том, что в долине под Храмовой горой некогда стоял старый дворец Хасмонеев, а также зал Синедриона, и считали, что именно эти здания имеют отношение ко всей веренице событий, происходивших после ареста Христа.

Во время персидского нашествия в 614 г. многие иерусалимские церкви, в том числе и церковь Св. Софии в долине Тиропейон, были утрачены безвозвратно, и к Х в. все эпизоды суда над Иисусом были сгруппированы на Сионской горе, где традиционно размещался дом Каиафы и где в качестве святыни хранился «столп бичевания», к которому привязывали Иисуса издевавшиеся над ним стражники. Крестоносцы, казалось бы, приняли эту традицию, и на руинах церкви Св. Петра на Сионе была сооружена часовня претория. Но в 1172 г. рыцарь Теодорик вдруг объявил, что резиденцией Пилата следует считать развалины напротив церкви Св. Анны вблизи Восточных, ныне Львиных, ворот, в противоположном конце города. Что подвигло его на это «открытие», можно только гадать. Возможно, память о некогда стоявшей на этом месте крепости Антония, которую не слишком разбиравшиеся в историко-археологических тонкостях франкские рыцари могли счесть, как и любые другие древние развалины, местом последнего суда. Может быть, свою роль сыграл располагавшийся неподалеку «Монастырь отдыха», примыкавший к Храмовой горе. Им было отмечено место заключения Иисуса во дворце первосвященника, стоявшем, в представлении крестоносцев, в непосредственной близости от иудейского храма. Здесь же в нескольких шагах находилась купальня Вифезда, из которой, в соответствии со ставшей очень популярной в XII в. легендой, было извлечено древо для изготовления Святого Креста.

Древнее предание гласит, что дерево попало туда в Соломоновы времена, когда строился первый храм. А выросло оно на территории иерусалимского монастыря Св. Креста из отростков трех деревьев — кедра, сосны и кипариса, врученных в незапамятные времена Авраамом своему племяннику Лоту. Франкских рыцарей очень вдохновляли подобные мистические экскурсы в Священную историю. Недаром в 1098 г. во время осады Антиохии дух воинства Христова, измотанного жарой и безуспешным штурмом, был поднят благодаря тому, что духовенство объявило о находке Святого Копья, которым, по христианскому преданию, римский воин Лонгин пронзил ребра распятого на кресте Иисуса. Святые отцы хорошо знали свою паству и умели в нужный момент изобретать вдохновляющие ее «чудеса».

Какими бы мотивами ни руководствовались франки, но в XII в. в северо-восточном районе города постепенно локализуется целый ряд эпизодов, связанных с судом над Иисусом и его восхождением на Голгофу. Рядом с «Монастырем отдыха» была построена «Часовня бичевания»; окрестности купальни Вифезда определены как место возложения Креста; на подходах к храму Гроба Господня возникло два монастыря — один на месте встречи Девы Марии и Иисуса по дороге на казнь, другой на месте обморока Пресвятой Богородицы во время казни. Однако еще целых семь столетий эта необычная иерусалимская святыня — Скорбный путь — находилась в довольно хаотичном состоянии: менялось число отмеченных на нем эпизодов, совершенно произвольно одни сюжеты из христианской литературы заменялись на другие, беспорядочно перемещались вдоль улицы места, связанные с тем или иным эпизодом страстей Господних. Однако с XII в. путь на Голгофу практически окончательно переместился в северо-восточную часть города.

Все христианские святыни в Иерусалиме так или иначе формировались как наглядная иллюстрация к жизнеописанию и мученической смерти Иисуса из Назарета, называвшего себя Сыном Божьим. Виа Долороза не составляет исключения. Но если Голгофа и гробница Иисуса являлись установлениями исключительно местного, иерусалимского происхождения, то поклонение эпизодам страстей Господних было обусловлено духовным настроем западноевропейского общества в позднее Средневековье и развивалось как традиция западных христиан, переносившаяся ими на иерусалимскую почву в течение нескольких веков. Под влиянием Крестовых походов в XI–XIII вв. Западная Европа жила в состоянии исступленного обожания иерусалимских святынь. В Италии, во Франции до сих пор сохранились построенные в те времена церкви, монастыри в честь Святого Гроба, Святого Креста, посвященные Голгофе, Распятию, другим эпизодам.

В XIV в. Европа вошла в полосу тяжелого социально-экономического кризиса: Столетняя война между Англией и Францией, свирепая эпидемия «черной смерти» — чумы, внутрицерковные распри и расколы оказывали влияние не только на политическую ситуацию, но и на каждого человека в отдельности. В состоянии отчаяния и безысходности люди, естественно, искали утешения в религии. Культ страданий Христовых, которым верующие уподобляли тяготы собственной жизни, приобрел необыкновенный размах. В монастырских часовнях монахи-мистики, взвалив на плечо крест и отдавшись своему экстатическому воображению, преодолевали в ночных бдениях Скорбный путь от места Тайной вечери до места Распятия. Простым верующим была необходима более осязаемая символика, и в XIV–XV вв. в разных европейских городах появляется много церквей и алтарей в память о крестных муках, храмы украшаются скульптурными и живописными изображениями евангелических сюжетов, вдохновляющих прихожан на совершение так называемых духовных паломничеств. Руководством для таких паломничеств служили многочисленные тексты, составлявшиеся духовными отцами из совершенно произвольно отобранных эпизодов, так же произвольно размещавшихся ими на плане Иерусалима. Автор одного из наиболее популярных в XVI в. «Духовных паломничеств» кармелитский монах Иоанн Пасха, голландец по происхождению, вообще никогда не бывал в Святом городе.

Добиравшиеся до Святой Земли паломники приходили в Иерусалим с твердым намерением увидеть именно те «станции» страданий Христовых, с которыми они были знакомы по религиозной практике у себя дома. Как сам латинский термин «станции» или «остановки», к XVI в. вошедший в христианские литературные и литургические тексты, так и ряд эпизодов на современной Виа Долороза, не упоминающихся в канонических Евангелиях, привнесены исключительно из западноевропейской религиозной традиции. Так, место встречи добродетельной женщины по имени Вероника с Иисусом на его пути на Голгофу, которое сегодня является шестой остановкой на Виа Долороза и отмечено греко-католической часовней, вошло в перечень святынь не ранее XV в. В раннехристианских апокрифических источниках IV–VIII вв. упоминается женщина по имени Вероника или Береника, которую Иисус излечил от тяжелой болезни. По преданию, у нее был платок с чудесно запечатлевшимся на нем ликом Спасителя. В X–XI вв. якобы тот же самый платок обнаруживается в Риме и верующие называют его «veronica» то ли в честь легендарной Вероники из византийских сказаний, то ли по созвучию с греческим словосочетанием «vera icon», означающим «истинный портрет Христа». Широкая популярность этой реликвии приводит к созданию в Средние века целой серии легенд, связавших ранневизантийский рассказ о Веронике с Крестным путем и смертью Христа. Милосердная женщина отерла пот и кровь с лица осужденного тканью, на которой навечно запечатлелся его Божественный лик. Выдержанная в мистическом духе, импонирующем средневековому человеку, эта история быстро находит свое место среди эпизодов Крестного пути.

Религиозные мистики уделяли особенно большое внимание всевозможным мелким деталям Скорбного пути — количеству шипов в терновом венце Иисуса, количеству ударов во время бичевания, количеству пролитых слезинок и выступивших капель крови. В средневековой Европе было принято поклонение «семи падениям» Иисуса, якобы имевшим место на Крестном пути. Эта завороженность магией чисел отразилась на иерусалимской Виа Долороза в избыточном количестве остановок (3 из 14), связанных с падением идущего на казнь.

В позднем Средневековье мусульманские власти всячески ограничивали проявление христианского благочестия в Иерусалиме. Практика крестных ходов была сведена до минимума. Затемно, чтобы не раздражать правоверных, выходили из храма Гроба Господня, и пройдя Скорбный путь в обратном направлении, к утру оказывались за пределами города в Гефсимании. Не разрешались ни песнопения, ни остановки у святых ворот, запрещалось делать какие-либо зарисовки. Может быть, поэтому европейцы и христиане в других частях света проявляли так много фантазии, воссоздавая картины Святого города. Ведь Иерусалим был так далеко, и они так плохо представляли себе, как выглядит на самом деле дорога от претория до Голгофы. Попытки местных иерусалимских священнослужителей придать хоть какое-то единообразие этому маршруту, не имели успеха.

Но вот в XVII в. монахи-францисканцы, опираясь на свой авторитет хранителей святых мест, начинают внедрять по всей Европе унифицированное почитание 14 «станций». Эта цифра была выбрана неспроста, так как она представляет собой удвоенное священное число семь. Большая часть эпизодов соответствовала современным остановкам на Виа Долороза. На протяжении XVII–XVIII вв. францисканцам удалось закрепить свой приоритет в отправлении этого духовного обряда благодаря поддержке папского престола. Отныне поклонение именно 14 «станциям» на Крестном пути давало верующим право в соответствии с папскими буллами на получение индульгенции.

В Иерусалиме для укоренения нового обычая потребовалось еще много времени, и только в конце XIX — начале ХХ в. Виа Долороза приобрела, наконец, тот вид, который хорошо знаком современным туристам и паломникам. Восемь «станций», отмеченных небольшими часовнями, расположены вдоль шумной улицы Мусульманского квартала. Девятая «остановка» на Скорбном пути — третье падение Иисуса — неисповедимым образом оказалось фактически на крыше храма Гроба Господня, у входа в Коптский патриархат. Даже самые внимательные исследователи происхождения святого пути не могут объяснить, вследствие каких обстоятельств она туда попала. Пять последних «станций» находятся в самом храме Гроба Господня: три из них на Голгофе, четвертая — у Камня помазания и пятая — сама усыпальница — Кувуклия. Фактически вся обрядность на Виа Долороза происходит из католической церкви, и католикам принадлежат почти все святые места вне храма Гроба Господня. Однако и греческая и русская православные церкви также соблюдают эту старинную традицию и проводят большие крестные шествия по Виа Долороза, особенно в пасхальные дни. Иерусалимский «Спутник паломника по Святым местам», предназначенный для русских православных, призывает их проследовать этим путем «в сосредоточенном молчании и сокрушении сердца».

Конечно, многим из тех, кто впервые попадает в Иерусалим, не так-то просто смириться с будничной прозаичностью Крестного пути. Там, где каждый камень, казалось бы, должен быть пропитан скорбным пафосом, суетливый арабский лавочник настырно предлагает свой незатейливый сувенирный товар. Рядом содержатель кофейни зазывает на чашечку кофе. То вдруг узкую дорогу перекроет мальчишка-грузчик со своей тяжелой поклажей, то местные мусорщики прижмут к стене толпу, проезжая на уборочном мини-тракторе. Где уж тут сосредоточиться на размышлениях о сути искупительных страданий. А между тем, возможно, что этот базарный антураж является самой достоверной декорацией из всех собранных на Виа Долороза. Осужденного на казнь вели по таким же узким улочкам с их обыденной суетой и толчеей, и люди провожали его кто любопытными, а кто и безразличными взглядами, кто с сочувствием, а кто со злорадством взирали на муки обреченного.

В истории Виа Долороза особенно ярко проявилась удивительная иерусалимская особенность: духовная потребность, сила религиозного воображения здесь нередко оказываются сильнее исторического факта или археологического доказательства. Для тех, кто проходит по Крестному пути, неважно, что крепость Антония скорее всего не имела никакого отношения к суду над Иисусом, что показываемый напротив в Сионском монастыре каменный настил — лифостротон является на самом деле мостовой римского города, построенного два века спустя после казни Иисуса из Назарета, или что расположение улиц в иудейском Иерусалиме периода второго храма совсем не походило на современное. Для любого туриста, не говоря уж об истинно верующем человеке, важно соприкосновение с особой атмосферой святого места, созданной миллионами молитв предыдущих поколений.

* * *

Возвращаясь во времена крестоносцев, заметим, что европейские рыцари с повторяющейся на иерусалимской земле из эпохи в эпоху закономерностью не устояли перед магической притягательностью иерусалимских святынь, вообще не принадлежавших их собственной религии. Иерусалим был связан для них не только с евангельскими, но и с ветхозаветными сюжетами. «Купол скалы» на Храмовой горе, самое красивое здание в городе пришельцы из Европы приняли за тот самый храм, который построил царь Соломон и о котором так подробно рассказано в Библии. Исламское святилище стали называть храмом Бога (Templum Domini). В цитированном ранее древнейшем паломническом свидетельстве на русском языке, оставленном игуменом Даниилом, оно названо церковью Святая Святых по аналогии с главным залом древнеиудейского храма.

Русский монах, как и новые хозяева Иерусалима франки, имели весьма смутное представление об исламе. Даниил пишет, что «нынешняя церковь создана сарацинским старейшиной Амаром» на фундаменте, заложенном «пророком Давидом».[151] Даже наиболее «просвещенные» из крестоносцев были уверены, что к строительству храма приложили руку либо император Константин, либо император Ираклий, а уж мусульмане впоследствии стали использовать его в своих целях.

Западные рыцари превратили Храмовую гору в один из главных культовых центров. Судя по запискам игумена Даниила, целый ряд библейских легенд связывался с «церковью Святая Святых» (мечетью «Купол скалы») и «домом Соломона» (мечетью Аль-Акса). Заново позолоченный купол исламской святыни теперь увенчался крестом, священная скала под ним была облицована мрамором и обнесена металлической решеткой прекрасной, тонкой работы, части которой сохранились до наших дней. Священная для иудеев и мусульман гора Мориа стала христианским алтарем. Исламское святилище было преобразовано в одну из самых почитаемых христианских святынь — храм, где, по убеждению крестоносцев, молился и проповедовал Иисус. Углубление в скале, которое мусульмане считали отпечатком стопы Мухаммеда, у крестоносцев стало следом Христа. Многочисленные христианские паломники не ведали только, что свои молитвы и гимны они возносили в окружении арабских надписей, порицающих их веру в триединого Бога и славящих чужого им Аллаха и его пророка Мухаммеда.

В мечети Аль-Акса расположились резиденция и двор иерусалимского короля. В 1118–1119 гг. Бодуэн II передал часть своего дворца в распоряжение небольшой группы воинов, прибывших из Франции и называвших себя «бедными рыцарями Христа». Они получили эту привилегию не случайно, так как намеревались основать в Иерусалиме религиозное сообщество для защиты и охраны прибывших на Святую Землю паломников. Их миссия нашла поддержку у Иерусалимского патриарха, который также отказался от своих владений на Храмовой горе в пользу рыцарей, давших обет послушания и целомудрия и отрекшихся от мирских благ и соблазнов. Постепенно религиозное братство установило свой контроль над всей Храмовой горой, и поскольку это место ассоциировалось с храмом Соломона, то рыцарей-монахов стали называть храмовниками или тамплиерами (от французского temple — храм). Так в европейской средневековой истории появились доселе не известные организации — общины воинов-монахов. До эпохи крестоносцев воинское поприще было несовместимо с монашеской праведностью и самоотреченным служением Богу. Тамплиеры, как и другие религиозные ордены, возникшие в этот период, были призваны воссоединить рыцарские деяния с чистотой служения Христу и Святой церкви.

Возникновение военно-монашеских орденов в Иерусалиме диктовалось вполне конкретными практическими задачами. Соперники-соратники тамплиеров рыцари-госпитальеры или иоанниты (по имени Александрийского патриарха Св. Иоанна, жившего в VII в.) принадлежали к организации, первоначально ставившей перед собой сугубо милосердные цели по оказанию медицинской помощи христианским паломникам. Она возникла на базе госпиталя (отсюда и дальнейшее название ордена госпитальеров), построенного около 1070 г. купцами из итальянского города Амальфи вблизи храма Гроба Господня. Память об этом заведении сохранилась в современном названии квартала, непосредственно прилегающего с юга к главному христианскому храму. Он называется Мюристан, что по-персидски означает больница. С завоеванием Палестины крестоносцами орден госпитальеров помимо благотворительных функций все более обращается к военной деятельности не без непосредственного идеологического влияния тамплиеров.

Большое участие в создании и дальнейшей судьбе военно-монашеских орденов проявил Святой престол. По мере угасания в Европе первоначального массового энтузиазма в отношении походов на Восток возникла необходимость в создании организованной, постоянно действующей силы, не связанной никакими мирскими интересами и всецело посвятившей себя «защите христианства». Храмовники и госпитальеры должны были стать щитом против мусульманского натиска, своеобразной гвардией Римской курии на Святой Земле. Благодаря покровительству Святого престола ордены имели в Иерусалиме совершенно особый статус, независимый от светской и духовной властей. Специальные папские буллы обеспечивали им всевозможные имущественные и налоговые льготы, ограждая от судебной ответственности или вмешательства местной церкви в их дела. Аккумулировав в своих руках огромные богатства, орден тамплиеров, например, постепенно превратился в богатейшее объединение, без труда конкурировавшее с европейскими купцами, особенно в финансовой области.

Несмотря на все свои сокровища и особые связи с Римом, тамплиеры и госпитальеры имели весьма ограниченный политический вес в богатой интригами внутренней жизни Латино-Иерусалимского королевства. Возможно, одной из причин этого было скептическое отношение местной восточной аристократии к военно-монашеским организациям, в которые она не стремилась попасть. Члены орденов рекрутировались в основном в Европе. Пожалуй, одним из немногих фактов причастности храмовников и иоаннитов к сферам высшей иерусалимской власти является упоминание о том, что наряду с патриархом они были хранителями ключей от сундука с королевской короной и другими королевскими регалиями, находившегося в храме Гроба Господня. Но эта протокольная обязанность не гарантировала, конечно, серьезного политического влияния.

Свой главный вклад монахи-солдаты вносили в обеспечение безопасности и обороны Латинского Востока. Феодальная система военной повинности могла поставить под ружье одновременно не более 670 рыцарей и несколько тысяч пеших солдат. Часть этих сил была постоянно скована охраной крепостей и замков, что существенно сокращало число воинов, на которых можно было рассчитывать в общегосударственных кампаниях. Госпитальеры и тамплиеры вместе могли выставить армию, которая по численности приближалась к армии всего королевства. По оценкам историков, каждый орден содержал на Святой Земле не менее 300 братьев-воинов, имевших, говоря современным языком, профессиональную военную подготовку и считавших войну своим естественным образом жизни.[152]

Действительно, с 30-х годов XII в. практически ни одна экспедиция не обходилась без участия рыцарей орденов. Легенды слагались об их мужестве и отваге. В народе говорили: «Когда тамплиеров призывают на битву, они не спрашивают, какова численность врага; их интересует одно — где враг».[153] Ни храмовники, ни иоанниты не были обязаны приносить военную присягу иерусалимскому королю. Но оказываясь в походах вместе с королевскими войсками, они нередко диктовали главнокомандующему весь ход военных действий. Иногда это приводило к катастрофическим последствиям, как, например, в решающем сражении с армией Салах-ад-Дина при деревне Хаттин в июле 1187 г., когда магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридфор настоял на вступлении в бой при крайне неблагоприятных для войска крестоносцев условиях. Крестоносцы потерпели сокрушительное поражение, все тамплиеры и госпитальеры, участвовавшие в сражении, погибли. Их было легко отличить от других воинов по одежде: тамплиеры носили белый плащ с красным крестом, а госпитальеры — красный плащ с белым крестом. Мусульмане не пощадили никого из своих злейших врагов. Двести рыцарей-монахов, попавших в плен, также были незамедлительно казнены.

Помимо военных подвигов монахи-иоанниты пользовались в Иерусалиме большим уважением за свою благотворительную деятельность. Христианские и еврейские паломники с одинаковым чувством восхищения отмечали, что за счет ордена в Иерусалиме и Акко питались, одевались и существовали множество людей. Ежедневно в медицинских учреждениях госпитальеров в Иерусалиме получали помощь до 2000 человек.[154] Причем весь распорядок работы госпиталей вплоть до времени процедур и приема лекарств, а также положения о персонале были записаны в уставе ордена.[155] В Европе в это время о подобных формах медицинского обслуживания имели весьма смутные представления. Прогрессивный порядок в госпиталях крестоносцев на Святой Земле сложился благодаря тому, что соприкосновение с арабской культурой позволило им подняться на более высокую ступень медицинских знаний. Местная франкская знать гораздо выше собственных врачей ценила услуги восточных целителей — евреев, самаритян, сирийцев, арабов.

К сожалению, милосердие госпитальеров было ограничено рамками их благотворительных учреждений и не смягчало их агрессивных нравов в отношениях с окружающей действительностью. Главной мишенью их подчеркнутого обструкционизма являлась иерусалимская церковь во главе с патриархом. Колокольня в квартале госпитальеров, расположенном в непосредственной близости от храма Гроба Господня, вызывающе возвышалась над колокольней главной иерусалимской святыни. В час патриарших служб в соседнем квартале могли устроить такой оглушительный колокольный трезвон, что не было слышно ни одного слова иерусалимского владыки. В ответ на протесты иерархов воины-монахи врывались в храм и обстреливали клир из луков. Королю приходилось силой унимать разбушевавшихся братьев, но и такие выходки сходили им с рук, так как власть вынуждена была считаться с незаменимостью рыцарей-монахов в деле защиты государства.

Что же касается тамплиеров, их беспрецедентное могущество и влиятельность в средневековой Европе, невероятные богатства, скопленные ими за два столетия своего существования, трагический разгром ордена французским королем Филиппом Красивым в 1307 г. породили множество легенд и предположений об истинных целях и причинах возникновения этого религиозного братства. Само появление в Иерусалиме девяти французских рыцарей во главе с Гуго де Пайеном, дворянином из Шампани, где-то в 1118–1119 гг. было окутано завесой таинственности. Хотя с самого начала они выдвинули в качестве своей главной задачи борьбу с исламом и защиту паломников, но при этом в течение девяти лет к этой небольшой группе не присоединился ни один человек. Нет ни одного свидетельства о ее военной активности в это время. Такой небольшой отряд вряд ли мог считаться серьезной военной силой в противостоянии мусульманам.

В 1126 г. Гуго де Пайен неожиданно покинул Иерусалим и возвратился в Европу. Его сопровождал один из рыцарей-основоположников ордена Андре де Монтбар, являвшийся дядей аббата Бернара Клервоского, пожалуй, самого влиятельного церковного деятеля Европы того времени, которого называют «духовным отцом» западных христиан. Святой Бернар сыграл решающую роль в организационном оформлении нового ордена. С его помощью тамплиерам удалось добиться официального признания ордена Папой Гонорием II и утверждения Гуго де Пайена великим магистром. В январе 1128 г. во французском городе Труа состоялся Церковный собор под председательством Бернара Клервоского, на котором был выработан устав ордена.

В этой цепи событий некоторые авторы находят ряд загадочных обстоятельств. Что делала небольшая группа французских рыцарей в течение восьми—девяти лет в Иерусалиме? Почему только по прошествии этого довольно значительного времени им понадобилось заручиться поддержкой высших церковных инстанций и официально закрепить свой статус? Почему именно святой Бернар Клервоский, который считается основоположником мистического направления в средневековой христианской теологии, взял тамплиеров под свое покровительство? Ответы, даваемые на эти вопросы, объединяет лишь одно — все они строятся исключительно на домыслах и произвольной компиляции фактов и не имеют под собой никакой документальной основы. Так, Г. Делафорж, автор мистически окрашенной работы «Традиции тамплиеров в век Водолея», утверждает: «Действительная задача девяти рыцарей заключалась в том, чтобы обследовать это место (Храмовую гору. — Т. Н.) и отыскать конкретные реликвии или рукописи, которые отражали бы суть тайных знаний иудаизма и Древнего Египта, восходящих, возможно, ко временам Моисея…»[156] Другой увлеченный исследователь древних тайн Г. Ханкок считает, что отцы-основатели ордена тамплиеров, бывавшие в Иерусалиме до 1119 г., могли слышать рассказы о сокровищах древнего храма, якобы спрятанных на Храмовой горе, и легенду о том, что в ее недрах замурован ковчег Завета, бесследно исчезнувшая в глубокой древности главная иудейская реликвия. В век поголовной одержимости религиозными реликвиями находка такого драгоценного сокровища, как ковчег Завета, могла бы принести тамплиерам невероятное могущество.[157]

Таким образом, в соответствии с этими предположениями, команда Гуго де Пайена прибыла в Иерусалим для проведения раскопок на Храмовой горе. Возможно, высшие должностные лица Иерусалимского королевства — король и патриарх — были поставлены в известность об этой миссии и им были обещаны определенные «дивиденды» в случае успеха предприятия. Именно поэтому «бедным рыцарям Христа и храма Соломона» была предоставлена полная свобода действий в районе Храмовой горы. Кстати, израильские археологи, получившие возможность в 80-х гг. ХХ столетия обследовать подземелья Храмовой горы в южной части, упоминают об открытом ими входе в туннель, который, как они считают, был прорыт в XII в. и который уходит в направлении центральной части платформы Храмовой горы, то есть туда, где стоял храм. Мусульманские власти, в ведении которых находится сегодня вся Храмовая гора, не позволили ученым провести подробные раскопки, и им пришлось заложить вход камнями.[158] В таком состоянии он остается до сих пор.

Несмотря на отсутствие каких-либо доказательств, сторонники «археологической», а точнее, грабительской миссии тамплиеров считают, что франкским рыцарям удалось достичь определенных результатов: ковчега Завета они не нашли, но в 1126 г. Гуго де Пайен привез в Европу раскопанные им древние рукописи, в которых содержались утерянные архитектурные секреты строителей пирамид и иудейского храма. Более того, некоторые авторы полагают, что среди найденных рукописей, которые, по их мнению, принадлежали к периоду раннехристианской общины в Иерусалиме, имелись рисунки с изображением самого храма, каким его выстроил Ирод Великий. Вот эти бесценные находки тамплиеры предложили влиятельному аббату из Клерво в обмен на его поддержку и опеку. Он, в свою очередь, воспользовавшись доставшимися ему древними знаниями, внес большой вклад в развитие готического архитектурного стиля, для которого характерно воплощение сложных религиозных идей в совершенных геометрических формах и пропорциях. В исторических трудах иногда указывается на несоответствие сложных готических конструкций общему уровню развития строительных технологий в средневековой Европе. Это достаточный аргумент для авторов, утверждающих, что происхождение готики связано с раскрытием тайн древневосточных строителей. Информация, якобы почерпнутая из древних источников, позволила зашифровать множество сакральных тайн в архитектуре, например, Шартрского собора, к возведению которого, по ряду свидетельств, святой Бернар был причастен непосредственно.

Тайна рождения ордена тамплиеров продолжает будоражить умы любителей исторических загадок, особенно в контексте поисков сокровищ древнеиудейского храма и его главного достояния — ковчега Завета. Эта тема до сих пор остается очень популярной в западной литературе и кинематографе, множество организаций и обществ занимаются разгадкой одной из самых захватывающих исторических тайн. Одним из последних кладоискателей в Иерусалиме был англичанин Монтегю Паркер, в 1911 г. снарядивший экспедицию для поисков ковчега Завета. Он начал раскопки в Кедронской долине в районе Силоамского бассейна, рассчитывая прорыть туннель под Храмовую гору, но не нашел ничего, кроме захоронений, датируемых археологами ранним бронзовым веком.[159] Израильские ортодоксальные раввины также делали попытки пробиться в подземелья под Храмовой горой, пока их раскопки не были прекращены в 1981 г. по требованию мусульманских духовных властей.

Если уж в наш рационалистический век такая масса людей, не жалея интеллектуальных и материальных затрат, пускается на поиски сокровищ храма, то какова была притягательность идеи кладоискательства для не слишком просвещенного человека XII в., воспитанного в духе религиозного мистицизма и суеверных представлений. В авторитетном исследовании легенды о святом Граале известный психоаналитик Эмма Юнг указывала, что на захват Иерусалима в XII в. европейцев вдохновила отчасти вера в то, что в этом городе спрятаны какие-то могущественные священные и невероятно ценные реликвии. С ее точки зрения, «глубоко укоренившиеся представления о спрятанных сокровищах способствовали тому, что призыв к освобождению Гроба Господня нашел отклик у народа и стал побудительным мотивом для Крестовых походов, если вообще не главной их причиной»[160] Версия о том, что у истоков ордена храмовников стояла горстка авантюристов-кладоискателей, не кажется поэтому такой уж неправдоподобной, хотя многие профессиональные историки — исследователи Крестовых походов относят ее к разряду абсолютных домыслов.[161] Другое дело, что жизнь предъявила к «бедным рыцарям Христа и храма Соломона» совсем другие требования. «В них видели борцов во славу Божью, которые, чуждые всякого честолюбия, возвращались с битвы в тишину своих храмов; молящихся монахов, которые, однако, никогда не пользовались немой тишиной и безмятежностью монастырской жизни, людей, которые рвались в опасность и жаждали самопожертвования»[162]

К середине XIII в., по разным источникам, к ордену принадлежало от 15 тыс. до 30 тыс. человек, его доходы достигали 54 млн. франков,[163] но ничто не уберегло его от беспощадного разгрома в 1307 г. Против тамплиеров были выдвинуты обвинения в идолопоклонстве, занятиях черной магией и колдовством, в прочих грехах богоотступничества. Немалую роль в этом сыграло то, что с первых шагов деятельность ордена была окутана покровом секретности, дававшим простор для всевозможных измышлений. Так и вошел он в историю как тайный союз, секреты которого, может быть, так и не будут никогда разгаданы.

* * *

88 лет просуществовало Латино-Иерусалимское королевство. Это было весьма слабое государственное образование, унаследовавшее от своих европейских прототипов все недостатки раннефеодальной раздробленности и междоусобиц. Восточные бароны крепко держались за свои привилегии и активно противодействовали созданию сильной монархии. После смерти в 1174 г. последнего влиятельного иерусалимского короля Амальрика между двумя враждебными феодальными группировками развернулась борьба за установление преобладающего влияния при дворе. В одну из них во главе с графом Раймундом Триполийским входили в основном потомки старых, давно осевших на Востоке родов. Другая ориентировалась на недавно прибывшего из Пуату барона по имени Ги де Лузиньян, быстро завоевавшего себе прочные позиции благодаря женитьбе на сестре царствовавшего Бодуэна IV и ставшего таким образом главным претендентом на престол. Все историки сходятся во мнении, что противоречия между старыми, укоренившимися в восточной почве феодалами, и новыми пришельцами с европейского континента сыграли роковую роль в истории Иерусалимского королевства.

Для семей, живших десятилетиями в государстве крестоносцев и уже воспитавших здесь не одно поколение потомков, Восток и его жители стали естественной средой обитания. Хотя дружеские отношения в этой среде завязывались редко, но простые правила сосуществования соблюдать приходилось. Для того, чтобы выжить, удержать те завоевания, те личные владения, которые достались им в наследство от первых «рыцарей Христа», восточные бароны были вынуждены проявлять сдержанность и гибкость в отношениях с мусульманским миром. Напротив, новоприбывшие из Европы рыцари, еще не утолившие жажду наживы и плохо ориентировавшиеся в местных реалиях, были исполнены агрессивной воинственности. При поддержке военно-монашеских орденов, всегда готовых к беспощадному уничтожению мусульман, «новое», авантюристично настроенное дворянство подталкивало власти к необдуманным, опасным шагам. В битве при Хаттине (июль 1187 г.), когда фактически решалась судьба Латино-Иерусалимского королевства, именно упорство тамплиеров и стратегические просчеты ставшего королем Ги де Лузиньяна, не внявшего благоразумным советам опытных восточных баронов, привели крестоносцев к катастрофическому поражению.

Решающую роль в вытеснении крестоносцев из Иерусалима сыграла консолидация сил в мусульманском мире, те наступательные тенденции, которые демонстрировали мусульманские лидеры уже с середины XII в. Еще в 1144 г. сельджукские войска под командованием эмира Мосула Зенги отвоевали у крестоносцев Эдессу, положив, таким образом, начало изгнанию латинян с восточных земель. Затем последовал сокрушительный провал Второго крестового похода в 1147–1149 гг., в ходе которого, предприняв попытку штурма Дамаска, франки лишились своего единственного союзника в исламском мире Унура Дамасского.

Ответной реакцией мусульманского Востока на Крестовые походы явилось возрождение концепции джихада — священной войны против жестоких и коварных иноверцев. В этих исторических условиях требовался незаурядный лидер, способный сплотить и повести за собой под знаменем джихада разрозненные мусульманские народы. В 70—80-х годах XII в. самым могущественным властителем на Ближнем Востоке становится Салах-ад-Дин (1138–1193 гг.), само имя которого означало «праведник веры». Салах-ад-Дин, положивший начало династии Айюбидов, действительно, свято верил в справедливость джихада и в свою миссию освободителя иерусалимских святынь ислама. Талантливый воин и беспощадный политический интриган, он быстро возвысился в придворной иерархии благодаря не только своим личным способностям, но и протекции высокопоставленных отца и дяди. В свои 33 года Салах-ад-Дин захватил верховную власть в Египте, уничтожив всех своих политических противников. Через несколько лет он завоевал Дамаск и получил от багдадского халифа титул султана. В его распоряжении оказались огромные военные ресурсы на подчиненных им территориях от Месопотамии и Йемена до Сирии, Египта и Судана. Франкский Восток попал в окружение державы Салах-ад-Дина, и осуществление давно лелеемой мусульманской мечты о возвращении Аль-Кудса (это арабское название Иерусалима, означающее «Священный», известно с начала IX в.) становилось лишь делом времени.

Битва при Хаттине между Назаретом и Тивериадским озером стала прелюдией к походу на Иерусалим. Через три месяца после разгрома армии Ги Лузиньяна в конце сентября 1187 г. 60-тысячное войско Салах-ад-Дина расположилось лагерем на Масличной горе, с которой были хорошо видны увенчанные крестами «Купол скалы» и Аль-Акса. Наверное, вид оскверненных святынь укреплял воинственный дух исламских воинов лучше всяких проповедей и призывов. Франкский Иерусалим оказался совершенно беззащитным перед лицом мощного врага: большинство знатных вождей крестоносцев, включая короля Ги Лузиньяна, великого магистра тамплиеров Жерара де Ридфора, коннетабля Амори Лузиньяна, попали в плен к Салах-ад-Дину после галилейского сражения при Хаттине. Остатки войск бежали в Тир и укрылись за его стенами. Обороной Иерусалима руководил случайно оказавшийся в городе барон Балиан, принадлежавший к одному из самых известных и могущественных семейств латинского королевства, клану Ибелинов. Кстати, это родовое имя происходило от названия древнего города Явне (по-арабски Ибне), который за тысячу лет до крестоносцев являлся центром еврейской духовной жизни после разрушения иудейского Иерусалима и храма.

Балиан д’Ибелин попытался организовать сопротивление в осажденном городе, но иерусалимские ресурсы были настолько скудны, а силы врага настолько превосходили слабый городской гарнизон, что мудрый барон решил во избежание бессмысленного кровопролития и разрушения сдать город. 2 октября 1187 г., в день, когда мусульмане отмечали праздник ночного путешествия пророка Мухаммеда (Мирадж), войска Салах-ад-Дина победоносно вошли в Иерусалим. Завоеватели, в отличие от своих предшественников — «рыцарей Креста», — вели себя пристойно. Султан проявил снисходительность к «врагам истинной веры», хотя у него было гораздо больше оснований для ненависти и озлобленности, чем у крестоносцев-погромщиков в 1099 г. При мусульманском владычестве христиане хоть и были ограничены в некоторых гражданских правах, но продолжали жить в Иерусалиме и имели доступ к своим святым местам. Франки же не только изгнали мусульман из города, они отняли у них прекрасные храмы, сотни верующих лишились возможности преклонить голову и вознести молитву на священной горе. Это была уже не просто враждебная акция, это было кощунственное святотатство, оскорбление веры и самого благословенного Аллаха. В последующие столетия жестокая веронетерпимость крестоносцев не раз отзывалась иерусалимским христианам притеснениями со стороны мусульманских властей.

Ну а осенью 1187 г. расплачиваться за грехи всего «воинства Христова» пришлось самым неимущим иерусалимским жителям. Великодушие Салах-ад-Дина все же имело границы: каждому христианину разрешалось в течение 40 дней покинуть город, но предварительно заплатив выкуп. Если для богатых семей и церковных иерархов эти суммы не составляли проблем, то около 15 тыс. бедняков так и не смогли собрать требуемых денег и были проданы в рабство.[164] Причем арабские хронисты с возмущением отмечали, что богачи, в том числе и Иерусалимский патриарх, вывозили из города дорогостоящую поклажу, не делая при этом ни малейших попыток употребить ее для выкупа своих единоверцев. Больше участия к судьбе страдальцев проявил брат Салах-ад-Дина, который якобы потребовал отдать ему тысячу предназначенных для продажи в рабство пленников и тут же отпустил их Так ли это было на самом деле или мусульманские летописцы, выполняя, можно сказать, идеологический заказ, намеренно противопоставляли милосердие мусульман жестокосердию христиан, но на основе этих рассказов на Западе впоследствии появилось множество легенд о необыкновенном благородстве Салах-ад-Дина и даже о том, что он будто бы принял крещение.

Легенды остаются легендами, а исторический факт заключается в том, что растянувшийся на несколько десятилетий эксперимент крестоносцев в Иерусалиме нарушил складывавшуюся веками систему сосуществования религиозных сообществ. Межконфессиональные отношения в эпоху после крестоносцев уже никогда не вернутся в русло диалогического общения, свойственного мультирелигиозному иерусалимскому обществу в раннеарабский период. Впредь в отношении мусульман к Святому городу будет проявляться больше агрессивности, собственничества. Оскорбленное религиозное чувство будет постоянно взывать к мести, что в конце концов повлечет ущемление интересов христиан на Святой Земле.


Глава VI
Аль-Кудс

«Умереть в Иерусалиме — это почти то же самое, что умереть на небесах».

Из хадисов об Иерусалиме

С завоеванием Иерусалима Салах-ад-Дином история созданного крестоносцами Иерусалимского королевства не закончилась. Еще около ста лет продолжались попытки западного христианства вернуть Святой город. До последнего десятилетия тринадцатого столетия удерживали восточные бароны остатки своих владений в основном в прибрежной полосе Сирии и Палестины, а титул иерусалимского короля, у которого фактически не осталось никакого королевства, по-прежнему был предметом вожделенных притязаний не только местных сеньоров, но и европейских государей. Но ветер истории уже сменил свое направление, благоприятствуя мусульманскому наступлению.

Во время Третьего крестового похода (1189–1192), одним из предводителей которого был легендарный английский король Ричард Львиное Сердце, крестоносцы с большим трудом отвоевали у Салах-ад-Дина порт-крепость Акко на севере Палестины, ставший столицей второго Иерусалимского королевства. Король Ричард трижды пытался подойти к Иерусалиму, но каждый раз терпел неудачу. В конце концов, ему пришлось подписать мир с египетским султаном, и в том, что касается Иерусалима, Салах-ад-Дин пошел на единственную уступку: он позволил европейским купцам и паломникам посещать город в течение первых трех лет после установления мира.

На некоторое время в Палестине воцарилось относительное спокойствие. В 1204 г. Амори Лузиньян, носивший титул короля Иерусалима, и султан аль-Адиль, брат и преемник Салах-ад-Дина, подписали договор о разделе владений. Египет уступил крестоносцам города Яффу, Рамлу, Лидду и половину Сайды, чтобы несколько умерить их воинственный пыл и жажду реванша.

В 1217 г. Рим вновь собрал войска под свои знамена для нового крестового похода. Значительная по численности армия высадилась в Акко, но так и не смогла воспользоваться благоприятной ситуацией — войска султана аль-Адиля были разбросаны по разным частям его обширного государства. Как всегда, в рядах крестоносцев не было единства и согласия: местные франки не доверяли вновь прибывшим, европейские монархи и вельможи не могли согласовать свои действия, сменивший Лузиньяна иерусалимский король Жан Бриеннский не отличался ни военными, ни политическими талантами и не обладал реальной властью над сирийско-палестинскими сеньорами для того, чтобы возглавить эффективное наступление.

В конце концов, проведя в Палестине несколько бесплодных месяцев, армия крестоносцев перебралась в Египет в расчете на более богатую добычу. Здесь «рыцари Креста» атаковали крепость Дамиетту в дельте Нила — один из ключевых египетских городов. Осада затянулась почти на полтора года. За это время скончался египетский султан аль-Адиль, и к власти пришел его сын аль-Камиль. Напуганный натиском европейских армий султан, которому, с одной стороны, угрожало монгольское нашествие, а с другой — заговор придворных, решился на важный компромисс. Взамен на согласие снять осаду с Дамиетты аль-Камиль предлагал передать крестоносцам Иерусалимское королевство в границах 1187 г. и установить мир на тридцать лет. Казалось бы, такая беспрецедентная уступка мусульман должна была незамедлительно найти положительный отклик у «защитников Гроба Господня», но участники Пятого крестового похода мало походили на фанатично преданных делу освобождения Иерусалима рыцарей Первого крестового похода. Их больше волновали материальные богатства, которые можно было заполучить в Египте, нежели духовные реликвии Святой Земли. Папский легат Пелагий, фактически возглавлявший войско крестоносцев, был решительным противником каких-либо соглашений с сарацинами и главную цель видел в завоевании Египта как важнейшей цитадели ислама. Предложение султана, даже дополненное обещанием вернуть части Святого Креста, когда-то захваченные Салах-ад-Дином, было отвергнуто. Обуреваемые жаждой богатой добычи, крестоносцы упустили уникальный шанс без особых усилий получить «королевство за город».

Через некоторое время султан аль-Камиль, объединившись со своими братьями аль-Ашрафом, правителем Великой Армении, и Муаззамом Дамасским, нанес крестоносцам решительный удар в долине Нила и изгнал их из Египта. Пятый крестовый поход потерпел полный провал.

Однако крестоносные амбиции еще не угасли окончательно. Через несколько лет Рим стал связывать надежды на возвращение Святой Земли с германским императором Фридрихом II Штауфеном, которого современники наделили лестным прозвищем Stupor Mundi — Чудо Света. Что касается Иерусалима, он действительно совершил чудо — вернул его в лоно христианства мирным путем. Воспользовавшись междоусобными войнами на Востоке, император вступил в переговоры с султаном аль-Камилем, еще находясь в Европе, а затем, прибыв в Палестину, заключил с ним в 1229 г. договор сроком на 10 лет, 5 месяцев и 40 дней о передаче Иерусалима, Вифлеема, Назарета и некоторых других территорий под его управление. В свою очередь Фридрих II обязался оказывать помощь своим союзникам против их врагов, как мусульман, так и христиан.

Для папства такой оборот дела оказался совершенно недопустимым. Переход Иерусалима под власть германского императора, строившего грандиозные планы создания «всемирной» державы Штауфенов, не сулил Риму никаких перспектив контроля над Святой Землей. Тем более, что Фридрих был женат на дочери последнего титулярного иерусалимского короля Жана де Бриенна и являлся, по существу, законным претендентом на иерусалимский престол. Императора больше заботило расширение своих территориальных владений и укрепление экономических связей с Востоком, чем религиозные вопросы. За свою дипломатическую инициативу Фридрих II поплатился отлучением от церкви как злостный враг христианской веры.

В марте 1229 г. Фридрих II вступил в Иерусалим и в храме Гроба Господня сам возложил на себя корону. Папа Григорий IX не только запретил местному духовенству короновать его, но и наложил на город интердикт, то есть отменил богослужения в церквах Святого города, пока в Иерусалиме находился отлученный император.

Как когда-то халиф Омар, император Фридрих пожелал в первую очередь осмотреть Храмовую гору, которая, в соответствии с заключенным им договором, оставалась во владении мусульман. Он был любезным и просвещенным завоевателем: шутил по-арабски с сопровождавшими его местными жителями, восхищался архитектурой мечетей и даже обрушился с упреками на какого-то христианского священника, посмевшего войти в Аль-Аксу с Библией. Но, несмотря на источавшуюся им доброжелательность, на него смотрели сотни ненавидящих глаз, а вслед ему, как проклятье, неслись слова из Корана о том, что «Богу не свойственно иметь детей», направленные против христианского вероучения. Мусульмане не могли смириться с потерей Иерусалима, который после стольких войн и кровопролитий стал для них символом непобедимости ислама.

Не меньшую ненависть испытывали к самопровозглашенному иерусалимскому королю его единоверцы — тамплиеры и госпитальеры. Они не привыкли церемониться с «врагами веры Христовой» и считали проявление миролюбия недостойным крестоносца. Ходили даже слухи о том, что тамплиеры замышляли убить Фридриха. Но император пробыл в Святом городе всего несколько недель и спешно возвратился в Европу, где Папа предпринял наступление на его итальянские владения. Шестой крестовый поход 1228–1229 гг. тем и завершился.

Вражда между римскими прелатами и слишком амбициозным германским императором длилась еще долгое время. Его то возвращали в лоно церкви, то вновь предавали анафеме. Но Фридрих II, коронованный иерусалимский король, уже больше никогда не появлялся в своих восточных владениях. А между тем жизнь христиан в Иерусалиме в эти короткие десять с небольшим лет совсем не была похожа на относительно безопасное существование времен первого франкского королевства. Город оказался маленьким, изолированным анклавом в окружении озлобленного и враждебного мусульманского мира. Он постоянно подвергался набегам и ограблениям; еще более опасным стал путь христианских паломников из прибрежных районов в Иерусалим — уже некому было обеспечивать их охрану, как прежде. Ждать помощи из Акко и других еще сохранившихся приморских владений крестоносцев не приходилось. Остававшиеся там гарнизоны были малочисленны и слишком слабы.

По истечении заключенного Фридрихом II договора в 1239 г. один из правителей Айюбидской династии аль-Назир Дауд после непродолжительной осады изгнал христиан из города. Однако в этом же году он вернул им Иерусалим в благодарность за помощь, оказанную в его борьбе с египетским султаном. На этот раз европейцы не были столь снисходительны в отношении мусульман, как император Фридрих. Они захватили Храмовую гору, повесили колокола в Аль-Аксе и, к ужасу мусульман, заставили бутылками с вином, необходимым для литургической службы, весь священный камень в Куббат ас-Сахра. Но на сей раз торжество «рыцарей Креста» было кратковременным.

В 1244 г. султан ас-Салих Айюб, сын аль-Камиля, с которым германский император заключил в свое время такую удачную дипломатическую сделку, подступил к Иерусалиму с десятитысячной конницей хорезмийских наемников, бежавших из Средней Азии под натиском татаро-монголов. Иерусалим, в какой уже раз в своей истории, подвергся страшным разрушениям, христианское население беспощадно уничтожалось. На месте процветающего и богатого города опять остались руины, основное население бежало в приморские районы, а на иерусалимских холмах осталось не более двух тысяч жителей. Эпоха правления крестоносцев завершилась для Иерусалима очередной катастрофой. На многие века христиане в Святом городе становились гонимой и притесняемой общиной. Уже никогда, не считая трех десятилетий английского мандата в ХХ в., христиане не будут управлять Иерусалимом.

К концу XIII в. в Европе идея Крестовых походов практически изжила себя. Обращения Рима с призывами к отвоеванию Гроба Господня уже больше не находили ни отклика в крестьянских массах, ни поддержки знатных и богатых сеньоров. Два последних крестовых похода: Седьмой (1248–1254 гг.) в Египет и Восьмой (1270 г.) в Тунис под предводительством французского короля Людовика IX Святого преследовали не столько религиозные, сколько политические и экономические цели. Крестовые походы стали настолько непопулярны, что даже смерть Папы Григория Х, продолжавшего проповедовать «священную войну» во имя освобождения Иерусалима, современные хронисты объясняли его неугодной Богу восточной политикой: «Господь не захотел нового завоевания Святого Гроба, поэтому он и призвал к себе Папу».[165]

* * *

Возвращение мусульман в Иерусалим сопровождалось, как и смена властей во все прежние времена, большими изменениями во внутренней структуре и внешнем облике города. Крестоносцы осквернили святые места в Аль-Кудсе, нарушили исламские традиции благочестия и богопочитания. Поэтому Салах-ад-Дин и его соратники прежде всего принялись за очищение Храмовой горы и восстановление исламских святынь на ней. Работа предстояла огромная. Пришлось сносить внутренние перегородки в Аль-Аксе, ликвидировать особенно возмутившие мусульман отхожие места, построенные обитавшими на Храмовой горе тамплиерами. Со стен мечетей удалялись все христианские росписи и мозаика. В Аль-Аксе была воссоздана ниша для молений — михраб, замурованная крестоносцами, и установлен сделанный специально по заказу Салах-ад-Дина минбар — кафедра для ведущего службу имама. Многие века прекрасный образец искусства средневековых резчиков по дереву входил в сокровищницу мусульманской святыни, пока он не был полностью разрушен во время пожара в Аль-Аксе в 1969 г. Крест, снятый с «Купола скалы», мусульмане протащили волоком по всему городу в знак унижения враждебной веры. Салах-ад-Дин лично принял участие в окроплении святых мест очищающей розовой водой, специально доставленной из Дамаска.

Прошло более пяти столетий с тех пор, как мусульмане впервые завладели Иерусалимом. Тогда, в начале VII в., войска халифа Омара вступили в город, строившийся и живший исключительно по христианским правилам. Исламу еще предстояло утвердить в нем собственные религиозные и политические позиции. Отношение к иерусалимским христианам в те времена было окрашено некой почтительной завистью младшей по возрасту религии к более древним религиозным устоям и архитектурным канонам. Какое-то время христиане благодаря этому сохраняли свои владения и, пользуясь еще достаточно сильной византийской поддержкой, ограждали себя от мусульманских притязаний.

Теперь все изменилось, и мусульмане уже смотрели на христиан с презрением и враждебностью. Таков был печальный итог жестокого антимусульманского правления крестоносцев, нарушившего хрупкое равновесие во взаимоотношениях двух религиозных общин. Салах-ад-Дин вступил в Иерусалим под знаменем джихада — священной войны против иноверцев, которые теперь не могли рассчитывать на снисхождение. Над Иерусалимом земным должен был раз и навсегда восторжествовать Аль-Кудс. На службу этой цели была поставлена вся городская политика, включая строительное планирование и архитектуру зданий. Религиозная и национальная многоликость, свойственная Иерусалиму в раннеарабский период, в эпоху после крестоносцев постепенно сменялась сугубо мусульманским образом жизни.

До крестоносцев мусульманские постройки и вся жизнь мусульман были сосредоточены в основном на Храмовой горе и вокруг нее. Теперь наступающий ислам намеривался полностью вытеснить христиан с улиц Иерусалима. Начали со святая святых христианства, с храма Гроба Господня, неприкосновенность которого строго соблюдалась мусульманами в раннеарабский период. Мудро отвергнув предложения некоторых своих военачальников о полном разрушении храма, Салах-ад-Дин конфисковал северо-восточное крыло церкви, в котором располагался Иерусалимский патриархат. В нем был размещен приют для дервишей — мусульманских мистиков. Доходы от патриарших бань, находившихся неподалеку на нынешней улице Христиан, поступали в их распоряжение. Некоторое время христианам вообще был запрещен вход в их главный храм, но в конце концов Гроб Господень был передан под патронаж сирийских яковитов, которые казались Салах-ад-Дину наиболее покладистыми из всех местных христианских конфессий. С 1192 г. были восстановлены христианские паломничества в храм Гроба Господня, и это стало одним из важных источников доходов для мусульман. Отныне все иностранные паломники и даже местные христиане, желавшие посетить храм для молитвы, должны были платить специальную подать. Только на Пасху и в праздник Обретения Креста вход был свободным.

Патриарший квартал, который когда-то по настоянию Константина Мономаха был закрыт для мусульман, теперь полным ходом обживался солдатами и чиновниками Салах-ад-Дина. Напротив храма Гроба Господня часть госпитальных зданий иоаннитов была перестроена под мечеть Омара, которая до сих пор не то охраняет христианскую святыню, не то преграждает вход в нее. Через несколько лет после завоевания Иерусалима церковь Св. Анны, прекрасный памятник эпохи крестоносцев, была преобразована в мусульманскую школу и стала носить имя Салах-ад-Дина — эль-Мадраса эс-Салахийя. За ней сохранялись доходы с той собственности, которую закрепили за церковью и прилегающим монастырем крестоносцы. До сих пор арабская надпись на фасаде церкви сообщает об изменении ее предназначения в 1192 г.

Среди наследников Салах-ад-Дина не нашлось подобных ему сильных и решительных правителей, поэтому после его смерти в 1193 г. айюбидское государство, раздираемое враждой между недостойными потомками великого султана, медленно, но верно начало идти к своему закату. Слабость мусульманских правителей проявлялась и в их постоянной готовности использовать Иерусалим в качестве разменной монеты в отношениях с крестоносцами в расчете на поддержку европейских рыцарей в очередной внутренней распре. Неуверенность мусульман в своих силах удивительным образом отразилась на внешнем облике Иерусалима. Племянник Салах-ад-Дина аль-Муаззам питал к Святому городу большую любовь. Став султаном Дамаска, он избрал Аль-Кудс своей резиденцией и предпринял там ряд строительных проектов, в том числе на Храмовой горе. Но в 1219 г. аль-Муаззам отдал приказ о разрушении всех укреплений и стен вокруг Иерусалима. Дело в том, что он был неимоверно напуган новым продвижением европейских войск, высадившихся в Четвертом крестовом походе сначала в Акко, а затем в Египте. Лишая город укреплений, султан, по странной логике, считал, что таким образом он воспрепятствует укреплению в нем крестоносцев в случае, если они дойдут до Иерусалима. Результатом же его действий было резкое снижение числа жителей города, в панике бросавших свое имущество и бежавших в более безопасные места. Более трех веков вплоть до турецкого завоевания Иерусалим не имел стен, что, безусловно, сдерживало развитие средневекового города.

В то время как Иерусалим, лишенный своих укреплений, полуразрушенный и обезлюдевший после нашествия хорезмийских турок в 1244 г., переживал не лучшие дни своей истории, в Каире происходили события, которые в дальнейшем непосредственно отразились на судьбе Святого города. В 1250 г. египетский представитель Айюбидской династии Муаззам Туран-шах был убит заговорщиками-мамлюками, которые привели к власти своего собственного султана Муиза Айбека, ставшего родоначальником новой мамлюкской династии. Мамлюки появились в исламской империи в качестве пленных рабов-воинов, которых перепродавали арабам итальянские купцы, получавшие их от монголов. Арабы высоко ценили их отменные военные качества и безграничную преданность исламской вере, в которую обращались пленники. Со временем из мамлюкских воинов начали формироваться элитные армейские подразделения, а мамлюкские командиры стали неотъемлемой частью высшей феодальной аристократии. Мамлюкам удалось остановить монгольские армии, двигавшиеся на Египет, покончить с айюбидским правлением в Сирии и Палестине и к концу XIII в. окончательно вытеснить крестоносцев из их опорных пунктов на сирийско-палестинском побережье Средиземноморья. На два с половиной столетия мамлюки стали хозяевами Ближнего Востока.

Сирия и Палестина не представляли большого политического интереса для новых хозяев. Этими полуавтономными районами управляли местные правители, подчинявшиеся Каиру только в военных вопросах и в том, что касалось сборов налогов. Местную власть отличал высокий уровень коррумпированности и неэффективности, что, впрочем, характерно и для многих предшествующих и последующих периодов мусульманского правления в Иерусалиме. Землетрясения, войны, бедуинский разбой, болезни настолько разорили страну, что приехавший в первый раз в Палестину в 1260 г. еврейский ученый и мудрец Нахманид записал: «Палестина разрушена больше, чем другие страны, Иудея более разорена, чем вся Палестина, а Иерусалим самый разоренный из них из всех».[166]

Иерусалим, расположенный вдали от основных транспортных путей, в политическом и стратегическом отношениях оставался малозначимым городом внутри мамлюкского государства. Хотя в 1376 г. он получил статус столицы провинции, но в административной иерархии мамлюков он все же никогда не занимал столь же высокого места, как столица провинции Сирия — Дамаск. Это было время экономического упадка и обнищания иерусалимского населения. Высокие налоги, установленные Каиром, направлялись главным образом на укрепление мамлюкской армии. Иерусалим не обеспечивал себя сельскохозяйственными продуктами и часто страдал от нехватки продовольствия. Перепись населения, проведенная в мамлюкский период, свидетельствует о значительном сокращении численности населения в городе.

Как это ни странно, политическая маргинальность и экономический упадок не стали препятствием для превращения Иерусалима в центр мусульманской духовной жизни. После того как крестоносцы на десятилетия отлучили верующих от их святынь, религиозные чувства мусульман к Аль-Кудсу были особенно обострены. Ведь и в современном Иерусалиме представитель любой конфессии может подтвердить, что приверженность религиозных людей святым местам зачастую становится гораздо сильнее, если они оказываются недоступными.

Потребность мусульман приобщиться к священному месту, с которого Мухаммед вознесся на небо для беседы с Аллахом, выразилась в интенсивной застройке территории, примыкающей к Храмовой горе. Причем строить можно было только с севера и запада, так как южный и восточный склоны слишком круто обрываются в долину. В современном Иерусалиме сохранилось около 90 памятников той эпохи. Замечательные образцы мамлюкской архитектуры затерялись в узких улочках Старого города вдали от основных туристических маршрутов. Но и сегодня они напоминают нам о том возросшем пиетете, который испытывали вернувшиеся в город мусульмане к святыням на Храмовой горе. Места для строительства было мало, поэтому здания, — а в основном это были медресе — религиозные школы — строились ввысь, так, чтобы с верхних этажей обязательно открывался вид на «Купол скалы», созерцание которого должно было способствовать постижению мудрости Корана и содействовать духовному восхождению в Божественные выси. На самой горе разрешалось строить только султанам, поэтому верхние этажи некоторых медресе надстроены над северной колоннадой — портиком или даже над арками ворот, ведущих на священную гору.

Одним из самых ранних и красивейших памятников этой эпохи является медресе Танкизия, вплотную примыкающая к Хлопковым воротам Храмовой горы в конце улицы Цепи. Как свидетельствует надпись на фасаде здания, ее построил эмир Танкиз в 1328–1329 гг. Будучи в течение 28 лет (1312–1340 гг.) правителем Дамаска и вице-королем Сирии, он скопил огромное состояние, большую часть которого потратил на благоустройство и украшение Иерусалима. Из известных и сегодня сооружений в это время был построен фонтан для ритуальных омовений между Аль-Аксой и «Куполом скалы» на Храмовой горе. Однако труды эмира на поприще обустройства Святого города не спасли его от подозрений в предательстве, и в 1340 г. он был казнен в Александрии.

Медресе Танкизия, как и все здания мамлюкского периода в Иерусалиме, отличается необыкновенно красивым входом, который диссонирует с простотой и даже невзрачностью дошедшего до нашего времени здания. На фасаде выделяется сводчатая ниша, украшенная мукарнами — ячеистым сводом, внешне напоминающим разрезанные пчелиные соты. Ниша выложена каменной кладкой перемежающихся цветов и орнаментов, создающей впечатление богатой, но строгой нарядности. Красота мамлюкских построек была настолько привлекательна, что зимми — евреи и христиане — слагали вокруг них собственные легенды. Медресе Танкизия считалась в еврейской традиции зданием Синедриона времен второго храма и именно в этом качестве она упоминается в записках еврейских путешественников. Дворец Сит Туншук, расположенный на одной из соседних улиц, построенный знатной дамой Туншук монгольского происхождения во второй половине XIV в., описывается христианскими паломниками как здание, которое якобы было построено императрицей Еленой для рабочих, возводивших церковь Гроба Господня. Самые красивые места в Иерусалиме всегда приобретали ауру святости для всех верующих, связывавших их с историей именно своей религии, своего народа.

На протяжении многих веков медресе Танкизия служила мусульманам: в ней располагался и приют для дервишей и школа для сирот, а с конца XV в. в ней проходили заседания иерусалимского суда. До недавнего времени в здании, как и в Средневековье, размещалась религиозная школа. Однако теперь при входе во внутренний зал, украшенный редким для интерьера иерусалимских домов бассейном с фонтаном, первое, что бросается в глаза, — это армейские козлы, уставленные многочисленными винтовками. Вокруг снуют молодые ребята в форме израильских вооруженных сил. Медресе превратилось в караульное помещение, в наблюдательный пункт для израильских солдат, постоянно охраняющих подступы к Храмовой горе. Это здание практически нависает над площадью, примыкающей к Стене Плача, и в периоды обострения палестино-израильских отношений молящиеся внизу становились легкой мишенью для камнеметателей, устраивавшихся на крыше медресе. Израильские власти выселили палестинцев из дома, и нескоро, наверное, замечательный вид, открывающийся с его крыши на «Купол скалы», снова станет источником вдохновения для приобщающихся к истинам Аллаха Милостивого и Справедливого.

Еще в раннеарабский период Иерусалим привлекал к себе мусульманских теологов и юристов, философов и путешественников. В XIII–XIV вв. он опять становится одним из центров мусульманской учености. В местных медресе были представлены все основные школы исламского религиозного правоведения. Целые поколения мусульманских ученых, прошедшие подготовку в иерусалимских учебных заведениях, становились толкователями Корана и исламского права, разъезжались по другим городам обширного мусульманского мира.

Особой популярностью Иерусалим пользовался у исламских мистиков — дервишей. Они вели замкнутый, аскетический образ жизни наподобие христианских монахов и жили в специально строившихся для них преимущественно вокруг Храмовой горы обителях, называвшихся завия. Сохранились описания времяпрепровождения дервишей вблизи священных мечетей: в тени «Купола скалы» они могли часами возлежать, созерцая небеса, на которые вознесся Пророк, снова и снова повторяя девяносто девять имен Аллаха и бесконечно перебирая четки с девяносто девятью бусинами. Либо они пускались в безумные пляски, доводя себя до изнеможения в надежде слиться в экстатическом состоянии со Всевышним.[167] Иерусалимские жители считали, что дервиши обладают чудотворными силами, и обращались к ним за помощью в тяжелые времена.

За сравнительно короткий период (XIII–XIV вв.) внешний облик Иерусалима приобрел преимущественно мусульманские черты. Теперь лицо города определяли не христианские церкви и монастыри, а мечети, исламские религиозные школы — медресе, суфийские обители — ханака и просто жилые дома, построенные в соответствии с канонами арабской архитектуры. Христианские постройки приходили в упадок, добиться разрешения на их ремонт у мусульманских властей было крайне непросто, не говоря уж о том, чтобы получить возможность построить новую церковь или монастырь.

В то же время мусульманское строительство процветало. В Иерусалим, отдаленный от основных столичных центров, расположенный за пределами главного русла политической жизни, мамлюкские власти ссылали впавших в немилость сановников и провинившихся чиновников, и это давало новый импульс развитию строительных проектов. Ссыльные, как правило, богатые люди, передавали постройки городу в качестве вакфа — имущества, предназначенного для религиозных или благотворительных целей. Владения вакфа освобождались от налогов, но что было самым главным для опальных царедворцев, власти не имели права ни под каким предлогом выселить их из зданий, находившихся в собственности вакфа. Кроме того, статус вакфа обеспечивал как самому дарителю, так и его наследникам право получения доходов с подаренной собственности, а порой и хорошо оплачиваемое место смотрителя пожертвованного здания. Таким образом, благотворительность оборачивалась не только богоугодным делом, но и хорошей гарантией безбедного земного существования.

Возвращаясь в Иерусалим, мусульмане восстанавливали в нем традиции, прерванные господством франков. Вновь город становился пунктом притяжения для верующих не только при жизни, но и после смерти. Вновь богатые и знатные старались заранее обеспечить себе последний приют в Аль-Кудсе, причем чем ближе к священным мечетям, тем почетнее. Не только при жизни должен истинный верующий непрерывно созерцать святыни, но и в смерти частица их святости как бы переносилась на него. Целые улицы на подступах к Храмовой горе застраивались мемориальными мавзолеями, изящно украшенными арабской эпиграфикой и геральдическими эмблемами. Похоже, что собственный мавзолей в Иерусалиме становился для мамлюкской знати знаковым сооружением, символом всемогущества и святости, которые увековечиваются в загробной жизни. Благодаря этой средневековой моде археологи имеют возможность сегодня изучать многочисленные образцы монументальной архитектуры эпохи, а туристы просто любоваться прекрасными формами и воздушными орнаментами сохранившихся сооружений.

За фасадом мавзолея, как правило, скрывалось учреждение, в обязанности которого входило сохранение памяти о покойном, например, религиозный фонд, который должен был организовывать поминальные службы и медитации в память об умершем. Те, у кого были средства построить мавзолей и начертать на нем стихи из Корана, обеспечить после своей смерти жалованье профессиональному чтецу Корана, на долгие времена увековечивали память о себе в Иерусалиме — конечном пункте эсхатологического паломничества верующих.

Утверждая ислам как доминирующую религию в Иерусалиме, мусульманские власти не переставали опасаться возвращения христиан и видели в этом главную угрозу безопасности города. Знаменитый мамлюкский султан Бейбарс (1260–1276 гг.), прославившийся тем, что отразил нашествие монгольских армий на ближневосточные страны и отбросил монголов за Евфрат, в 1263 г. посетил Аль-Кудс. Его визит пришелся на пасхальное время, когда город был полон христианских паломников. Бейбарс нашел оригинальное решение для сдерживания потенциальной опасности, исходившей от христиан. Был учрежден новый праздник, посвященный пророку Моисею (наби Муса), который отмечался за неделю до христианской Пасхи и собирал в Аль-Кудсе и его окрестностях множество мусульманских паломников. Эти армии правоверных одним своим присутствием должны были устрашать христиан и напоминать им, кто хозяин в Иерусалиме.

Моисей, согласно библейскому рассказу, умер в земле Моавитской, но «никто не знает места погребения его даже до сего дня».[168] Видимо, исходя из этого, мусульмане построили в пустыне, к юго-востоку от Иерихона, небольшой храм, который стал почитаться как могила наби Мусы. К назначенной дате в Иерусалим стекались огромные толпы мусульманских паломников с флагами городов и провинций и с собственными музыкантами, главным образом барабанщиками и цимбалистами. После общей молитвы в мечети Аль-Акса процессия выходила из Иерусалима в направлении Иерихона к могиле пророка. Там в течение недели верующие молились, читали Коран, предавались медитации или просто пели и танцевали в честь пророка Мусы.

В XIX в. в противовес особенно возросшей после Крымской войны активности христианских держав в Иерусалиме местные палестинцы превратили этот заглохший обычай в красочный и шумный праздник, собиравший массы зрителей. В 1883 г. свидетелем этого театрализованного шествия оказался шотландский священник Дж. А. Уайли, подробно описавший свои впечатления: «Весь Иерусалим высыпал наружу, чтобы наблюдать за выходом паломников. В течение двух или трех часов беспрерывно из старых ворот Сарацин (Львиные ворота или ворота Св. Стефана) тек бесконечный людской поток, пока просторный склон Кедронской долины не укрыла плотная толпа людей — турок, арабов, коптов, армян, русских, греков и франков, потому что ни в одном городе мира не увидишь сразу столько разных национальностей, как в Иерусалиме во время Пасхи. Шеренга зрителей выстроилась на городской стене, а внизу, в долине большая толпа народу змеилась вокруг Масличной горы и на дороге в Вифанию в ожидании процессии паломников».[169] Наконец слабое эхо пушечного выстрела заставляло застыть в почтительном ожидании все это море тюрбанов и куфий, как будто сам пророк должен был вот-вот выйти из городских ворот. В сопровождении турецкой пехоты, под разноцветными знаменами из ворот показывалось церемониальное шествие высших городских чиновников. По-восточному красочно одетая группа, которую возглавляли паша и муфтий Иерусалима, спускалась в Кедронскую долину, где ее ожидали паломники, направлявшиеся к могиле наби Мусы. Паша обращался к ним с напутственной речью, и процессия отправлялась в путь. Богатые ехали в повозках, менее состоятельные — верхом на осликах, мулах и верблюдах, а бедняки шли пешком. По дороге в Вифании знатных паломников угощали кофе, и муфтий совершал молитву. Толпу паломников развлекали музыканты, дервиши, глотатели горячих углей. Заклинатели змей показывали свое искусство. Пожалуй, праздник больше походил на народное гуляние, чем на скорбное поминальное служение.

Праздник Наби Муса, возникший в XIII в. по политическим соображениям, в XX в. прекратил свое существование также по политическим мотивам. В 1936 г. в Палестине начались арабские волнения, направленные против британского присутствия. Одной из первых ответных мер английской администрации стало запрещение национального торжества, посвященного наби Мусе. Впоследствии в Иерусалиме, разделенном между Иорданией и Израилем, его восстановление было и неуместным и невозможным. В 1987 г., когда уже началась интифада — палестинская кампания неповиновения, — иерусалимский Вакф[170] под предлогом завершения ремонтных работ в комплексе Наби Муса предпринял попытку восстановить когда-то столь популярный праздник. Призыв иерусалимского духовенства, по некоторым сведениям, нашел отклик у 50 тыс. паломников, однако праздник так никогда и не возродился как общенациональное торжество палестинских арабов. И это не удивительно: в условиях перманентного палестино-израильского конфликта израильское правительство вряд ли когда-нибудь допустит такой массовый сбор мусульман в Иерусалиме.

* * *

Христианская жизнь в Иерусалиме в мамлюкские времена была отмечена явным преобладанием западного, латинского направления над восточными конфессиями. Хотя еще во времена владычества крестоносцев в 1142 г. между византийским императором и иерусалимским королем была достигнута договоренность о восстановлении права Константинополя назначать Иерусалимского патриарха, греческий патриарх вернулся в Иерусалим только с переходом его в руки Салах-ад-Дина. Латинский патриархат, напротив, с падением Иерусалима был перенесен в Акко и находился там до 1291 г., когда патриарх погиб в последнем бою крестоносцев на Святой Земле. Католический патриархат в Палестине был восстановлен только в 1847 г.

Непосредственно после изгнания крестоносцев мусульманские власти предпочли передать христианские святыни во владение православным грекам и другим восточным христианам. Однако в дальнейшем по мере развития широких торговых связей между египетскими султанами и европейскими купцами западные христиане приобрели мощную поддержку своих притязаний на святые места в лице итальянских негоциантов и европейских государей. Постепенно вопрос о владении святыми местами выходит за рамки внутреннего иерусалимского конфликта между восточной и западной церквами и превращается в проблему международного масштаба, которая в следующую историческую эпоху, в период османского владычества, неоднократно будет использоваться европейскими державами в борьбе за преобладание на Ближнем Востоке.

С начала XIV в. все более прочные позиции в Иерусалиме в качестве хранителей традиций западного христианства приобретают монахи-францисканцы. Впервые они появились на Востоке вместе с основателем ордена Франциском Ассизским в 1219 г., во время Пятого крестового похода. Святой Франциск присоединился к крестоносцам в надежде обратить в христианство египетского султана и тем самым положить конец крестовым войнам. Однако, в конечном итоге, ему удалось лишь получить от султана письмо, адресованное султану Сирии, в котором выражалась просьба оказать ему и его спутникам дружественный прием и разрешить монахам посетить святые места без уплаты обычных пошлин.

Члены братства францисканцев оставались на Святой Земле вплоть до окончательного изгнания крестоносцев в 1291 г. В начале XIV в. вмешательство арагонского и неаполитанского монархов, которые не только вели длительные политические переговоры с султаном Каира, но и не останавливались перед прямым подкупом мамлюкских властей, обеспечило последователям святого Франциска право проживания в монастыре на Сионской горе. Францисканцы, отличавшиеся от своих восточных единоверцев более высоким уровнем просвещенности и осведомленности в юридических вопросах, сумели убедить мусульманские власти в обоснованности своих претензий на храм Гроба Господня и храм Рождества в Вифлееме. Не сохранилось никаких официальных документов о передаче им прав контроля над главными христианскими святынями. Но, по свидетельству паломников, к середине века они имели резиденции в этих церквах; в их владении находилась часовня Гроба Господня. На стене в ней висела картина, изображавшая Воскресение Господне и коленопреклоненного святого Франциска. Европейцы, путешествовавшие по Святой Земле в XV в., отмечали, что францисканцы владеют не только ключами от усыпальницы Господней, но в их ведении находится также алтарь на Голгофе, скала в часовне Обретения Креста и усыпальница Пресвятой Богородицы у подножия Масличной горы. Восточная церковь, лишившись своей главной опоры — византийского покровительства, фактически потеряла все права на святые места, исторически принадлежавшие ей со времен Константина Великого. В 1342 г. Папа Клемент VI провозгласил орден францисканцев официальным хранителем христианских святынь на Святой Земле от имени всех католиков мира.

Хотя францисканцы составляли незначительное меньшинство христианской общины Иерусалима, они выполняли важные функции по обслуживанию паломников и обеспечению их пребывания в Палестине. Празднования Пасхальной недели в XV–XVI вв. были разрешены иеусалимскими властями только по католическому календарю. Восточным деноминациям предоставлялась возможность проводить пасхальные службы в храме параллельно с католиками на своих языках и в соответствии со своими обрядами.[171] Западная церковь одержала верх над восточной, но в то же время заложила фундамент для одного из самых драматичных иерусалимских конфликтов, который не преодолен и по сей день.

Правда, францисканские монахи в Иерусалиме оказались своеобразными заложниками мамлюкского государства. Как только европейцы предпринимали какие-либо антимусульманские действия, на их головы обрушивались репрессии. В 1365 г. госпитальеры атаковали Александрию со своей базы на Кипре. В ответ мусульмане арестовали всех монахов-францисканцев в Иерусалиме и выслали их в Дамаск, где они оставались до конца своих дней. Позднее, в 1422 г., морской инцидент, в ходе которого мамлюкские суда подверглись нападению со стороны каталонцев, послужил поводом для высылки францисканцев из Иерусалима в Каир. Сионский монастырь, а также построенная уже в XV в. церковь, отмечавшая место Тайной вечери, были снесены, а все просьбы францисканцев о сохранении на горе Сион христианских святых мест отклонены властями.

Братья-францисканцы, однако, не оставались в долгу перед своими притеснителями. Следуя несколько странному обычаю принятия мученичества, вошедшему в моду у католиков в Европе и Северной Африке в XIV в., группа иерусалимских францисканцев в 1391 г. добилась аудиенции у кади в мечети Аль-Акса. Представ перед ним, они объявили, что Мухаммед был не кем иным, как «распутником, убийцей, обжорой, грабителем, который считал, что цель человеческой жизни заключается в еде, блуде и облачении в дорогие одежды».[172] Поскольку по мусульманским законам оскорбление Пророка карается смертной казнью, то участники акции намеренно обрекали себя на гибель. Средневековые фанатики верили, что своей мученической смертью они навлекут на неверных смерть и проклятие.

В отличие от западных христиан, в которых еще жила агрессивная идеология крестового реванша, для евреев восстановление и консолидация мусульманского правления в Иерусалиме было благоприятным знаком. В Иерусалиме возродилась еврейская община. Евреи, по описаниям очевидцев, селились в районе Сионской горы, а также в пещерах Кедронской долины, где они занимались в основном гончарным делом. Со времени разрушения храма римлянами в 70 г. никогда число еврейских паломников не было так велико, как в мамлюкскую эпоху. Причем в начале XIII в. рабби Самюэль бен-Самсон, прибывший из Франции с группой еврейских поселенцев, рассказывает о том, как они проводили субботнюю молитву на Храмовой горе.[173] Но уже в конце XV в. в записках известного комментатора Мишны Овадия из Бертиноро появляются упоминания о том, что иерусалимские евреи добровольно следуют запрету на посещение Храмовой горы, так как они не прошли необходимого обряда очищения.[174] Опорная стена Храмовой горы не вызывает у известного иудейского ученого никаких эмоций, кроме вполне светского замечания, что нигде более ему не встречались такие огромные каменные плиты. Западная стена пока еще не стала главным местом поклонения для евреев.

Действительно, в этот период Средневековья главные еврейские святыни располагались не в Иерусалиме, а в Галилее. Там, вблизи города Цфат, превращавшегося в крупнейший центр изучения Каббалы — мистического течения в иудаизме, еврейские паломники почитали гробницы великих раввинов — бен-Закая и Акивы. К своему удивлению, они обнаруживали, что и сарацины поклоняются этим же гробницам. И это не было случайной и кратковременной местной особенностью. В наши дни гробница праматери Рахелли по дороге из Иерусалима в Вифлеем, гробницы патриархов в Хевроне одинаково чтимы и евреями, и мусульманами. Только общность святынь не способствует смягчению взаимной вражды, а молитвы, возносимые в честь одних и тех же святых, не приводят к примирению двух народов.

В 1267 г. Иерусалим посетил крупнейший еврейский философ Средневековья, знаток и толкователь Библии, каббалист и поэт Моше бен-Нахман, или Нахманид. Он родился и всю жизнь прожил в Испании, был уважаемым раввином еврейской общины. Но вот в Европе вошли в моду так называемые диспуты между христианскими и еврейскими теологами, которые церковь стремилась использовать для доказательства ложности иудейской веры. В 1263 г. Нахманид по просьбе короля Арагона Хайме I Завоевателя принял участие в одном из таких диспутов в Барселоне и блестяще защитил свою религию от нападок монахов-доминиканцев. Суд папской инквизиции обвинил его в возведении хулы на христианство и потребовал, чтобы король наказал дерзкого иудея. Только благодаря благосклонности монарха Нахманид избежал сурового приговора, но он все же был вынужден покинуть Испанию.

Престарелый ученый, которому в то время уже перевалило за семьдесят, уехал в Палестину. Здесь он завершил составление своих комментариев к Пятикнижию, в которых изложил совершенно новый подход к Святой Земле. Он призывал евреев диаспоры возвращаться на свою родину, жить и трудиться в Эрец-Исраэль, строить дома, заниматься земледелием и ремеслами, то есть возрождать землю предков своими руками. Он провозгласил поселение в Земле Израиля одним из важнейших предписаний Торы. Таким образом, в представлениях евреев о праведности, которая в предыдущие столетия связывалась главным образом с вознесением молитв в честь «небесного Иерусалима», с паломничеством в Святую Землю появился совершенно новый идеологический оттенок. Он возник в связи с происшедшими изменениями во взглядах евреев на свою родину.

Не случайно по времени они совпадают с той исторической эпохой, когда одна за другой терпели провал попытки крестоносцев восстановить свои позиции в Палестине. Комментируя строки из Книги Левит: «…опустошу землю [вашу], так что изумятся о ней враги ваши, поселившиеся на ней»,[175] Нахманид писал, что в них заключается благая весть для всех евреев. «Наша страна не принимает наших врагов… Ибо с тех пор, как мы ушли из нее, она не приняла ни одного народа. Все они пытаются поселиться в ней, но это вне их власти»[176]2. Интерпретируя Крестовые походы как еще одну попытку отобрать у евреев их землю, еврейский ученый полностью игнорировал их антимусульманскую суть. Для него было важно одно: поражение крестоносцев означает, что ни один народ не может долго владеть землей, которая свыше предназначена для еврейского народа.

Несомненно, призывы Нахманида к переселению в Эрец-Исраэль были связаны с усилением антисемитских настроений в Европе, жертвой которых стал он сам. Испытания, выпавшие на его долю в Испании, оборачивались непримиримыми установками в адрес жителей и хозяев Палестины: «…ибо мы призваны разрушить эти народы, если они пойдут на нас войной. Если же они пожелают жить в мире, мы установим с ними мир и позволим им остаться на определенных условиях. Но мы никогда не оставим нашу землю в их руках..!».[177] Так в глубоком Средневековье возникают зачатки идеологического течения, которое через шесть веков будет названо сионизмом и поставит своей целью переселение всех евреев на историческую родину. Однако даже великий мудрец не смог избежать высокомерно агрессивного тона по отношению к другим народам, населявшим Палестину.

Иерусалим поразил ученого своим бедственным положением. Для налаживания жизни еврейской общины Нахманид построил в городе синагогу, которая, по предположениям археологов, первоначально находилась на Сионе. Позднее она была перенесена вглубь города, на место бывшей церкви крестоносцев. Сегодня развалины синагоги, носящей имя Рамбана (принятая в иврите аббревиатура от рабби Моше бен-Нахман), находятся в центре Еврейского квартала Старого города. От первого средневекового здания почти ничего не осталось, но памятником выдающемуся иудейскому философу Нахманиду служат многочисленные иешивы — религиозные школы и синагоги, окружающие старинные развалины. Ведь именно Рамбан возродил еврейскую общину в Иерусалиме, открыл в заброшенном, захолустном городе школу и благодаря ему в течение двух следующих столетий Святая Земля вновь стала центром еврейской учености.


Глава VII
Город в Османской империи

«О вы, которые уверовали! Не берите друзьями тех, которые вашу религию принимают как насмешку и забаву, из тех, кому до вас даровано писание…»

Коран — Сура 5:62

К началу XVI в. мамлюкское государство уже утратило бесспорную власть над ближневосточными странами. Из Малой Азии надвигалась новая мощная сила — турки-османы. Основателями великой империи были потомки тюркских племен, которые еще в Х—ХI вв. двинулись из Средней Азии на запад в поисках новых земель и богатой добычи. Во второй половине ХIII в. правителем небольшого государства, расположенного на землях к востоку от Олимпа Вифинского в Малой Азии, стал Осман I, давший название Османской, или Оттоманской, династии, как ее стали впоследствии называть.

В начале ХIV в. Осман I отвоевал у Византии ее последние владения в Азии и захватил ряд византийских городов на берегу Черного моря. Его преемники, которые стали называть себя султанами, на протяжении этого столетия неуклонно расширяли свои владения в Азии. Свою столицу они основали на европейском континенте, в Адрианополе. К середине следующего XV столетия власть султана уже распространялась на весь Балканский полуостров вплоть до Дуная. В конце мая 1453 г. христианский мир потерпел свое самое страшное поражение — пал Константинополь. Османская империя превращалась в могущественную сверхдержаву средневековья, и ее экспансионистские устремления распространялись также на Северную Африку и весь Арабский Восток. Решающие сражения между османами и мамлюками произошли в 1516 г. в Северной Сирии близ Марж Дабик и недалеко от Каира. Мамлюкам было нанесено сокрушительное поражение. Их традиционное оружие — меч и лук, — принесшее им когда-то столь блестящие победы, оказалось бессильным перед использовавшимися турками пороховыми мушкетами и артиллерией. В течение нескольких месяцев над всей Сирией и Палестиной было установлено турецкое владычество.

В 1517 г. Иерусалим на следующие четыре столетия стал частью Османской империи. Султан Селим I Грозный, как и его исторический предшественник и единоверец, второй арабский халиф Омар I, завладел Иерусалимом без кровопролития. Только в VII в. ключи от Святого города мусульманским завоевателям вручал на Масличной горе христианский патриарх, а в ХVI в. новый владыка получил их, вступив в Газу, вместе с ключами от других палестинских городов. Этой своеобразной демонстрацией пренебрежительного отношения к Иерусалиму отмечено начало длительной эпохи упадка и забвения города, когда-то славившегося на весь Ближний Восток. Правда, легенда все же приписывает Селиму I особое, благоговейное отношение к городу Дальней мечети. Согласно преданию, прибыв в Иерусалим и получив ключи от «Купола скалы» и Аль-Аксы, султан распростерся на земле, как во время молитвы, и воскликнул: «Благодарение Богу! Святилище первой киблы принадлежит мне!».[178]

Любые изменения в судьбе Иерусалима всегда глубоко волновали еврейскую диаспору. И на сей раз не обошлось без всевозможных домыслов о чудесных предсказаниях Селиму I о том, что именно ему предначертано покорить Иерусалим. Еврейский историк Иосиф Самбари, живший в ХVII в. в Египте, приводит рассказ о том, что якобы за два года до того, как турецкий султан завоевал Иерусалим, этот успех был предсказан ему ученым раввином по имени Соломон Дил-Мидраш. Основываясь на созвучии имени Селим еврейскому слову «шалом», что означает «мир», рабби Соломон указал султану на строки из Книги пророка Михея: «И будет Он мир. Когда …придет в нашу землю…».[179] Трудно сказать, руководствовался ли ученый рабби патриотическими или своекорыстными интересами, но ясно одно: с приходом турок евреи связывали установление более благоприятной для себя ситуации в Святом городе.

Турки пришли в Иерусалим не в лучшие для него времена. По мере деградации мамлюкского правления город превращался в заброшенный, мало развитый экономически, плохо управляемый населенный пункт. К тому же, не имея достойных укреплений, он постоянно жил под угрозой бедуинских грабительских набегов. К началу османского периода население города, истребляемое войнами, голодом, болезнями сократилось до 4 тыс. человек. Иерусалим оставался второстепенным городом и в составе Османской империи. Правда, с учетом его религиозного статуса сам город и прилегавший к нему район были выделены в особый санджак,[180] но в экономическом и политическом плане его затмевали такие города, как Дамаск, Алеппо, позднее Акко, ставшие центрами пашалыков, на которые турки разделили Сирию и Палестину. Наместники султана назначались из Константинополя, переименованного турками в Стамбул. Они отвечали за порядок на всей подведомственной территории, по своему усмотрению устанавливали и собирали налоги, распределяли поместья, творили суд и расправу. Должности провинциальных правителей считались в высшей степени доходными, и коррумпированное османское чиновничество торговало ими без зазрения совести. Дамасский пашалык и Иерусалимский санджак в этом отношении были лакомыми кусками, так как значительную часть их населения составляли немусульмане, которые облагались высокими налогами. Кроме того, паша получал большие доходы благодаря тому, что Иерусалим был важным пунктом остановки мусульманских паломников из Северной Сирии, совершавших хадж в Мекку. Христианские паломники, поток которых особенно увеличивался на Рождество и Пасху, платили установленную пошлину при входе в храм Рождества в Вифлееме и в храм Гроба Господня. К тому же власти не гнушались любыми поборами с христиан и евреев в Иерусалиме, когда те обращались с просьбой о строительстве, ремонте или другом благоустройстве принадлежавшей им собственности.

Центральные власти не стремились заселить присоединенные провинции этническими турками. Из Стамбула заполнялись высшие административные должности, присылались сборщики налогов. В иерусалимской Цитадели — крепости, находившейся у нынешних Яффских ворот, располагался небольшой турецкий гарнизон, численность которого, по сохранившимся письменным свидетельствам, в 1660 г. не превышала 90 человек.[181] Но ключевые позиции в хозяйственной и религиозной жизни Иерусалима оставались в руках нескольких местных мусульманских семей, которые монополизировали не только сельскохозяйственную и торговую сферы, но и распределение доходных должностей кади, имамов, чтецов Корана. Возвышение этих арабских мусульманских, а также христианских кланов началось еще в айюбидско-мамлюкский период, когда, являясь данниками Каира, они получили возможность приобретать огромные земельные угодья и завладели всеми высшими должностями в политической и религиозной системе страны. Иерусалимские кланы сохраняли свое значение и в ХХ в. Представители таких палестинских семей, как Хусейни, Халиди, Алами, унаследовали от своих предков господствующие позиции в экономике и играли важную роль в политической истории палестинского народа.

* * *

«Золотым веком» для Иерусалима в период турецкого владычества стало время правления султана Сулеймана I Кануни, или Сулеймана Великолепного (1520–1566 гг.). Ни один из турецких правителей не уделял городу столько внимания и не вложил в него столько средств, как этот честолюбивый и властный тезка царя Соломона (мусульманское имя Сулейман эквивалентно еврейскому Соломон. — Т. Н.). Кажется, и султан и его подданные действительно считали библейского царя своим не слишком отдаленным предшественником. По крайней мере, в надписи, сохранившейся на фонтане, построенном при Сулеймане на Храмовой горе, он по-восточному пышно прославляется как «второй после Соломона правитель мира».

Сулейман Великолепный оставил неизгладимый след в истории Иерусалима, восстановив городские стены и укрепления, которые являются «визитной карточкой» Святого города во всем мире вот уже пятое столетие. Как утверждает легенда, султан вовсе не имел намерений облагодетельствовать Иерусалим. Наоборот, он обложил горожан непомерными налогами и думал только о том, как бы заставить их платить еще больше. Неожиданно ему приснился сон, будто на берегу Иордана на него напали хищные львы и разодрали его на куски. Обеспокоенный султан призвал своих мудрецов, чтобы они растолковали ему загадочное видение. Один из старых шейхов, узнав, что Сулейман замышлял наказать жителей Иерусалима за неуплату налогов, сказал: «…знай, что Иерусалим во все времена был Святым городом для Аллаха…Там восседали на троне избранные и помазанные им Давид и Соломон и их потомки. На их печатях были изображены львы, их царские престолы охраняли львы. А теперь ты замышляешь зло против Святого города, и Аллах предупреждает, что нашлет львов, которые погубят тебя! Чтобы благословение Аллаха не оставило тебя, прояви доброту и снисхождение к Святому городу, иначе несчастье постигнет нашего властелина».[182] Тогда султан отправился в Иерусалим, чтобы выяснить, каким образом он может искупить свои злые намерения. Увидев, что укрепления города разрушены и сожжены, он решил построить вокруг Иерусалима новые стены.

Впоследствии, как гласит предание, Сулейман велел украсить одни из ворот восстановленной стены фигурками львов в напоминание о своем вещем сне. Львиные ворота в восточной стене Старого города до сих пор служат входом на одну из самых главных достопримечательностей Иерусалима — от них начинается Виа Долороза — Крестный путь. Что касается фигурок животных, хорошо различимых на фронтоне ворот, то современные археологи установили, что это совсем не львы, а пантеры, которые являлись составной частью герба мамлюкского султана Бейбарса. Возможно, они украшали располагавшееся неподалеку от Львиных ворот здание, которое было разрушено во время строительства стены в XVI в. Как это было принято в Иерусалиме испокон веку, остатки предыдущих построек использовались в новом строительстве, и каменные изваяния перекочевали с мамлюкского дворца на оттоманские ворота.

В фольклорной трактовке любое важное событие в Иерусалиме связывается с проявлением высшей воли, с Божественным указанием, полученным тем или иным путем. Однако если оценивать факты с земных позиций, то окажется, что действия османских властей были мотивированы вполне практическими политическими соображениями. Время правления Сулеймана I характеризовалось активным наступлением турок в Западной Европе, войска которых доходили вплоть до австрийской столицы Вены. Реакцией на мусульманское продвижение стало возрождение при европейских дворах идеи новых крестовых походов на Восток, отвоевания Иерусалима и возвращения его в лоно христианства. Именно угроза европейского крестового реванша заставила султана принять решение о восстановлении фортификационных сооружений Иерусалима, которые могли бы защитить город в случае наступления христианских армий.

Многие годы исследователи иерусалимской истории считали, что стены Сулеймана Великолепного являются совершенно оригинальной постройкой, поскольку до него на протяжении трех веков город, как известно, не имел укреплений. Однако новейшие археологические изыскания показали, что турецкие строители фактически реконструировали старые стены, используя в некоторых случаях хорошо сохранившиеся секции, а в других, — надстраивая стены XVI в. на более древних основаниях, оставшихся от предыдущих эпох. За небольшими исключениями положение Сулеймановых стен, в целости и сохранности дошедших до наших дней, идентично иерусалимским укреплениям во времена Фатимидов, крестоносцев, Айюбидов и мамлюков, то есть фактически оно было задано еще в ХI в., а в некоторых случаях и в более ранние эпохи. Так например, секция северной стены с Дамасскими воротами располагается непосредственно над древним трехарочным входом в город, который в основном весь ушел под землю, и только верхняя часть малой левой арки отчетливо вырисовывается на фоне стены. Такие трехарочные ворота, являющиеся типичной деталью римской архитектуры, могли быть возведены здесь при императоре Адриане, построившем Элию Капитолину на месте Иерусалима, а возможно, они относятся и к более раннему иродианскому периоду.[183]

Строительство стен продолжалось несколько лет, между 1536 г. и 1541 г. На него расходовались такие большие средства, что некоторые историки даже высказывают предположение, что чрезмерные затраты на иерусалимское строительство были в числе тех причин, которые тормозили наращивание турецкого наступления в Европе. Как только султан убедился, что ему больше не угрожает новый крестовый поход, он прекратил вкладывать средства в укрепление Иерусалима

Протяженность новых городских стен превышала 4 км. Правда, остались недостроенными 18 из 35 запроектированных башен, но в целом иерусалимская стена была выполнена с гораздо большей архитектурной изобретательностью, чем это было принято у турок. Видимо, сказалось особо почтительное отношение мусульман к священному городу — месту восхождения Мухаммеда к Аллаху во время его ночного путешествия. По некоторым предположениям, придворный архитектор султана Синан-паша, славившийся своим искусством, лично принимал участие в строительстве Дамасских ворот. Искусно украшенные зубцы, прекрасная каменная резьба по фасаду выделяют это сооружение как замечательный памятник османского зодчества не только в Иерусалиме, но и во всем Сирийско-Палестинском регионе. Со времен Сулеймана Великолепного стоят и все другие ворота Старого города, за исключением Новых ворот в северо-западной части стены, построенных уже в XIX в.

Удивительно, что легендарная гора Сион, с именем которой связана древнейшая история Иерусалима, осталась за пределами новой стены. История не сохранила достоверных объяснений этого странного упущения. То ли строители не укладывались в сроки, установленные Сулейманом, и решили сэкономить время, обойдя этот участок, то ли им не хватило средств. Но как бы там ни было, фольклорный рассказ утверждает, что султан, прибывший с инспекционной миссией в Иерусалим по завершении строительства, был страшно разгневан, обнаружив, что могила Давида на Сионской горе оказалась вне стен города. Архитекторы будто бы оправдывались, что не имели понятия об ее святости для мусульман. Однако, как говорит арабская пословица, «оправдываться хуже, чем быть виноватым», и Сулейман без всякого снисхождения к грандиозной работе, выполненной строителями, приказал казнить их. Имена двух несчастных зодчих затерялись в истории, но у самых Яффских ворот под сенью кипарисов есть две безымянные могилы, в которых, по передаваемому из поколения в поколение преданию, покоится их прах.[184]

В XIX в., когда началось интенсивное строительство за пределами Старого города, у местных властей возникла идея разобрать стены и продать их поставщикам камня. Наверное, нашлись «предприимчивые» головы, сообразившие, что эта сделка может принести солидные барыши.

Спустя столетие, в 1967 г., на следующий день после захвата израильтянами Старого города во время «шестидневной войны» бывший глава правительства Д. Бен-Гурион, который никогда не питал к Иерусалиму сентиментальных чувств, призвал разрушить стены города, «потому что они не являются еврейскими, и таким образом утвердить преемственность еврейского контроля как над территорией внутри них, так и за их пределами».[185] К счастью, здравый смысл восторжествовал и над разрушительными замыслами некоторых израильских политиков, стремившихся любыми средствами превратить Иерусалим в сугубо еврейский город, и над корыстными интересами османских правителей. Величественные иерусалимские стены по-прежнему охраняют святыни трех религий. Они несут в себе наследие времен первого и второго иудейских храмов, римской Элии Капитолины, Иерусалима византийцев и крестоносцев, священного мусульманского города Дальней мечети. Недаром известный английский писатель Грэм Грин назвал его «величайшим из уцелевших в мире» («the great survivor of the world»).

Укрепляя город, османы достроили и усовершенствовали Цитадель — крепость, которая, по предположениям археологов, была возведена на месте роскошного дворца Ирода Великого. К XVI в. в западной части Иерусалима сохранялись фортификационные сооружения, относившиеся в основном к периоду крестоносцев и ко временам мамлюкских султанов. Исследователи, основываясь на записях паломников, считают, что вид Цитадели конца мамлюкского периода почти идентичен ее современному виду.[186] Османы достроили лишь башню Яффских ворот, а также минарет в южной части Цитадели. В XIX в. его стали почему-то называть башней Давида, хотя на протяжении многих веков это имя было закреплено за массивной прямоугольной башней в северной части крепости.

В литературном памятнике «Путешествие московских купцов Трифона Коробейникова и Юрия Грекова», описывающем иерусалимские достопримечательности глазами русских паломников XVI в., есть рассказ и о Цитадели: «…дом Давида пророка и царя, возле градскую стену; а круг дома ров копан, как у города, и вымурован, а через мост камень веден, а на мост из дома во врата великия, как градския, а в тех вратах пушки лежат и сторожи, а Христиан в тот дом не пускают, а стоят у того двора Турки и янычары».[187] Судя по рассказу русских путешественников, Цитадель, как и в более ранние века, по-прежнему связывалась с именем библейского основателя Святого города, а долина под западной стеной упоминается ими как место, где «хощет поити река огненная в день Страшного суда»,[188] то есть имеется в виду Гиномская долина, в которой, по преданию, в день Страшного суда разверзнется «геенна огненная». Обычное крепостное сооружение оказывается святым местом для христианских паломников, куда они, вопреки ими же упоминаемому запрету, все же проникли, видимо, подкупив турецкую стражу.

Вплоть до самого конца XIX в. Цитадель сохранялась в том виде, в каком ее увидели путешественники из далекой Руси в XVI в.: со всех сторон она была окружена глубоким рвом, городская стена, пересекавшая ров, соединяла Яффские ворота с внутренней частью крепости. В 1898 г. в Иерусалим с официальным визитом прибыл кайзер Вильгельм II. Этому визиту турецкий султан Абдул Гамид II придавал очень большое значение и постарался сделать все, чтобы высокий гость остался доволен. Во избежание неудобств при въезде Вильгельма и его семьи в Старый город часть рва у Яффских ворот была засыпана, городскую стену в этом месте разобрали. Через образовавшийся проем кайзер триумфально вступил в Святой город верхом на коне, что, по традиции, являлось привилегией только победителя.

Бесцеремонное обращение с иерусалимскими памятниками ради помпезной демонстрации германских амбиций не осталось незамеченным в Европе. Английский писатель и публицист Дж. Честертон, известный критик гегемонистских устремлений Германии, писал, что на всей этой истории лежит отпечаток варварского жертвоприношения вечного в угоду временному. «Христиане создали храм Гроба Господня, мусульмане создали мечеть Омара, а вот что создала самая просвещенная культура в конце великого века науки. Она создала огромную дыру», — язвительно замечал он в своей книге «Новый Иерусалим».[189] Эта брешь в стене существует до сих пор. Вряд ли ее когда-нибудь ликвидируют ради восстановления целостности исторических стен: ведь теперь здесь проходит оживленная автомобильная трасса, по которой в Старый город въезжает и общественный транспорт, и многочисленные частные машины, и кортежи высокопоставленных гостей израильского правительства, направляющихся на осмотр иерусалимских святынь. Современная жизнь освоила и приспособила под свои нужды эту дорогу, хотя она и нарушает стройность иерусалимского исторического ансамбля.

Общее состояние процветания и благополучия Османской империи при Сулеймане Великолепном проецировалось и на Иерусалим. Центральные власти вкладывали большие средства в улучшение такой ключевой хозяйственной сферы, как городская система водоснабжения. Были очищены и восстановлены древние акведуки, шедшие через весь город к Храмовой горе. До сих пор улицы Мусульманского квартала, прилегающие к ней, украшают фонтанные ниши, в декоре которых использованы фрагменты каменной резьбы из построек эпохи крестоносцев.

В Иерусалиме налаживалась пришедшая в упадок торговля, на основе использования местного сырья развивались такие производства, как льнопрядение и мыловарение. Благодаря турецкой опеке город становился более безопасным местом для жизни, чем сельская местность. Благоприятная среда обитания притягивала людей, и население Иерусалима стало расти. К середине XVI в., по османским переписям, в городе проживало около 13,5 тыс. человек.[190] Конечно, по сравнению с периодами наивысшего расцвета Иерусалима, когда в нем насчитывалось несколько десятков тысяч жителей, это было небольшое поселение, и только его особенный религиозный статус придавал ему вес и значимость в глазах османских властей.

При Сулеймане Великолепном были проведены большие реставрационные работы на Храмовой горе в главном мусульманском храме «Куполе скалы». Известно, что первоначально здание было облицовано мозаикой, которая фактически не обновлялась с тех пор, как оно было построено в VII в. Ко времени появления в Иерусалиме турок Куббат ас-Сахра утратила свое блистательное великолепие, так как большая часть мозаики погибла под воздействием иерусалимского климата. Сулейман приказал своему придворному архитектору Синану облицевать храм цветной керамической плиткой. Она была доставлена из турецкой Анатолии, где ее производством занимались жившие там армяне, тщательно охранявшие секреты своего мастерства. Четыре века яркие голубые, зеленые, белые, желтые плитки украшали фасад «Купола скалы», пока не были заменены во время реставрации 1956–1962 гг. на новые, кстати, также привезенные из анатолийского города.

К началу XVI в. в мусульманской теологии за Иерусалимом окончательно и неоспоримо закрепляется место третьего по значению Святого города после Мекки и Медины. После эпохи крестоносцев, когда поклонение возвращенному в лоно ислама Аль-Кудсу приняло особенно массовую форму, некоторые арабские теологи стали выражать беспокойство, как бы зияра (посещение) Иерусалима не уменьшила пыл верующих в выполнении их первостепенной обязанности — хаджа в Мекку и Медину. Они указывали, что скала на Храмовой горе не равнозначна Каабе в Мекке, возле которой и должны совершаться священные ритуалы. Посещение же Иерусалима является не более, чем частным делом каждого мусульманина, тогда как хадж — его святая обязанность, завещанная Мухаммедом. Вопреки стараниям некоторых ученых мужей принизить священную роль Аль-Кудса в мамлюкский период возродилась старинная традиция составления хвалебных текстов (Фада иль Аль-Кудс), воспевающих святость Иерусалима и призывающих мусульман к благочестивому посещению города. Мусульманское паломничество, видимо, не без влияния христианства принимало более организованные, упорядоченные формы: появлялись специальные путеводители по городу, которые предлагали набожным гостям определенные места для совершения молитвы и чтения строк из Корана.

В утверждении сакрального значения Иерусалима для мусульман большую роль сыграла работа арабского историка Муджир-ад-Дина (1456–1522 гг.) о святых местах Иерусалима и Хеврона. В ней собрано множество мусульманских легенд и верований, сложившихся за девять веков существования ислама на Святой Земле. Без этих рассказов мы бы не имели сегодня представления о некоторых интереснейших, но навсегда утраченных святынях, которым поклонялись средневековые последователи пророка.

В 1916 г. во время Первой мировой войны командующий турецкими войсками в Палестине Джамаль-паша изъял из «Купола скалы» и вывез в неизвестном направлении яшмовую плиту, которую мусульмане называли Камнем рая. Она была вделана в пол храма вблизи священной скалы, и, по местным поверьям, считалось, что под ней открывается вход в рай. По всей видимости, плита относилась к периоду крестоносцев. На ней сохранялись крепежные дырочки для гвоздей и несколько гвоздей. Мусульмане рассказывали, что их вбил сам пророк Мухаммед в память о своем ночном путешествии в Иерусалим. Затем он наказал архангелу Гавриилу стеречь реликвию, ибо как только из нее пропадет последний гвоздь, мир погибнет. У Муджир-ад-Дина сказано также, что прямо под Камнем рая находится могила царя Соломона.[191] В какой бы восторг пришли археологи, если бы это было действительно так! До сих пор ни одна из многочисленных гипотез о месте захоронения первых израильских царей не нашла сколько-нибудь достоверного подтверждения.

Особенно много суеверий в средневековом Иерусалиме было связано с Полумесяцем — исламским символом, венчавшим «Купол скалы». Причем не только мусульмане, но и христиане и евреи верили, что он мистическим образом предвещает те или иные события. Христианский путешественник рассказывал, что в 1652 г. весь Иерусалим был напуган тем, что Полумесяц на «Великой мечети» четыре раза повернулся с юга на запад. Рассказчик хорошо понимал, что никаким ветрам и штормам не под силу сместить этот огромный массивный шпиль, весящий более 300 фунтов (около 130 кг). Однако в Иерусалиме распространившийся слух вызывал массу толкований: турки были уверены, что это предзнаменование расширения их империи на запад и обращения всех христиан в истинную мусульманскую веру; монахи же тайком передавали друг другу противоположную весть — знамение говорит о том, что скоро с запада придут христианские армии и завладеют Святой Землей.[192]

Харам аш-Шариф (арабское название Храмовой горы, введенное в обиход, по мнению некоторых исследователей, при турках) оставалась центром мусульманской духовности и в османский период. Турецкий путешественник Челеби, побывавший в Иерусалиме в 1648 г., насчитал на Храмовой горе и в окружавших ее медресе 800 имамов и проповедников, имевших официальное жалованье. В мечетях служили более 50 муэдзинов и несчетное число чтецов Корана. Многочисленные мусульманские паломники совершали обход святых «остановок» на Харам аш-Шариф, а в галереях вокруг нее толпы дервишей из Малой Азии, из Индии, Персии и Курдистана круглосуточно читали Коран и совершали ритуал зикра — торжественное прославление Аллаха. Как напоминает эта картинка те времена, когда сотни иудейских паломников приходили к своему храму выполнить положенные обряды жертвоприношений, когда вокруг храма собирались знатоки Моисеева закона, и двенадцатилетний Иисус поражал взрослых учителей глубиной своих рассуждений или когда он, уже повзрослев, вел в храме диспуты с фарисеями. Тогда вход на Храмовую гору был ограничен для язычников. В османское время мусульмане запретили христианам и евреям переступать пределы их святыни.

Теперь ислам определял лицо Иерусалима. Мусульмане составляли преобладающее большинство его жителей. При незначительных размерах города в нем насчитывалось 240 михрабов, 7 школ для изучения хадисов,[193] 10 школ для изучения Корана, 40 медресе и монастыри 70 суфийских орденов.[194] Этот перечень заставляет вспомнить рассказы паломников времен расцвета Византийской империи о переполнявших Иерусалим христианских церквах и монастырях. Меняются эпохи и религии, Иерусалим почти исчезает с лица земли, но вновь возрождается из руин и становится точкой притяжения для тысяч верующих.

В середине XVII в. Иерусалим предстает перед глазами путешественников пока еще процветающим городом. Их восхищает его красивая крепость, на окрестных холмах они видят тысячи виноградников, оливковые рощи, сады и огороды. Внутри города богатые рынки, на которых расположено более 2 тыс. торговых лавок, есть 6 постоялых дворов и 6 бань, жители не испытывают недостатка в свежей питьевой воде. Однако уже намечаются признаки упадка, общее ослабление Османской империи в следующие два столетия самым неблагоприятным образом отразится на Иерусалиме.

С конца XVII в. постепенно деградирует созданная еще при мамлюках система религиозного образования. Хотя государство по-прежнему оплачивает учителей медресе, но нередко их оказывается больше, чем учеников. Число медресе поэтому неуклонно сокращается: от 56 мусульманских школ в мамлюкский период к середине XVIII в. остается 35, а впоследствии почти все они прекратят свое существование. Ухудшающиеся экономические условия и обеднение городского населения вели к распаду системы вакфа, владения которого продавались либо сдавались в аренду немусульманам.

Одной из причин глубочайшего кризиса, охватившего все сферы общественной жизни в Османской империи с конца XVII в., являлась грабительская феодальная эксплуатация населения. Облагаемые непомерными налогами крестьяне и городские жители, разоряясь, вынуждены были отказываться от своих традиционных хозяйственных занятий, бросать насиженные места. Крайне неэффективная, коррумпированная государственная власть, содержавшая армию корыстных, не гнушавшихся никакими поборами чиновников, не могла остановить обнищание населения. Султаны в Стамбуле, пытаясь восстановить контроль над своими наместниками в провинциях, стали прибегать к их частой смене. Естественно, что каждый вновь назначенный паша стремился к одному — поскорее обогатиться любыми законными, а чаще незаконными способами. Тут уж было не до благоустройства вверенной им территории, не до забот о ее жителях.

В Иерусалиме к безжалостному ограблению мусульманского населения добавлялись чудовищные поборы с евреев и христиан, которые должны были оплачивать буквально каждый свой шаг. Турки требовали взяток за разрешение еврейским семьям селиться в Иерусалиме. При вступлении в должность высшего чиновника городской администрации каждое из христианских сообществ должно было выплатить ему определенную сумму в качестве своеобразного «поздравления с назначением». Христиане платили правительству ежегодный налог за право хоронить своих умерших. Каждый раз с назначением нового кади (судьи) таинственным образом исчезали все юридические документы христиан. За оформление новых официальных бумаг, естественно, надо было платить снова. В османском Иерусалиме можно было купить даже должность христианского патриарха.

В начале XVIII в. иерусалимские армяне задумали обновить стены своего главного собора Св. Якова, построенного в XII в. Ремонт обошелся им около 5 тыс. пиастров, а на взятки туркам за разрешение провести эти работы они вынуждены были истратить почти 12 тыс. пиастров.[195]

В 1703 г. Иерусалим взбунтовался против турецкого правителя, введшего чудовищно жестокое налогообложение. Восставших возглавил Мухаммед ибн Мустафа — представитель известного местного арабского клана аль-Хусейни. Изгнав турок, мятежники два года самостоятельно управляли городом, и только в 1705 г. двухтысячный отряд янычар восстановил власть османов.

В следующие полтора столетия Иерусалим все больше погружался в нищету и забвение. Грязный, заброшенный провинциальный городок на окраине распадающейся империи оказался в таком бедственном положении, что в османских документах XVIII в. даже не упоминается сумма получаемых с него доходов, настолько они, видимо, были незначительны. Но жизнь в нем продолжалась, потому что он по-прежнему оставался Святым городом не только для мусульман, но и для евреев и христиан.

* * *

Куда бы ни забрасывала судьба евреев в рассеянии, их главной надеждой и мечтой всегда было возрождение утраченного отечества, восстановление Сиона — Иерусалима. Шесть раз в день возносил иудей молитвы Богу, повторяя слова знаменитого псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего».[196] Женщины носили броши с изображением «золотого Иерусалима» в память о незабываемом прошлом и в надежде на будущее величие. Но все украшения и даже одежда изгнанниц делались с небольшим изъяном, чтобы народ всегда помнил о разрушении Иерусалима. Возвращение (или алия — восхождение в Иерусалим) считалось среди иудеев высшим проявлением праведности. Еврейский закон официально разрешал развод, если один из супругов отказывался ехать в Палестину.

В конце XV — начале XVI в. в европейских странах развернулись особенно жестокие преследования евреев. В 1492 г. евреи были изгнаны из Испании, Франция закрыла для них свои границы, в Италии всевозможные притеснения со стороны папской власти делали их жизнь невыносимой. По всей Европе усилились требования насильственного обращения евреев в христианство, для них вводились специальные поселения — гетто, особая одежда и особые налоги, им запрещалось владеть землей и заниматься целым рядом профессий. В поисках лучшей доли еврейские переселенцы направлялись в страны Северной Африки и Ближнего Востока.

В Палестине еврейские эмигранты селились в основном в Тверии и Цфате — галилейских городах, где издавна преобладало еврейское население. В Иерусалиме к середине XVI в. насчитывалось около 1,5 тыс. евреев, и занимались они самыми разнообразными ремеслами, а некоторые даже находились на государственной службе, что было совершенно немыслимо в Европе. Положение евреев в Османской империи в этот период действительно разительно отличалось от отношения к ним в европейских странах. Турок привлекала их осведомленность во многих общественных сферах, их высокий уровень образованности, поэтому они не препятствовали еврейской иммиграции. Евреи служили при дворах османских правителей, мусульманские суды обеспечивали защиту евреев и принимали их свидетельские показания; османские чиновники поддерживали и охраняли автономию еврейской общины и даже, по некоторым сведениям, предоставляли евреям определенные налоговые льготы.[197]

Хотя османские власти проявляли благосклонность в отношении евреев, особенно в первой половине XVI в. при Сулеймане Великолепном, в исламском обществе они все равно оставались людьми второго сорта. Достаточно было самого незначительного повода, чтобы мусульмане в очередной раз объявляли их нарушителями тех или иных правил и предпринимали против них дискриминационные меры. Нередко поводом для обвинений служило то, что во время молитвы евреи надевают на голову шаль якобы в подражание мусульманам, носившим особый головной убор — кефийе. При этом никого не волновало, что таллит — молитвенное облачение «презренных евреев» — пришел из глубокой древности и представляет собой видоизмененную одежду, которую когда-то носили все иудеи.

Мусульмане жаловались, что евреи молятся слишком громко и мешают их собственным службам. Особенно часто такие конфликты возникали в местах, почитавшихся святыми в обеих религиях. На северо-западе от Иерусалима на возвышенности, которую крестоносцы называли Монтжуа, по традиции располагается могила пророка Самуила, священная как для мусульман, так и для иудеев. Сегодня над ней возвышаются мечеть с минаретом, четко вырисовывающиеся на горизонте при подъезде к городу, а в Средневековье с мечетью соседствовала синагога. Мусульмане, недовольные наплывом еврейских паломников, вторгавшихся в мир их веры, обратились к иерусалимскому кади с жалобами на якобы вызывающее поведение евреев. Правда, на этот раз суд принял решение в пользу евреев, и они сохранили свою синагогу, но чаще евреи проигрывали подобные тяжбы с мусульманами.

Помимо конфликтов с мусульманами уже в те времена стали давать о себе знать противоречия между местными, давно жившими в Палестине евреями и эмигрантами новой волны. Палестинские евреи, которых называли мустараб — неарабы, говорили по-арабски и выглядели, как их мусульманские соседи, что вызывало недоверие к ним у евреев из Европы, беспрекословно чтивших Тору. Со своей стороны, палестинские евреи, до которых доходили слухи о вынужденном переходе евреев в христианство в Европе, подозревали отступника в каждом приезжем. В результате ашкенази (выходцы из Центральной и Восточной Европы) и испанские сефарды подвергались дискриминации внутри общины. На них нередко местные еврейские старейшины, ответственные перед властями Порты за сборы налогов, перекладывали всю тяжесть уплаты податей. Евреи Иерусалима, испытывавшие на себе произвол старейшин, переселялись в более гостеприимные Цфат и Тверию.

Где-то около 1523 г. в Иерусалиме появился странный молодой человек, назвавшийся родственником царей, правящих далекой страной на Востоке, где будто бы проживает часть затерявшихся израильских племен. Его звали Давид Реувени. Он объявил себя мессией — спасителем еврейского народа — и собирался извлечь из стены тот самый языческий камень, о котором рассказывает легенда. Его пребывание в Иерусалиме окутано покровом таинственности. По одной легенде, во время его пребывания в городе полумесяц на «Куполе скалы» якобы изменил свое положение, и как ни старались арабские рабочие, они не могли вернуть его в прежнее положение. Тогда самозванный спаситель еврейского народа понял, что ему дан знак отправляться в Рим, где он собирался договориться с Папой о союзе против мусульман.

Достоверные письменные сведения о его деятельности касаются более позднего периода, когда он уже перебрался в Европу. Евреи диаспоры, особенно восприимчивые к идеям мессианства после обрушившихся на них гонений, искренне верили, что недалек час обретения утраченной ими родины. В Италии они встретили Давида Реувени, как нового царя Давида. Его фантастические рассказы о том, с каким почтением и почестями мусульмане Иерусалима провели его на Храмовую гору, как беспрекословно позволили ему провести пять недель в молитвах в священной пещере под камнем «Купола скалы», не вызывали никаких сомнений. Разве могло быть иначе с мессией, посланником Божьим, пришедшим освободить израильский народ.

Европейские политики и клерикалы, однако, с подозрением отнеслись к деятельности «посла с Востока», опасно будоражившего еврейские общины своими призывами. В 1532 г. он был схвачен и заключен в тюрьму в Испании, где умер спустя несколько лет. Еврейская история сохранила имя Давида Реувени как одного из представителей мессианских движений Средневековья, чуть было не подвигнувшего сотни евреев на переселение в Иерусалим.

В следующем XVII столетии в Иерусалиме объявился очередной мессия Саббатай Цви, провозгласивший себя спасителем еврейского народа в 1665 г. Этот человек, несомненно, обладавший качествами незаурядного религиозного лидера, явно страдал психическими расстройствами. Экстравагантность его поведения в религиозных вопросах стоила ему неприязненного и даже враждебного отношения со стороны ортодоксальных раввинов, но простой народ воспринимал эти отклонения как печать Божественной избранности. Саббатианство стало одним из самых массовых мессианских движений в еврейской истории.

В Иерусалиме Саббатай Цви намеревался вместе с двенадцатью своими последователями, избранными по числу колен Израиля, взойти на Храмовую гору и возобновить жертвоприношения на том месте, где стоял храм. Таким образом самопровозглашенный мессия собирался добиться искупления и освобождения еврейского народа. Однако иерусалимские евреи, хорошо понимавшие, какому страшному возмездию они подвергнутся со стороны мусульман за нарушение святости Харам аш-Шариф, отговорили его от осуществления этого плана. Саббатай Цви ограничился тем, что в нарушение всех правил, установленных для зимми, разъезжал в Иерусалиме верхом в одежде зеленого цвета, носить который было разрешено только мусульманам, и называл себя «царем Израиля». Попав в руки иерусалимского кади, он был оправдан, поскольку суд, видимо, счел его душевнобольным.

В Иерусалиме эскапады новоявленного мессии завершились благополучно, но когда он в 1666 г. направился в Стамбул, чтобы просить султана восстановить еврейское царство в Палестине, в котором он намеревался царствовать, османские власти арестовали его и предали суду. Ему было предложено на выбор смерть или обращение в ислам, и самозванный освободитель еврейского народа предпочел стать мусульманином. Хотя предательство вождя нанесло тяжелый удар по всему саббатианскому движению, его идеологи разработали теорию о неисповедимости жизненных путей мессии, а после смерти Саббатая Цви распространилась легенда, что он не умер, а живым был взят на небо и приобщился к «вышнему сиянию» несмотря на вероотступничество.

В Иерусалиме у евреев, как у христиан и мусульман, были свои устоявшиеся паломнические маршруты. Конечно, «остановки» на них, как правило, носили легендарный характер и имели лишь опосредованное отношение к тем историческим событиям и личностям, с которыми их связывали верующие. Иерусалимская Цитадель — штаб-квартира турецких войск, стоявшая на фундаменте времен Ирода Великого, много раз перестраивавшаяся римлянами, арабами, крестоносцами, почиталась у благочестивых иудеев как дом царя Давида. Евреи молились у могилы пророчицы Хульды, располагавшейся, по преданиям, на вершине Масличной горы, где в те времена стояла мечеть, а ранее — христианская церковь. Большой популярностью у паломников пользовались хорошо сохранившиеся надгробные памятники в Иосафатской долине. Изящный шатровый мавзолей конца I в. до н. э., который и в наши дни является украшением иерусалимского археологического музея под открытым небом, издавна называли столпом Авессалома. Евреи считали, что он воздвигнут над могилой мятежного сына царя Давида и в знак порицания нечестивого поведения Авессалома имели привычку забрасывать памятник камнями. Рядом в скале вырублена гробница с пирамидальной крышей, напоминающая по стилю многие образцы греко-римской классической архитектуры. Археологи относят этот миниатюрный шедевр зодчества ко второй половине II в. до н. э., а надпись на фронтоне подтверждает принадлежность могильника семейству священнослужителей Бен Хезир, известному из Библии. Но паломники упрямо называли это место могилой пророка Захарии, хотя он и закончил свой земной путь за несколько веков до того, как был построен этот монумент.

Храмовая гора, считавшаяся священным местоположением древнеиудейского храма, испокон веку притягивала еврейских богомольцев. Но поскольку после разрушения храма они имели туда доступ лишь в редкие периоды истории Иерусалима, то, по сложившейся традиции, скорбные молитвы об утраченной святыне возносились либо на Масличной горе, либо у восточной стены Храмовой горы. На рубеже XV и XVI вв. по не совсем понятным причинам евреи все чаще избирают для совместных молитв западную опорную стену Храмовой горы. В те времена она почти целиком была закрыта примыкавшими к ней медресе и другими постройками. Доступным оставался лишь небольшой ее отрезок длиной всего в 22 м между улицей Цепи и Магрибскими воротами. Невозможно сказать определенно, почему выбор пал именно на это место. Ведь во времена Ирода Великого под стеной проходила обычная оживленная торговая улица, ничем не примечательная с точки зрения религиозного культа. Это доказали и проведенные совсем недавно, уже в наши дни археологические раскопки.

Вероятно, некоторую роль в возникновении культа стены могла сыграть известная с XII в. талмудическая легенда о том, как покоритель Иерусалима Тит выбрал по жребию четырех своих военачальников, каждый из которых должен был до основания разрушить по одной стене иудейского храма. Трое выполнили это задание, а четвертый, римский воин арабского происхождения, которому досталась именно западная стена, якобы сказал Титу, что ее следует оставить, чтобы она служила перед всем миром свидетельством могущества и силы римского полководца, сумевшего уничтожить столь величественную и мощную постройку. Еврейские толкователи усматривали в этом сюжете вмешательство высших сил, поскольку западная стена являлась частью девира (Святая Святых), где пребывала Шехина — Божественное присутствие, и именно она якобы и была спасена от разрушения.[198] Легенда могла возникнуть еще в те времена, когда на Храмовой горе оставались какие-то обломки иудейского святилища, возможно и западной стены храма. Впоследствии, когда от храма не осталось следов, евреи идентифицировали западную опорную стену Храмовой горы со стеной храма, описанной в легенде, и она стала олицетворять древнюю традицию, связанную с некогда процветавшим на этой возвышенности иудейским культом.

Среди других строительных проектов Сулеймана Великолепного в Иерусалиме было и обустройство площадки или дворика на узком пространстве перед остатками древней кладки стены, где любили собираться евреи. Предполагают, что архитектор Синан занимался исполнением и этого указания султана, который, видимо, хотел таким образом привлечь в Иерусалим как можно больше евреев. Однако сами евреи придавали деяниям Сулеймана I более возвышенное значение.

Еврейская легенда утверждает, что до появления в Иерусалиме Сулеймана Великолепного никто не знал того места, на котором стоял храм. Султан якобы велел обыскать каждый уголок города, но все было напрасно. Однажды люди султана, уже совсем было отчаявшиеся в своих поисках, вдруг увидели женщину, которая несла на голове корзину мусора и грязи. Ее спросили, откуда и куда она несет свою ношу. Оказалось, что она пришла из Вифлеема специально для того, чтобы ссыпать мусор в определенном месте вблизи Храмовой горы. Издавна это считалось особо праведным актом. Наверное, женщина была христианкой: ведь в византийский период вся Храмовая гора действительно была превращена в свалку в знак особого презрения к еврейской святыне. Странная традиция возбудила любопытство султановых слуг. Они согнали множество людей для расчистки мусора на том месте, и вскоре их взглядам открылась священная стена. «И когда султан узнал об этом, его охватила великая радость, — гласит рассказ средневекового раввина, — и приказал он очистить и отмыть это место, а Стену Плача окропить розовой водой».[199] Странным образом в этой легенде проявились отголоски истории о том, как очищал от мусора Храмовую гору мусульманский завоеватель Иерусалима халиф Омар, как Салах-ад-Дин, победив крестоносцев, отмывал розовой водой оскверненный ими храм «Купол скалы». Похоже, что творцов еврейского фольклора особенно вдохновляли те реальные или вымышленные факты иерусалимской истории, которые как бы в отмщение евреев напоминали о потерях и поражениях христиан.

Итак, древняя каменная кладка, где-то в недрах которой, по представлению иудеев, всегда пребывало Божественное присутствие — Шехина, постепенно обретала ореол наивысшей святости. Приближаясь к ней, евреи даже снимали обувь. Считалось, что прямо над западной стеной открываются Небесные врата и молитва, вознесенная на земле, кратчайшим путем достигает Божественного престола. В средневековом Иерусалиме поэтому возникает еще одна широко практикуемая и в наши дни традиция: евреи кладут в щели между камнями стены записки с просьбами, обращенными к Всевышнему.

В век освоения космоса и компьютерной техники люди не стали менее суеверными. Причем теперь западную стену считают прямым каналом связи с Богом далеко не только те, кто исповедует иудаизм; свои просьбы и мольбы здесь не стесняются оставлять и туристы-христиане, да и люди, которым до посещения Иерусалима казалось, что они не признают никакой Божественной власти. Но сила иерусалимской традиции настолько велика, что даже известнейшие политики — люди, по определению, сугубо прагматического склада ума поддаются ее притяжению. Рассказывают, что свои обращения к Всевышнему здесь оставляли и министр обороны Израиля Моше Даян и американский вице-президент Уолтер Мондейл. Правда, политики ходатайствовали не за себя лично, они просили у Бога мира для всех.[200]

В святые для евреев дни Субботы и праздников, когда иудею запрещено всякое действие, кроме молитвы, добровольные стражи порядка в кипах строго пресекают на площади перед Стеной Плача любые попытки непосвященных написать свое прошение к Верховному Владыке, чтобы «отправить» его «через» Стену. Нельзя нарушать покой молящихся и общающихся с Богом по всем правилам.

Записки собираются в Стене тысячами. Часть из них выдувается ветрами, вымывается дождями, но большая часть долго лежит между камней. Их нельзя сжечь или выбросить на свалку как обычный мусор. Обращение к Богу священно, поэтому они приравниваются к таким священным текстам, как Тора или молитвенные книги. Уничтожение их, как и пришедших в негодность священных текстов, происходит в соответствии с особым ритуалом: дважды в год, перед Пасхой и перед Судным днем, записки выбирают из стены длинными штырями, укладывают в мешки и отвозят на кладбище для захоронения. Общение человека с Богом заслуживает уважительного и почтительного отношения.

Западная стена стала символом Божественного присутствия, но в то же время она была обломком далекого прошлого, свидетелем разрушения и осквернения храма Яхве и Святого города. Она выстояла после всех потрясений истории так же, как выжили сами евреи, несмотря на все невзгоды и превратности их скитальческой судьбы. В этом смысле стена стала олицетворением всего еврейского народа, приникая к ней, евреи оплакивали свою былую славу и утраченное величие своего храма. Те, кто слышал возносившиеся около нее стенания и мольбы, дали ей имя Стены Плача. Под этим названием иудейская святыня известна сегодня во всем мире, хотя у самих евреев принято называть ее Ha-Kotel Ha-Maaravi (Западная стена).

В старинных еврейских легендах Стена Плача также связывалась с приходом мессии, который принесет искупление и спасение всему еврейскому народу. Мессия должен извлечь из Западной стены камень с языческими заклинаниями, который якобы был вделан в нее первым еврейским раскольником Иеровоамом во время строительства Соломонова храма.[201] После смерти царя Соломона он увел из-под власти его наследников часть израильского народа, в результате чего созданное царем Давидом государство раскололось на Иудею и Израиль. Из Библии известно, что Бог ниспослал Иеровоаму, ставшему царем Израиля, различные кары за отступничество и идолопоклонство, а созданное им государство было в конце концов уничтожено в войне с Ассирией, и народ уведен в рабство.

Со свойственной для иерусалимского мифотворчества манерой в этой легенде перемешены эпохи и действующие лица: не имеет значения, что Западная стена не существовала во времена Соломона и Иеровоама, что она была возведена почти на тысячу лет позже при царе Ироде. Важно, что она стала символом спасения и возрождения народа.

В XVI в. в Иерусалиме было всего несколько синагог.[202] Судя по сохранившемуся описанию одной из них, это были крайне скромные помещения, не имевшие ни освещения, ни какого-либо внутреннего убранства. История одной из них заслуживает особого упоминания.

Одной из самых заметных достопримечательностей современного Еврейского квартала Старого горда является как будто висящее в воздухе арочное перекрытие, парящее над развалинами здания, некогда явно имевшего величественный вид. Тут же рядом высится минарет, выглядящий совершенно чужеродным элементом в окружении синагог и иешив — иудейских религиозных учебных заведений. В XV в. на этом месте стояла синагога — преемница той, в которой собирал евреев великий ученый Нахманид, возродивший иудейскую общинную жизнь в Иерусалиме в XIII в. По свидетельству арабского историка, с XIV в. рядом располагалась мечеть. В конце XVI в., по настоянию мусульман, соседняя с мечетью синагога была закрыта и постепенно превратилась в руины. В самом начале XVIII в. вблизи этого места под старинными рыночными сводами древней Кардо поселилась группа ашкеназийских евреев, которую возглавлял ученый-каббалист[203] Иуда Хасид. Они решили построить свою собственную синагогу и избрали для этого близлежащие развалины прежнего здания. С большим трудом, выложив огромные суммы на взятки турецким властям, евреи получили разрешение на строительство, но новая синагога не просуществовала и двух десятилетий. Ашкеназийская община в Иерусалиме совершенно обнищала из-за непомерных османских поборов, власти конфисковали ее собственность за долги, около двухсот семей были выселены из города, а синагога сгорела. Место, на котором она стояла, стали называть «Hurvah», что в переводе с иврита означает «руина».

Синагога возродилась на этом традиционном месте только через сто лет, когда евреи-ашкенази стали возвращаться в Иерусалим. В 1836 г. один из предприимчивых членов общины Авраам Шломо Цореф, потомки которого впоследствии стали известными строителями нового Иерусалима за пределами стен Старого города, заручился разрешением властей на строительство синагоги на месте Хурвы. За это он поплатился жизнью. Его убил иерусалимский араб-мусульманин. Но все же памятником ему стала небольшая синагога, названная «Менахем Сион» («Утешитель Сиона»).

Через несколько лет ашкеназийская община разрослась, и появились планы строительства более просторного здания на участке Хурвы. Насколько велико было значение этого проекта для евреев, можно судить по тому, что разрешение на строительство было закреплено специальным фирманом (указом), принятия которого добился в 1854 г. английский посол в Стамбуле лорд Напье. Средства на строительство собирались в самых отдаленных общинах диаспоры. Удивительно то, что при всех разногласиях между ашкенази и сефардами более половины расходов на сооружение ашкеназийской синагоги было обеспечено сефардской семьей Реувен из Багдада.

В 1858 г. барон Альфонс де Ротшильд, глава парижской ветви семейства Ротшильдов, заложил первый камень в основание нового здания. В течение семи лет строительными работами руководил Мордехай Цореф, сын Авраама Цорефа. За «спасение руин синагоги рабби Иуды Хасида»[204] он удостоился чести быть похороненным на самом почетном еврейском кладбище на Масличной горе.

По завершении работ в самом центре Еврейского квартала возвышалось великолепное здание с купольной крышей, импозантный архитектурный стиль которого был заимствован из Османской империи XVI в. Судя по сохранившимся фотографиям, внутренняя отделка синагоги, роспись стен, изысканные витражи в окнах делали ее одним из самых замечательных памятников эпохи. Ее стали называть Хурва рабби Иуды Хасида. На протяжении целого столетия она занимала центральное место в духовной жизни иерусалимского еврейства.

Мусульмане, как известно, запрещали христианам и евреям строить свои культовые здания выше мечетей. Рядом с величественной синагогой Хурва тут же вырос минарет, превышавший ее на несколько метров. Он по-прежнему стоит на том же месте, а вот синагоге, неосмотрительно названной «Руиной», суждено было вновь превратиться в груду развалин. В 1948 г. Старый город перешел под контроль Иордании. Все евреи были изгнаны с его территории, а их дома и памятники подверглись полному разрушению. Была сравнена с землей и синагога Хурва. В 1967 г. после «шестидневной войны» Израиль установил свой контроль над Старым городом, и буквально на следующий день после окончания военных действий начались работы по расчистке и реконструкции Еврейского квартала. Было предложено много проектов и по восстановлению центральной синагоги Хурва. Среди них выделялся проект американского архитектора Луиса Кана, который предлагал создать в самом сердце Еврейского квартала необыкновенно величественный монумент, своего рода новый храм. В конце концов городские власти решили превратить развалины синагоги в своеобразный археологический экспонат, который рассказывал бы о печальной, но никогда не прерывавшейся судьбе евреев в Иерусалиме.

* * *

С XVI в. в жизни иерусалимских христиан все более острые формы приобретает межконфессиональный конфликт за право владения святыми местами. В этой борьбе принимали участие практически все христианские деноминации, но главными враждующими сторонами являлись католики и православные греки, исторически самые крупные и влиятельные общины. Иерусалимский конфликт между ними являлся производным от более глубоких доктринальных и политических разногласий, расколовших христианскую церковь на восточную и западную еще в XI в. В XII в., когда Иерусалим завоевали крестоносцы, был положен конец многовековой традиции монопольного контроля Византийской церкви над святыми местами. Из Рима в Иерусалим был направлен папский патриарх, а восточные христиане фактически лишились всех ключевых позиций.

Мало что известно о статусе христианских святых мест в период, когда Иерусалим находился под властью египетских мамлюков. Мусульманские правители всегда произвольно обращались со святыми местами неверных и вводили для них такой режим, который в данном историческом контексте в наибольшей степени отвечал собственным политическим интересам и материальным выгодам владевшей Святым городом династии. В XIV–XV вв. католики из братства Св. Франциска, набравшие силу благодаря финансовой и политической поддержке европейских монархов, сумели закрепить за собой статус хранителей и храма Гроба Господня, и вифлеемского храма Рождества, а также некоторых других святых мест. Православные греки, пытаясь оспаривать предоставленные францисканцам права, в качестве главного аргумента в свою пользу предъявляли якобы полученный ими в VII в. от халифа Омара указ о передаче им всех прав на христианские святыни. Однако католики опровергали подлинность этого документа, утверждая, что он является более поздней подделкой. Изощренные во всякого рода диспутах, они заявляли к тому же, что в VII в. христианство еще было единой семьей, поэтому указ халифа, даже если он подлинный, распространялся и на Римскую церковь. Католики, таким образом, считали себя такими же полноправными преемниками древней Византийской церкви, как и православные греки. К тому же латиняне ссылались на свою генетическую связь с крестоносцами и ставили православным в упрек неучастие в Крестовых походах за возвращение в лоно христианства Гроба Господня и других святынь.

В памяти восточных православных христиан эпоха крестоносцев также оставила неизгладимый след. Они не забыли тех унижений и оскорблений, которым подвергли их «воины Христовы», завоевавшие Иерусалим. Тяжелым бременем на взаимоотношениях двух ветвей христианства лежало разграбление в 1204 г. Константинополя армиями крестоносцев в ходе Четвертого крестового похода. Византийская империя, по мнению некоторых историков, так и не смогла оправиться от нанесенного ей западными «собратьями» ущерба.

На этом историческом фоне застарелой взаимной вражды и многовекового недоверия конфликт между восточной и западной церквами в Иерусалиме приобретал особенно ожесточенные формы. Католики называли православных не иначе, как «раскольниками», а греки в свою очередь обвиняли латинян в вероотступничестве и следовании ересям. Но дело не ограничивалось словесными перепалками и оскорбительными письменными доносами друг на друга, которые православные и католики направляли мусульманским властям. Нередко незначительного повода было достаточно, чтобы между монахами вспыхивала самая вульгарная драка за первое место у священной гробницы, где, казалось бы, принципы терпимости и взаимоуважения должны были соблюдаться с особой тщательностью. Эти безобразные сцены описаны многими паломниками, в том числе и русским иноком Парфением, побывавшим в Иерусалиме в 1845 г. Он рассказывает о самом настоящем побоище в часовне Голгофы, возникшем из-за того, что католики во время богослужения пытались заменить на престоле греческую пелену на свою собственную. Греки, чтобы отстоять свои права, «принесли с кухни много дров, и пошла на Голгофе драка и война. Греки били дровами, а франки свечами, а после и они принесли дров. Турки было бросились разнимать, но и у них ружья поотнимали; и они бросились спасать Божий гроб и Воскресенский храм… Мы же не знали — куда бежать, от страха оцепенели».[205]

Нередко такие потасовки приводили к гибели людей, не говоря уж о том, что они наносили большой материальный ущерб всей постройке. Кто знает, устоял бы главный христианский храм под напором разрушительных страстей его хранителей, если бы не вмешательство турецких стражников и самого паши, усмирявших «борцов за веру». Как это ни парадоксально, в какой-то степени христианство обязано мусульманам тем, что храм Гроба Господня дожил до наших дней в целости и сохранности.

В отношении христианской собственности в Османской империи были сохранены те же мусульманские законы, которые действовали при мамлюках. Государство по своему усмотрению могло распоряжаться любыми христианскими культовыми учреждениями: некоторые из них перестраивались и превращались в мечети, в других размещались различные общественные заведения, и лишь небольшая часть продолжала функционировать по своему прямому назначению. Христианская церковь в Иерусалиме, как и в других частях империи, полностью зависела от местных чиновников и центральных властей в Стамбуле во всех аспектах своего повседневного существования, будь то мелкие ремонтные работы или назначение высших иерархов. В споре между восточными и западными христианами относительно контроля над святыми местами решающее слово также принадлежало османским властям.

Еще на начальных этапах турецкого владычества в Иерусалиме османы вытеснили францисканцев с Сиона (подробнее см. в главе V). Тем не менее, при поддержке французского короля Франциска I, а также с помощью богатых венецианцев, не скупившихся на подкуп чиновников султана, католики во времена Сулеймана Великолепного сохраняли в Иерусалиме привилегированные позиции хранителей святых мест. Их права закреплялись в турецких фирманах, в которых говорилось, что «глава духовенства франков пользуется преимуществами по сравнению с религиозными представителями всех других наций при отправлении богослужений» в храме Гроба Господня.[206] На практике это означало, что ни греки, ни армяне, ни представители других более мелких христианских конфессий не могли проводить службы в святых местах или украшать их предметами своего культа без разрешения францисканцев.

В XVI в. вопросы религии впервые становятся предметом международных соглашений между европейским государством и Османской империей. В 1535 г. французский король Франциск I и Сулейман Великолепный подписали так называемые капитуляции,[207] которые в первую очередь касались торговых и политических отношений. В то же время в одной из статей договора указывалось, что все подданные французского короля исключаются из-под юрисдикции османских властей и не должны преследоваться по религиозным мотивам. Они сохраняли свободу вероисповедания.[208] Французам предоставлялось право держать охрану в святых местах, что фактически обеспечивало им статус покровителей всех католиков в ближневосточных владениях Порты.

В начале XVII в. после длительного периода религиозных войн в Европе, подорвавших влияние Франции на Востоке, Париж и Стамбул заключили новый договор. В капитуляциях 1604 г. уже напрямую ставился вопрос о необходимости обеспечения свободного доступа к святым местам в Иерусалиме всем французским подданным, а также друзьям и союзникам французского короля. Кроме того, появился пункт, обеспечивавший права монахов Иерусалима на свободный и безопасный доступ в храм Гроба Господня и отправление служб в нем.[209] Включенные в новый договор по настоянию французской стороны эти пункты должны были сдерживать безудержное вымогательство и произвол османских чиновников в отношении христиан.

У Греческой православной церкви также имелись веские основания пользоваться поддержкой Стамбула. Греки являлись турецкими подданными в отличие от францисканцев, имевших статус иностранных резидентов; четыре древнейшие православные патриархии — Константинопольская, Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская — находились на территории Османской империи. Восточные христиане пользовались гораздо большим доверием в высших эшелонах власти Высокой Порты: греки, хорошо владевшие как восточными, так и западными языками, служили в качестве переводчиков (драгоманов) при дворе султана, часто выступали в качестве доверенных лиц высокопоставленных турецких чиновников.

В 1669 г. было создано главное управление драгомана Порты, в обязанности которого входило помимо обеспечения перевода на самом высоком уровне ведение переписки с иностранными правительствами, составление информационных обзоров европейских новостей для правительства султана. Турецкая мусульманская элита, как правило, не владела западными языками, поэтому тенденциозный, а то и откровенно фальсифицированный перевод становился в руках греческих драгоманов действенным средством для манипуляции мнением своего начальства. Греки постепенно освоили этот набор «возможностей влияния», поставив его на службу борьбы с католиками за святые места.

Политические и дипломатические маневры вокруг вопроса о контроле над главными христианскими святынями особенно активизировались с начала XVII в. Только на протяжении 30-х годов святые места переходили из рук в руки не менее шести раз. За францисканцев — хранителей Святой Земли — ходатайствовали перед султаном Мурадом IV французский посол и венецианский консул, и даже сам Папа Урбан VIII призывал всех христианских монархов западного мира добиваться восстановления прав католиков. Однако на этом этапе победу одержали греки. В 1637 г. они получили от турецких властей фирман, возвращавший под их контроль все святые места в Иерусалиме. В соответствии с установленным ими правилом, паломники допускались в святые места только с разрешения Греческого патриархата.

Греки умело использовали враждебность и подозрительность турок в отношении европейцев, с которыми Порта вела непрерывные войны. Их усилиями восточные христиане приобретали в глазах османских властей образ верных и преданных подданных султана, в то время как католиков изображали врагами, иностранными шпионами, наводнившими страну с далеко идущими целями возобновления крестовых походов. С особой неприязнью католические авторы упоминают о двух греческих драгоманах Панайотти и Маврокордато, которые принимали непосредственное участие в важных переговорах по внешнеполитическим вопросам и всячески способствовали продвижению интересов своих единоверцев в отношении святых мест.[210] Посланники европейских дворов старались уклоняться от использования греческих переводчиков при обсуждении деликатных религиозных проблем с турками. Знаменитый министр Людовика XIV Жан Батист Кольбер, зная о трудностях французского посольства в Константинополе, учредил в 1670 г. специальный колледж по подготовке собственных французских специалистов по восточным языкам и обычаям.

Значительную роль в греческих победах над западной церковью сыграли иерусалимские патриархи. Их личная активность и дипломатические способности нередко оказывались важным фактором в принятии Стамбулом решений в пользу Греко-православной церкви. Правда, свои усилия им, как и их противникам, приходилось подкреплять значительными денежными подношениями. Турецкие власти очень быстро поняли, какие грандиозные прибыли можно извлекать из межхристианского соперничества за святые места. В 1634 г. Греческий патриарх Феофан добился расположения султана благодаря тому, что преподнес ему подарок в виде 40 тыс. золотых монет. Вслед за этим грекам были переданы все святыни у Гроба Господня и в Вифлееме.

Большой известностью пользовался Греческий патриарх Досифей, занявший этот пост в 1669 г. Даже католики отзывались о нем как о человеке большого ума и отваги. Он непрерывно курсировал между Константинополем и Палестиной, участвуя во всевозможных интригах против расширения прав францисканцев в Иерусалиме. С его именем связаны и первые обращения греческих иерархов в конце XVII в. к московскому царю Петру I за политической и финансовой поддержкой православной церкви в противостоянии католикам. Восходившая звезда России как крупной европейской и в то же время православной державы возрождала надежды Греко-православной церкви на обретение могущественного покровителя, которого она лишилась после падения Византии.

Если на протяжении XVII в. соперничество за святые места развивалось в основном с перевесом в пользу греков, то к концу столетия обстоятельства вновь стали благоприятствовать католикам. Османская империя потерпела серьезные военные поражения от своих европейских врагов Австрии, Венеции, Польши, объединившихся в Священную лигу. Для того чтобы укрепить свои позиции, султан намеревался, воспользовавшись противоречиями между европейскими державами, восстановить прежние дружественные отношения с Францией. За дружбу надо было платить, и послы Людовика XIV предложили султану вновь вернуться к вопросу о святых местах. В 1690 г. на созванном великим визирем совете, длившемся девять часов, первые министры империи рассмотрели документы, представленные греками и францисканцами в обоснование своих прав на иерусалимские святыни. Греческие притязания были отвергнуты. Вынесенный вердикт признавал исключительное преимущество католиков как хранителей усыпальницы в храме Гроба Господня, половины часовни Голгофы, Камня Помазания, а также грота Рождества в соборе в Вифлееме. По существу, они вновь становились хозяевами и распорядителями главных священных алтарей.

В 1719 г. францисканцы одержали еще одну серьезную победу над греками. Исполнилась их мечта, осуществления которой они добивались в течение двадцати лет. Специальным фирманом «хранителям Святой Земли» было даровано разрешение самостоятельно, без участия других христианских конфессий, осуществить реставрационные работы в храме Гроба Господня. В обмен на это Порта выторговала у европейцев освобождение 150 турецких пленных, захваченных в предыдущих войнах.[211] В своем письме, направленном Святому престолу по завершении работ, французский посланник в Стамбуле триумфально сообщал, что храм Гроба Господня стал еще более красивым и прочным, чем прежде, и, что очень важно, греки не имеют к этому никакого отношения.

В первой половине XVIII столетия французская политика, направленная на сохранение целостности Османской империи как важного фактора европейского равновесия, обеспечила беспрецедентное усиление позиций Франции на Востоке. В новом франко-турецком договоре 1740 г. подтверждались протекционистские права Франции в отношении католиков на территории Османской империи. В статье 33 особо подчеркивалось, что за францисканцами сохраняются все преимущества в святых местах в Иерусалиме, которыми они пользовались с давних пор.[212] Казалось, что латинская церковь надолго и незыблемо закрепилась в качестве хранителя главных христианских святынь.

В середине XVIII в. католики сохраняли за собой весомые позиции в Палестине. По свидетельству немецкого путешественника Карстена Нибура, побывавшего на Святой Земле в 1766 г., католический патриарх Иерусалима почитался там более всех других христианских священнослужителей, и посетить Иерусалим можно было только лишь с его разрешения. Когда Нибур, высадившись в Яффе, обратился за помощью сначала к известному проводнику из восточных христиан, а затем к местному кади, все они посоветовали ему заручиться поддержкой францисканских монахов для путешествия в Иерусалим. Монахи, конечно, потребовали за свои услуги щедрых пожертвований на церковь, и протестанту Нибуру пришлось смириться с католической опекой.[213]

Верховенство латинян в святых местах вызывало бурное негодование у местного православного населения Иерусалима, гораздо более многочисленного, чем католическое сообщество. На Пасху 1757 г., когда францисканские монахи стали сооружать перед часовней Кувуклия свой алтарь для торжественного богослужения, украшая его богатыми дарами, полученными из различных европейских стран, в храм ворвалась толпа греков, подстрекаемых православными монахами. Они пытались учинить расправу над забаррикадировавшимися в своих кельях братьями-францисканцами. В Стамбул греческие иерархи направили крайне тенденциозный доклад об этом инциденте, уличая католиков в «скрытой враждебности» османским властям.

Тот год стал переломным в истории святых мест. Турки, опасаясь волнений среди православного населения империи, поспешили специальным фирманом урезать права католиков в святых местах, возвратив во владение Греческой церкви храм Рождества в Вифлееме, гробницу Пресвятой Девы Марии близ Масличной горы и закрепив за обеими конфессиями равные права в храме Гроба Господня. Некоторые источники утверждают, что принятие фирмана 1757 г. не обошлось без вмешательства всесильного великого визиря Рагиб-паши, который якобы получил от греков взятку, эквивалентную полумиллиону долларов.[214] Французскому послу графу де Вержену, пытавшемуся опротестовать принятое решение, великий визирь ответил: «Эти места принадлежат султану, и он отдает их, кому захочет; возможно, они и находились всегда в руках франков, но сегодня Его Величество желает, чтобы они принадлежали грекам».[215]

Однако этим конфликт из-за святых мест не был преодолен. И по сей день католическая церковь не оставила надежд вернуть себе преобладающие позиции в главных святынях христианства. Но ценность фирмана 1757 г. заключалась в том, что он послужил основой для установления своеобразных правил раздела храма Гроба Господня и других священных мест между основными христианскими конфессиями, к которым в Иерусалиме помимо православных греков и католиков относятся армяне. Закрепленное в фирмане 1757 г. разделение прав, подтвержденное в дальнейшем турецким фирманом от февраля 1852 г., получило название статус-кво святых мест. До сегодняшнего дня это единственные письменные документы, на основании которых управляются и функционируют главные христианские храмы. Ни британские власти подмандатной Палестины, ни иорданцы, ни израильское правительство, под чьей юрисдикцией последовательно оказывались святые места в XX в., не решились отменить турецкие фирманы или внести в них изменения.

В 1808 г. в храме Гроба Господня произошел большой пожар, который нанес непоправимый ущерб той части церкви, где находилась часовня — усыпальница Кувуклия. Было ли это случайностью или намеренным поджогом, неизвестно. Расследований никто не проводил. Однако ходило много слухов о том, что пожар случился по вине пьяных греческих монахов, которые пытались тушить его коньяком. Русский путешественник Николай Васильевич Берг, побывавший в Иерусалиме в 50-х годах XIX столетия, сообщал о многочисленных версиях этого события, которые ему довелось услышать от враждующих между собой латинян, греков и армян. Каждая из сторон обвиняла соперников в намеренном поджоге храма с целью захвата в нем контрольных позиций в ходе его реконструкции.[216]

Православным грекам удалось фактически монополизировать восстановительные работы благодаря собранным гигантским суммам как для подкупа турецких чиновников, выдававших разрешения на реконструкцию христианских храмов, так и на само строительство. По разным оценкам, затраты составляли от 3,5 до 4,5 млн. рублей. В 1817 г. правительство Александра I выделило Иерусалимскому патриарху небольшую сумму (25 тыс. рублей) для покрытия оставшихся долгов.[217] Греческая церковь собственными силами отремонтировала купол ротонды, фактически заново была возведена часовня Кувуклия над Святой могилой. Благодаря этому статус греков как хранителей главной христианской святыни должен был бы упрочиться, но в 1811 г. католики добились передачи им права владения на Кувуклию. Только в 1817 г. греки восстановили утраченные позиции, в том числе и с помощью русской дипломатии. С 1829 г. окончательно установился существующий до сих пор порядок совместного владения храмом трех главных христианских общин: православной, католической и армянской.

В результате этой последней перестройки храм окончательно приобрел те странно дисгармоничные черты, которые до сих пор приводят в недоумение искушенных путешественников, знакомых с европейскими образцами высокой религиозной архитектуры. Помимо того что новые постройки уступали по искусности исполнения предыдущим вариантам, греки перегородили внутреннее пространство храма двумя стенами на севере и на юге. Православные амбиции были удовлетворены созданием внутри храма отдельного православного придела, именуемого Кафоликон. Но стройность средневековой конструкции, в которой свет из купола, возведенного крестоносцами, смешивался со светом из купола византийской ротонды, буквально заливая все пространство, была безвозвратно утрачена.

Искаженный перестройкой внешний вид величайшей христианской святыни глубоко разочаровывал многих путешественников в XIX в. Н. В. Берг писал: «Взгляните вверх, окиньте взором стены под куполом и немного ниже: если вы даже не архитектор (который сразу, при входе, озадачен уже варварским разрушением гармонии во всех частях), вы все-таки заметите несимметрическое расположение окон, нишей; присутствие каких-то странных балкончиков с железными решетками, непостижимых отверстий, галерей, чего не видывали и во сне люди, приглашенные царем Константином воздвигнуть базилику над Гробом Господним».[218] К сожалению, этот текст можно с полным основанием включить в любой современный путеводитель по храму Гроба Господня, поскольку в нем очень точно отражено то состояние величайшего из христианских соборов, в которое его привела многовековая борьба между церквами. Кажется, что в самой архитектуре главной святыни христианства запечатлелся внутренний диссонанс, проистекающий от древнего разделения христианской веры на восточную и западную.

С середины XVIII в. влияние католических держав в пределах Османской империи начало ослабевать. Новые гуманистические ценности, привнесенные в жизнь европейских народов эпохой Просвещения, размывали присущий Средневековью религиозный фанатизм. Снизился интерес общества к святым местам, резко уменьшился приток паломников из западноевропейских стран в Святую Землю. Правители, занятые внутриевропейскими распрями, перестали проявлять былое рвение в защите западнохристианской церкви в Палестине. В то же время на ближневосточную арену выступил новый могущественный игрок, превратившийся в серьезнейшего соперника уже начинающей слабеть державы Османов.

Москва, провозгласившая себя духовной наследницей Византии, с давних пор имела связи с восточным христианством. В XVI–XVII вв. патриархи Иерусалима и Антиохии играли важную роль в становлении Русской церкви. Они были частыми гостями московских царей, принимали участие в важных церковных событиях на Руси. Уже упоминавшаяся деятельность Иерусалимского патриарха Досифея, пытавшегося вовлечь петровскую Россию в борьбу за святые места, показала Москве, что между вопросами религиозного свойства и политикой на Востоке имеется тесная связь. Но на этих ранних этапах Россия ограничивалась главным образом финансовой поддержкой родственной Греко-православной церкви на Востоке, предоставляя восточным иерархам возможность пользоваться внушительными пожертвованиями русских прихожан на святые места.

В Екатерининскую эпоху Российская империя, преследовавшая со времен Петра I стратегическую цель утверждения своих позиций на Черном море, начала активно теснить турок на Балканах, в черноморском районе и в Восточном Средиземноморье. В ходе русско-турецкой войны 1768–1774 г. впервые русский флот был переброшен из Кронштадта в Средиземное море с задачей оказать помощь любым антитурецким выступлениям на территории Османской империи. В октябре 1773 г. русские моряки высадились в Бейруте, поддерживая борьбу друзов против османского правления. Друзский предводитель эмир Юсуф Шибаб в порыве благодарности даже пожелал принять российское подданство и предложил Екатерине II установить русский протекторат над Ливаном. Но после заключения мира с Турцией эта просьба была отклонена.

Русские военные победы вынудили Стамбул согласиться на мирный договор, закреплявший за Россией ряд территориальных и политических преимуществ. В Кучук-Кайнарджийском мирном договоре, подписанном в июле 1774 г., Турция обязалась обеспечить «твердую защиту христианскому закону и церквам оного». Одновременно за Россией закреплялось право делать представления турецкому правительству в пользу воздвигнутой в Константинополе русской церкви и служащих в ней.[219] Толкование этих статей могло иметь расширительный характер, то есть впервые в истории перед Россией открывались возможности предъявлять Порте дальнейшие требования по защите своих единоверцев в Османской империи. Особо оговаривалось право всех русских подданных как духовного, так и светского звания на свободное посещение Иерусалима и других святых мест. Кучук-Кайнарджийский договор послужил важной отправной точкой для выдвижения Россией в дальнейшем претензий на особую роль покровителя православных христиан на территории Османской империи.


Глава VIII
Новые времена

«Возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нем, все любящие его! Возрадуйтесь с ним радостью, все сетовавшие о нем…»

Книга пророка Исаии, Гл. 66:10

В самом конце XVIII в. в Палестину вновь вторглись европейские войска, впервые со времен крестоносцев. В феврале 1799 г. 13-тысячная французская армия во главе с молодым генералом Наполеоном Бонапартом двинулась из Египта в Сирию и нанесла поражение османским войскам в Газе и Яффе. Наполеон в свои неполные тридцать лет уже имел за плечами ряд блестящих побед в Европе, но лавры Александра Великого, отправившегося на завоевание Востока также в 30-летнем возрасте, не давали ему покоя. Генерал мечтал о воссоздании великой империи древнего полководца от Египта до Инда. Он говорил своим приближенным, что только на Востоке можно добиться истинной славы и величия.

Романтическое честолюбие удачливого генерала подкреплялось и сугубо практическими внешнеполитическими задачами. Французское правительство — Директория намеривалась восстановить позиции Франции на Востоке, рассматривая это как одно из необходимых условий борьбы с Англией. Овладение Египтом, а затем Восточным Средиземноморьем позволило бы установить безраздельное французское господство во всем Средиземном море и нанесло бы сокрушительный удар по Великобритании — заклятому врагу революционной Франции.

Однако именно на Востоке удача впервые отвернулась от будущего императора Франции. Сначала английский адмирал Нельсон наголову разбил его флот при Абукире, отрезав французской армии путь на родину. В восставшем против французских завоевателей Египте силы экспедиционного корпуса Бонапарта быстро истощались. Тем не менее, он принял решение прорываться на север, через Палестину и Сирию в Малую Азию.

18 марта 1799 г. французские войска подошли к стенам Акко — старинной прибрежной крепости на севере Палестины, которая когда-то служила последним оплотом крестоносцев на Святой Земле. Наполеон считал, что у форта Акко должна решиться судьба Востока: за ним открывался путь на Дамаск, Алеппо и, наконец, Константинополь. В дальнейшие планы «нового Александра Македонского» входил разгром Османской империи и создание вместо нее великой восточной империи. Так он надеялся увековечить свое имя в истории.

Надо заметить, что Наполеон, как в свое время и его кумир Александр Великий, не стремился завоевать Иерусалим. Святой город, расположенный вдали от коммуникационных путей, доведенный алчными и корыстолюбивыми османскими правителями до полной нищеты и разорения не представлял стратегического интереса для полководца, грезившего о мировом господстве. И все же, разбив свой лагерь в Рамле, в 25 км от Иерусалима, Наполеон не мог не испытать притягательного воздействия города-легенды, овеянного тысячелетиями славы.

В середине апреля у горы Фавор Бонапарт одержал победу над турецкими войсками, присланными из Дамаска в помощь осажденному Акко. Теперь он не сомневался, что в ближайшее время его ожидает триумфальный вход в Иерусалим. Там он собирался расположить свою штаб-квартиру и уже оттуда, из города Давида, обратиться с воззванием к евреям. Подтверждением этому служит сообщение, опубликованное во французской газете «Монитор» 22 мая 1799 г.: «Бонапарт издал воззвание, в котором он предлагает всем евреям Азии и Африки стать под наши знамена, чтобы восстановить древний Иерусалим».[220]

Депеша с Ближнего Востока добиралась до французской столицы более месяца. Ко времени ее публикации французы уже потерпели поражение в Палестине, осада Акко была снята, и французская армия отступала в Египет. Наполеон так и не побывал в Иерусалиме.

Среди многочисленных документов, сохранившихся от египетской экспедиции Наполеона, до недавнего времени были известны только воззвание к египетскому народу, а также обращение к арабам Палестины. Никакого воззвания к евреям, или «воззвания из Иерусалима», как его называют некоторые историки, никто никогда не видел. Видимо, текст был уничтожен после провала осады Акко. Лишь в 1940 г. в архиве одной венской семьи еврейского происхождения, предки которой входили в окружение Наполеона во время египетского похода, была найдена рукописная запись на немецком языке, отражавшая содержание загадочного воззвания к евреям.[221]

Бонапарт, рассчитывая на безусловную победу в Палестине, искал союзников. Как и в воззвании к египтянам, в котором он призывал их восстать против мамлюкского правления и изображал себя другом и покровителем ислама, так и в обращении к евреям он созывал их под свои знамена, обещая помощь и поддержку французской нации в деле возвращения исторического наследия и защиты от посягательств пришлых завоевателей. Он объявлял евреев законными наследниками Палестины и обещал восстановить их Древнее царство Иерусалимское. Конечно, подобные заявления были ничем иным, как демагогической уловкой талантливого политического лицедея, которым в любой ситуации оставался Наполеон. И все же, если найденная в Вене рукопись не фальшивка, то она представляет собой исторический документ, в котором европейская держава впервые признает право еврейского народа на воссоздание еврейского государства в Палестине.

Наполеон в свойственном эпохе и лично ему высокопарно-величественном стиле от имени Франции заверял евреев в готовности поддержать требования в восстановлении их гражданских и политических прав как нации, равной с другими нациями, а также право отправлять культ Яхве в соответствии со своей религией. Так что, окажись Наполеон победителем в своем походе на Восток, возможно, еврейское государство могло бы отмечать сегодня уже свой двухсотлетний юбилей.

Но он проиграл. Французская армия не смогла преодолеть сопротивление защитников Акко, на помощь которым с моря пришли английские корабли. Измотанные болезнями и голодом французы вместо триумфального похода на Иерусалим вынуждены были повернуть в обратный путь на Египет. Поражение под Акко всю жизнь терзало Наполеона как самая большая неудача. По свидетельству его брата Люсьена, даже в свой звездный час при Аустерлице он якобы пробормотал с сожалением: «Я проиграл свою судьбу в Сент-Жан д'Акр»[222]

Наполеоновская экспедиция способствовала возрождению интереса европейцев к Востоку, опять, как когда-то в Средние века, путешествия в восточные страны стали входить в моду. В XIX в. к Святой Земле и Святому городу проявляли интерес многие европейские ученые, писатели, художники, а также путешественники из России и даже Америки. Европейские монархи и принцы, политические и религиозные деятели — все стремились увидеть святые места. Многие из них вели дневники, записывали свои впечатления и различные сведения, почерпнутые во время путешествия, делали зарисовки, поэтому об Иерусалиме этого времени до нас дошло гораздо больше деталей, чем из любой предыдущей эпохи.

Палестина представала перед ними заброшенной, разоренной страной. С описанием Марка Твена, побывавшего в этих краях в конце 60-х годов XIX в., пожалуй, согласились бы многие иностранцы, которые не поддались предрассудкам и пристрастиям обычного паломника. В своей книге «Простаки за границей» он писал: «Чем дальше мы ехали, тем яростнее пекло солнце, и окрест расстилалась все более каменистая, голая, мрачная и угрюмая местность… Нигде ни травинки, ни кустика. Даже оливы и кактусы, верные друзья бесплодной земли, почти вывелись в этом краю. На свете не сыщешь пейзажа тоскливей и безрадостней, чем тот, что окружает Иерусалим»[223]

Правда, панорама Иерусалима, открывавшаяся при подъезде к городу, покоряла многих. Английский миссионер У. Джоует так описывал в 1823 г. свои первые впечатления: «…В беспорядочном скоплении куполов, которые венчают крыши монастырей, церквей и домов и придают этому заброшенному городу даже своеобразное великолепие, нет ничего более прекрасного, чем купол, занимающий место Соломонова храма…В молчаливом восторге я разглядывал все, и особенно привлекательны были элегантные пропорции, блестящий золотой полумесяц и чудесный зелено-голубой цвет мечети Омара».[224]

Однако за стенами Иерусалима приезжих ждало большое разочарование. Вместо величественного и роскошного города, знакомого по ветхозаветным и евангельским сюжетам, путешественники из дальних северных стран, уже познавшие первые радости технического прогресса, попадали в грязный, обшарпанный городишко. Улочки в нем были такими узкими, что, по наблюдениям Марка Твена, кошки без труда перепрыгивали с подоконника одного дома на подоконник другого, стоящего через улицу.

«Дома в Иерусалиме… похожи на тюремные камеры или гробницы. При виде этих каменных домов на фоне пейзажа из камней может возникнуть мысль, уж не кладбище ли это с полуразрушенными могильниками посреди пустыни! В самом городе ничто не возместит вам блеклости окрестностей. Вы блуждаете по маленьким, немощеным улицам, то убегающим вверх, то падающим вниз по неровной поверхности, вы бредете в тучах пыли или по разбросанным булыжникам…На улицах пустынно, никого нет у ворот города, лишь изредка проскользнет в тени крестьянин, пряча под одеждой плоды своего труда в страхе, что их отнимут солдаты…»[225] Это отрывок из путевых заметок одного из известнейших писателей Франции начала XIX в. Ф. Шатобриана, который к тому же был активным политическим деятелем и в 1822 г., в период реставрации Бурбонов стал министром иностранных дел. Его книга «Путь из Парижа в Иерусалим», вышедшая в 1811 г., пользовалась большой популярностью и отличалась достоверной и детальнейшей информацией о палестинском быте. Он одним из последних описал храм Гроба Господня до пожара 1808 г.

Тема заброшенности, запустения в Иерусалиме особенно бросается в глаза в заметках всех путешественников первой половины XIX в. Мрачные, полуразрушенные улицы и грязные, нищие базары оживлялись только в период больших христианских праздников, особенно на Пасху, когда в Святой город съезжались паломники. В остальное время численность его населения не превышала 8—10 тыс. человек, хотя эти цифры весьма приблизительны и неточны, так как вплоть до 1922 г. в Иерусалиме официально не проводилась перепись населения.

Очень удивляло европейцев отсутствие в Иерусалиме элементарных признаков цивилизации. С наступлением темноты, а темнеет на Ближнем Востоке довольно рано, жизнь в городе, казалось, прекращалась. Ворота запирались, и запоздалых путешественников могли пропустить в город только за немалую мзду. Ни один из известных к тому времени способов освещения улиц — газовые, масляные, парафиновые фонари или просто факелы — в Иерусалиме не применялся. Поэтому ночью можно было передвигаться, только имея проводника с фонарем. К тому же любой, кто появлялся на улице восточного города ночью без фонаря, мог быть арестован как вор. Европейцам, вспоминавшим о блеске вечерних Лондона и Парижа, ночной Иерусалим казался городом мертвых.

Ничто не вызывало большего возмущения приезжих, чем тотальная антисанитария и грязь, царившие на иерусалимских улицах. «Путешественник вынужден пробираться между разбросанных камней, грязи и нечистот, размышляя с горечью и сожалением, как деградировал Святой город». «Иерусалим не оставляет никаких других впечатлений, кроме грязи, разрухи, нищеты, деградации… Все улицы до самого входа в Святой Гроб — это источники заразы».[226] Эти и многие другие свидетельства плачевного санитарного состояния города, которыми пестрят записки очевидцев, говорят о том, что старинные дренажные системы Иерусалима пришли в полную негодность. В лучшем случае мусор собирали и сваливали прямо в долины под стенами города, но в основном всевозможные отбросы человеческой жизнедеятельности и трупы животных оставались гнить на узеньких улицах. В записках одного из русских путешественников упоминается даже труп верблюда, на который он наткнулся, бродя по городу. Нетрудно себе представить, какую атмосферу создавали все эти гниющие нечистоты в местности, где в течение семи месяцев в году вообще не бывает дождей и нещадно палит солнце. Над Иерусалимом стоял смрад.

Мало того, Иерусалим превратился в один из самых опасных для здоровья человека городов на Востоке. Нищета, голод, антисанитария способствовали частому возникновению эпидемий таких страшных болезней, как чума и холера. Ежегодно осенью начинался сезон лихорадки, которой заболевало более четверти населения. Одним из основных источников заразы являлась вода.

Когда-то в древнем Иерусалиме существовала разветвленная система водоснабжения с использованием акведуков и бассейнов. Однако со временем они разрушались, и османские власти не находили нужным выделять средства на их восстановление. На протяжении XIX в., как и в предыдущие столетия, главными водохранилищами в городе служили цистерны — огромные каменные резервуары, в которых собиралась и хранилась дождевая вода. Часть из них принадлежала частным лицам, другие находились в общественном пользовании. При правильном содержании цистерн вода в них должна была сохраняться чистой и свежей на протяжении длительного времени. Но в условиях Иерусалима в воду попадали нечистоты, и к концу лета она неизбежно становилась источником всевозможной заразы.

Тем не менее, до конца турецкого правления Иерусалим не знал современной водопроводной системы. Один из первых исследователей и топографов Иерусалима итальянский инженер Э. Пьеротти, живший и работавший в Палестине с 1854 г. по 1860 г, насчитал в городе 992 цистерны. С началом строительства нового Иерусалима за пределами стен Старого города их количество значительно возросло. Турецкая администрация придавала такое большое значение этому источнику водоснабжения, что своим указом запретила выдачу разрешений на строительство домов, если параллельно во дворе не сооружалась цистерна. К началу английского правления в Палестине (1922 г.), по сведениям городских инженерных служб, в городе насчитывалось 7300 цистерн общей емкостью 445 тыс. куб. м.[227]

Одна из таких цистерн, по причудливым законам иерусалимской архитектуры, сохранилась на крыше самого храма Гроба Господня, где с незапамятных времен ютятся в жалких, облупившихся кельях коптские и эфиопские монахи. Сегодня это вместилище для воды, которое называют цистерной Елены, стало исторической достопримечательностью и даже приносит некоторый доход взявшим ее под свою опеку коптам. Опустив в кружку коптского сторожа горсть монет, с чувством глубокой заинтересованности туристы лезут по скользким ступеням узкой шахты приобщаться к очередному историческому диву. Внизу, в похожем на пещеру зале, находится огромный резервуар, заполненный мутноватой зеленой водой. В середине XIX в. его обследовал английский инженер Чарлз Вильсон — составитель первого подробного плана городской системы водоснабжения. Он установил, что цистерна имеет не менее 200 м в глубину и что дождевая вода стекает в нее с крыш и террас соседних домов. Хотя уже много десятилетий город имеет современную водопроводную сеть, в сезон дождей природа исправно продолжает наполнять водой сооружение предков, как будто напоминая о том, что вода на Ближнем Востоке остается первостепенным стратегическим ресурсом.

* * *

Как бы ни был далек Иерусалим от османской столицы, жизнь его всегда оставалась подчиненной тем экономическим, социальным, политическим закономерностям, которые действовали в масштабе всей империи. Само его бедственное положение являлось следствием крайне неэффективных, грабительских методов управления, практиковавшихся центральным турецким правительством. Империя разрушала себя изнутри своим архаичным государственным устройством, отсталой экономикой, задавленной феодальными пережитками. В начале XIX в. Европа уже не сомневалась в обреченности османского режима. «Разрушат эту империю не удары извне или изнутри; у нее прогнило сердце; гнездо коррупции — в самом правительстве», — писал в 1809 г. известный английский политический деятель Ч. Стрэтфорд.[228]

В этом «прогнившем королевстве» Иерусалим был отдан на произвол местных властей. Как и в более ранний период, в соответствии с официальным административным делением, он числился в Дамасском пашалыке. Но в начале XIX в. город фактически находился в подчинении могущественных правителей Акко, особенно укрепившихся после неудачной осады Наполеона. Аккский паша Абдалла (1818–1831 гг.) установил жесткий контроль над Иерусалимом, всячески подчеркивая свою приверженность мусульманским святыням. На самом деле, как писал российский консул в Бейруте К. М. Базили, не мечеть Омара прельщала Абдаллу, а христианские святыни, этот золотой рудник для мусульманских правителей.

Базили утверждал, что за право владения святыми местами только с одного греческого монастыря[229] паша получал тысячу мешков, то есть 500 тыс. пиастров в год, что соответствовало примерно 100 тыс. рублей серебром. Еще столько же расходовалось на подарки, на содержание верховного мусульманского правителя, когда он со своей свитой соизволял посещать Иерусалим. Около 500 мешков в год православные греки подносили влиятельным мусульманским кланам, чтобы избежать преследований. Злоупотребления мусульманских властей, превратившиеся в обыденные правила, распространялись и на паломников. При пересечении определенных местностей (например, в Яффе или на подходах к Иерусалиму), при входе в храм Гроба Господня или другие святыни они должны были платить специальные пошлины — так называемые каффары, составлявшие до 500 пиастров с одного паломника.[230] Кроме того, любой мусульманский чиновник — паша, мулла, муселим — мог произвольно оштрафовать иноверца, например, за драку или другое действительное или мнимое нарушение общественного порядка и положить деньги себе в карман. Не говоря уж о тех астрономических поборах, которые традиционно взимались за разрешение починить крышу или отреставрировать любое христианское здание.

Немусульманское население Иерусалима постоянно жило под угрозой введения очередных дискриминационных мер. Так, Абдалла-паша повелел всем христианским женщинам носить только черную одежду, а еврейским только красную. Христиане, как и евреи, в любой момент могли оказаться заложниками мусульман. Когда армия Наполеона вошла в пределы Палестины, около 2000 христианских монахов и паломников были заперты в качестве заложников в храме Гроба Господня. В случае победы Наполеона им грозила расправа со стороны мусульман. По всем городам Палестины, в том числе и в Иерусалиме, прокатилась волна антихристианских и антиеврейских погромов. В Иерусалим для наведения порядка даже был прислан отряд английских морских пехотинцев.

В 1821 г., когда до Иерусалима дошли вести об антитурецком восстании в Греции, нападению подвергся Греческий патриархат. К межрелигиозной вражде добавлялись внутриконфессиональные конфликты: различные христианские деноминации жили в состоянии позиционной войны, которая в любой момент могла перерасти в кровавые стычки; не было мира и между сефардскими и ашкеназийскими евреями. Город, в котором каждая из трех религий искала покоя и умиротворения, не знал мира и безопасности.

Крупные волнения потрясли Иерусалим в середине 20-х годов XIX в., когда в Палестине стали ощущаться плоды реформаторской деятельности султана Махмуда II. По сути своей реформы, направленные на реорганизацию государственного управления, армии, на упразднение ряда архаичных форм в системе землевладения, носили положительный характер. Но они были сопряжены со значительным увеличением налогового бремени для населения империи и к тому же урезали бесконтрольность местных властей, особенно в том, что касалось сбора податей.

В 1824 г. в Иерусалиме вспыхнуло восстание в связи с десятикратным повышением налогов, причем его возглавляла местная арабская знать. Восставшие изгнали из города османский гарнизон и все неарабское население и оказали стойкое сопротивление пришедшим из Акко войскам. Турецким властям пришлось снизить налоги и согласиться с тем, что впредь все городское управление будет состоять только из арабов. Историки отмечают, что восстание в Иерусалиме явилось одним из самых ранних проявлений арабского национального самосознания.

В этой связи необходимо отметить, что на протяжении всего периода османского господства турки практически не селились в Иерусалиме. За исключением присылаемых время от времени государственных чиновников и военного гарнизона, численность которого колебалась от 600 человек в обычное время до 1500 в периоды больших религиозных праздников, мусульманское население состояло из местных арабов, а также этнических арабов из стран Магриба, эфиопских, индийских мусульман и даже черкесов и татар. Арабский был основным языком повседневного общения, в то время как турецкий язык не использовался даже в официальном обиходе. По замечанию одного из первых исследователей палестинской жизни американца Э. Робинсона, в 40-х годах XIX в. правители Газы, Иерусалима и Хеврона не могли даже прочесть фирман паши, написанный по-турецки. Им приходилось прибегать к услугам переводчиков.[231]

На рубеже 30-х годов XIX в. Османская империя на несколько лет потеряла контроль над своими ближневосточными владениями — Сирией и Палестиной. Виновником опасного кризиса, поставившего Османскую державу на грань краха, являлся вассал султана, могущественный правитель Египта Мухаммед Али. Личность Мухаммеда Али, основателя династии, последним представителем которой был король Фарук, свергнутый в 1952 г., заслуживает особого внимания. По национальности он был албанцем, родившимся в небольшом македонском городе Кавалла. В 30-летнем возрасте его зачислили в военный отряд, направлявшийся по распоряжению Порты в Египет. Там он воевал с французами, а после их изгнания вступил в борьбу с мятежными мамлюкскими беями. В Египте Мухаммед Али проявил незаурядные способности и в военных сражениях, и на политическом поприще. Сначала он стал командиром всех албанских войск, находившихся в составе турецкой экспедиционной армии. Затем, приобретя большую популярность среди египтян, при всеобщем одобрении народа он был «избран» пашой. В 1805 г. султан Селим III был вынужден признать его египетским пашой.

В следующие десятилетия, управляя Египтом фактически как автономной провинцией, Мухаммед Али провел ряд реформ, направленных на ликвидацию средневековых пережитков в экономике страны, укрепление государственного аппарата, создание сильной армии и флота. Этот бывший торговец табаком, научившийся читать, когда ему было 45 лет, обладал удивительным здравомыслием, позволившим ему за короткий период превратить Египет в самую жизнеспособную часть Османской империи.

Египетский паша не раз приходил на помощь Стамбулу в тяжелых ситуациях. В 1811 г. он участвовал в войнах с ваххабитскими правителями Центральной Аравии, десять лет спустя его войска боролись с греческими повстанцами в Морее. В награду за свои услуги новый правитель Египта рассчитывал получить от Порты власть над Сирией и Палестиной. Однако, к его разочарованию, благодарность османских властей ограничилась островом Крит. Тогда Мухаммед Али решил завоевать силой то, что считал принадлежащим ему по праву.

В октябре 1831 г. египетские войска под командованием Ибрагим-паши, сына Мухаммеда Али, выступили в поход и, не встречая особого сопротивления, заняли Газу, Яффу, а затем осадили Акко. Иерусалим сдался огромной египетской армии 7 декабря 1831 г. К лету 1833 г. египтяне стали хозяевами всей Сирии и Палестины.

Египетское правление ознаменовалось важными преобразованиями во всех сферах жизни завоеванных провинций, и многие историки признают, что это время явилось поворотным пунктом в истории Иерусалима и всей Палестины. На завоеванных территориях Ибрагим-паша пошел по стопам своего отца, предприняв ряд мер по реформированию архаичной административной и судебной системы. В Иерусалиме был создан городской совет (меджлис). Большим новшеством стало участие в нем наряду с мусульманами представителей христиан. В компетенцию совета были переданы многие юридические вопросы, которые раньше решал единолично мулла.

Впервые за многие века османского господства египетские завоеватели предприняли меры по ограничению беспредельного произвола властей в отношении христианского и еврейского населения. Начало правления Ибрагим-паши в Иерусалиме ознаменовалось обнародованием следующего приказа: «В Иерусалиме есть храмы, монастыри и поклонения, к коим приходят все христианские и еврейские народы разных исповеданий из стран самых далеких… Справедливость требует, чтобы они были освобождены от всех налогов, которыми произвольно их облагали местные власти. А посему повелеваем, чтобы все налоги, взимаемые с монастырей и храмов всех христианских народов, пребывающих в Иерусалиме, как то: греков, франков, армян, коптов и других, равно и налоги старые и новые, платимые народом еврейским, были навсегда уничтожены».[232] Отменялись все подати в казну пашей и других мусульманских чиновников, а также каффары всех видов.

Ибрагим-паша грозно обещал рубить ту руку, которая посмеет брать деньги у паломников. Хитрые жители Иудейских гор все же нашли возможность обходить этот запрет. Не желая терять своего легкого заработка, они заставляли оказавшихся в их местах паломников бросать деньги на землю и поднимали их, когда те уже скрывались из виду.

Нашлась управа и на разбойничий род Абу Гош, уже много лет обиравший паломников на дороге из Яффы в Иерусалим. Ибрагим-паша назначил главе рода жалованье из казны, и его люди теперь охраняли подступы к Святому городу. Благодаря этим мерам в период египетского правления, по сведениям Базили, только число греков и армян, направлявшихся со всех турецких областей в Иерусалим, достигало 10 тыс. человек ежегодно. Кроме того, египтянам удалось обуздать бедуинов, имевших обыкновение устраивать налеты на монастыри и вымогать у них выкуп. Через много лет после изгнания египтян из Палестины русский литератор П. А. Вяземский, побывавший в Иерусалиме в 1850 г., записал рассказы христианского духовенства и мирян, с благодарностью вспоминавших о днях владычества Ибрагима.[233]

Конечно, политика египетских правителей в том, что касается религиозных меньшинств, в значительной степени диктовалась их желанием завоевать симпатии европейских держав, в поддержке которых они остро нуждались, встав на тропу войны против своего сюзерена в Стамбуле. Но все же принятые меры проложили путь для дальнейшей эмансипации иноверцев, что в следующие десятилетия стало одним из факторов превращения Палестины в более открытую, доступную для европейцев страну. Европейское влияние, а также привлечение европейского капитала для обустройства христианской и еврейской общин на Святой Земле сыграли важную роль в модернизации всей общественной и хозяйственной жизни страны.

Местная арабская знать не простила египтянам ущемления своих административных и финансовых прав. Исламское духовенство было возмущено их слишком большой веротерпимостью. Религиозные чувства иерусалимских мусульман особенно задело неслыханное доселе осквернение Омаровой мечети («Купол скалы»), в которую по особому распоряжению Ибрагима стали допускаться христиане. Иностранцам приходилось либо окружать себя кольцом солдат, либо, как русский путешественник А. Норов, переодеваться в восточные одежды, чтобы избежать гнева фанатичной толпы.

Сильным раздражающим фактором для всего мусульманского населения Сирии и Палестины являлись введенные Ибрагим-пашой рекрутские наборы, вырывавшие молодых, трудоспособных людей на многие годы, а иногда и навсегда из привычной для них среды. Преобразования, начатые завоевателями, нарушали традиционный, веками устоявшийся жизненный уклад всех слоев общества, поэтому против них поднялась вся страна. Одним из центров Палестинского восстания 1834 г. являлся Иерусалим. Небольшой египетский гарнизон из 600 человек не мог долго противостоять толпам крестьян, пришедших под стены города из Наблуса, Хеврона и других областей Иудеи. Восставшие проникали внутрь городских стен по заброшенным канализационным туннелям, и в конце концов иерусалимские мусульмане просто открыли им ворота. Египетский отряд с несколькими пушками укрылся в Цитадели, которая так и осталась неприступной для повстанцев.

Свою ярость против непрошенных реформаторов повстанцы выместили на иноверцах — иерусалимских христианах и евреях: в который уже раз в истории города невинные люди не знали, где укрыться от разбушевавшейся толпы.

Войскам Ибрагима, отброшенным повстанческой волной на средиземноморское побережье, понадобилось несколько месяцев, чтобы подавить крестьянский бунт. Жестокость, проявленная египетским пашой в отношении участников волнений и их предводителей, оставила в памяти жителей Палестины не меньший след, чем его добропорядочность в деле защиты христиан.

До 1840 г. египтяне успешно противостояли как местным волнениям в Сирии и Палестине, так и турецким попыткам восстановить свои права в обеих ближневосточных провинциях. Однако возникавшие у Османской империи проблемы не в первый раз за время ее существования обращали на себя пристальное внимание европейских держав. «Восточный кризис» 1839–1841 годов, порожденный военно-политическим противостоянием египетского паши и турецкого султана, превратился в объект всевозможных дипломатических комбинаций в большой игре европейских политиков. Вмешательство европейских держав и положило конец планам Мухаммеда Али закрепить за своими преемниками наследственные права на Сирию и Палестину.

Среди европейских стран самым опасным противником египетского паши являлась Великобритания, которая считала его главным препятствием для установления английского господства в Восточном Средиземноморье. Если в Константинополе англичане успешно продвигали свои интересы, оказывая эффективное давление на султана и его окружение, то Мухаммед Али был менее сговорчив. В своих антитурецких выступлениях он опирался на поддержку Франции, которая уже захватила прочные торговые позиции в Египте и в Сирии. Однако Лондон исходил из того, что для сохранения господства Англии на Востоке Сирия и Египет должны быть включены в сферу ее влияния. «Хозяйка Индии не может позволить Франции превратиться прямо или косвенно в хозяйку путей в Индию», — заявлял тогда глава Форин оффис знаменитый Г. Пальмерстон.[234]

Другим, еще более опасным, соперником англичане считали Россию. Царское правительство, единственное среди всех европейских держав, оказало Порте военную помощь в борьбе против Мухаммеда Али. По словам министра иностранных дел графа К. В. Нессельроде, Россия стремилась предотвратить переворот, «который повредил бы нашим интересам, приведя к падению слабой, но дружественной державы и заменив ее державой более сильной, которая под руководством Франции стала бы для нас источником тысяч затруднений».[235] Зимой 1833 г., когда многотысячный русский экспедиционный корпус высадился на азиатском берегу Босфора, Российская и Османская империи, непрестанно враждовавшие между собой, на короткое историческое мгновение оказались союзниками.

Подписанный Россией и Турцией в июле 1833 г. Ункяр-Искелесийский договор закреплял фактически оборонительный союз двух государств и закрывал черноморские проливы для военных флотов неприбрежных держав. При этом за Россией оставалось право военно-морского присутствия вблизи Константинополя «в случае, когда представятся обстоятельства». Договор, хотя и оказался недолговечным, впервые обеспечивал России выгодные контролирующие позиции за входом в Черное море.

Англичане, для которых вторжение России в Константинополь издавна было своего рода навязчивым национальным кошмаром, восприняли русско-турецкое сближение как опасный симптом. В Лондоне развернулась интенсивная антирусская кампания, в которой участвовали и пресса, и оппозиционные правительству парламентарии. В течение следующих нескольких лет дипломатия Г. Пальмерстона была сконцентрирована на том, чтобы переломить ситуацию в пользу англичан, добиться внешнеполитической переориентации Порты и в конце концов превратить ее в форпост против России.

В решении Восточного кризиса Англии удалось взять на себя ведущую роль и выбить почву из-под ног своих главных соперников на Ближнем Востоке. В соответствии с Лондонской конвенцией об урегулировании турецко-египетского конфликта, подписанной в июле 1840 г. Австрией, Великобританией, Пруссией и Россией, а затем и Турцией, русские теряли ряд преимуществ в том, что касалось черноморских проливов. Франция вообще была исключена из европейского «концерта» и на время очутилась в полнейшей изоляции.

Оказавшись хозяйкой положения, Великобритания взяла на себя инициативу и в военных делах. В помощь султану против Мухаммеда Али она направила осенью 1840 г. полуторатысячный морской десант в Бейрут. Командующим турецкой армией в Сирии был назначен английский протеже генерал Иохмус. Сами турецкие военные признавали, что своими успехами в антиегипетской кампании 1840 г. турецкая армия была обязана служившим в ней европейским, преимущественно английским, офицерам.

Однако возросшая боеспособность армии султана была не главной причиной сокрушительного поражения Ибрагим-паши в Сирии и Палестине. Не менее значительную роль в разгроме египтян, потерявших в этом последнем отступлении половину своей 75-тысячной армии, сыграла тотальная враждебность населения, подогреваемая и поддерживаемая внешними силами. Англичане, например, снабдили восставших против Ибрагима сирийцев 30 тыс. винтовок.

Этот экскурс в историю Восточного кризиса 1839–1840 гг. и связанных с ним маневров европейской дипломатии не случаен. Он дает представление о том, почему египетское вторжение в ближневосточные провинции султана явилось прологом для включения Палестины в большую европейскую политику. А это, в свою очередь, кардинально меняло судьбу Иерусалима. Христианские державы, озабоченные дележом ближневосточного пирога, вновь вспомнили о Священной истории библейского города, которая теперь служила удобным предлогом для их проникновения в самую глубь Османской империи. Как образно выразился один из английских путешественников того времени, «следы Авраама пролегают там, где теперь проходит самая короткая дорога в Индию».[236]

В XIX в. библейская история, святые места очень явственно вплетаются в канву большой европейской политики, хотя и не становясь ее краеугольным камнем, как во времена Крестовых походов. Никто больше не собирается отвоевывать Гроб Господень у мусульман, но каждая держава «европейского концерта», включая Россию, не прочь использовать высокие духовные мотивы в своих сугубо прагматических, земных целях.

Не только европейские дипломаты и политики вновь открывали для себя ценность Святой Земли. В Великобритании в начале XIX в. получило широкое распространение направление протестантизма, которое исповедовало идею возвращения обращенных в христианство евреев на их историческую родину. Приверженцы этого течения свято верили, что вслед за переселением обращенных евреев в Палестину должно исполниться библейское пророчество о втором пришествии Христа и наступлении его тысячелетнего царства на земле. Созданное английскими евангелистами в 1808 г. Лондонское общество по распространению христианства среди евреев пользовалось влиянием в высших сферах политического истэблишмента. В первой половине XIX в. к его деятельности имели отношение члены королевской семьи, в его рядах числились маркизы и графы, виконты и высшие иерархи Англиканской церкви.

К 1850 г. Общество создало 32 миссии от Лондона до Иерусалима, в которых состояло 78 миссионеров. Правда, результаты их трудов были довольно скудные. За тридцать лет евангелистам удалось обратить в христианство 207 евреев в Лондоне. На Ближнем Востоке дела шли еще хуже: в Багдаде, где проживало 10 тыс. евреев и работало 3 миссионера, в христианство перешло 2 еврея, в Смирне с полуторатысячным еврейским населением не было ни одного обращенного, что и привело к закрытию миссии.

Несмотря на столь незначительные успехи, пыл сторонников этого религиозного течения не ослабевал. Одним из наиболее активных его приверженцев являлся представитель известной английской аристократической фамилии лорд А. Эшли, граф Шефтсбери. В то время, как лорд Г. Пальмерстон занимался разработкой хитроумных дипломатических ходов для нейтрализации успехов соперников, лорд Эшли строил планы возрождения государства Израиль под эгидой Англиканской церкви.

Эшли и его соратники находили отклик у тех, кто творил и проводил в жизнь британскую политику. Он хорошо знал Пальмерстона, нередко беседовал с ним о палестинских делах. Не без влияния английских евангелистов в заключенное с Портой в 1838 г. торговое соглашение был внесен пункт об открытии британского консульства в Иерусалиме. В 1839 г. Форин оффис направил в Иерусалим своего первого консула У. Т. Янга. Британскому консулу было вменено в обязанность опекать еврейское население Палестины. Пальмерстон полагал, что укрепившаяся на своей древней земле еврейская община может стать важной опорой британского влияния в Османской империи и способствовать сохранению ее целостности.

Назначением британского консула была открыта важная страница в истории Святого города. В течение следующих пятнадцати лет в нем появились консульства Франции, Пруссии, России и Австрии, которые сыграли большую роль в развитии экономики, образования, медицины в городе. При их непосредственном участии Иерусалим стал превращаться из захолустного восточного поселения, в котором едва теплилась жизнь, в город с европейскими постройками и современными бытовыми удобствами.

В сентябре 1841 г. благодаря совместным усилиям английских и немецких евангелистов британский парламент принял специальный билль об учреждении в Иерусалиме протестантского епископата. Первым епископом был назначен преподобный доктор Александр, еврей, обращенный в протестантизм, преподаватель иврита и арабского языка в элитном английском колледже. Церемонию его посвящения проводил сам архиепископ Кентерберийский в присутствии высокопоставленных служителей Англиканской церкви и известных английских политических деятелей, в том числе У. Гладстона. Лорд Эшли добился, чтобы новый епископ был отправлен в Иерусалим на правительственном пароходе, что придавало его миссии общенациональное звучание.

Под нажимом английского посла в Константинополе турецкие власти дали разрешение на строительство в Иерусалиме первой протестантской церкви. Церковь Христа вблизи английского консульства у Яффских ворот строилась несколько лет и была освящена в январе 1849 г. Она стала одним из первых храмов, положивших начало новому расцвету христианского строительства в Святом городе после длительного периода мусульманских запретов и гонений. С колокольни этой церкви впервые за десятилетия вновь зазвучал колокольный звон, прежде запрещенный мусульманскими властями.

В мае 1843 г. первые три еврея прошли в протестантской церкви обряд крещения. В еврейской общине Иерусалима деятельность английских миссионеров, обещавших евреям безопасность и благосостояние в случае их перехода в христианство, вызывала немалую панику. Однако эти опасения были преждевременными. Английский путешественник Э. Варбертон, посетивший епископа Александра в 1844 г., обнаружил в церкви 10 прихожан, 8 из которых были обращенными евреями, а 2 — туристами. «Какой еврей осмелится предать веру отцов на Сионской горе», — сказал тогда Варбертону один местный раввин.[237] В Англии, видимо, такие деликатные соображения никому не приходили в голову.

В связи с Восточным кризисом 1839–1840 гг. вопрос об ущемленном положении христиан в Османской империи оказался в фокусе европейской политики. Перед османскими властями встала задача проведения реформ в стране, не дожидаясь вмешательства в свои внутренние дела извне. В ноябре 1839 г. в знаменитом реформаторском декрете, известном под именем Гюльханейский хат-и-шериф, султан провозгласил равенство всех своих подданных независимо от их национальности и вероисповедания. Но спущенная сверху, из столицы, эмансипация неверных встретила яростное сопротивление мусульман на местном уровне. Христиане и их святые места по-прежнему не были избавлены от произвола и вымогательства паши, кади и прочих местных должностных лиц.

Прусский кайзер Фридрих Вильгельм IV выдвинул тогда проект первого в истории международного соглашения о святых местах в Иерусалиме, Вифлееме и Назарете. В нем предлагалось обеспечить экстерриториальность проживавшего в них христианского населения, не нарушая территориального статуса самих городов как части Османской империи. Каждая из христианских общин — католическая, православная, протестантская — выводилась из-под юрисдикции султана и ставилась под контроль так называемых резидентов, назначаемых соответственно Австрией и Францией, Россией, Англией и Пруссией. Святые места в трех городах также переходили во владение пяти христианских держав.

Главной противницей этого плана выступила Россия, для которой сохранение Палестины под контролем слабого Константинополя казалось предпочтительнее, чем передача даже небольшой ее части под управление европейских держав. Министр иностранных дел Нессельроде не без оснований полагал, что «братская любовь» к восточным христианам, вдруг обуявшая европейских партнеров, имеет не столько религиозные, сколько сугубо политические истоки. Россия в защите православных на Святой Земле предполагала идти уже проторенными путями, лавируя в константинопольских коридорах власти.

Странная это была политика. С одной стороны, обер-прокурор Синода Н. А. Протасов направил в 1841 г. записку царю, в которой указывал на необходимость усилить поддержку Греческого патриархата в Иерусалиме и предпринять меры для улучшения условий жизни русских паломников в Святом городе. Вслед за этим Министерство иностранных дел во главе с К. В. Нессельроде составило «всеподданнейший доклад» для Николая I, в котором бедственное положение восточного христианства связывалось не только с мусульманским владычеством, но и с чрезвычайно усилившимся прозелетизмом католиков и протестантов, а также с недостатком средств у греческого духовенства противостоять ему.

С другой стороны, признавая необходимость «присутствия в Иерусалиме благонадежной образованной особы из российского духовенства»,[238] царское правительство очень опасалось, как бы европейские державы не заподозрили Россию в слишком больших притязаниях на Святую Землю. И это в то время, когда европейский натиск на Иерусалим осуществлялся вполне открыто и без всякого стеснения. Вслед за британским консульством в Иерусалиме в 1842 г. было открыто консульство Пруссии, в 1843 г. — консульства Франции и Сардинии, в 1849 г. — австрийское консульство. В 1847 г. Папа Пий IX восстановил Латинский патриархат в Иерусалиме и направил в Святой город своего представителя, хотя со времен изгнания крестоносцев эта должность имела сугубо титулярное значение в римской иерархии.

Надежды Николая I на решение Восточного вопроса в союзе с Великобританией в тот период заставляли Россию демонстрировать «сдержанность» в проникновении в Палестину. Но царь оказался весьма посредственным стратегом во внешней политике. Уже в скором времени русским пришлось дорого заплатить за этот просчет, когда была развязана Крымская война, обернувшаяся для России не только тяжелыми военными и политическими потерями, но и отставанием от европейских стран в развертывании своего присутствия на Святой Земле.

В 1843 г. российское правительство с очень большими предосторожностями, «негласно», в качестве «испытательной меры», направило в Иерусалим архимандрита Порфирия Успенского под видом паломника. Он был снабжен единственной инструкцией: установить на месте, что необходимо предпринять для поддержания православия в Палестине. Следовало дипломатично выяснить, как расходуются средства, выделяемые Россией в этих целях. Ведь Иерусалимской патриархии были переданы доходы с бессарабских и валашских земель, приобретенных Россией по Бухарестскому договору 1812 г. На протяжении нескольких десятилетий они являлись основным источником финансирования православной церкви в Иерусалиме.

Порфирий оказался из числа тех энтузиастов и бессребреников, на которых так часто зиждутся многие российские начинания. Пробыв более года в Сирии и Палестине и проведя много времени в Иерусалиме и его окрестностях, он представил правительству обстоятельный доклад о плачевном состоянии православия в Святой Земле, о том, что православное арабское население, разочарованное небрежением его интересами и коррупцией греческого духовенства, становилось легкой добычей католических и протестантских миссионеров. Главная рекомендация Порфирия Успенского относительно дальнейшей деятельности России на Святой Земле сводилась к учреждению в Иерусалиме пусть небольшого, но постоянного представительства Русской Православной Церкви, которое должно было способствовать улучшению отношений между арабским православным населением и Греческим патриархатом, а также обеспечивать помощь русским паломникам.

Предложение Порфирия хотя и нашло поддержку в Петербурге, и в 1847 г. высочайшим указом он был назначен главой первой Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, но в Святой Земле он должен был действовать исключительно как паломник, без какого-либо официального статуса и без соответствующих полномочий. Поставив перед ним такие необъятные задачи, как «преобразовать греческое духовенство» и «привлечь к православию и утвердить в оном те местные элементы, которые постоянно колеблются в своей вере под влиянием агентов разных исповеданий»,[239] царское правительство выделило архимандриту Успенскому более чем скромное содержание — всего 7 тыс. рублей ежегодно.

Несмотря на неблагоприятные условия, в которые был поставлен первый русский представитель, его пребывание в Иерусалиме в течение шести лет вышло далеко за рамки сугубо символической демонстрации русского присутствия. Используя зачастую свои личные средства, он сумел организовать обучение православных арабов в богословских и приходских школах на родном арабском языке, по его настоянию в типографии Греческой патриархии стали печататься религиозные книги на арабском языке. Хотя официально он не был уполномочен заниматься русскими паломниками, но и в этом деле он по собственной инициативе пытался улучшить тяжелые условия их быта. Фактически Порфирий Успенский в этот короткий период заложил основы той деятельности, которую российские представители широко развернули на Святой Земле уже во второй половине XIX в., после Крымской войны.

Об отношении же царского правительства к первому русскому представителю в Иерусалиме красноречиво свидетельствует такой факт: когда началась Крымская война и все российские подданные должны были покинуть территорию Османской империи, об архимандрите Порфирии просто забыли. Из Иерусалима ему помогали выбираться англичане.

Что касается дипломатического ведомства, то с 1839 г. Иерусалим находился в ведении российского консульства в Бейруте, куда оно было переведено из Яффы. В 40-х годах должность консула занимал К. М. Базили, один из выдающихся российских дипломатов того времени, чья судьба оказалась связанной с Ближним Востоком. Он наезжал в Иерусалим по большим христианским праздникам, особенно на Пасху, когда в городе оказывалось много русских паломников.

Однажды, на Пасху 1848 г. он сопровождал в Иерусалим Н. В. Гоголя, с которым был в дружеских отношениях со школьных лет. К сожалению, великий писатель посетил Палестину в пору глубокого душевного разлада. При встрече со святыми местами он не нашел в себе того горячего религиозного энтузиазма, на который так пламенно рассчитывал, отправляясь в далекое путешествие. Убогая будничная жизнь Иерусалима, да и всей Палестины была далека от тех величавых картин, которые он рисовал в своем воображении. Гоголь не любил вспоминать об этой поездке. Только в одном из писем друзьям он признался: «Скажу вам, что еще никогда не был я доволен состоянием сердца своего, как в Иерусалиме и подле Иерусалима. Только разве что больше увидел черствость свою и свое себялюбие — вот и весь результат».[240] Однако именно благодаря Базили знакомство Гоголя со Святой Землей было гораздо более всесторонним и, что немаловажно, более безопасным, чем у обычных паломников. Ведь русский консул слыл среди местного мусульманского населения «полновластным визирем великого падишаха» России.

Для других же паломников из России Базили мало что мог сделать, хотя и имел предписания от своего правительства оказывать им помощь, а также поддерживать дружеские отношения с Греческим патриархом и учреждениями православной церкви. Отсутствие материального обеспечения этих указаний, а также неблизкий тяжелый путь от Бейрута до Иерусалима препятствовали более активному участию российского консула в делах палестинского православия.

О неприоритетности Палестины в российских внешнеполитических планах в 40-х годах XIX в. говорит и такая деталь: правительство уполномочило Базили предложить представителям Великобритании осуществлять покровительство над колонией российских евреев, поселившихся в Палестине. Подобная щедрость русских совершенно изумила англичан, стремившихся взять под свое крыло как можно больше жителей Палестины.

Хотя английский консул Янг в донесениях своему правительству сообщал, что русские паломники часто говорят о том времени, когда Палестина «будет находиться под русским управлением»,[241] Россия не строила каких-либо конкретных планов овладения Святой Землей. В предстоявшем переделе наследия одряхлевшей Османской империи для России представляли интерес балканские и причерноморские провинции, а с Палестиной ее связывала, прежде всего, традиция, требовавшая поддержания образа Святой Руси — защитницы православных. Некоторые историки объясняют вялость российской политики в Палестине в период до Крымской войны и тем, что российский министр иностранных дел, а затем и канцлер империи К. В. Нессельроде — выходец из немецкой протестантской семьи — не испытывал страстного благоговения перед святыми местами, столь характерного для православной натуры.[242]

Распри между католиками и православными из-за святых мест в Иерусалиме и Вифлееме сыграли роковую роль в развязывании одной из самых тяжелых для России войн, в результате которой она утратила целый ряд своих позиций и в Европе и на Востоке. Не будем здесь вдаваться в подробности всех сложных перипетий европейской политики, приведших к Крымской войне. На самом деле борьба за святые места, конечно, была лишь видимой частью айсберга, в подводном основании которого скрывались гораздо более серьезные политические, экономические, территориальные проблемы, приведшие к столкновению России с Турцией и ставшими ее союзниками Англией и Францией. Этой войне посвящены многочисленные основательные труды как в русской, так и в зарубежной историографии.

И тем не менее, Крымская война вошла в историю как война из-за «ключей от Вифлеемского храма». Войной из-за монашеских ссор в Иерусалиме называл ее академик Е. В. Тарле, посвятивший Крымской войне свое двухтомное исследование. Американский историк Б. Тачман писала, что конфликт из-за святых мест, приведший к Крымской войне, был одной из самых нелепых в истории причин начала войны.

Впоследствии через несколько лет после окончания войны и сам Наполеон III отзывался обо всей проблеме со святыми местами как о «глупой затее» (une affaire sotte). Но в 1850 г. дело представлялось французской стороне совсем в ином свете: установленный за два года до этого режим Луи Наполеона нуждался в наглядном подтверждении своей силы. Успехи в восточных делах должны были сыскать ему не только симпатии французского народа, но и поддержку католического духовенства.

В Палестине не прекращались вылазки греков против католиков вплоть до похищения в 1847 г. из священного грота в Вифлеемском храме, считающегося местом Рождества Христова, серебряной звезды с надписью на латыни. Французский посол в Константинополе потребовал от турок в мае 1850 г. восстановления всех прав францисканцев на святые места в соответствии с капитуляциями 1740 г. Турки, привыкшие извлекать из христианских распрей собственную политическую корысть, готовы были благосклонно отнестись к этим требованиям и пересмотреть статус-кво 1757 г., но в защиту православных вмешалась Россия. Порте была направлено послание за подписью самого Николая I с угрозой разрыва дипломатических отношений в случае удовлетворения французских претензий.

В конце концов в феврале 1852 г. султан издал очередной фирман касательно христианских святых мест, в котором фактически подтверждался их статус, существовавший с 1757 г. В то же время небольшие уступки были сделаны и латинской церкви: в Вифлеемский храм была возвращена католическая серебряная звезда, а в Иерусалиме в торжественной обстановке католическому епископу были переданы ключи от храма Гроба Господня и храма Рождества. Стараниями французской консульской службы в Иерусалиме эти мероприятия были обставлены с многозначительной пышностью, чтобы подчеркнуть одержанную Францией «победу».

В Петербурге действия Франции вызвали жесткую реакцию. После того как Николай I убедился, что его мечта о «полюбовном разделе» Турции в союзе с Англией является абсолютной химерой, он решил, что настало время заставить европейские державы и Порту признать не только особую роль России в Иерусалиме и Вифлееме, но и ее особые права в защите всего христианского населения на территории Османской империи. Причем эти права предполагалось закрепить в специальном договоре между императором и султаном, что фактически открывало России возможность прямого вмешательства во внутренние дела соседа.

Ни сами турки, ни имевшие собственные виды на дальнейшую судьбу Османской империи англичане и французы не могли допустить, чтобы под протекторат России попало 12–14 млн. османских христиан. Формальным поводом к войне и послужил отказ Порты, поддерживаемой и поощряемой Лондоном и Парижем, принять российские требования. Таким образом, спор о святых местах, имевший сугубо локальное значение, перерос в крупный международный конфликт.

По завершении Крымской войны на Парижском мирном конгрессе в 1856 г. стало совершенно очевидно, что вопрос о положении восточных христиан и о святых местах являлся второстепенной темой для европейских дипломатов. Он интересовал европейские державы лишь с точки зрения ограничения российских претензий на роль покровителя христианского населения Османской империи и святых мест христианства. Не слишком настойчивые попытки русского представителя графа Орлова включить пункт о защите прав христиан в качестве обязывающего Турцию международного решения в окончательный текст мирного договора не имели успеха.

В Парижском трактате содержалось только упоминание о Хартии реформ для Османской империи (хатт-и-хумаюн, февраль 1856 г.), в которой султан даровал своим подданным свободный и равный статус практически во всех областях общественной жизни независимо от их религии, национальности и языка. В статье IX трактата до сведения держав доводилось, что таким образом «утверждаются великодушные намерения его [султана] касательно христианского народонаселения…».[243] Никаких положений, обязывающих Турцию выполнять провозглашенные намерения, в Парижском трактате не содержалось. Державы приняли на себя обязательства не вмешиваться по этому поводу во внутренние дела Османской империи, что отсекало поползновения Российской империи взять под свою опеку единоверцев.

* * *

События первой половины XIX в. — египетское вторжение, повышение интереса великих держав к Святой Земле, реформаторские устремления стамбульских властей — медленно, но неотвратимо преображали иерусалимскую действительность. Теперь, когда возродилось внимание христиан к Иерусалиму, турки также вспомнили о его особом значении. В самый разгар Крымской войны в 1854 г. Иерусалимский район получил статус независимой провинции. Иерусалимский паша отныне напрямую подчинялся Константинополю. Но сохранявшаяся практика частой смены городских правителей делала пашу временщиком, которого мало заботили условия жизни в городе и его безопасность.

Приходившие из центра реформаторские указы, направленные на эмансипацию иноверцев, наталкивались на стену глухого, яростного сопротивления местного мусульманского чиновничества. Тем не менее, появившиеся еще в пору египетского нашествия первые ростки городского самоуправления с участием представителей всех конфессий, с развитием турецких реформ постепенно укоренялись на иерусалимской почве. Документальные свидетельства говорят о том, что в 60-х годах XIX в. при иерусалимском паше существовал городской совет (меджлис), в состав которого помимо должностных мусульманских лиц входило 8 выборных членов: 4 мусульманина, избиравшихся по жребию среди самых знатных семей; 3 христианина, выбиравшихся монастырями; 1 еврей, назначавшийся главой еврейской общины.

В 1863 г. в Иерусалиме, раньше чем во многих других городах Османской империи, был создан первый муниципальный совет (baladiyya al-quds). Его члены избирались раз в четыре года мужским населением, имевшим турецкое подданство, при соблюдении соответствующего возрастного и имущественного ценза. Мэр назначался пашой и, как правило, являлся представителем одного из влиятельных арабских кланов Иерусалима. К концу столетия иерусалимский муниципалитет играл довольно активную роль в благоустройстве города, обеспечении медицинских услуг, создании первых городских музеев и театров.

Конечно, мусульманские власти беззастенчиво манипулировали новыми городскими органами. Мусульмане играли в них первую скрипку, а запуганные, веками унижаемые иноверцы даже не пытались им противоречить. Британский консул Дж. Финн, служивший в Иерусалиме в 40—50-х годах XIX в., писал, что христиане, «будучи избраны в члены гражданского совета, не отваживались вполне осуществлять свои привилегии и отказывать, например, в своей подписи под явно фальшивыми документами. Они робко присаживались в нижней части дивана (помещение совета), благодарные и за тот скудный почет, какой им был оказан».[244] Городское самоуправление с участием представителей всех конфессий так и осталось в османском Иерусалиме лишь замыслом, но не реальной действительностью.

Процесс эмансипации христианства в Иерусалиме шел медленно, враждебность мусульман, прикрытая тонким слоем навязанных из столицы нововведений, прорывалась наружу при каждом удобном случае. Антихристианские инциденты в Иерусалиме и во всей Палестине усилились во время Крымской войны, которую мусульманские массы воспринимали как новую религиозную войну между исламом и христианством. После Крымской войны на волне одержанных Турцией в коалиции с Англией и Францией побед, как писал в своих донесениях консул Финн, «магометанская дерзость расцвела пышным цветом». Причем мусульмане с одинаковой яростью громили как жилища английских, французских и прусских агентов, так и Греческую церковь и дома греческих священников, как это было, например, во время антихристианских беспорядков в Наблусе в 1856 г. В Воззвании иерусалимских протестантов, направленном по этому поводу османским властям, указывалось, что решимость всего мусульманского населения противостоять осуществлению эдикта о равенстве всех вероисповеданий очевидна и что необходимо своевременно карать виновных, чтобы избежать повторения подобных бесчинств в будущем.[245] Но поскольку судебная система по-прежнему оставалась в руках мусульман, зачинщики оскорбительных и насильственных действий против христиан и евреев, как правило, оставались безнаказанными.

И все же в середине XIX в. немусульманские жители Иерусалима чувствовали себя в большей безопасности, чем их предки в начале века. Сказывались и реформаторские веяния, исходившие от центральных властей, и покровительство обосновавшихся в городе западных консульств. Мусульманские чиновники больше не смели вторгаться в христианские дома, требуя пищи, крова и денег. Больше не допускались неурочные произвольные денежные поборы. Каждый встречный мусульманин не мог теперь столкнуть христианина с лучшей части дороги в сточную канаву с грозным криком: «Обойди меня слева, собака!». Христианам больше не запрещалось ездить верхом на лошади и носить одежду ярких цветов.

* * *

В результате всех турецких преобразований начиная с 40-х годов XIX в. был открыт более свободный доступ в Иерусалим для немусульман. Иностранцы чувствовали себя теперь более уверенно перед лицом мусульманских властей. К тому же на страже их интересов стояли консульства европейских стран. Особые отношения с Англией и Францией принуждали турок делать определенные «реверансы» в сторону своих христианских союзников.

В 1856 г., после Крымской войны, был окончательно снят запрет на посещение иноверцами мусульманских святынь в Иерусалиме. Правда, для прохода на Храмовую гору каждый раз необходимо было получать у паши специальный фирман — разрешение, а также вносить значительную плату, и этот порядок сохранялся до конца турецкого владычества в Палестине. Но если учесть, что еще несколько десятилетий назад иноверец, обнаруженный слугами Аллаха на священной горе, мог поплатиться за это головой, то прогресс веротерпимости был налицо.

Первыми знатными гостями из Европы стали принц Леопольд, будущий бельгийский король, и герцог и герцогиня Брабантские, посетившие мусульманские мечети на Храмовой горе в 1855 г. В этом же году там побывал сэр Мозес Монтефиори, английский финансист еврейского происхождения, фигура чрезвычайно важная для Иерусалима XIX в., так как именно он являлся идеологом расселения евреев в новых кварталах за пределами Старого города, финансировавшим их строительство. В 1855 г. он совершал уже свой четвертый визит в Иерусалим. Как истинный иудей, он боялся осквернить своими ногами священное место, на котором стоял древнееврейский храм, и поэтому был отнесен на Храмовую гору на специальных носилках.

Во время этих визитов свирепых североафриканских стражей, охранявших мечети, запирали в резиденции паши, чтобы они не набросились на посетителей. Ведь у мусульман существовало поверие, что если христианин войдет в священную мечеть, то Аллах вынужден будет выполнить любую его просьбу, а они не сомневались, что первая же молитва неверного будет направлена на подрыв религии пророка.

Надо сказать, что и в наши дни Храмовая гора остается самой закрытой иерусалимской святыней. Любой человек в любое время может подойти к Стене Плача, не нарушая, естественно, спокойствия и не оскорбляя религиозных чувств тех, кто около нее молится. Открыт и свободен доступ в храм Гроба Господня независимо от того, идут ли в нем службы или нет. На Храмовую гору немусульманин может пройти только в строго отведенные часы, когда там нет молитв. Для того чтобы полюбоваться несравненным великолепием внутреннего убранства «Купола скалы» и увидеть легендарный «камень основания», посетить необъятный, перегороженный лесом колонн зал мечети Аль-Акса, нужно выложить определенную сумму, не меньшую, чем за посещение Лувра. Возможно, что такой подход мусульман является продолжением османской традиции, когда иноверцев заставляли оплачивать каждый свой шаг на Святой Земле и требовали бакшиш (выкуп) на каждом углу.

С открытием в начале 50-х годов XIX в. пароходного сообщения между европейскими портами Триестом, Марселем, Одессой и ближневосточными Константинополем, Александрией, Бейрутом, Яффой в Палестине начинает развиваться туризм в его современном понимании. В Иерусалиме расцветает гостиничный бизнес: уже в середине XIX в. несколько небольших гостиниц оказывали вполне сносные, на взгляд европейцев, услуги. К началу следующего века иерусалимские гостиницы одновременно могли обслуживать несколько тысяч приезжих.

В 60—70-х годах XIX в. появились первые путеводители по Палестине, в том числе и знаменитый Бедекер. Изданный впервые в 1876 г., он содержал помимо описания достопримечательностей массу полезных бытовых советов. Например о том, что отправляясь в путешествие, необходимо заказать своему портному особенно прочно сшитый костюм, так как починка одежды и пришивание пуговиц стоят на Востоке очень дорого. Бедекер советовал также захватить с собой как можно больше мелких монет, поскольку бумажные деньги незнакомы местным жителям и обычно в ходу у них турецкие, французские, английские, австрийские и русские монеты.

По разным оценкам, число ежегодно прибывавших на Святую Землю путешественников колеблется от 8000 до 20 000.[246] К концу столетия эти цифры возрастают в несколько раз: только в связи с визитом в Иерусалим в 1898 г. немецкого кайзера Вильгельма II ожидалось прибытие более 3000 туристов. Эти люди, зачастую движимые не только религиозными мотивами, тратили в Палестине немалые деньги: им приходилось нанимать драгоманов — переводчиков и гидов, сопровождавших их в течение всего путешествия, они покупали сувениры и оставляли щедрые пожертвования в святых местах. По некоторым подсчетам, в середине 40-х годов XIX в. паломничество приносило Греко-православной церкви до 900 тыс. пиастров в год, Армянской — 600 тыс. пиастров. С притоком туристов из Западной Европы в более поздние годы эти цифры значительно возросли.

С развитием туризма и паломничества встал вопрос об улучшении дорожного сообщения, в том числе между портовой Яффой и Иерусалимом. Турки практически ничего не строили ни в Иерусалиме, ни в его окрестностях с тех пор как при Сулеймане Великолепном были возведены городские стены. На дорогу между средиземноморским побережьем и Иерусалимом, которую современный водитель преодолевает по автотрассе Айялон за 40 минут, путешественник в середине XIX столетия затрачивал 12–14 часов. Обычно путники в середине дня выезжали из Яффы в Рамле — город примерно на полпути до Иерусалима — и оставались там на ночевку. На заре следующего дня они отправлялись дальше и за полдень добирались до Святого города. Те кто побогаче, нанимали лошадей или мулов, проводников и носильщиков, бедняки шли пешком, в лучшем случае погрузив свои пожитки на ослов.

С середины 50-х годов XIX в. европейцы начали разрабатывать всевозможные планы улучшения сообщения между Яффой и Иерусалимом, однако было непросто добиться разрешения османских властей на их реализацию. Один из представителей местной знати с присущей арабам витиеватостью объяснял консулу Финну: «Иерусалим теперь стал драгоценностью, за которой с жадностью устремляются все европейцы; зачем же мы будем облегчать им путь к кладу, за которым они охотятся?».[247]

И все же здравый смысл и технический прогресс победили: прибыли, которые сулил приток иностранцев со всего мира, перевесили изоляционизм местных властей. В 1867 г. по указу султана Абдул-Азиза была начата прокладка первой дороги Яффа — Иерусалим, на строительство которой в принудительном порядке сгоняли жителей всех окрестных арабских деревень. Ее качество оставляло желать много лучшего, часто в сезон дождей она вообще становилась непроходимой, ее без конца ремонтировали, но все же это была дорога с мостами и водоотводами, по которой уже можно было проехать в экипаже. Одним из первых это далеко не самое комфортабельное путешествие совершил в 1869 г. австрийский император Франц Иосиф I, к визиту которого как будто и было приурочено открытие движения по новой дороге.

Европейцы не могли удержаться от насмешливо-ироничного тона, описывая эти достижения цивилизации в Палестине: «Мы едем в одном из легких, но прочных экипажей виктория, какой только можно найти в стране. Он запряжен двумя или тремя вызывающими сочувствие, но необыкновенно жилистыми арабскими жеребцами, на козлах кучер, смахивающий на бандита, внутри три пассажира. Ветхость, доведенная до предела — все, что можно сказать об этом средстве передвижения, но все приспособлено к путешествию по стране. Перетершиеся постромки, укрепленные веревкой, кажется, неминуемо лопнут и благодаря этому экипаж будет спасен, если лошади поскользнутся над пропастью. Колеса настолько неустойчивы, что, похоже, ближайший бугорок положит конец их пригодности… Виктория, без сомнения, самый подходящий экипаж; его низкая посадка и отсутствие дверей позволяет выпрыгнуть из него и спастись в любой момент, даже в случае аварии»[248]

Наконец в 1892 г. между Яффой и Иерусалимом начала функционировать железнодорожная ветка благодаря усилиям французских концессионеров, собравших необходимый капитал для ее строительства. Поезд ходил раз в день, и теперь путешествие занимало всего три с половиной — четыре часа. До 60 % дохода железнодорожная компания получала от перевозок туристов и паломников. Электрифицированный потомок этих первых поездов до сих пор ежедневно отправляется с тель-авивского вокзала в Иерусалим, хотя его вагоны почти пусты. Поезд не выдерживает конкуренции с автобусным и автомобильным сообщением, и израильские власти сохраняют эту железнодорожную ветку скорее как историческую достопримечательность, чем как практическую необходимость.

Иван Алексеевич Бунин, путешествовавший по Палестине в 1907 г., именно этим путем добирался из Яффы в Иерусалим и довольно подробно описал свои впечатления от дороги. С одной стороны, всевозможные детали ландшафта, увиденные из окна коротенького поезда, напоминали ему хорошо знакомые библейские сюжеты, с другой — поражала убогость, невозделанность страны, изобилующей развалинами всевозможных эпох. Первые мысли по прибытии в Иерусалим не отличались возвышенностью: «Новый, но какой-то захолустный вокзал из серого камня… дрожь пробегает по телу при выходе из жаркого вагона. Не дрожь ли горького разочарования?». Осмотр Иерусалима и других святых мест не прибавили оптимизма великому писателю: «Жизнь совершила огромный круг, создала на этой земле великие царства и, разрушив, истребив их, вернулась к первобытной нищете и простоте…».[249]

Это написано в начале XX в. К тому времени в Иерусалиме уже несколько десятилетий шло бурное строительство, город далеко шагнул за пределы средневековых стен, и новые кварталы интенсивно развивались. Однако за такой короткий период времени трудно было преодолеть нищету и разруху, в которую погрузилась Палестина за несколько веков турецкого владычества. И все же те кто знали Иерусалим в начале XIX в., а затем побывали в нем в 50—60-х годах, отмечали большие перемены. Американский археолог Эдвард Робинсон, сравнивая Иерусалим 1838 г. и 1852 г., писал: «В Иерусалиме идет процесс разрушения старых домов и замены их на новые, что в какой-то степени напоминает мне Нью-Йорк. Улицы стали более оживленными, больше занятых людей, больше движения, деловитости»[250]

Религиозный мотив был главным, преобладающим в развитии Иерусалима, как и в более ранние периоды его истории. Христианство, возвращавшееся в город, отмечало восстановление своих позиций строительством новых церквей и монастырей, приютов для паломников и религиозных школ. Особенностью строительства в Старом городе являлось внедрение христианских построек в Мусульманский квартал.

Впервые само разделение Старого города на кварталы в их современном варианте — Мусульманский, Христианский, Еврейский, Армянский — появилось в обиходе в начале XIX в. и было, видимо, привнесено иностранцами по аналогии с кварталами европейских городов. Как уже говорилось в предыдущих главах, по северному и западному периметру Храмовой горы располагался густо застроенный Мусульманский квартал. На его улице, начинающейся от Львиных ворот, с которой традиционно связывался Крестный путь, еще в начале века не было ни одной значительной христианской постройки. Русский писатель и дипломат А. Н. Муравьев, побывавший в Иерусалиме в 1830 г. и оставивший весьма подробное описание иерусалимских святых мест, даже не упоминает среди них Скорбный путь.

Виа Долороза с теми девятью «остановками», перед которыми без малейшего сомнения в их исторической достоверности распевают псалмы современные паломники, начала принимать свой нынешний архитектурный облик в 40-х годах XIX в. Сначала напротив резиденции иерусалимского паши, которая в христианской традиции издавна ассоциировалась с дворцом Пилата, была реконструирована существовавшая со Средних веков церковь Бичевания, отмечавшая место, где Иисус якобы претерпел издевательства римских солдат.

Чуть дальше по этой же улице располагается построенная при крестоносцах и восстановленная французами после 1856 г. церковь Св. Анны, считающаяся местом рождества Богородицы. К концу 60-х годов на древних развалинах, примыкавших к уже известной нам арке Ecce Homo, преподобный отец Ратисбон, священник французского происхождения, построил монастырь Сестер Сиона. К концу века все 9 «станций» Скорбного пути, лежащие вне храма Гроба Господня, были отмечены церквами или часовнями, принадлежащими различным христианским деноминациям, в основном католического толка.

В это же время на почве непрекращавшегося соперничества между католиками и православными возникает такое сугубо иерусалимское явление, как дублирование святынь, благо в подземельях Святого города сохранилось столько гротов и пещер, что каждый на свое усмотрение мог связать их с тем или иным эпизодом Священной истории. Пещерка в крипте церкви Св. Анны, которую католики издавна чтили как место рождения Девы Марии, была продублирована православным домом Св. Богоотцов Иоакима и Анны — родителей Пресвятой Девы. Он находится почти у самых ворот, которые, по заверениям путеводителя для православных паломников, поэтому носят арабское название Баб-Ситти-Мариам, то есть ворота Пресвятой Девы. Из вестибюля обычного жилого дома любезный араб проводит вас по крутым ступенькам вниз, где в погребной сырости и мраке укажет на гротик — колыбель Богородицы, хранителем которого он состоит. Главное, не забыть оставить пожертвования на святое место, с которых, возможно, кормится вся семья этого человека.

Немного дальше по Виа Долороза, в здании, вплотную примыкающем к монастырю Сестер Сиона, с начала XX в. располагается так называемый Греческий преторий. Если католическая традиция размещает первые эпизоды Крестного пути — темницу Христа, бичевание, возложение Креста — на территории францисканского монастыря Бичевания, где находятся часовни Осуждения и Бичевания, то в Греческом претории греческие монахи покажут вам свою темницу, где римляне содержали Спасителя и казненных вместе с ним двух разбойников. На трех ярусах под землей можно увидеть углубления в скале с каменными скамьями и кольцами в стене для приковывания заключенных. Похоже, что на этом месте когда-то действительно была тюрьма, но ничто, кроме безграничной веры молящихся в устроенной здесь церкви во имя Страждущего Спасителя, не подтверждает связи между древними узилищами и евангельским рассказом.

Уже и в более ранние исторические периоды европейцы, побывавшие в Иерусалиме, не раз выражали сомнения относительно месторасположения главной христианской святыни — храма Гроба Господня. Их доводы основывались главным образом на том, что никому не известно, где проходила городская стена во времена Иисуса, да к тому же храм построен тремя веками позже тех событий, которым он посвящен, то есть отсутствует преемственность традиции, в какой-то мере обеспечивающей «надежность» святого места. Однако в предыдущие столетия никто не осмеливался искать в Иерусалиме альтернативную Голгофу. В самом конце XIX в. вне стен Старого города появляется не только «новое» место Распятия, но и так называемая Могила Сада, дублирующая саму усыпальницу в храме Гроба Господня.

«Автором» этих «открытий» был английский генерал Чарлз Дж. Гордон, которого многие историки неизменно включают в число самых популярных личностей Викторианской эпохи. Этот профессиональный военный, участвовавший в боях при Севастополе, подавлявший восстание тайпинов в Китае, за что получил прозвище Китаец, и погибший в 1884 г. в Хартуме при штурме города суданскими повстанцами, был весьма рьяным протестантом, к тому же явно питавшим склонность к религиозной мистике. В 1882 г. он прибыл в Иерусалим с твердым убеждением, что под крышей храма Гроба Господня собраны ложные святыни и что он призван найти истинную Голгофу.

Не обладая ни специальными историческими знаниями, ни практическим опытом в археологии генерал Гордон, по свидетельству очевидцев, проводил время на крыше протестантской миссии, осматривая округу, либо совершал длительные походы в окрестностях города. В результате, сверившись с английской военной картой, он с прямолинейностью вояки пришел к заключению, что по своим очертаниям иерусалимский ландшафт напоминает человеческий скелет, и это, с его точки зрения, было неслучайно.

Скелет символизировал собой жертву, отрицающую Старый Закон, то есть иудейскую религию. Головой этого воображаемого чудища Гордон считал небольшую возвышенность напротив Дамасских ворот, в которой при большом воображении можно разглядеть сходство с человеческим черепом. Это вполне соответствует названию Голгофа, пришедшему из арамейского языка и интерпретируемому как «место черепа». Гора издавна служила местом захоронений, как и многие другие прилегающие к Иерусалиму участки. Несколько пещер у ее подножия идентифицировались как могильники, относящиеся к иродианской эпохе. Одну из этих древних усыпальниц славный генерал и объявил новым Гробом Господним.

Видимо, «деяние» Гордона отвечало настроениям и потребностям верующих протестантов, для которых храм Гроба Господня с его восточным убранством и средневековой мистичностью всегда оставался чужим и чуждым. Англиканская церковь сразу же официально «утвердила» это «открытие». Правда, в дальнейшем она отмежевалась от него, и новое святое место до сих пор находится под опекой Общины Сада Гроба Господня, образовавшейся в Англии в 1894 г.

Могила Сада и храм Гроба Господня отражают два разных религиозно-эстетических подхода к почитанию святынь. Храм — это воплощение византийско-романского начала в христианстве. В его архитектурном образе как будто передана идея ничтожности человека перед величием искупительной жертвы Спасителя и непостижимостью тайны Воскресения Господня. Храм подавляет своей архитектурной тяжеловесностью и диспропорциональностью, своим древним кладбищенским мраком. В нем трудно ощутить светлую радость приобщения к благой вести о Воскресении Господнем. Скорее здесь дано почувствовать всю беспредельность Его одиночества, безнадежность ужаса перед лицом испытываемых мук.

В то же время, пугающая суровость храма создает настроение отрешенности от всего суетного и сиюминутного. Кажется, что в его пределах и часовнях даже нерелигиозному посетителю дано ощутить успокоение своей принадлежностью к историческому времени, своей причастностью к тому человеческому миру, который породил Иисуса, а потом на протяжении многих столетий поклонялся ему.

Совсем другие ощущения связаны с Могилой Сада. Здесь как будто материализовалось торжество практичной протестантской мысли над выспренной, окрашенной мистицизмом духовностью ее древних прародителей. Евангельский рассказ приобрел здесь незамысловато буквальное толкование. Раз сказано в Писании, что «на том месте, где Он распят, был сад, и в саду гроб новый…», то так тому и быть. Вокруг почитаемого протестантами Гроба Господня создан настоящий райский уголок с тенистыми зелеными аллеями и ухоженными клумбами экзотических цветов.

Над могилой-усыпальницей, выбитой в скале, располагаются ряды скамеек наподобие античного амфитеатра. Здесь проходят службы. Вход в пещеру-гробницу закрывает простая деревянная дверь, над которой с евангельской непосредственностью значится: «Его здесь нет. Он вознесся». А над головой голубеет знойное иерусалимское небо, а вокруг буйная зелень и многоцветие ближневосточной флоры. И никакой мученической мистики, никаких мрачных размышлений о величии и тщете принесенной Им жертвы. Здесь действительно, как призывает путеводитель, хочется сотворить простую молитву благодарности за Воскресение Господа нашего Иисуса Христа и за власть его избавить нас от страха смерти.

Простота и земная уютность протестантской святыни кажутся более гуманными, более близкими и понятными современному человеку. Но в этом Эдеме рассеивается атмосфера высокой торжественной углубленности и сосредоточенности, в которую попадаешь в храме Гроба Господня в Старом городе.

Могила Сада, или Голгофа Гордона, по сей день является курьезом среди иерусалимских святынь. Немногие из христиан знают о ее существовании, а протестанты, посещающие святые места, приходят в храм Гроба Господня так же как православные и католики.

«Открытие» генерала-дилетанта никогда не воспринималось всерьез специалистами — историками и археологами, которые с конца XIX в. вели углубленное изучение главного христианского храма. В результате этих исследований абсолютно точно доказано, что современный храм Гроба Господня располагается именно на том месте, где в IV в. при Константине Великом византийцы построили первые культовые сооружения, основываясь на евангельских эпизодах казни и погребения Иисуса из Назарета. Можно лишь строить предположения относительно более древних корней почитания этого места иерусалимскими первохристианами, но бесспорна непрерывная многовековая традиция размещения самых важных христианских святынь под сводами храма (подробнее см. в главах II и III).

Серьезные археологические работы начались в Иерусалиме в первой половине XIX в. Иерусалим, столетиями хранивший свои подземные тайны, нехотя расставался с ними. Для исследователей трудность состояла в том, что вести раскопки приходилось в живом, густонаселенном городе. В отличие от мертвых городов Египта и Месопотамии, где применялась технология послойного вскрытия культурных пластов разных эпох, Древний Иерусалим был спрятан под жилыми домами и торговыми рядами рынков, под мечетями и церквами.

Недаром одним из наиболее успешных исследователей подземного Иерусалима в этот ранний период был англичанин Чарлз Уоррен, профессиональный военный инженер. Его специальная подготовка позволила ему применить в раскопках на западном и южном склонах Храмовой горы в 1867 г. технологию вертикальных шахт и туннелей. Таким образом ему удалось добраться в некоторых местах до природной скальной породы, лежавшей на глубине 25 м под современным поверхностным уровнем, и обнаружить древние архитектурные остатки. Результаты работ Ч. Уоррена, описанные им в книге «Подземный Иерусалим»,[251] являлись основой для дальнейших исследований многих поколений археологов и историков и были дополнены уже в наше время раскопками израильского археолога Б. Мазара, проводившимися после 1967 г.

В деятельность первопроходцев палестинской археологии зачастую вмешивались межконфессиональная неприязнь и религиозные предрассудки. Католик Ф. де Солси, один из основоположников иерусалимской археологии, ставил под сомнение результаты изысканий ученых-протестантов. Православный К. М. Базили, рассказывая об археологических исследованиях американских протестантов Робинсона и Смита, язвительно замечал: «…эти господа-методисты могли, кажется, сделать лучшее употребление из своей учености, чем опровергать историческими софизмами предания о местностях»[252]

И все же, несмотря на все технические трудности и столкновение конфессиональных интересов, трудно переоценить результаты первого периода развития иерусалимской археологии. Из области мифов и преданий знание об Иерусалиме переходило в научную плоскость. Палестиноведение как более общая дисциплина, одним из подразделов которой являлось изучение истории и археологии Иерусалима, превращалось в научную отрасль. Большую роль в ее становлении сыграл основанный в 1865 г. в Англии Фонд палестинских исследований (Palestine Exploration Fund), общественно-научная организация, которая продолжает свою деятельность и в наши дни. Организаторы Фонда видели его задачу в воссоздании реальной истории Палестины, в выяснении соотношения действительности и вымысла в книгах Священного Писания. Главным принципом своей деятельности Фонд провозгласил исключительно научную основу всех полевых исследований и неучастие в каких-либо религиозных спорах. Интересен список первых доноров Фонда, в котором помимо Оксфордского и Кембриджского университетов, Комитета по развитию Сирии фигурируют также сама королева Виктория и Великая ложа свободных масонов. Идеи и формы деятельности английского Фонда частично послужили образцом для создателей Императорского православного палестинского общества, основанного в России в начале 80-х годов XIX в.

Первопроходцы научного изучения Иерусалима были людьми не робкого десятка: им приходилось работать в тяжелых условиях, зачастую не имея достаточных средств, постоянно подвергаясь нешуточной опасности со стороны враждебно настроенных мусульман. В награду за их усилия по раскрытию тайн Иерусалима целый ряд памятников Старого города теперь неразрывно связан с их именами.

У юго-западной оконечности Храмовой горы из стены явственно выступает несколько камней, которые называют «аркой Робинсона». Американский археолог Э. Робинсон, профессор библейской литературы в теологической семинарии Нью-Йорка, начал вести исследования на Святой Земле в 1838 г. В свой второй приезд в Иерусалим в 1852 г. он заметил, что недалеко от Стены Плача над поверхностью земли выступает несколько огромных камней. Произведенные раскопки привели его к выводу, что они являются основанием арочного пролета моста, который, видимо, перекрывал Тиропейонскую долину в период расцвета Иерусалима в конце I в. до н. э. В дальнейшем археологи уточнили, что «арка Робинсона», очевидно, была опорной конструкцией одного из выходов с Храмовой горы и поддерживала лестничный пролет, спускавшийся в долину. В этом месте под стеной в последние десятилетия израильские археологи проводили крупные археологические раскопки, и теперь «арка Робинсона» располагается высоко над уровнем земли. Внизу под ней вдоль стены будет воспроизведена древняя иерусалимская улица эпохи Ирода Великого как часть большого археологического музея, примыкающего к южной оконечности Храмовой горы.

По другую сторону от Стены Плача располагается так называемая «арка Вильсона» — остатки конструкции, похожей на описанную выше. Честь ее открытия принадлежала капитану британских инженерных войск Ч. Вильсону, который одним из первых производил в 60-х годах XIX в. всестороннее обследование Иерусалима по проекту Фонда палестинских исследований. Предположение о том, что его находка являлась частью моста, соединявшего Храмовую гору с жилыми районами Западного холма до разрушения Иерусалима римлянами, подтверждается и современными учеными.

Эти и другие археологические достопримечательности Иерусалима, носящие имена их первооткрывателей в XIX в., прочно вошли в обиход: ими пользуются в своих рассказах экскурсоводы, ими оперируют составители путеводителей и авторы научных работ. Благодарные потомки хранят память о тех, кто презрев тяготы и опасности, взял на себя труд начать рассказывать человечеству о реальной жизни и истории творцов Торы и Евангелий.

* * *

Примечательным явлением в развитии Иерусалима с середины XIX в. стало строительство новых районов за стенами Старого города. Впервые за всю свою историю город выходил за пределы средневековых укреплений и благодаря этому начинал приобретать современный облик. Расширению территориальных границ города способствовал интенсивный рост населения, начавшийся с середины столетия. В связи с расширением европейского присутствия, увеличением числа паломников и туристов в городе открывались новые экономические возможности, привлекавшие арабов-жителей отдаленных сельских местностей. Снятие мусульманскими властями существовавших со Средневековья ограничений численности еврейского населения способствовало переселению в Святой город евреев из других частей Османской империи и из Европы. Эти миграционные процессы обостряли жилищные и санитарные проблемы Старого города и выявляли его полную неприспособленность к такому значительному увеличению числа жителей.

Турецкие реформы 40—50-х годов XIX в. позволили приобретать землю и другую недвижимость всем гражданам Османской империи независимо от их вероисповедания. С 1867 г. был также снят существовавший до сих пор запрет на покупку земли иностранцами. Вследствие этих преобразований с 50-х годов вблизи Иерусалима стали возникать первые постройки, вокруг которых к концу XIX в. сложились новые городские кварталы.

Новый Иерусалим строился спонтанно и произвольно, общий план развития города появился только в XX в. после установления в Палестине британского мандата. Хотя в отличие от Старого города новые районы не были привязаны на местности к святыням той или иной религии, но особенность Иерусалима как места притяжения для верующих всех исповеданий и направлений отразилась и на характере возникавших за древними стенами построек.

Пионерами в освоении местности, прилегающей к Иерусалиму, стали английские и немецкие протестанты. Они позднее других христианских конфессий обосновались в Иерусалиме — только в 30-х годах XIX в. — и их активная миссионерская и строительная деятельность должны были, видимо, компенсировать отставание от католиков и православных, имевших богатые вековые традиции присутствия на Святой Земле. Первые больницы и школы для местного населения за стенами Старого города в 60—70-х годах XIX в. построили протестанты.

Уже не раз упоминавшийся британский консул Джеймс Финн, проведший в Иерусалиме около восемнадцати лет (1846–1863 гг.), в 1855 г. первым из иностранцев построил свою летнюю виллу на холме Тальбия, к юго-западу от Иерусалима. Финн и его жена, активные сторонники евангелизации евреев, считавшие необходимым привлекать их к сельскохозяйственному труду для преодоления царившей среди них нищеты и материальной зависимости от раввинов, примерно в это же время приобрели большой участок земли к северу от городской стены. Здесь под руководством англичан было создано большое комплексное хозяйство с садом, винодельческим производством, мыловаренным заводом, дававшее работу 60–70 рабочим-евреям. Вилла «Керем Аврахам» («Виноградник Авраама») до сих пор сохранилась под номером 24 на улице Овадия в Иерусалиме. Труды Финнов во благо еврейского возрождения на Святой Земле, правда, завершились печально. По окончании их работы в консульстве выяснилось, что за ними числятся большие долги, для покрытия которых они вынуждены были продать оба своих поместья.

В 60-х годах XIX в. в долине Рефаим к югу от Старого города появились первые немецкие колонисты — члены «Общества тамплиеров», эмигрировавшие по религиозным мотивам из южной Германии в Палестину. Основное строительство в немецкой колонии развернулось в 70-е годы XIX в., и к началу XX в. вблизи дороги, ведущей в Вифлеем, располагалось около 40 жилых домов и 37 общественных и коммерческих зданий, а численность колонистов составляла около 400 человек.[253]

С приходом к власти в Германии Гитлера немецкие тамплиеры оказались в числе его пламенных приверженцев. В Палестине внуки первых немецких поселенцев создали нацистскую партию. Во время войны английские власти интернировали всех немцев Палестины, и они были высланы из страны. Собственность бывших немецких колонистов затем перешла израильскому правительству. До сих пор на улице Эмек Рефаим в Иерусалиме эти дома легко узнать по характерным красным черепичным крышам, а весь квартал по-прежнему носит название Немецкая колония.

В начале 80-х годов XIX в. в Иерусалим прибыла из Чикаго группа христиан-пресвитериан во главе с четой Спаффордов, к которой позже присоединились шведские евангелисты. Они не ставили перед собой миссионерских задач и занимались главным образом благотворительной просветительской деятельностью. Организованная ими коммуна, чем-то напоминавшая по образу жизни хиппи или киббуцников, вызывала возмущенное порицание консервативных христиан. Американо-шведская община сначала арендовала, а затем выкупила дом богатого иерусалимского эффенди в арабском районе Шейх Джара к северу от Старого города, вокруг которого постепенно сложился квартал, известный и в современном Иерусалиме под названием Американская колония.

Большую роль в развитии Иерусалима как современного города, в строительстве и благоустройстве новых районов за пределами древней городской стены сыграла конкуренция между христианскими державами, стремление каждой из них занять как можно более заметное место в Святом городе. Россия по многим показателям, пожалуй, обошла своих соперников в этой борьбе.

В 1859 г. во время визита в Иерусалим Великого князя Константина была достигнута окончательная договоренность о приобретении Россией большого земельного участка, расположенного в 300 м от северо-западного угла стены Старого города, где обычно проводились парады османских войск. 30 августа 1860 г. в центре этого участка был заложен храм Святой Троицы, вокруг которого под руководством русского архитектора М. И. Авнигера стали возводиться дома для паломников, больница, здание Русской Духовной Миссии. Затраты на строительство составили миллион рублей: половина этой суммы была получена из царской казны, а 500 тыс. рублей составляли пожертвования русских православных на Святую Землю.

О миллионе, израсходованном на иерусалимское строительство, часто говорили и писали в те годы, и в народной молве он трансформировался в некий «царский миллион», якобы выделяемый ежегодно на нужды паломников. Русский литератор Н. В. Берг в своих записках о путешествии в Иерусалим рассказывал: «Разные старухи, услышав об этом в Иерусалиме, пронесли по всей России, а из России весть перебралась и в Сибирь. Народ ринулся массами получать каждый свою долю. Архиерей рассказывал нам, что один солдат пришел из Иркутска, с девятью рублями в кармане и просил помочь ему из того миллиона, который Царь отпускает на иерусалимских поклонников».[254] Поистине во все времена оставалась неистребимой наивная вера русского человека в «золотой дождь», который прольется на него из казенного «кармана».

Комплекс построек с величественным Троицким собором посредине называют в Иерусалиме Русским подворьем, а у местных арабов с давних пор этот район известен как «Мускубия», то есть «Московия». По завершении строительства там можно было разместить около тысячи паломников одновременно, но уже в скором времени этого оказалось недостаточно, так как к концу века на пасхальные праздники в Иерусалим стекалось до семи тысяч русских богомольцев. К началу XX в. к комплексу добавились поэтому новые постройки, получившие название в честь Святых Николая и Сергия. Иностранные путешественники писали, что огромное по своим размерам Русское подворье одновременно является и дворцом, и гостиницей, и крепостью. Его предназначение — поражать воображение жителей Востока и пилигримов и демонстрировать величие России[255] С подозрением относившиеся к любым русским начинаниям католики распространяли слухи, будто Россия построила вблизи Иерусалима казармы для своих солдат, которые в скором времени оккупируют Палестину.

Квартал Русского подворья в самом центре современного Иерусалима, к сожалению, сохранил только свое название, но не своего первоначального владельца. Только здание Русской Духовной Миссии и собор Святой Троицы официально являются российской собственностью, записанной на Московскую патриархию. Большинство построек теперь занято государственными службами Израиля, в том числе здесь находятся полицейский участок и тюрьма. Прекрасно сохранившееся здание Сергиевского подворья, на фасаде которого хорошо различима эмблема Российского императорского православного палестинского общества со словами из Книги пророка Исаии: «Не умолкну ради Сиона, и ради Иерусалима не успокоюсь», до сих пор остается предметом судебных разбирательств между израильским и российским правительствами. В настоящее время его стоимость вместе с земельным участком оценивается по меньшей мере в 50 млн. фунтов стерлингов.[256] В середине 90-х годов XX в. появился еще один претендент-наследник: принц Филипп Эдинбургский, муж английской королевы заявил о своих правах на это здание на основании родства с царской фамилией Романовых. В этой борьбе за наследство редко кто вспоминает о тех тысячах русских крестьян, чьи кровные копейки, собранные по захолустным российским приходам, и составили значительную часть взноса, пошедшего на строительство до сих пор украшающих Иерусалим зданий.

Русский «след» в Иерусалиме ощущался всегда, даже в те времена, когда после 1917 г. российское присутствие в Палестине было практически сведено к нулю. На вершине самой высокой в Иерусалиме Масличной горы, как маяк, видный со всех сторон, возвышается колокольня русского Вознесенского храма, которую местные жители называют «Русской свечой». Церковь и монастырь при ней были построены в 1885 г. великим энтузиастом и организатором многих российских начинаний в Святой Земле архимандритом Антонином (Капустиным). Царь прислал для церковной колокольни отлитый в России колокол, который весил не менее восьми тонн. В Яффе выяснилось, что нет никаких возможностей для транспортировки этого бронзового гиганта в Иерусалим. Тогда русские паломники буквально привязали себя веревками к колоколу и в течение нескольких дней с пением псалмов тащили его до Святого города. Пожалуй, в новой истории Иерусалима не найти второго такого примера вещественного воплощения паломнического обета.

Естественную красоту Масличной горы уже более ста лет гармонично дополняет стройное пятиглавие русской церкви Св. Марии Магдалины, которая, по общему признанию, является одним из самых прекрасных храмов Иерусалима. Храм построил Александр III со своими братьями и посвятил его своей матери императрице Марии Александровне. На его освящении в 1888 г. присутствовал великий князь Сергей Александрович со своей женой великой княгиней Елизаветой Федоровной. Пораженная изумительной панорамой Иерусалима, открывающейся из сада церкви, великая княгиня сказала тогда, что хотела бы быть похороненной в этом месте. Через много лет ее желание было выполнено: останки Елизаветы Федоровны, зверски убитой большевиками в городе Алапаевске в 1918 г., были вывезены из России отступающей армией Колчака, переправлены через Китай в Палестину и захоронены в крипте под церковью Св. Марии Магдалины в 1921 г. После ее канонизации в начале 80-х годов XX в. они хранятся в мраморной раке у церковного алтаря. Так Священная история Иерусалима, его святых мест переплетается с бурной и кровавой историей нашего Отечества.

Оба русских храма на Масличной горе и монастыри при них в настоящее время находятся во владении Русской православной церкви за рубежом, отделившейся от Русской Православной Церкви в послереволюционные годы. Паломников из России здесь до сих пор не привечают, а порой относятся к ним с откровенной враждебностью. С Русской Духовной Миссией, представляющей Московскую патриархию, они категорически отказываются поддерживать какие-либо отношения. Это еще один труднопреодолимый иерусалимский конфликт.

Грандиозные строительные проекты России в Иерусалиме пробуждали амбиции Франции, постоянно соперничавшей с ней за влияния в Святой Земле. Французы, вдохновленные Берлинским трактатом 1878 г., подтвердившим их право покровителя католиков в Палестине, в 80-х годах XIX в. начали наверстывать упущенное. На вершине холма неподалеку от Дамасских ворот Старого города в 1884 г. было развернуто строительство огромного монастырского комплекса Нотр-Дам, полностью завершившееся лишь через двадцать лет, в 1904 г. В начале XX в. это было самое большое и одно из самых красивых зданий в Иерусалиме. Теперь на фоне других зданий современного города оно не слишком выделяется своими размерами, но его отличительной чертой по-прежнему остается огромная статуя Мадонны, установленная на крыше центральной части.

В конце XIX в. — начале XX в. с переориентацией Османской империи на союз с Германией свою лепту в развитие нового Иерусалима вносят немцы. Причем их строительная деятельность также имела вполне определенный политический подтекст. Помпезный визит в Иерусалим кайзера Вильгельма II в 1898 г., о котором мы уже рассказывали в предыдущей главе, был официально приурочен к церемонии освящения лютеранской церкви Спасителя, построенной на площади Мюристан, буквально в нескольких десятках метров от входа в храм Гроба Господня. Кайзеру хотелось своим личным участием в открытии столь замечательного храма продемонстрировать освобождение немецкого протестантизма из-под влияния англичан. Укреплению национальных чувств среди немецких католиков должно было способствовать строительство аббатства Успения на очень престижном участке на Сионской горе, где, по преданию, отошла в мир иной Богородица. Земля была подарена Вильгельму султаном Абдель Хамидом в знак дружественного расположения к новому союзнику.

Самым показательным немецким проектом, исполнение которого мотивировалось прежде всего желанием утвердить свое присутствие в такой священной для всего человечества точке, как Иерусалим, стало строительство корпуса «Августа Виктория» на Масличной горе. Немцы предполагали разместить в этом здании ряд благотворительных организаций, в том числе больницу и приют для паломников. Но англичане считали его исключительно военным сооружением. Ходили даже слухи, что перед Первой мировой войной туда было завезено много оружия. Тяжеловесное строение в стиле немецкого средневекового замка, доминирующее над Восточным Иерусалимом, неизменно привлекает к себе взгляды туристов. Сегодня оно находится в собственности Всемирной лютеранской федерации, в нем располагается больница для палестинских арабов под управлением ООН.

В 70-х годах XIX в. за пределами Старого города стали появляться первые арабские дома. В основном это были загородные виллы богатых арабских семей, не отличавшиеся по своей архитектуре от европейских построек и отделанные с большой роскошью. Постепенно вокруг них складывались арабские районы, получавшие названия по имени известных владельцев центральной усадьбы — «квартал Хусейни», «квартал Нашашиби». В 1897 г. один из представителей клана Хусейни возвел великолепную виллу, в которой в честь немецкого кайзера во время его визита был устроен пышный прием. Ныне это известный во всем мире Ориент Хаус — штаб-квартира руководства восточно-иерусалимских палестинцев.

* * *

Важную роль в становлении нового, современного Иерусалима сыграл приток в него еврейского населения. В 30-х годах XIX в. Ибрагим-паша, а затем турецкие власти разрешили евреям беспрепятственно селиться в Иерусалиме. С тех пор, как в 70 г. н. э. был разрушен храм, а евреи изгнаны из Святого города, они впервые получали возможность жить в нем на законных основаниях.

В конце 30-х годов XIX в. вследствие затяжных арабских волнений в северных частях страны, а также из-за крупного землетрясения в Цфате много евреев переселилось в Иерусалим. С этой волной переселенцев из Цфата в Иерусалим прибыл человек по имени Исраэль Бак. Он родился на Украине и уже там стал известным издателем книг на иврите. Но его типография была закрыта царскими властями, и он уехал в Палестину, в Цфат. Перебравшись в Иерусалим, Бак открыл в 1840 г. первую типографию в городе, в которой была напечатана первая иерусалимская книга на иврите — религиозный трактат известного теолога-кабалиста Хаима Азулая.

Иврит в это время уже был языком общения иерусалимских евреев. Консул Финн отмечал в своих записках, что ученые глубоко заблуждаются, называя древнееврейский язык мертвым языком. В Иерусалиме он становился языком повседневного общения, да и как иначе мог объясниться еврей из Кабула с евреем из Калифорнии, встретившись в Святом городе.[257]

На протяжении XIX в. в еврейской диаспоре зрела, формулировалась идея национального возрождения, обретения собственного дома на древней земле. Несмотря на эмансипацию евреев в западноевропейских обществах многие из них по-прежнему ощущали свою отчужденность в христианском мире, где на смену религиозному антисемитизму приходили националистическая и расовая вражда. Европейская толерантность в отношении евреев оказывалась поверхностной, ненадежной.

В мусульманских странах еврейское население также не могло ощущать себя в безопасности. Самый крупный погром в исламском мире, случившийся в Дамаске в 1840 г., заставил многих евреев задуматься о том, что пора брать свою судьбу в собственные руки. Если раньше на переселение в Палестину решались исключительно по религиозным соображениям, то теперь взоры, обращенные к Сиону, видели в нем единственное надежное убежище во враждебном окружающем евреев мире.

Одним из убежденных сторонников возрождения еврейского государства в Палестине являлся Мозес Монтефиори, англичанин по своей гражданской принадлежности, добившийся высокого положения и в деловом мире, и в политике, получивший титул баронета, но всегда остававшийся религиозным евреем ортодоксального направления. Он ежедневно посещал синагогу, свои письма датировал по еврейскому календарю и отказался присутствовать в Англии на церемонии собственной инаугурации в качестве шерифа,[258] так как она совпадала с еврейским праздником Рош Хашана (Новый год). С конца 30-х годов XIX в. Монтефиори становится признанным лидером английского еврейства и посвящает себя защите интересов евреев независимо от страны их проживания. Он твердо верил, что Палестина должна принадлежать евреям, а Иерусалим предназначен быть столицей еврейской империи.

Однако условия жизни иерусалимских евреев, существовавших главным образом на пожертвования зарубежных еврейских общин (халука), пока еще даже отдаленно не напоминали принятых в Европе городских стандартов. Евреи жили в сырых домах или подвальных помещениях, которые зачастую являлись остатками какого-либо прежнего, разрушившегося сооружения. Чудовищная антисанитария и отсутствие нормального водоснабжения в Еврейском квартале сокращали продолжительность жизни его обитателей. Путешественники в середине XIX в. отмечали, что мало где на Востоке евреи влачили такое жалкое существование, как в Иерусалиме.

Мусульманские власти видели в евреях только объект постоянных вымогательств: они должны были платить «300 фунтов в год эффенди, чей дом прилегает к Стене Плача, за разрешение молиться там; 100 фунтов в год жителям деревни Силоам, дабы не трогали кладбища на склонах Масличной горы; 50 фунтов в год та'амарским арабам, дабы не разрушали могилы Рахели подле Вифлеема» и т. д..[259] Таким образом, значительная часть тех скудных средств, которыми располагала еврейская община, утекала в карманы мусульман, которые якобы обеспечивали безопасность евреев.

Монтефиори во время своих поездок в Палестину (с 1827 г. по 1875 г. он семь раз побывал в Иерусалиме) воочию убеждался, что для привлечения в страну евреев из Европы и других частей мира необходимо прежде всего позаботиться о создании нормальных условий для их существования. Он начал с того, что в 1846 г. направил в Иерусалим за свой собственный счет первого дипломированного еврейского врача Симона Френкеля, снабдив его необходимыми лекарствами и оборудованием для открытия поликлиники и аптеки, которые должны были обслуживать еврейских бедняков. До этого времени евреи вынуждены были обращаться за медицинской помощью в благотворительные учреждения при христианских, прежде всего протестантских, миссиях. Иерусалимские раввины опасались, что их собратья, испытав на себе христианское милосердие, окажутся более податливыми на проповеди о благе крещения. Помощь Монтефиори создавала некоторый заслон на пути христианского прозелитизма.

Монтефиори, будучи практичным, деловым человеком, понимал, что обустройство жизни евреев в Иерусалиме надо начинать со строительства для них жилья. В 1855 г. во время своей пятой поездки в Иерусалим он приобрел участок земли напротив горы Сион, отделенный от Старого города Гинномской долиной. Деньги на эту покупку и последующее строительство были выделены из наследства американского еврея Иуды Туро, умершего в 1854 г. в Орлеане и завещавшего в распоряжение Монтефиори 60 тыс. долларов для нужд бедняков-евреев в Палестине. Сумма по тем временам была очень внушительная, если учесть, что почти четыре гектара земли обошлись около 3 тыс. долларов.

К 1860 г. на этом участке был построен первый еврейский квартал за стенами Старого города, названный Мишкенот Шаананим (Приют беззаботных). Первоначально он состоял из 24 коттеджей и ветряной мельницы, задуманной Монтефиори для того, чтобы евреи могли сами обеспечивать себя мукой, а не покупать ее втридорога у арабских мельников. Дорогостоящая затея с мельницей, оборудование для которой целиком было привезено из Лондона, не оправдала себя: она не справлялась с твердыми сортами палестинского зерна и в скором времени вышла из строя. Однако ее не разрушили, и сегодня возвышающаяся над Иерусалимом, хорошо видная из многих точек города мельница Монтефиори как будто напоминает о первых победах и ошибках еврейского народа, вознамерившегося обосноваться на земле предков.

Хотя Мишкенот Шаананим, обнесенный стеной, с охранником у ворот больше походил на военное поселение, «беззаботные» не спешили переселяться в свой «приют» и покидать хоть и убогие, но безопасные жилища за стенами города. По некоторым свидетельствам, Монтефиори даже дал указания своим представителям в Палестине выплачивать небольшое ежегодное пособие тем семьям, которые согласятся переехать в новый район за пределами Старого города.[260] Первое время жильцы «коттеджей Монтефиори» все равно боялись оставаться на ночь в новых, благоустроенных домах и каждый вечер возвращались в свои трущобы в Старом городе.

По замыслам создателей Мишкенот Шаананим, он должен был стать своего рода «кварталом нового быта», не только обеспечивавшим иерусалимским евреям более комфортабельные условия жизни, но и приучавшим их к цивилизованным формам существования. «Правилами проживания» предусматривалось строгое соблюдение мер безопасности, не разрешалось поселять у себя родственников и знакомых во избежание перенаселенности, характерной для Еврейского квартала Старого города. Большая часть «Правил» была посвящена соблюдению чистоты и гигиены. Например, в пункте 5 указывалось, что все жители обязаны «ежедневно освобождать свои дома от всех отбросов и нечистот, а также опрыскивать полы в домах чистой водой хотя бы раз в день».[261] Народ, за много веков до христианской эры строивший в Иерусалиме акведуки и водохранилища, народ, столица которого во времена Ирода поражала иностранцев своей красотой и чистотой, должен был заново постигать элементарные правила гигиены и санитарии.

Если первый еврейский квартал за стенами Старого города был построен на средства европейских и американских доноров, то с конца 60-х годов XIX в. сами иерусалимские евреи начали организовывать кооперативные сообщества, используя собственные финансовые сбережения для приобретения земли и строительства домов. В последние десятилетия XIX столетия с притоком в Иерусалим арабского населения и резко возраставшей численностью еврейского населения жилищная проблема в Старом городе обострялась, цены на квартиры становились непомерно высокими. Возникла потребность в массовом жилищном строительстве за стенами Старого города, которая с середины 80-х годов XIX в. стала удовлетворяться коммерческими строительными компаниями.

Многие из тех, кто включался в деятельность по созданию новых еврейских кварталов, вдохновлялись верой в мессианские пророчества о том, что восстановление Иерусалима, возвращение в него народа-изгнанника является важным шагом на пути к искуплению. Когда любопытные спрашивали у раввинов, сколько же евреев должно жить в Иерусалиме, чтобы наступил час прощения, они отвечали, что, по подсчетам мудрецов, их должно быть не менее 600 тыс. Сегодня численность евреев в границах иерусалимского муниципалитета немного превышает 400 тыс., и рост еврейского населения благодаря колонизационной политике всех правительств Израиля неуклонно продолжается. Остается немного подождать, чтобы увидеть, сбудется ли еще одно иерусалимское пророчество и что из этого получится.

Еврейские кварталы строились главным образом к северу от Старого города вблизи дороги на Наблус и к западу, вдоль шоссе, ведущего на Яффу. В основном они состояли из одноэтажных строений барачного типа для бедняков, но были и более благоустроенные жилища для людей побогаче. К 80-м годам XIX в. уже существовало девять новых поселений, в которых проживало около 2 тыс. человек. За десятилетие с 1881 г. по 1891 г. численность еврейского населения Иерусалима увеличилась с 14 тыс. до 25 тыс., из них в новых районах, которых насчитывалось уже 23, проживало 6–7 тыс. человек. К концу века из 35 тыс. иерусалимских евреев 16 тыс. проживали в новом городе, в 46 новых еврейских кварталах. Рост населения в Старом городе практически остановился.[262]

Первые еврейские кварталы заселялись в основном по этническому и религиозному принципам. Это и понятно: люди, близкие по происхождению и взглядам, объединялись для совместного проживания. Так, в конце 60-х годов XIX в. рядом с известным бассейном (водохранилищем) Мамилла вырос второй после Мишкенот Шаананим еврейский район Махане Израэль, где жили евреи-выходцы из стран Северной Африки. Первый на Яффском шоссе квартал Нахалат Шива, появившийся в середине 70-х годов XIX в., был основан 7 евреями-ашкенази. В 90-е годы XIX в. возник квартал бухарских евреев.

В следующие десятилетия многие из этих первых кварталов были перестроены, старые здания сменили более современные, комфортабельные дома, наименования ряда первых еврейских районов исчезли с карты Иерусалима. Но остались и такие, у которых не только не изменилось название, но и сохранился уклад жизни, установленный более ста лет тому назад. К ним относится квартал Меа Шеарим, в котором проживают ультраортодоксальные евреи. Когда в 1873 г. создавалось товарищество для строительства нового квартала, в ту неделю читалась часть Торы, где есть слова: «И сеял Исаак в земле той и получил в тот год ячменя во сто крат: так благословил его Господь».[263] Меа Шеарим и означает в переводе с иврита «стократно».

Большинство членов товарищества принадлежало к ашкеназийским семьям из Старого города, существовавшим на пособие из диаспоры — халуку. Они были очень ограничены в средствах, поэтому земля под новый квартал была куплена подешевле, на северной окраине Иерусалима, а не вблизи дорогого Яффского шоссе. В первых 10 домах, построенных в 1874 г., поселилось 140 человек, но уже к концу века Меа Шеарим стал самым большим по численности еврейским кварталом — в нем проживало 300 человек (в других 40 с лишним еврейских кварталах численность населения редко превышала 100 человек). Видимо, не последнюю роль в этом сыграл высокий уровень рождаемости, характерный для семей ортодоксальных евреев.

С самого начала Меа Шеарим создавался как замкнутое религиозное сообщество. В уставе, составленном его основателями, содержались пункты, запрещавшие жителям передавать свою собственность или сдавать квартиры не только неевреям, но и тем из единоверцев, кто принадлежит к сектам, нарушающим заповеди мудрецов.[264] Во избежание проникновения в общину новых идей и веяний было решено, что устав имеет бессрочное действие. Впоследствии даже еврейские авторы называли Меа Шеарим «добровольным гетто». Основатели квартала сознательно и намеренно старались максимально оградить себя от контактов с внешним миром, хотя и в те времена это удавалось им не всегда: среди евреев не было квалифицированных строителей и архитекторов, поэтому к проектированию квартала привлекались специалисты из христиан.

Свою обособленность Меа Шеарим сохранил на всех этапах истории Иерусалима в XX в. Конечно, квартал современного города не может существовать в режиме полной изоляции: здесь работают обычные магазины и кафе, по улицам ездят машины и автобусы. Уже не соблюдается запрет на выделение жилплощади не слишком праведным евреям: в некоторых домах живут евреи-эмигранты из бывшего Советского Союза, которые, как известно, в своем большинстве не являются строгими блюстителями иудейской веры. Однако любой житель Иерусалима предупредит несведущего в местных обычаях туриста, что не следует отправляться на экскурсию в Меа Шеарим в слишком открытой одежде. Женщины здесь даже в летний иерусалимский зной носят чулки и плотные головные уборы, полностью скрывающие волосы (некоторые, придерживающиеся наиболее строгих религиозных традиций, вообще сбривают все волосы, в том числе и на голове, чтобы не вводить в искушение занятых размышлениями о Божественном мужчин). Мужчины не расстаются с черными пиджаками и шляпами даже тогда, когда горячий хамсин (ветер из пустыни) раскаляет иерусалимский воздух, как в печной духовке.

И уж ни в коем случае нельзя появляться в Меа Шеарим в субботу (Шаббат) на машине. Это просто опасно для жизни — могут забросать камнями. Хотя в других районах Иерусалима (как, впрочем, и во всем Израиле) по субботам отменяется движение автобусов, евреи-ортодоксы требуют во исполнение религиозных установлений перекрывать для транспорта также ряд улиц, прилегающих к Меа Шеарим, что фактически блокировало бы важную часть городских транспортных коммуникаций.

Бедность в Меа Шеарим возведена в принцип благочестия, и состоятельные люди стараются не выставлять напоказ свое богатство в отличие от других частей Израиля. Здесь, как и в Старом городе в XIX в., многие евреи живут на подаяния, так как мужчинам, занятым постижением мудрости пророков и философов, работать некогда, а женщины обременены большими семьями и хозяйством.

Живущие в Меа Шеарим харедим — в переводе с иврита те, кто боится Бога — и сегодня считают себя более преданными Сиону, чем какое-либо другое направление в иудаизме. В их быту, семейной жизни, системе воспитания и образования детей все направлено на то, чтобы исключить проникновение светских идей или модернистских религиозных веяний. Браки заключаются только между членами общины, которые нередко являются родственниками, что, естественно, не лучшим образом сказывается на потомстве. Дети хоть и начинают ходить в школу с трех лет, но суть их образования состоит в изучении Торы и многочисленных еврейских религиозных трактатов. Очень немногим молодым людям, родившимся в Меа Шеарим, удается вырваться в «большую жизнь», переступить за черту раз и навсегда установленных традиций и обычаев.

С ростом влияния религиозных партий в политической жизни Израиля в 90-е годы XX столетия в Иерусалиме происходит обострение отношений между его религиозными и светскими жителями. Требования ультраортодоксальных общин строго соблюдать религиозные каноны в масштабах всего города несовместимы с образом жизни светской части населения, что нередко приводит к серьезным конфликтным ситуациям и даже актам насилия (например, в середине 90-х годов воинственные «религиозники» взорвали в центре Иерусалима магазин, принадлежавший эмигрантам из бывшего СССР и торговавший изделиями из свинины, на употребление которой в иудаизме налагается строгий запрет). По результатам опросов общественного мнения, в 1996 г. до 40 % нерелигиозных иерусалимцев в качестве основной причины, которая может побудить их уехать из города, выдвигали возможное усиление позиций харедим[265]

Этот современный конфликт не первая вспышка вражды между светскими и религиозными евреями в Иерусалиме. В начале 80-х годов XIX в. еврейское ортодоксальное сообщество Иерусалима (старый ишув) враждебно встретило первое массовое переселение евреев из Восточной Европы и России в Палестину (первую алию). Новые поселенцы, во-первых, становились конкурентами при распределении халуки — пособий из диаспоры. Во-вторых, они не были религиозны. В колонии «русских анархистов», как их называли иерусалимские раввины, они, к своему негодованию, не обнаружили ни одной пары тфиллин.[266] Их национализм с примесью социалистических идей вызывал отторжение у иерусалимских ортодоксов, считавших законы Всевышнего единственным непреложным руководством во всех сферах жизни. «Пусть лучше страна наших праотцов снова станет пристанищем для шакалов, чем превратиться в вертеп зла»,[267] — таков был приговор соплеменников молодым энтузиастам, приехавшим возрождать «историческую родину».

Религиозная замкнутость и закостенелость бытовых традиций иерусалимских евреев неприятно поражали первых представителей сионистского движения, которое начало организационно оформляться к концу XIX в. Первые сионистские поселенцы, перебиравшиеся в Палестину, намеривались строить сугубо светское еврейское общество. Святость Иерусалима не имела для них большого значения. Основатель и идеолог сионистского движения Т. Герцль, побывав у Стены Плача, записал в своем дневнике: «Невозможно испытать какие-либо глубокие чувства при виде безобразной, жалкой, вопиющей нищеты, заполняющей это место».[268] Он считал, что спасение евреев придет не с небес, оно явится в образе обновленного молодого города, который он хотел построить за стенами Древнего Иерусалима. Святые места не являлись частью сионистского видения нового Иерусалима, религия на первых порах была отделена от их планов в Палестине.

В поисках поддержки европейских держав Теодор Герцль развил бурную деятельность в конце 90-х годов XIX в., добиваясь одобрения Германией своего проекта об установлении немецкого протектората над сионистскими колониями при сохранении суверенитета Порты в Палестине. В связи с этим его приезд в Иерусалим в 1898 г. был специально приурочен ко времени визита в Святой город немецкого кайзера Вильгельма II. Сионистская делегация во главе с Т. Герцлем с трудом получила аудиенцию у немецкого монарха. Снисходительно выслушав рассуждения еврейских лидеров о возможностях модернизации Палестины, кайзер, похлопывая хлыстом по своему сапогу, саркастически изрек: «Ну что ж, у вас денег больше, чем у всех у нас вместе»[269] Несколькими днями раньше в беседе с Герцлем в Константинополе Вильгельм II в оскорбительном для евреев тоне заявил, что не возражал бы, если бы все еврейские ростовщики, живущие в Германии, перебрались бы вместе со своими деньгами в Палестину. Кайзер, одно время проявлявший интерес к деятельности сионистов, явно не собирался содействовать их планам в Палестине в ущерб своим отношениям с султаном.

Т. Герцлю не пришлось увидеть воплощения своей мечты о создании нового Иерусалима — «города-сада». Он скончался в возрасте 42 лет в 1906 г. Но благодаря развернутому евреями жилищному строительству в XX в. Иерусалим вступил как город с преобладающим еврейским населением: в 1914 г. мусульмане составляли в нем 12 тыс., христиане — 13 тыс., а численность евреев увеличилась с 2 тыс. в начале XIX столетия до 45 тыс.[270] Демографический фактор в дальнейшем сыграл важную роль в обосновании претензий евреев на обладание Иерусалимом.

Глава IX
Иерусалим под властью британцев

«У Господа нет собственных богатств; то, что он отдает одним, он забирает у других».

Иерусалимский Талмуд, Брахот, 9:1

Наступление XX в. ознаменовалось новыми большими переменами в судьбе Иерусалима и Палестины. В начавшейся в 1914 г. Первой мировой войне Османская империя в союзе с Германией противостояла блоку Антанты во главе с Англией, Францией и Россией. На ближневосточном направлении англичане, уже фактически захватившие к тому времени Египет и овладевшие Суэцким каналом, вели бои с турецкими войсками, стремясь опередить своих союзников в дальнейшем перераспределении османских владений. Англия, как писала американская исследовательница Б. Тачман, «не имела никакой иной цели, кроме как выиграть войну и как можно основательнее окопаться на Ближнем Востоке».[271]

Имперские интересы требовали захвата такого важного стратегического плацдарма, каким являлась Палестина, но для ведения войны нужны были и моральные оправдания. Военная пропаганда поэтому активно насаждала в обществе дух «новых крестовых походов», и благодаря этому английские офицеры и солдаты, воевавшие на Ближнем Востоке, мнили себя чуть ли не «новыми рыцарями Креста», пришедшими отобрать у мусульман и возвратить христианству Святую Землю. Недаром в названиях мемуаров участников тех боев так часто попадаются слова «крестовый поход» и «крестоносцы».[272] Сугубо прагматическая задача обойти в ближневосточных делах вечную соперницу Великобритании Францию неожиданным образом облекалась в устах английского политического деятеля в средневековую риторику: «…было бы оскорбительно допустить переход святых мест — Вифлеема, Масличной горы, Иерусалима — во владение или под протекторат агностичекой, атеистической Франции»,[273] — заявлял, например, Ллойд Джордж.

Палестинская кампания началась с попыток турецкой армии перейти Суэцкий канал, но к концу 1916 г. англичане вновь овладели Синаем. После нескольких месяцев безуспешной позиционной войны в районе Газа командующим «египетским» экспедиционным корпусом в июне 1917 г. был назначен генерал Э. Алленби с задачей овладеть югом Палестины и Иерусалимом. В конце октября англичане полностью разгромили турок на линии Газа — Беершева и двинулись на север.

В конце ноября британская армия вела бои на самых подступах к Иерусалиму. Генерал Алленби, стремясь вывести из-под удара сам город, разработал план перекрытия всех турецких коммуникационных путей, и к началу декабря Иерусалим фактически оказался в кольце наступающих британских войск. Дезорганизованные и голодные турецкие солдаты и офицеры массами дезертировали с линий обороны.

8 декабря англичане вплотную приблизились к Иерусалиму, и к вечеру по городу разнесся слух о том, что турецкие подразделения уходят из Иерусалима. В полночь турецкий наместник Изет-бей лично явился на телеграф, распустил служащих и собственными руками разбил все оборудование. Он, как капитан корабля, последним из турецких чиновников покинул город в повозке, которую пришлось одолжить у американца Ф. Вестера — весь остальной транспорт был давно конфискован для военных нужд.

Всю ночь с 8 на 9 декабря гул шагов уходивших турок разносился эхом по Старому городу, возвещая о конце 400-летнего османского владычества и о наступлении новой эры в Иерусалиме. В 23-й раз за свою длинную историю Святой город переходил в руки новых завоевателей. На сей раз жители с надеждой и радостью ожидали их прихода, надеясь на избавление от ненавистного турецкого правления. Турки в связи с войной ужесточили репрессии против всех заподозренных в малейших симпатиях к врагу и фактически поставили Иерусалим на грань голодной катастрофы.

Очевидцы вспоминали, как во время войны на улицах стали появляться тела умерших от голода, как возросла смертность среди детей, которых нечем было кормить. Арабы, евреи, христиане в одинаковой мере подвергались преследованиям со стороны властей: христианские и еврейские больницы были реквизированы и превращены в военные госпиталя, врачи-специалисты независимо от их вероисповедания отправлялись обслуживать турецкую армию. Турки намеревались сражаться за Иерусалим и потому готовились очистить город от армянского и греческого населения, а также депортировать евреев, чтобы обезопасить свой тыл. Только задержка с получением предписаний от высшего командования спасла сотни людей от тяжкого пути в неизвестность под турецким конвоем.

Неудивительно, что вступление в Иерусалим английской армии было встречено всеобщим ликованием. Как всегда в любом событии, связанном с Иерусалимом, искали глубинный религиозный смысл. Так и на сей раз взятие Святого города англичанами означало для западного христианства возвращение главных святынь, отобранных когда-то Салах-ад-Дином у крестоносцев. Приближение Рождества Христова придавало особую символику этой военной победе, которую прославлял звон колоколов в Риме, Лондоне и других столицах христианского мира.

У евреев отступление турок из Иерусалима совпало с праздником Ханука, отмечающим победу Маккавеев над Селевкидами в 165 г. до н. э. и возвращение им иудейского храма. Как Маккавеи освободили народ от гнета греков-язычников, так и приход англичан обещал евреям радужные перспективы: 2 ноября 1917 г. была провозглашена Декларация Бальфура, в которой британское правительство выражало свое согласие на создание «национального очага для еврейского народа в Палестине», то есть был намечен путь для беспрепятственного переселения евреев на «историческую родину».

У арабов взятие Иерусалима генералом Алленби связывалось со старинным арабским пророчеством, предсказывавшим освобождение Палестины от турок пророком, который должен прийти с запада. Для мусульман имя Алленби было созвучно с арабским аль-Наби, что означает пророк. Они истолковывали приход англичан как исполнение воли Аллаха, а следовательно, для его приверженцев должны были наступить лучшие времена.

Очередная смена эпох в Иерусалиме на сей раз обошлась без трагического погребального плача над погибшими. По стечению обстоятельств (а может быть, по замыслу всевышнего режиссера, уставшего от бесконечных трагедий, разыгрывавшихся на этой сцене) сдача города происходила в жанре водевиля. Реальную картину тех дней восстановить трудно, так как в рассказах очевидцев перепутаны имена, даты, вымысел неотделим от действительности. Каждый спешил изложить свою версию, чтобы приобщиться к эпохальному событию.

Рано утром 9 декабря мэр города Хусейн Эффенди аль-Хусейни, которому бежавший турецкий губернатор оставил письмо о капитуляции Иерусалима, отправился на поиски нового начальства, чтобы вручить официальный документ. Друзья из Американской колонии снабдили мэра и сопровождавшую его процессию белыми флагами перемирия, сделанными из больничных простыней. У арабской деревни Лифта на северо-западе от города иерусалимцы повстречали двух английских солдат, один из которых был поваром, а другой его помощником. Рядовые были посланы на поиски яиц к завтраку своим офицерам. Между победителями, изъяснявшимися на лондонском кокни, и побежденными, едва знавшими несколько слов по-английски, произошел примерно следующий диалог:

«— Вы ведь английские солдаты? — спросили арабы.

— Да, вроде того, — ответили англичане.

— А где генерал Аллах Наби? (имелся в виду Алленби) — поинтересовался человек в красной феске.

— Разрази меня гром, если я знаю, мистер, — ответил один из солдат.

— Я хочу сдать город. Вот вам ключи от него, — заявил незнакомец, потрясая огромной связкой ключей перед носом опешивших британцев.

— Да не нужен мне ваш город. Мне нужны яички для моих офицеров! — завопил разозлившийся повар».[274]

В отличие от солдат — простых лондонских парней, озабоченных поисками «хлеба насущного» для своих командиров, — английские офицеры хорошо осознавали величие момента. На их глазах творилась история. Ради этого мгновения были положены сотни жизней, затрачены десятки тысяч фунтов стерлингов. Имя принявшего капитуляцию Иерусалима навсегда должно было войти в историю.

Бригадный генерал К. Уотсон, узнав о случившемся, немедленно оседлал коня и направился в Святой город. На Яффском шоссе и у Яффских ворот его приветствовали толпы горожан, которые наконец поняли, что турки ушли насовсем. У подножия башни Давида генерал принял от мэра Иерусалима ключи в знак капитуляции города.

Между тем, весть о падении Иерусалима дошла до вышестоящего командира. Командующий дивизией генерал-майор Дж. Ши заявил, что он лично прибудет в Иерусалим для принятия его капитуляции. Вновь ликующие толпы приветствовали английского генерала в сопровождении его свиты, снова мэр города произнес речь и вручил ему ключи, которые спешно были возвращены генералом Уотсоном. Но и это был не последний акт в трагикомедии сдачи Иерусалима.

Вернувшись в свой штаб, генерал Ши получил распоряжение из ставки главнокомандующего подготовить все необходимое к приезду генерала Алленби, который лично прибудет 11 декабря для принятия капитуляции Святого города. Именно эта дата и стала в конечном итоге официальным днем сдачи Иерусалима. К ней англичане готовились задолго до того как стало очевидно, что военное поражение турок неизбежно. Еще в середине ноября в Лондоне были разработаны специальные инструкции генералу Алленби относительно церемонии входа в Иерусалим. В них, в частности, ему настоятельно рекомендовалось войти в Старый город пешком. Британское руководство считало, что такой жест смирения при входе в город, овеянный памятью о пребывании в нем «лучшего из людей», составит разительный контраст с помпезным въездом германского императора двумя десятилетиями ранее и послужит на пользу Англии перед лицом мировой общественности.[275] Ни одного флага союзных армий не было водружено над Иерусалимом, чтобы подчеркнуть, что город не является обыкновенной военной добычей, но имеет совершенно исключительный статус.

Алленби демонстративно не воспользовался той брешью в городской стене, которая была пробита к визиту немецкого монарха. Он вошел в Старый город через Яффские ворота в сопровождении лиц, чьи имена остались в истории как символы определенных этапов европейской политики на Ближнем Востоке. В его свите были полковник Т. Э. Лоуренс — знаменитый Лоуренс Аравийский, английский разведчик, который принимал непосредственное участие в организации арабского повстанческого движения на Аравийском полуострове; сэр Марк Сайкс, секретарь британского военного кабинета и господин Жорж Пико, французский представитель на Ближнем Востоке, — оба творцы известного соглашения о разделе ближневосточных владений Турции между Англией, Францией и Россией. Их присутствие еще раз подчеркивало, что церемония сдачи Иерусалима выходила за рамки ординарной военной капитуляции.

И опять, уже в третий раз, состоялась торжественная передача ключей от города и обмен приветственными речами. Затем на семи языках — английском, французском, арабском, иврите, греческом, русском и итальянском — было зачитано обращение к жителям города или, как его стали называть, «прокламация Алленби». В нем победители гарантировали сохранение порядка в городе и свободный доступ к святым местам всех религий.

Единственный, кто пострадал в неразберихе этих трех дней, был мэр Иерусалима. Зима 1917–1918 гг. выдалась особенно суровой, с необычными для этих краев снегопадами, и непривычный к холодам иерусалимец, выстояв трижды торжественную церемонию на пронзительном декабрьском ветру, трижды произнеся речь о капитуляции города, попал в больницу с воспалением легких.

Более трагические воспоминания о войне 1914–1918 гг. хранит кладбище, расположенное на горе Скопус, на подъезде к Иерусалимскому университету. Здесь похоронено 2180 солдат и офицеров британской армии, павших в Палестине, в том числе и в боях на подступах к Иерусалиму. Среди них выходцы из Австралии, Южной Африки, Новой Зеландии. Солдаты — мусульмане и индуисты из Индии — похоронены в саду в современном иерусалимском районе Тальпиот. На надгробном камне высечены надписи на хинди и урду. Империя втянула в битву за Святую Землю людей из самых отдаленных уголков мира, чьи верования порой никак не были связаны с иерусалимскими святынями.

* * *

Уже в ходе Первой мировой войны проблема дальнейшего статуса Палестины, а вместе с ней и «проблема Иерусалима» были выделены в особый вопрос, требовавший закрепления в специальных международных соглашениях. Наибольшую активность в том, что касалось дальнейшей судьбы Палестины, проявляли англичане. В самом начале 1915 г. М. Сайкс, являвшийся в то время советником правительства по ближневосточным проблемам, выдвигал идею создания особой русской администрации в районе Иерусалима, Вифлеема и Яффы по завершении войны, что, с его точки зрения, могло бы стимулировать более активное участие русских союзников в военных действиях. Но в конце концов в правительстве Великобритании возобладало мнение тех, кто рассчитывал установить над Иерусалимом и всей Палестиной британский контроль. Царское правительство, добивавшееся от союзников в первую очередь решения вопросов черноморских проливов и Константинополя в пользу России, не проявило особого интереса к такому «подарку». В 1915 г. в переговорах с великим шерифом Хусейном аль-Хашими, возглавившим арабских повстанцев в Хиджазе, англичане умышленно избегали включать Палестину и Иерусалим в перечень тех территорий, которые могли бы войти в состав арабского государства после поражения турок.

Однако в 1916 г. в ходе длительного дипломатического торга с Францией о разделе азиатских владений Османской империи англичанам пришлось временно отступить от заветной цели единоличного контроля над Палестиной с тем, чтобы добиться от своих союзников-соперников уступок по другим важным вопросам. В результате переговоров, в которых наиболее активную роль играли уже упоминавшийся англичанин М. Сайкс и французский дипломат Ж. Пико, было заключено секретное соглашение. По нему свою долю «военной добычи» получала и Россия. В соответствии с соглашением Сайкса—Пико, практически вся Палестина с Иерусалимом и другими святыми местами включалась в зону международного управления, «формы которого должны определяться по проведении консультаций с Россией и после соответствующего соглашения с другими союзниками и представителями шерифа Мекки».[276] Намеченный в соглашении план раздела турецких владений никогда не был реализован. Однако после проекта Фридриха Вильгельма IV о международном соглашении относительно территориальной интернационализации святых мест, выдвинутого на рубеже 40-х годов XIX в., впервые статус Палестины выделялся в особый вопрос международного урегулирования, в том числе и по причине ее исключительного значения для духовной жизни значительной части человечества.

В то же время, к началу войны в английских правительственных кругах уже определенно сложилась группа поддержки сионистского проекта переселения евреев со всего мира в Палестину. Известный исследователь сионистского движения У. Лакер отмечал, что хотя сама возможность расселения евреев в Палестине и освоения ими территорий, где когда-то существовало еврейское государство, вызывала немало сомнений и вопросов даже у благосклонно настроенных британских политических деятелей, все же они были готовы связать судьбу Палестины с сионизмом.[277]

Одним из виднейших сторонников поддержки сионистов являлся лорд А. Д. Бальфур, с декабря 1916 г. занимавший пост министра иностранных дел в английском кабинете. Он утверждал, что проникся симпатией к ним еще во время своей первой встречи в 1905 г. с одним из самых деятельных лидеров движения Х. Вейцманом. Тогда обсуждался так называемый угандийский проект: евреям предлагалось создать свой «национальный очаг» в этой африканской стране. В разговоре с Бальфуром Вейцман спросил его, как бы он отнесся к тому, если вместо Лондона англичанам предложили бы Париж. «Но доктор Вейцман, — ответил Бальфур, — Лондон-то наш». «Правильно, — сказал Вейцман, — а Иерусалим был нашим тогда, когда Лондон был еще болотом».[278] Этот дерзкий ответ показался англичанину свидетельством необычайной силы еврейского патриотизма. На протяжении многих лет он активно содействовал продвижению сионистских планов в высшие правительственные сферы, и его имя получила Декларация, приобретшая в дальнейшем характер международного обязательства Англии в отношении переселения евреев в Палестину.

Среди тех, кто был склонен использовать сионистские планы в Палестине в интересах британской политики, нельзя не назвать и знаменитого политического и государственного деятеля Д. Ллойд Джорджа, с 1916 г. по 1922 г. возглавлявшего правительство Великобритании. Как утверждал он сам, в его симпатии к еврейскому народу значительную роль сыграло полученное им религиозное образование. «Я обучался в школе, в которой мне рассказывали гораздо больше об истории евреев, чем об истории моей собственной страны. Я мог перечислить всех царей Израиля. Но сомневаюсь, что я мог назвать хотя бы полдесятка королей Уэльса».[279] Религиозные убеждения и сложившиеся с детских лет представления, почерпнутые из библейской истории, теперь как бы связывали многих английских политиков моральными обязательствами по оказанию помощи еврейскому народу, претендовавшему на восстановление своих прав на земле, принадлежавшей ему в глубокой древности.

Строители Британской империи, правда, не были так уж бескорыстны в осознании своего «долга» перед гонимыми два тысячелетия иудеями. Во-первых, Декларация Бальфура мотивировалась стремлением британского правительства заручиться поддержкой американских и российских евреев в войне против Германии. Во-вторых, лидеры Всемирной сионистской организации обещали оказывать содействие Великобритании в проведении ее курса в ближневосточном регионе. В 1919 г. видный сионистский деятель Макс Нордау заявил англичанам: «Мы знаем, чего вы ожидаете от нас. Мы должны быть стражами Суэцкого канала, мы должны охранять ваш путь в Индию через Ближний Восток. Но нам необходимо знать, что вы дадите нам возможность стать сильными, чтобы выполнять этот долг».[280] Так что каждая из сторон прекрасно отдавала себе отчет, в чем состоит смысл заключавшейся «сделки».

В Лондоне считали, наконец, что с увеличением в Палестине численности евреев, опекаемых Великобританией, англичане получат веские моральные основания для захвата бывшей турецкой провинции и удержания ее под своим контролем. М. Сайкс отчетливо сформулировал эту политическую установку: «Мы должны таким образом строить нашу политику, чтобы в ней не было заметно стремление аннексировать Палестину или установить над ней протекторат, но когда придет время выбирать державу-мандатария для контроля над ней, чтобы мы, по общему согласию и желанию ее населения, стали наиболее вероятным претендентом»[281]

Было только одно существенное обстоятельство, на котором творцы английской ближневосточной политики предпочитали не задерживать своего внимания, делая ставку на потомков ветхозаветных племен: большинство населения Палестины уже в течение многих веков составляли арабы, и эта земля была им не менее дорога и нужна, чем евреям. Этот фактор пока оставался за скобками имперского мышления, но очень скоро он должен был проявиться на палестинской политической арене, разрушая стройные планы, разработанные в тиши европейских кабинетов.

С завоеванием Иерусалима Палестина стала управляться Администрацией оккупированных вражеских территорий, являвшейся одним из подразделений британской армии. В условиях военного времени ее задача состояла в сохранении статус-кво и порядка в стране до тех пор, пока не будет решен вопрос о постоянном правительстве. Страна была разбита на 13 военных округов (в 1919 г. их число сократилось до 10) во главе с военными губернаторами, подчинявшимися главнокомандующему генералу Алленби.

В конце декабря военным губернатором Иерусалима был назначен 36-летний полковник Рональд Сторрс — человек, уже имевший к тому времени немалый опыт работы на Ближнем Востоке. Десять лет он служил в Британской администрации в Египте, бывал с дипломатическими миссиями в других частях азиатской Турции, а перед назначением в Иерусалим работал в секретариате правительства в Лондоне. Как писал он сам в своих воспоминаниях, хотя у него не было достаточно военного опыта, но он имел представление о процессе управления и, что особенно важно для Иерусалима, хорошо ориентировался во взаимоотношениях восточных общин. Уже через несколько месяцев после назначения английский губернатор за свою хитроумность и изворотливость в отношениях с местным населением получил у своих коллег шутливое прозвище Oriental Storrs (Восточный Сторрс) по аналогии с торговым заведением, существовавшим в ту пору в Каире и известным своими мошенническими операциями (store в переводе с английского — склад, магазин).

В Палестине еще шла война, и Иерусалим испытывал недостаток во всем — от воды и еды до медикаментов и топлива. Сторрс вспоминал, что в Иудее в ту зиму шел снег, а начальство даже не позволило ему отлучиться на два дня в Каир, чтобы купить теплую одежду и форму. «Первые месяцы я провел, сидя в своем офисе в тоненькой шинели с парафиновой печкой у ног», — писал первый английский губернатор Иерусалима.[282]

«В эти первые дни в Иерусалиме моей главной заботой, моим ночным кошмаром была нехватка продовольствия, почти граничившая с голодом», — рассказывал Сторрс позже. Однажды в январе он был разбужен ранним утром криками и воплями под окном его офиса: это арабские женщины, разрывая на себе одежды и демонстрируя свою ужасающую худобу, пришли требовать у новых властей остановить надвигавшийся голод. Прибывший в Иерусалим для поздравления вновь назначенного губернатора главнокомандующий Алленби помог смягчить эту проблему: английская армия стала регулярно направлять в город грузовики с продовольствием.

Британские войска, вошедшие в Иерусалим, столкнулись с проблемой недостатка пригодной для питья воды. Качество воды, хранимой в иерусалимских цистернах, и воды, приносившейся разносчиками из Гионского источника, совершенно не соответствовало привычным для европейцев гигиеническим нормам. Тогда было принято решение восстановить древний римский водопровод, по которому вода из источников в Вади Арруб на юге по системе прорубленных в скалах каналов подавалась в огромный резервуар, а оттуда по каменному акведуку доходила до Иерусалима. К началу лета 1918 г. помимо очистки старой системы и установки новых насосных сооружений было проложено более 19 км нового трубопровода. Однако вплоть до 1935 г., когда были подведены дополнительные трубопроводы от новых водных источников, подача воды в Иерусалим осуществлялась раз в несколько дней. Для ее хранения на крышах домов устанавливались специальные баки, которые и по сей день составляют неотъемлемую часть иерусалимского пейзажа.

Англичане проявляли большое внимание к внешнему облику Иерусалима. Уже в апреле 1918 г. губернатор Сторрс издал постановление о недопустимости каких-либо строительных или ремонтных работ в радиусе двух с половиной километров от Дамасских ворот без разрешения военного губернатора. Он также запретил использовать при облицовке зданий какие-либо иные материалы, кроме иерусалимского известняка. Это правило сохраняется в силе до сих пор, и Иерусалим выделяется среди других ближневосточных городов своим неповторимым бело-розовым обликом.

В первый же год своего губернаторства Сторрс создал «Общество в поддержку Иерусалима», цель которого заключалась в сохранении иерусалимских памятников старины, в содействии развитию города, искусств, ремесел и промышленности. Для этого необходимы были немалые средства, сбором которых занялся английский губернатор. Деньги поступали не только от состоятельных иерусалимских жителей, но и из Египта, Англии, Америки, от мусульман, христиан, евреев со всего мира. «Вот когда я понял силу имени Иерусалим», — писал Сторрс в своих воспоминаниях.[283]

Поступавшие средства позволили новой администрации остановить упадок и разграбление исторических памятников Иерусалима. Сторрс особенно гордился тем, что в отличие от прежних времен, когда большая часть мусульманских пожертвований на религиозные нужды Иерусалима переводилась в Константинополь, эти средства использовались по прямому назначению. В холодные зимы военных лет сильно пострадал храм «Купол скалы»: редкостной красоты голубые керамические плитки под воздействием холода и ветров падали с его фасада и оказывались на прилавках предприимчивых иерусалимских торговцев.

В первые же годы своего губернаторства Сторрс собрал в Иерусалиме известных армянских мастеров, традиционно славившихся своим искусством керамики, и на базе старых, заброшенных мастерских было восстановлено производство иерусалимской керамики. Она использовалась как для реставрации исторических памятников, так и в качестве сувениров. И сегодня редкий турист не соблазнится затейливым ярко-синим орнаментом иерусалимской керамической посуды, как будто вобравшим в себя несравненную глубокую синеву предзакатного иерусалимского неба.

Англичане занимались не только сохранением иерусалимской старины. Их «культурное наступление», возможно, было продиктовано не только интересами государственной политики, но и чисто человеческой потребностью обеспечить себе привычное цивилизованное существование там, где предстояло жить и работать не один год. Накануне назначения Сторрса в Иерусалим один из его приятелей писал ему, что в этом городе комфортно ощущаешь себя только в ванне и в постели. С завидной энергией первый английский губернатор взялся преодолевать культурную маргинальность Иерусалима.

В Иерусалиме был учрежден ежегодный салон изобразительных искусств, на котором проводились выставки по городскому планированию, по современному прикладному искусству Палестины. Появился публичный читальный зал, где можно было ознакомиться со свежими газетами и журналами на английском, французском, итальянском, арабском, греческом и армянском языках. Сторрс основал и возглавил шахматный клуб, казначеем которого стал еврей, секретарем — христианин-католик, а в организационный комитет вошли мусульмане. Большой любитель музыки, Сторрс создал иерусалимскую музыкальную школу, которую позже передал еврейской общине, так как среди арабов не нашлось желающих ее посещать. Своей культуртрегерской деятельностью он пытался охватить даже русских монахинь, с трудом выживавших в Иерусалиме после утраты всякой помощи из России. Однажды Сторрс явился в русский монастырь на Масличной горе с собственноручно переписанной партитурой хора из оперы «Мейстерзингер» и сам дирижировал исполнением при помощи своего стека. Так он пытался, по его собственному выражению, «приобщить стареньких русских монахинь к красотам этой музыки».[284]

В целом, первые два года британского правления можно назвать «розовым периодом» в истории Иерусалима XX в. Палестинский национализм и сионизм еще только набирали силу, чтобы в следующие десятилетия вступить в ожесточенную схватку за Палестину, за владение Святым городом. На этом раннем этапе английская военная администрация, столкнувшись с зарождавшимся национальным движением палестинских арабов, важную роль в формировании которого играло противостояние сионистским планам, старалась избегать шагов, которые могли бы вызвать враждебность у арабов. Р. Сторрс считал, что в его задачу не входит разбираться в справедливости сионистских претензий на колонизацию Палестины и в правомерности арабского сопротивления еврейскому проникновению. Его администрация должна была обеспечивать порядок и нормальное функционирование всех общественных служб.

Тем не менее, порядки, установленные новыми властями, говорили о том, что их действия согласуются с заложенными в Декларации Бальфура принципами. Делопроизводство во всех государственных органах отныне велось на трех языках — английском, арабском и иврите. Довольно много евреев, превосходивших арабов по уровню образованности и знанию европейских обычаев, становились служащими различных подразделений английской администрации. Арабы, еще помнившие, какими преимуществами по сравнению с евреями они пользовались при турках, видели в этих новых порядках прямую угрозу узурпации их национальных прав.

В Иерусалиме были сохранены муниципальные органы власти во главе с мэром-арабом, но сионисты попытались поставить вопрос о замене его на мэра-еврея и об обеспечении евреям большинства мест в иерусалимском муниципалитете на том основании, что они составляли большинство населения города (в начале XX в. из 70 тыс. иерусалимского населения евреи составляли 45 тыс.). Это требование было отвергнуто английской администрацией, которая в то же время предупредила всех высокопоставленных арабов, что им придется делать выбор между своими должностями и участием в политической деятельности. Одновременно губернатор Сторрс критиковал сионистскую комиссию во главе с Х. Вейцманом, прибывшую в Иерусалим в апреле 1918 г., в связи с тем, что она не сочла нужным сделать какие-либо публичные заявления, которые рассеяли бы «оправданное беспокойство арабского населения Палестины».[285]

Военная администрация, выполнявшая, с одной стороны, указания Лондона о расширении поддержки сионистов, а с другой стороны, вынужденная считаться с местными реалиями, пыталась посредничать в установлении контактов между известными арабскими деятелями и лидерами сионистов. В Иерусалиме военный губернатор организовал в своем кабинете встречу Вейцмана и прибывших с ним членов сионистской комиссии с муфтием и мэром города. Они оба принадлежали к одному из самых влиятельных иерусалимских кланов Хусейни, и расчет англичан, конечно, строился на том, что их контакты с сионистскими лидерами будут способствовать дальнейшему развитию арабо-еврейского диалога. В традициях арабского красноречия муфтий завершил встречу словами Пророка: «Наши права — это ваши права, а ваши обязанности — это наши обязанности». Скольких бы несчастий и ужасов удалось избежать в Палестине, если бы арабы и евреи последовали этой древней мудрости.

Однако если у кого-то из действующих лиц палестинской драмы еще сохранялись в тот момент иллюзии относительно возможности мудрого решения арабо-еврейской проблемы, то суровая действительность быстро рассеивала их. О степени недоверия арабов к любым, даже самым дружелюбным шагам сионистов говорит небольшой эпизод. Когда Вейцман при посредничестве Сторрса преподнес муфтию в качестве подарка великолепное издание Корана, по Иерусалиму в тот же день разнесся слух, что в переданном свертке содержалась крупная денежная сумма.

Между тем, усиление сионистской активности в Палестине после провозглашения Декларации Бальфура и английской оккупации не просто беспокоило палестинских арабов, но становилось одним из главных консолидирующих факторов национального движения. Сбывались предсказания наиболее прозорливых сионистских лидеров о том, что рано или поздно столкновение евреев с арабами неизбежно. Еще в 1891 г. известный еврейский писатель и публицист Ахад Ха-Ам писал: «Мы, живя за границей, обычно думаем, что Палестина сегодня это почти что пустыня, невозделанная, дикая земля… что все арабы дикари, почти что животные, которые не видят того, что происходит вокруг них… Но если наступит время, когда наш народ настолько широко распространится по всей Палестине, что местное население почувствует себя ущемленным, безропотно оно не уступит нам дорогу…».[286] Но в 1918–1919 гг. сионисты и англичане, устраивая еврейский «национальный очаг», еще полагали, что арабов можно не принимать в расчет.

Организационным центром формирующегося арабского национального движения стал Иерусалим, где веками складывались влиятельные арабские кланы — элита палестинского общества. В 1918–1920 гг. активную роль в выработке национального самосознания играли два иерусалимских клуба: в одном из них состояли члены семей аль-Хусейни, аль-Алами, Абу аль-Сауд и аль-Будайри, другой возглавляли представители кланов аль-Нашашиби, аль-Даджани и аль-Хатиб. Хотя клубы были созданы как социально-просветительские организации, но даже девизы каждого из них имели политическую направленность. «Наша земля принадлежит нам», «Во имя арабов мы будем жить и во имя арабов мы будем умирать», — так первые палестинские национальные лидеры отвечали на брошенный им вызов.

В феврале 1919 г. Иерусалим стал местом проведения первого конгресса мусульмано-христианских ассоциаций, которые создавались по всей Палестине и становились главной организующей силой общеарабского протеста против сионистского проникновения. Конгресс высказался в пользу создания независимого правительства в Палестине, которое являлось бы выразителем воли ее населения, и призвал британское правительство оградить страну от сионистской иммиграции.[287] Принятое в Иерусалиме одно из первых политических заявлений палестинцев задавало тон всем последовавшим вскоре арабским выступлениям против евреев.

После выхода из-под власти турок Иерусалим, оставаясь третьим по значению святым городом ислама, стал для всех мусульман Палестины еще и центром религиозной власти. Во времена Османов иерусалимский муфтий (духовный глава мусульманской общины) ничем не отличался по своему статусу от муфтиев других палестинских городов. Англичане ввели титул Великого Муфтия и присвоили его бывшему тогда муфтием Иерусалима Камилю аль-Хусейни, который вполне устраивал их своей лояльностью. Он также был назначен на должность кади (судьи) главного исламского суда в Иерусалиме, что усиливало его позиции верховного религиозного лидера всей страны. Иерусалим, таким образом, становился центром новой исламской иерархии Палестины.

В то же время, с начала XX в. меняется отношение к Иерусалиму и в сионистском движении, особенно в его традиционалистском крыле, противостоявшем радикальным идеям полного разрыва с прошлым. Даже совсем нерелигиозные лидеры движения соглашались с тем, что традиционная приверженность евреев Иерусалиму как символу духовного единения народа должна быть использована для достижения конкретных политических целей. Во время своего пребывания в Палестине в 1918 г. Х. Вейцман поэтому предпринял очень энергичные шаги для налаживания отношений с иерусалимскими ортодоксами, видевшими в сионизме угрозу религиозным устоям еврейской общины. Ему удалось расколоть монолитное единство старого ишува. В конце 1918 г. был создан Совместный сефардско-ашкеназийский совет, провозгласивший себя, к негодованию остальной части ортодоксальной общины, религиозным представителем палестинского еврейства и верховным религиозным судом. Так был переброшен первый мостик над пропастью, разделявшей сионистских идеологов и иерусалимских ортодоксов.

Идея о том, что Иерусалим должен стать центром новой светской духовной жизни евреев, возникла еще у предшественников Т. Герцля и трансформировалась у него самого в мечту о Иерусалиме как о культурной столице нового еврейского государства, подобной Вене в Австрии. Первый шаг в этом направлении был сделан в июле 1918 г. В Иерусалиме еще слышна была канонада близких боев, когда на горе Скопус при участии Э. Алленби и Х. Вейцмана были заложены первые двенадцать камней (по числу израильских племен) в основание еврейского университета. Вейцман в своей речи назвал тогда университет символом лучшего будущего.

Между тем, жизнь в Палестине становилась все более напряженной и опасной. Чем больше напора проявляли евреи в освоении «исторической родины», тем более усиливалось сопротивление арабов угрозе лишиться собственной страны. В начале 1920 г. провозглашение эмира Фейсала королем Сирии подстегнуло всплеск националистических настроений среди палестинских арабов. В феврале 1920 г. мэр Иерусалима Муса Кассем аль-Хусейни возглавил большую антисионистскую демонстрацию арабов, за что поплатился своей должностью. Напряженность нарастала с каждым днем. 4 апреля, в день, когда христианская Пасха совпала с мусульманским паломничеством к могиле пророка Мусы (Моисея), установленным, как мы помним, еще в XIII в., Иерусалим стал местом первых кровавых столкновений между арабами и евреями. Святой город вступал в новую эпоху восстаний, войн, терактов, превративших его историю в XX в. в сплошную череду насилия с массой жертв, которыми в первую очередь становились ни в чем не повинные мирные люди. Эта страница не перевернута до сих пор.

Губернатор Сторрс даже много лет спустя, вспоминая об этом дне, когда тщательно оберегавшееся им хрупкое равновесие в Иерусалиме было взорвано, ощущал ужас пережитого шока. «Когда после пасхальной службы я направлялся с моими родителями в здание губернаторства, мой ординарец Халиль тихо прошептал мне по-арабски: «У Яффских ворот произошли беспорядки, один человек смертельно ранен». Я почувствовал себя так, будто он ударил меня мечом в самое сердце».[288]

В те дни в Иерусалиме было убито 5 евреев и 4 араба, более 200 евреев получили ранения. Впервые британские войска выступили как буферная сила в арабо-еврейской конфронтации. Впервые заявили о своем существовании еврейские силы самообороны (Хагана), к формированию которых нелегально приступило сионистское руководство. В эти дни будущий муфтий Иерусалима Хадж Амин аль-Хусейни в первый раз опробовал на простых арабах силу воздействия своих националистических призывов.

Англичане не допустили вооруженные отряды Жаботинского в еврейские кварталы. Сам В. Жаботинский — лидер радикальных сионистов — был схвачен и осужден на 15 лет тюремного заключения (вскоре, однако, этот срок сократили до одного года). Главного зачинщика арабских выступлений Хадж Амина англичане приговорили к 10-летнему сроку заочно, так как ему удалось бежать в Иорданию. Эта его способность вовремя скрываться от преследований британских властей станет впоследствии легендарной.

Волнения 1920 г. происходили в самый канун конференции в Сан-Ремо, на которой Великобритания получила мандат Лиги наций на управление Палестиной. Англии предоставлялась вся полнота законодательной и исполнительной власти в Палестине, право держать там свои войска. В текст мандата была включена Декларация Бальфура, а ст. 2 обязывала страну-мандатария «установить такие политические, административные и экономические условия, которые обеспечат создание еврейского национального очага».[289] В соответствии с мандатом, в Иерусалиме размещалось Еврейское агентство для сотрудничества с английскими властями во всем, что касается создания еврейского национального очага. Ни в одной из 28 статей мандата арабы не упоминались.

В июле 1920 г. военную администрацию сменила британская гражданская администрация со штаб-квартирой в Иерусалиме, разместившейся в построенном немцами комплексе Августа-Виктория. Первым Верховным комиссаром в Палестине стал Герберт Сэмюэль — представитель богатой еврейской семьи банкиров, несколькими годами ранее сыгравший большую роль в подготовке Декларации Бальфура. Сионистские лидеры активно лоббировали в британском правительстве его назначение. В Иерусалиме евреи встретили его как нового мессию. Когда Сэмюэль в свой первый Шаббат (Суббота) в Иерусалиме направлялся в синагогу Хурва, ведущая к ней улица в еврейском квартале Старого города была устлана коврами и путь его усыпали цветами.

Однако уже с первых шагов мандатного правления стало очевидно, что англичане не смогут управлять Палестиной, отдавая преимущество интересам еврейского населения. На фоне постоянных арабо-еврейских столкновений и нараставшего протестного движения против сионисткой политики Сэмюэль вынужден был искать компромиссные решения, позволявшие обеспечить спокойную обстановку в стране. В русле этой политики в апреле 1921 г. состоялось назначение муфтием Иерусалима Хадж Амина аль-Хусейни, вернувшегося к тому времени в Палестину и амнистированного английскими властями. Через несколько месяцев, в январе 1922 г., Хадж Амин при поддержке англичан был избран президентом Высшего мусульманского совета. Таким образом в его руках концентрировалась большая власть над мусульманами Палестины как в духовной, так и в общественной сферах, а также контроль за материальными ресурсами, принадлежавшими мусульманской общине.

Как могло случиться, что англичане собственными руками привели к власти человека, который к тому времени был уже хорошо известен не только своими крайне националистическими воззрениями, но и ненавистью как к евреям, так и к англичанам? Решающую роль в назначении молодого палестинца на высокие должности (Хадж Амину в то время не было 30 лет) сыграла его чрезвычайная популярность среди арабского населения. В период становления палестинского национального движения, формирования национального самосознания он стал фактически первым признанным общенациональным лидером. Именно из политических соображений кандидатуру Хадж Амина поддерживал и иерусалимский клан Хусейни, к которому он принадлежал, хотя среди его членов были гораздо более авторитетные в религиозном плане претенденты на роль муфтия.

Своим выдвижением Хадж Амин был обязан и тому, что ряд чиновников британской администрации считали в отличие от лондонских политиков, что в Палестине вообще ставку следует делать на арабов. Многие из них были профессиональными арабистами и рассматривали сионистский проект как совершенно утопическую затею, которая не имеет никаких перспектив и только способствует нагнетанию напряженности в стране. Они сумели убедить Верховного комиссара в благоразумности выбора Хадж Амина для сдерживания арабского недовольства, тем более, что и он сам не преминул заверить Сэмюэля, что «его семья и он сам употребят свое влияние для сохранения спокойствия в Иерусалиме».[290] К тому же возвышая Хадж Амина, англичане укрепляли позиции клана Хусейни, несколько пошатнувшиеся после смещения в 1920 г. Мусы Кассема с поста мэра Иерусалима. Вместо него на эту должность был назначен Раджиб Нашашиби, представитель традиционно враждебного Хусейни клана. Так в борьбе за власть сталкивались основные палестинские соперники, вступало в действие «золотое правило» британской колониальной политики «разделяй и властвуй».

Около тридцати лет муфтий Иерусалима Хадж Амин аль-Хусейни являлся одной из ключевых фигур на палестинской политической арене. Его личность до сих пор вызывает противоречивые оценки историков. Одни считают его крупнейшим мусульманским и арабским лидером, другие не более, чем посредственным политиком и ловким интриганом. Совершенно очевидно, что он действительно сумел объединить палестинцев на основе национальной идеи и борьбы за национальную независимость. Однако несомненно и то, что его бескомпромиссность, фанатичная ненависть ко всем евреям, политический экстремизм и неуемная жажда неограниченной власти, которую он нередко использовал сугубо в интересах клана Хусейни, наносили серьезный ущерб национальному движению палестинцев. Сотрудничеством с нацистской Германией в годы Второй мировой войны Хадж Амин непоправимо дискредитировал себя в глазах мирового общественного мнения. Современные лидеры Организации освобождения Палестины избегают упоминать имя человека, являвшегося фактически основателем палестинского национального движения.

Муфтий хорошо понимал, какую роль Иерусалим с его религиозными святынями может играть для консолидации палестинского народа, для мобилизации всего исламского мира на борьбу в поддержку прав палестинцев. Его заслугой явилось возрождение интереса мусульман не только на Ближнем Востоке, но и во всем мире к Иерусалиму как важнейшей святыне ислама. В 1923–1924 гг. муфтий развернул кампанию по сбору средств в мусульманском мире для реставрации двух мечетей на Храмовой горе. В Хиджаз, Ирак, Кувейт, Бахрейн и даже в Индию были направлены специальные миссии, которым удалось собрать более 80 тыс. фунтов стерлингов, — солидная по тем временам сумма. Реставрационные работы продолжались несколько лет и их кульминационным моментом стало покрытие позолотой «Купола скалы».

Религиозный фактор в свою очередь заставлял мусульман более пристально следить за событиями в Палестине во всех их аспектах. В связи с небывалым притоком еврейского населения, поощряемым английскими властями, среди палестинских мусульман распространялись тревожные подозрения, что евреи станут претендовать на возвращение им Храмовой горы. Возможность потери мусульманами своих иерусалимских святынь была одной из стержневых идей антиеврейской кампании, развернутой муфтием аль-Хусейни в масштабах всего исламского мира.

В самом конце 1931 г. Хадж Амину удалось организовать в Иерусалиме Всемирный исламский конгресс, приглашения на который он подписывал изобретенным им самим титулом «Муфтий Святой Земли». На этот форум съехались известные представители мусульманского мира из 22 стран. Был избран исполнительный орган во главе с Хадж Амином аль-Хусейни, но дальше этого дело не пошло. Все решения конгресса остались в основном на бумаге, и он уже никогда не собирался в своем первоначальном формате.

Похоже, что молодой иерусалимский муфтий вполне допускал, что евреи собираются вернуть себе свою древнюю святыню и изгнать с Храмовой горы мусульман. Для доказательства этого Хадж Амин не останавливался ни перед какими средствами, включая откровенные подлоги: он, например, распространял среди своих единоверцев фотографии с изображением «Купола скалы», над которым развевался флаг со звездой Давида. Эти не слишком удачные с политической точки зрения фотомонтажи евреи Палестины когда-то использовали в качестве «наглядной агитации», прилагая их к просьбам о денежной помощи, которые они рассылали богачам из диаспоры. Теперь «пламенный защитник» исламских святынь муфтий Иерусалима воспользовался ими в своих политических целях. На Всемирном исламском конгрессе Хадж Амин представил его делегатам фальшивые фотографии, демонстрировавшие вооруженных евреев, штурмующих мечети на Храмовой горе. Эта провокационная акция муфтия вызвала недовольство даже у его соотечественников-палестинцев.

Действительно, обвинения против евреев, выдвигавшиеся Амином аль-Хусейни и его сторонниками в 20—30-х годах, не имели под собой оснований. Тогда еврейским первопроходцам в Палестине было не до Храмовой горы. Их гораздо больше интересовали светские задачи: приобретение земель в Галилее и на побережье Средиземного моря, проникновение во все сферы экономической и политической жизни страны. Но по мере того как усиливалось арабо-еврейское противостояние, в сферу конфликта втягивались и религиозные святыни. Правда, умеренные сионистские лидеры всегда предостерегали евреев от каких-либо крайних действий в отношении святых мест мусульман. Но экстремисты всех мастей, как религиозные, так и светские, видели в уничтожении мечетей на Храмовой горе победоносный символ окончательного и бесповоротного возвращения Иерусалима евреям. Уже в более поздний период, после создания государства Израиль время от времени предпринимались попытки воплотить эту безумную идею в жизнь.

В июле 1948 г. во время первой арабо-израильской войны члены террористической группы А. Штерна, не желавшие подчиняться командованию уже созданных израильских вооруженных сил, намеревались разрушить «Купол скалы» и Аль-Аксу во время штурма Старого города.[291] Тогда попытка израильского штурма не удалась, и на долгие девятнадцать лет Старый город остался в руках арабов.

Но вот наступил 1967 г. Израильские войска в ходе «шестидневной войны» взяли Старый город. По свидетельству генерала У. Наркиса, командовавшего тогда Центральным военным округом и лично участвовавшего во взятии Восточного Иерусалима, сразу же после вступления израильских солдат на Храмовую гору у него состоялся странный разговор с главным раввином израильской армии Ш. Гореном. Раввин предложил заложить под мечеть Омара 100 кг взрывчатки и разрушить ее на веки вечные. Даже через тридцать лет после описываемых событий это признание У. Наркиса, появившееся в израильской прессе в 1997 г., вызвало в обществе громкий скандал[292] Большинство израильтян не разделяют оголтелого религиозного фанатизма своих ортодоксальных соотечественников.

Но вернемся в 20-е годы, когда на почве борьбы двух сторон за религиозные святыни проблема Иерусалима начала складываться в особый аспект арабо-израильского конфликта. Как мы знаем, еще при султане Сулеймане Великолепном в XVI в. у евреев окончательно утвердилась традиция почитания западной опорной стены Храмовой горы. У мусульман это место издавна называлось стеной аль-Бурак: здесь, по преданию, Мухаммед привязал своего жеребца аль-Бурака во время ночного путешествия в Иерусалим. На протяжении пятисот лет османского правления стена находилась в собственности иерусалимского Вакфа.

В конце XIX в. еврейские меценаты М. Монтефиори и семья Ротшильдов неоднократно пытались выкупить ее у мусульманских властей. Х. Вейцман в 1918 г. предлагал мусульманским хранителям святых мест 75 тыс. фунтов стерлингов за то, чтобы Стена Плача была передана евреям. Однако даже малейший слух о возможных изменениях сложившегося статус-кво прилегающих к Храмовой горе святынь неизменно вызывал у мусульман бурную реакцию протеста. Евреев терпели на маленьком пятачке у священной стены, но никаких прав на нее за ними не признавали. Они подвергались всевозможным оскорблениям и унижениям: то в самый разгар молитвы арабскому погонщику осла требовалось пройти по узкому проходу мимо стены в другую часть города, то арабские мальчишки сверху, с Храмовой горы, забрасывали молящихся камнями и нечистотами.

При покровительственном отношении англичан религиозные евреи несколько осмелели и стали приносить к стене всевозможные предметы культа, стулья и даже разделительные ширмы (для отделения мужской половины от женской, в соответствии с иудейскими правилами), что было категорически запрещено в османские времена. Мусульмане, уже достаточно взбудораженные антиеврейской пропагандой муфтия, усматривали в этих, казалось бы, незначительных деталях признаки покушения на свое безраздельное господство на Храмовой горе и вокруг нее.

К концу 20-х годов накал страстей вокруг Стены Плача достиг такого уровня, что достаточно было ряда мелких инцидентов, чтобы по всей стране прокатилась волна насилия, стоившая жизней почти 250 арабам и евреям.[293] Все началось с того, что в сентябре 1928 г. в Судный день евреи, пришедшие на молитву к Стене Плача, укрепили на площадке перед ней ширму, отделявшую мужскую половину от женской. Для восстановления порядка последовало довольно грубое вмешательство английских полицейских, особенно оскорбившее верующих в момент самой священной для них молитвы. Этот случай вызвал большой резонанс не только в еврейской общине в Палестине, но и далеко за ее пределами. Евреи в Англии, в США выступили с требованиями защитить права своих единоверцев в Иерусалиме.

Для муфтия Иерусалима и его сторонников не могло быть лучшего повода для нагнетания антиеврейских настроений: вся ситуация была немедленно истолкована ими как явное «подтверждение» существования всемирного еврейского заговора с целью захвата Палестины и принадлежащих мусульманам святых мест. В ноябре 1928 г. Хадж Амин организовал в Иерусалиме мусульманскую конференцию, в которой приняли участие около 700 представителей со всей Палестины. На ней было учреждено Общество охраны Аль-Аксы и мусульманских святых мест во главе с муфтием и принят меморандум, призывавший мусульман всего мира сплотиться для защиты святынь ислама.

В следующие месяцы мусульманское духовенство и верующие с одобрения Высшего мусульманского совета, руководимого муфтием, изобретательно демонстрировали свое господствующее положение на Храмовой горе, особенно если внизу, у Стены Плача, молились евреи. Муэдзины гораздо громче обычного созывали мусульман на молитву, шумные церемонии зикр,[294] сопровождаемые барабанным боем, проводились прямо над головами молящихся иудеев.

Намеренно создававшаяся напряженная обстановка через год взорвалась еврейскими демонстрациями протеста. В середине августа 1929 г., когда евреи отмечали Девятое Ава — день разрушения храма — группа сионистов прошла маршем протеста от здания английской администрации до Стены Плача, где демонстранты водрузили флаг со звездой Давида и пропели еврейский национальный гимн Хатиква. Этой искры оказалось достаточно, чтобы в Иерусалиме, а потом и по всей стране заполыхало пламя погромов.

На следующий же день мусульмане окружили молящихся у Стены Плача. Они рвали и сжигали еврейские молитвенные книги, на беззащитных людей обрушились побои и оскорбления. Затем буквально ураган насилия вырвался за стены Старого города. Из-за совершеннейшего пустяка был убит еврейский мальчик, случайно забросивший мяч в сад соседей-арабов. Толпа евреев направилась в Старый город, чтобы отомстить за него, но была остановлена полицией. В Иерусалим из соседних арабских деревень стали стекаться тысячи крестьян, вооруженных палками и ножами. Прослушав воинственные наставления муфтия на Храмовой горе, они отправлялись громить кварталы нового города, где жили евреи. Один из старожилов еврейского Иерусалима, вспоминая об этих ужасных днях, рассказывал: «…они убивали людей, с которыми жили рядом много лет; друзей, с которыми встречались каждый день, у которых одалживали деньги, которых любили…Они думали, что они поступают правильно; они просто обезумели…».[295]

В течение восьми дней Иерусалим жил на осадном положении. Прекратилось нормальное функционирование учреждений и магазинов, началась нехватка продовольствия, впервые за многие годы евреи Иерусалима познали ужас грабежей и погромов, целые семьи, десятилетиями жившие бок о бок с арабами, стали беженцами в своем родном городе.

Из Иерусалима огонь ненависти перебросился на всю страну. Особенно страшную резню арабы учинили в Хевроне и Цфате, где их жертвами становились в основном религиозные евреи — члены старого ишува, которые даже не пытались оказывать им какое-либо сопротивление. В Хевроне погибло 60 евреев и 100 человек получили ранения, в Цфате было убито 20 человек и около 100 домов подверглись разграблению и разрушению.[296]

Наверное, счет жертвам был бы еще более внушительным, но, к счастью, как и во все времена, массовому психозу поддавались далеко не все. В иерусалимских газетах в то время сообщалось о ряде случаев, когда арабы спасали евреев — своих товарищей по работе от гибели, когда евреи находили убежище от погромщиков в арабских домах. Несколько представителей известных иерусалимских семей пытались остановить разбушевавшуюся толпу арабов у Яффских ворот. В одном из кварталов Иерусалима евреи удержали своих соседей-евреев от нападения на мечеть. На фоне моря крови и насилия эти факты оставались незаметными вкраплениями человечности и разума, но именно они давали надежду на то, что еще возможно распутать все туже затягивавшийся узел арабо-еврейских противоречий.

Однако в историческом сценарии для Палестины и Иерусалима в XX в. не предусматривалось скорых мирных развязок. Следствием событий августа 1929 г. явилось резкое обострение арабо-еврейского конфликта, весьма хрупкими оказались и те добрососедские связи, которые обеспечивали спокойствие на Святой Земле в последний период оттоманского правления.

Хотя основанием для столкновений послужили сугубо религиозные мотивы, но в них выявилась особенность, в меньшей степени свойственная прошлым межконфессиональным конфликтам в Иерусалиме: борьба за святые места становилась неотъемлемой частью политической борьбы как в арабском, так и в еврейском лагере. Для муфтия Хадж Амина религиозный фанатизм являлся тем знаменем, под которое он собирал массы своих приверженцев. Взятая им на себя роль «защитника» исламских святынь обеспечила ему такую популярность среди мусульман, какой не пользовался никто из его политических оппонентов-арабов.

У евреев главными защитниками религиозных святынь оказались совсем не ортодоксы, которые всегда проявляли большую сдержанность в отношениях с арабами. Главный воинственный клич исходил от сионистов-ревизионистов — правого крыла в сионизме, тогда еще только набиравшего силу. В отличие от умеренных сионистов, возглавлявших поселенческое движение, его представители исповедовали крайне шовинистические взгляды в отношении арабов, призывая евреев опираться в первую очередь на силу для достижения своих целей в Палестине. Именно они, набирая очки в борьбе со своими политическими противниками, подняли знамя борьбы за религиозные святыни как общенациональный символ еврейского народа. Пожалуй, впервые со времен Крестовых походов святой город Иерусалим становился объектом притязаний со стороны двух конфессий, каждая из которых отныне будет предъявлять свои исторические права на безраздельное господство в нем.

Правда, в обоих лагерях звучали и более умеренные голоса, пытавшиеся предотвратить лобовое столкновение двух национальных интересов, остановить скатывание страны в бездну хаоса и террора. В Иерусалиме лидером умеренных арабских националистов являлся Раджиб Нашашиби, в течение четырнадцати лет (1920–1934 гг.) занимавший должность мэра города. Он был представителем одной из богатейших и древнейших семей, предки которой жили в Иерусалиме с XIII в. Раджиб Нашашиби, получивший образование в Стамбульском университете и являвшийся специалистом в области городского планирования, внес большой вклад в решение таких вечных иерусалимских проблем, как бесперебойное снабжение города водой, модернизация городской канализационной и дренажной систем, улучшение общего санитарно-гигиенического состояния всех городских служб, строительство новых дорог и улиц. Здание иерусалимского муниципалитета, в котором вплоть до начала 90-х годов работали городские власти, археологический музей Рокфеллера — это лишь наиболее заметные проекты, к выполнению которых непосредственно приложил руку Раджиб Нашашиби.

Заслуги мэра в городском строительстве и благоустройстве высоко ценили и англичане, и арабы, и евреи. В 1924 г. в западной части Иерусалима вошел в строй проспект Короля Георга V, который и сегодня является одной из центральных городских артерий. Известный еврейский ученый и деятель сионистского движения Артур Руппин писал тогда, что эта улица — «большое достижение мэра города Раджиб-бея аль-Нашашиби» — полностью изменила внешний вид города и стала его центром.[297] Однако в ожесточенной схватке, развернувшейся за столицу Палестины, профессиональные качества мэра играли гораздо меньшую роль, чем его национальность, политические взгляды, клановая принадлежность.

Раджиб Нашашиби считал допустимым совместное проживание в Палестине евреев и арабов при условии сохранения численного преобладания арабов и развития институтов арабского самоуправления. В отличие от сторонников муфтия он был настроен искать компромиссные политические пути сосуществования с евреями. Заняв должность мэра, он получил в свои руки большие административные и финансовые полномочия и таким образом становился одним из основных врагов Хадж Амина аль-Хусейни в его борьбе за неограниченное влияние среди палестинцев.

В то же время, Раджиб-бей в силу своего аристократического происхождения, принадлежности к классу эффенди — богатых землевладельцев — являлся враждебной фигурой и для большинства сионистских лидеров, находившихся под сильным влиянием социалистических идей. Личные отношения мэра с руководителями расположившегося в Иерусалиме Еврейского агентства были весьма натянутыми. Сионисты не без оснований полагали, что Раджиб Нашашиби препятствовал равноправному участию евреев в муниципальном управлении и всячески тормозил признание иврита официальным языком во всех сферах муниципальной деятельности. Его обвиняли в авторитарности методов руководства и во взяточничестве, но причины, по которым он потерпел поражение на муниципальных выборах 1934 г., носили политический характер. Под давлением могущественного и вездесущего клана Хусейнитов его не поддержали арабы, а избиратели-евреи проголосовали против него под влиянием сионистской агитации.

Тем не менее, Раджиб Нашашиби не покидал палестинскую политическую арену вплоть до своей кончины в 1951 г. В 1950 г., когда Иерусалим уже был разделен на израильскую и иорданскую части, король Абдалла назначил его губернатором Западного берега, а затем Первым хранителем Харам аш-Шариф и Верховным правителем святых мест.

Вместо Нашашиби мэром Иерусалима в 1934 г. стал представитель другого известнейшего иерусалимского клана доктор Хуссейн Факри Халиди. В 1937 г. за связь с арабским повстанческим движением он был смещен мандатными властями с должности мэра и сослан на Сейшельские острова. Должность мэра занял его брат Мустафа Халиди, но с его смертью в 1944 г. функционирование иерусалимского муниципалитета как выборного органа в период подмандатной Палестины фактически прекратилось.

Что касается еврейской общины, необходимость поисков общего языка с арабами особенно четко осознавалась в среде иерусалимских интеллектуалов, к которой принадлежал Иехуда Магнес, первый канцлер, а затем президент Еврейского университета. Он был представителем той небольшой части сионистов, которые выступали за еврейско-арабское сотрудничество, а позже за создание двунационального государства в Палестине. И в своей повседневной жизни, и в политической деятельности он был одним из тех, кто пытался нащупать возможности мирного сосуществования с арабами. Не один год Магнес жил бок о бок с арабами в квартале аль-Хусейни, по дороге на гору Скопус, имел много друзей среди арабской интеллигенции. В 20-е годы он был в числе основателей общества «Брит Шалом» («Союз мира»), в начале 40-х годов — общества «Ихуд» («Единство»), целями которых являлись налаживание взаимопонимания между арабами и евреями в политической и социальной областях, культурное сближение двух народов.

Однако в сионистских партиях ишува идеи рациональных, мирных взаимоотношений с арабами не находили отклика, более того, в экстремистских кругах в них видели предательство интересов еврейского народа. Доктор Магнес навлек на себя много обвинений в действиях, якобы противоречивших задачам сионистского движения, и он не пользовался доверием у его руководителей. В борьбе за Палестину они выбирали другую дорогу, которая в конечном итоге привела к возникновению непреодолимой стены враждебности, недоверия и подозрительности между двумя народами.

В годы английского мандата население Иерусалима росло очень быстрыми темпами. С 1922 г. по 1931 г. оно увеличилось более чем на 40 тыс. — с 91 тыс. до 132 тыс человек. Причем, согласно британской статистике, за это время в городе поселилось даже чуть больше арабов, чем евреев (соответственно, 21 280 человек и 20 107 человек).[298] К середине 30-х годов в городской черте Иерусалима проживало 100 тыс. евреев и 60 тыс. арабов, то есть еврейское население составляло большинство. В иерусалимском же округе преобладало арабское население, владевшее 80 % собственности.[299]

В эти годы новый Иерусалим продолжал развиваться и строиться как единый город. Именно в этот период он фактически приобрел свой современный облик, и в его благоустройство вносили свой вклад и арабы, и евреи. В 1922 г. на земле, купленной Еврейским агентством у Греческого патриархата в самом центре нового города, началось строительство магазинов, гостиниц, кафе. Так появилась известная улица Бен-Йегуда, которая превращена в пешеходную зону города и сегодня является излюбленным местом для прогулок иерусалимцев и туристов. Названная в честь еврейского ученого Элиэзера Бен-Йегуды, внесшего большой вклад в возрождение иврита в качестве живого разговорного языка, эта уютная, красивая и в то же время по-восточному шумная, разноязыкая улица вот уже много десятилетий служит визитной карточкой Иерусалима в не меньшей степени, чем ворота и башни Старого города.

Поблизости улица Мамилла, ведущая к Яффским воротам, полностью принадлежала арабам. На Яффском шоссе, одной из старейших улиц нового Иерусалима, вполне комфортабельный арабский отель «Фаст» соседствовал с еврейскими рестораном и кафе, здесь вперемешку располагались арабские и еврейские ювелирные лавки, магазины одежды, лучший в городе арабский книжный магазин.

В эти годы западные районы Иерусалима — Катамон, Тальбия, Бака — застраивались богатыми виллами арабских семей. Здесь жили известные адвокаты и процветающие бизнесмены. Хотя в 1948 г. хозяева вынуждены были бросить свои жилища и уже никогда в них не возвращались, но на фасадах некоторых зданий сохранилась арабская вязь, свидетельствующая об их былой принадлежности. Рассказывают, что в 50-х годах в вилле, названной именем легендарного Гарун аль-Рашида, жила Голда Меир, бывшая тогда министром труда и жилищного обеспечения в израильском правительстве. Для того, чтобы скрыть принадлежность дома арабам, с керамических плиток стерли название виллы.[300] Не напоминает ли это времена, когда пришедшие в Иерусалим крестоносцы также стремились искоренить в нем любые свидетельства мусульманского присутствия? Невольно задумаешься, а не ходит ли иерусалимская история по замкнутому кругу?

Рядом район Рехавия в это же время осваивался евреями, в основном беженцами из Германии, располагавшими более скромными средствами, чем их богатые арабские соседи. Здесь до сих пор сохранился дом, построенный в 1933 г. на кооперативных началах членами Гистадрута — объединения еврейских профсоюзов. Жизнь в нем была организована по коллективистским принципам киббутца.

Но самой знаменитой и значимой еврейской стройкой тех лет в Иерусалиме стало возведение первого здания Еврейского университета. Церемония открытия происходила 1 апреля 1925 г. в специально построенном амфитеатре с видом на Иудейскую пустыню. Отсюда открывается совершенно библейская панорама необыкновенной красоты, простирающаяся на десятки километров к востоку вплоть до границы с Иорданией. Однако собравшимся на инаугурационную церемонию было не до созерцания живописных пейзажей. В связи с открытием университета усилилось брожение среди арабов, видевших в этом новом достижении евреев политическую акцию. Их недовольство усугубил приезд лорда Бальфура (это был его первый и последний визит в Палестину, с историей которой навсегда осталось связанным его имя). Присутствовавшие в этот день на горе Скопус гости-арабы — мусульмане и христиане — слышали в словах выступавших лишь одно: университет будет способствовать продвижению сионистской идеи, усилению позиций евреев в Иерусалиме и в Палестине.

Те, кто жил в эти годы в Иерусалиме, вспоминают о сгущавшейся атмосфере насилия, нависавшей над городом. Ненависть сталкивала не только арабов с евреями. Политические убийства становились одним из способов расправы сторонников муфтия со своими противниками, особенно во время арабского восстания 1936–1939 гг. Террористические методы борьбы были взяты на вооружение не только арабами, но и евреями. В квартале Меа Шеарим евреи-ортодоксы вступали в схватки со своими соплеменниками, не желавшими строго придерживаться правил Шаббата. В июне 1924 г. на Яффском шоссе был убит Яков Де Хаан, один из лидеров еврейских ультра-ортодоксов, отказавшихся сотрудничать с сионистскими организациями и признать верховенство просионистского Главного Раввината. Когда через 46 лет, в 1970 г., стала известна правда об этом убийстве, организованном лидерами Хаганы, Израиль был потрясен признанием одного из участников этой акции, Д. Тидхара, без малейшего раскаяния заявившего: «Я сожалею, что не меня выбрали, чтобы убрать его. Я только охранял других».[301]

В 30-х годах национальное движение палестинских арабов вступило в новую фазу, приобретя антиколониальную, антианглийскую направленность. Арабские волнения, начавшиеся осенью 1933 г. большой демонстрацией в Иерусалиме и прокатившиеся затем по всей стране, были направлены не только против стремительно нараставшей еврейской иммиграции, но и против английских властей. Англичане прибегли к силе оружия, и в Иерусалиме пять арабов стали жертвами в этих столкновениях.[302]

В период арабского восстания 1936–1939 гг. Иерусалим снова стал свидетелем трагического взаимоуничтожения арабов и евреев: преобладавшие в прежние времена стихийные массовые выступления сменялись преднамеренно спланированными акциями вооруженных групп или одиночек. Наступала эпоха организованного террора. В Иерусалиме антиеврейские террористические акции особенно участились после того как летом 1937 г. английская правительственная комиссия во главе с лордом Пилом выступила с рекомендациями о разделе Палестины на арабское и еврейское государства, что было совершенно неприемлемо для арабов. Ослепленная ненавистью машина террора давила всех подряд. При взрыве бомбы в еврейской религиозной школе погибло 9 детей. Один за другим террористами были убиты авторы одного из первых в Палестине учебников арабского языка Льюис Биллиг и Авиноам Йеллин. По некоторым данным, всего за эти годы в террористических актах в Иерусалиме погибло 46 евреев.[303]

В ответ на арабский террор, развернувшийся по всей стране, члены выделившейся из Хаганы группы Иргун Цвай Леуми (Национальная военная организация), вопреки принятой сионистским руководством политике «самообладания» (хавлага), начали осуществлять вооруженные карательные операции против арабов. В марте 1937 г. в ответ на брошенную арабом бомбу на Яффском шоссе, серьезно ранившую 3 евреев, иргуновцы немедленно организовали налет на арабское кафе в Иерусалиме. Жертвами этой кровавой расправы стали один убитый араб и, по меньшей мере, 20 раненых.

Дата 14 ноября 1937 г. вошла в иерусалимскую историю под название «черное воскресенье». В этот день в ответ на убийство арабами 5 рабочих-евреев в каменоломне Кириат Анавим экстремисты из Иргуна провели массированную акцию возмездия в городе и его окрестностях. Семь убитых и большое число раненых арабов расплатились за безумство своих единоплеменников. Летом 1938 г. по всем палестинским городам прокатилась волна еврейских терактов, спровоцированная казнью мандатными властями одного из террористов. В узких улочках арабского квартала Старого города 15 июля во время нападения террористов было убито 10 и ранено 29 арабов.

Еврейское агентство — официальный руководящий орган евреев в Палестине — категорически осуждало террор экстремистов, считая что он «наносит ущерб моральному облику палестинского еврейства, мешает политической борьбе и подрывает безопасность».[304] Однако многие евреи видели в иргуновцах чуть ли ни «народных мстителей». Даже такой умеренный и трезвомыслящий сионистский деятель как А. Руппин записал в те годы в своем дневнике: «Евреи довольны, что они перестали быть единственной атакуемой и страдающей стороной, как в 1936 г.».[305] Возможно, скрытая общественная поддержка сыграла немаловажную роль в том, что на протяжении следующего десятилетия еврейский террор приобрел широкий размах и стал неотъемлемой частью палестинской реальности.

Иерусалим не был центром арабского восстания 1936–1939 гг. Основные события происходили в Галилее и на побережье Средиземного моря. Но напряженность положения ощущалась и в Святом городе. По воспоминаниям известного русского писателя А. П. Ладинского, жившего в эмиграции в Париже и посетившего Святую Землю в 1936 г., «положение в Иерусалиме было таково, что посещать «Старый город» туристам не рекомендовалось». Жизнь в обычно оживленных кварталах Старого города напоминала сонное царство. Ладинский отмечал, что ему не попалось ни одного европейца, кроме двух—трех греческих священников. Не увидел он и евреев у Стены Плача. Только «люди в фесках и «галибиях» или в бедуинских «кефиях» и «абайях» (бурнусах) сидели на корточках в тени домов. Все лавки на базарах были заперты, даже лавчонки, что продают крестики и терновые венцы».[306]

Однако за внешне неподвижным фасадом кипела бурная деятельность. Пользуясь тем, что англичане не решались нарушить традиционную закрытость исламских святынь для немусульман, повстанцы превратили Храмовую гору в тайный склад оружия и взрывчатки. Под сенью ее святилищ скрывались мятежники, разыскивавшиеся британской полицией. Сам муфтий Иерусалима Хадж Амин аль-Хусейни, один из самых активных руководителей восстания, которого англичане в 1937 г. пытались арестовать и выслать из страны, провел в священном убежище три месяца. В середине октября 1937 г. под покровом темноты, переодевшись в бедуинские одежды, муфтий бежал из Старого города, чтобы уже никогда не возвращаться в Палестину.

Британская политика в Палестине давала трещины по всем направлениям. И арабы, и евреи теряли веру в способность англичан найти разумное решение палестинской проблемы, поэтому немало насмешек вызвал перевод резиденции Верховного комиссара в 1935 г. на гору Злого Совещания в Иерусалиме. Когда-то в 1922 г. на торжественной церемонии закладки сада будущего Иерусалимского университета в руках У. Черчилля сломался саженец, предназначенный для посадки, и ему не нашлось замены. Никто не придал значения этому эпизоду, а к концу 30-х годов в руках англичан точно так же стала ломаться вся мандатная система, и британское правительство не могло предложить жизнеспособного проекта для совместного проживания в Палестине арабов и евреев. Рекомендации комиссии Пила о разделе страны были категорически отторгнуты арабами. Сионисты на своем конгрессе в Цюрихе в 1937 г. также отвергли проект раздела. Британская политика в Палестине, ориентиром для которой еще недавно служила декларация Бальфура, все более заходила в тупик.

С конца 30-х годов приоритет в ближневосточной политике Лондона постепенно смещается в сторону сотрудничества с арабами, что, естественно, отразилось на политике в отношении Палестины. В 1939 г. правительство Великобритании выпустило официальный документ — Белую книгу, в которой оно обещало в десятилетний срок создать независимое палестинское правительство в интересах арабской и еврейской сторон, а пока же вводило ограничения на еврейскую иммиграцию и приобретение евреями земли. Попытки ограничить въезд евреев в страну вызывали бурю протеста как у общины в Палестине, так и в диаспоре, особенно в свете ситуации, складывавшейся в Европе с утверждением и распространением фашизма. В то время как европейским евреям грозило полное истребление в гитлеровских газовых камерах, английские политические деятели, забыв о библейской сентиментальности, которую так любили демонстрировать творцы имперской ближневосточной политики в начале века, жестоко пресекали так называемую нелегальную иммиграцию евреев в Палестину. Утлые суда с сотнями беженцев на борту, с трудом добиравшиеся из европейских портов до Хайфы, безжалостно разворачивались английскими властями в обратную сторону.

В докладе комиссии Пила впервые прозвучала идея о том, что Англии, возможно, придется отказаться от Палестины, но отдавать Иерусалим «новые крестоносцы» не хотели ни при каких условиях. В рекомендациях комиссии предлагалось выделить его в особую, контролируемую англичанами зону вместе с Вифлеемом и коридором до порта Яффа. В дальнейшем, уже в годы Второй мировой войны, это предложение получило развитие в секретных разработках британского кабинета министров, предполагавших раздел Палестины на еврейское государство, палестинскую территорию и государство Иерусалим под управлением Англии. Но в конце 40-х годов судьба Святого города решалась уже не международными постановлениями и мандатами, а в битвах между теми, кто жил на Палестинской земле.

* * *

Во время Первой мировой войны воюющие державы вновь вспомнили о святых местах христианства. На управление ими претендовали и традиционно соперничавшие по этому поводу Франция и Россия и даже Англия. Германия же предложила своему союзнику турецкому султану просто подарить храм Гроба Господня немецкому и австрийскому императорам, которые затем передали бы его Папе Римскому.

К концу войны Россия — покровительница православных — была выведена из игры, так как ее новое большевистское правительство не интересовалось церковными проблемами. У католиков пробудились надежды вернуть себе в Святой Земле то преобладающее положение, которое они занимали во времена Крестовых походов. В католической литературе и прессе зазвучали восторженные филиппики по поводу того, что в Палестине следует ожидать возвращения эры крестоносцев во всем ее великолепии, что воины-потомки крестоносцев XII в. отомстили узурпаторам и вернули христианству Святой город.[307] Под узурпаторами при этом подразумевались как мусульмане, так и Греко-православная церковь.

На Парижской мирной конференции в 1919 г. францисканский хранитель святых мест в Иерусалиме потребовал от имени всех католиков восстановить положение, существовавшее до 1757 г., опираясь совершенно на ту же историческую аргументацию, которая выдвигалась его предшественниками в преддверии Крымской войны в середине XIX в. Греко-православный патриархат в Иерусалиме, отстаивая свои права и опровергая эти претензии, отвечал ссылками на то, что существующий статус святых мест был признан и утвержден двумя международными конференциями — Парижской в 1856 г. и Берлинской в 1878 г. — и не подлежит изменению.

В конце концов вопрос о святых местах был включен отдельной статьей в мандат на управление Палестиной, предоставленный Лигой наций Великобритании в 1920 г. Мандатные власти брали на себя всю ответственность за обеспечение доступа к святым местам, а также обязались в кратчайшие сроки создать специальную комиссию для изучения претензий различных религиозных сообществ и урегулирования спорных вопросов.[308] Однако продолжавшиеся на протяжении двух лет попытки англичан организовать такую комиссию не имели успеха главным образом из-за разногласий внутри самой католической церкви и из-за требований католиков предоставить им преимущественные права в создаваемом органе. Мандатные власти отказались от идеи создания комиссии, и в 1924 г. вся ответственность за управление святыми местами была возложена на Верховного комиссара в Палестине, которому теперь вменялось в обязанность выступать в качестве конечной инстанции при решении всех касавшихся их спорных вопросов. На практике это означало сохранение статус-кво, установленного при турках в 1757 г.

Несколькими годами позже английская администрация в Палестине разработала закрытый документ «Статус-кво в святых местах», предназначавшийся исключительно для ее внутреннего пользования. Пожалуй, впервые в истории Иерусалима в одном документе были собраны все сведения о распределении святых мест между различными христианскими деноминациями и тщательно описана сложная практика наиболее важных служб в храме Рождества в Вифлееме и в храме Гроба Господня в Иерусалиме. Эти правила практически без изменений действуют и в наши дни.

Только три иерусалимских патриархата — католический, греко-православный и армянский — обладают правами собственности в храме Гроба Господня, за исключением небольшой часовни, которой владеют копты. Только по просьбе этих трех патриархатов могут открываться двери храма, и только они имеют право самостоятельно проводить в нем религиозные процессии и службы. Три другие более мелкие конфессии — копты, сирийские яковиты и эфиопские христиане — пользуются лишь очень ограниченными правами в отправлении своих независимых служб.

На протяжении десятилетий незыблемым остается описанный англичанами порядок расположения ламп, канделябров, свечей, икон и другой церковной утвари, принадлежащей разным конфессиональным группам, а также правила ремонтных работ, уборки и мытья всех частей храма. Главный христианский собор выглядит запущенным, а некоторые его части просто кажутся полуразрушенными именно потому, что церковным иерархам редко удается договориться о приведении его в порядок. Сепаратные действия любой из конфессий, направленные на благоустройство своих владений, немедленно вызывают протесты остальных, опасающихся, что будут ущемлены их права. При англичанах на протяжении десятилетий фасад храма был закован в металлические леса, так как христианские иерархи не могли решить, как осуществлять ремонт. Правда, в последние годы, в преддверии двухтысячелетия христианства все же был реставрирован купол ротонды над часовней Кувуклией и проведен ряд других ремонтных работ. Это дает надежду, что храм Гроба Господня, возрождавшийся после разрушения его мусульманами-фанатиками, выстоявший в многочисленных войнах и стихийных бедствиях, сохранит свое величие, несмотря на тщеславные и мелочные споры между самими христианами.

В период британского мандата в Иерусалиме продолжалось строительство христианских храмов. В 1924 г. у подножья Масличной горы была возведена церковь Всех Наций (базилика Гефсиманской молитвы), строительство которой финансировалось католическими церквами нескольких стран. Еще в IV в. паломница Эгерия описывала церковь, стоявшую на этом месте, где со времен первых иерусалимских христиан поклонялись камню, у которого Иисус совершал свою последнюю молитву накануне надвигавшегося ареста. Это здесь он просил: «Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня…».[309] На протяжении веков много храмов сменили друг друга на этом месте, а сегодня драгоценная реликвия — огромная скальная глыба, выступающая из-под пола алтарной части церкви, находится «под опекой» братьев-францисканцев. Они же хранят и расположенный по соседству «Гефсиманский сад» — несколько очень старых оливковых деревьев с узловатыми стволами, напоминающими искореженные болезнью старческие пальцы. Каждому известно, что дерево не живет две тысячи лет, но колдовство иерусалимской ауры заставляет поверить, что именно эти оливы были свидетелями последней скорбной молитвы Иисуса и предательского поцелуя Иуды.

Еще одному заключительному евангельскому эпизоду — предательству Петра, предреченному Иисусом, — была посвящена церковь Св. Петра в Галликанту, построенная в 1931 г. на склоне Сионской горы. Галликанту в переводе с латыни означает «при крике петуха», то есть название церкви происходит от той евангельской строки, где Иисус говорит Петру: «…ты ныне, в эту ночь, прежде нежели дважды пропоет петух, трижды отречешься от Меня».[310] В настоящее время церковь принадлежит католическому братству ассумпционистов, которые гордятся тем, что они сохраняют существующую с IV в. христианскую традицию размышлений об отречении Петра во дворе первосвященника Каиафы и о последующем покаянии апостола. Местоположение дворца первосвященника точно не установлено, и трудно понять, почему с византийских времен именно на этом скалистом склоне, неудобном для строительства, возводились церкви, посвященные отречению апостола. Одна из версий предполагает, что, по раннехристианской традиции, здесь находилась пещера, где Петр оплакивал свое предательство. Как бы там ни было, обстановка в храме, стоящем вдали от основных паломнических и туристических маршрутов, открывающаяся с его террасы живописная панорама на иерусалимские долины располагают к философским размышлениям, в том числе и о слабости человеческого духа.

В годы британского мандата в Палестине по-прежнему сохранялось русское присутствие. Революция в России смела с трона Романовых и уничтожила царскую семью. Усилиями большевиков православная церковь в стране была фактически разгромлена, а ее общественное влияние сведено к нулю. Хотя в 1914 г. Русская Духовная Миссия переехала в Александрию, но в Иерусалиме сохранялись уголки старой России с ее молитвами и колокольным звоном. Бури российской и палестинской истории мало изменили патриархальный быт русских монахинь и священнослужителей, которых, по некоторым сведениям, оставалось в Иерусалиме около 300 человек. А. П. Ладинский писал: «В покоях у митрополита плюшевая мебель восьмидесятых годов и та старомодная вежливость и изысканная речь, какая сохранилась только на архиерейских подворьях да в монастырях, с этими «изволите вы» и «угодно вам», которых мы уже не употребляем в нашем житейском, растрепанном языке».[311]

С прекращением всякой материальной помощи из России и притока паломников Русская церковь в Палестине впала в крайнюю нужду. По свидетельствам путешественников того времени, русские монахини в монастыре в Эйн-Кареме близ Иерусалима получали 10 шиллингов в месяц на пропитание.[312] Единственным источником существования русских в Иерусалиме стала сдача в аренду более 20 зданий, принадлежавших ранее Русской Духовной Миссии и Российскому православному палестинскому обществу. На Русском подворье разместились Суд английской мандатной администрации, больница, тюрьма, бараки и склады британской полиции.

Причем, англичане постарались оградить дорогостоящую иерусалимскую собственность от любых притязаний извне. В начале 20-х годов как Советское правительство, так и Русская церковь в эмиграции ставили вопрос о правах на палестинскую недвижимость. Серьезные попытки заполучить русские владения в Палестине предпринимались Русской синодальной церковью в изгнании и Православным палестинским обществом за рубежом. В контакт с английскими мандатными властями по этому вопросу вступил митрополит Антоний (Храповицкий), посетивший специально в этих целях Иерусалим в 1924 г. Однако Лондон отказывался признавать правопреемство как зарубежной церкви, так и Советского правительства.

В 1926 г. мандатные власти приняли «Ордонанс об управлении русской собственностью», который закрепил за ними положение единственного распорядителя русской собственностью в Палестине. На протяжении многих лет русские монахи и монахини полностью зависели от англичан, распределявших арендную плату за сдаваемые помещения. Но самое главное, был создан прецедент размещения государственных учреждений в русских постройках, который использовался государством Израиль уже после 1948 г.


Глава X
Трагедия раздела

«Ненависть — сумасшествие души».

Дж. Г. Байрон

С началом Второй мировой войны напряженность внутрипалестинского конфликта несколько спала. Продвижение фашистской Германии на Балканах и захват Греции, а затем наступление армии Роммеля на Египет создавали опасность немецкого вторжения для всего Ближнего Востока, в том числе и для Палестины. Перед лицом немецко-фашистской угрозы накал арабо-еврейского противостояния на короткое время несколько ослаб. В Иерусалиме был создан Комитет общественного спасения на случай, если англичанам придется покинуть город. Его возглавили известные в городе люди: президент Еврейского университета доктор И. Магнес, Джамаль аль-Хусейни — представитель крупнейшего арабского клана и англиканский епископ Иерусалима.

Однако «большая война» не затронула Иерусалим, за исключением введения в городе карточной системы на продукты питания. Все ужасы войны Иерусалиму еще предстояло пережить, когда битву за него развернут в конце 1947 г. евреи и арабы. В мае 1945 г., в дни празднования победы союзных войск, арабо-еврейское противостояние вновь напомнило о себе, но пока еще в мирных формах: еврейские демонстранты в Иерусалиме требовали снятия всех ограничений на въезд евреев в Палестину, а выступления палестинцев проходили под лозунгами немедленного предоставления самоуправления арабскому народу.[313]

В военные годы палестинское национальное движение из-за жесткой репрессивной политики англичан конца 30-х — начала 40-х годов и выдворения из страны радикально настроенных арабских лидеров явно утратило свой наступательный характер. Наибольшую угрозу для английского присутствия в Палестине стала представлять террористическая деятельность еврейских экстремистских группировок (Иргун Цвай Леуми и отколовшаяся от него группа Штерна — ЛЕХИ). Наибольший размах терроризм приобрел с 1944 г. Свои силы он черпал в нараставшем негодовании палестинских евреев по поводу сохранения Англией ограничений на еврейскую эмиграцию, установленных Белой книгой 1939 г. В то время как в Европе уже в полную силу был запущен чудовищный гитлеровский механизм «окончательного решения еврейского вопроса» и для сотен тысяч евреев бегство в Палестину являлось одним из немногих шансов на спасение, в Палестине англичане, опасаясь роста недовольства арабов, жестоко пресекали любые попытки массового перемещения евреев из европейских стран. В этих условиях ряд сионистских деятелей экстремистской ориентации, среди которых были и два будущих премьер-министра Израиля Менахем Бегин и Ицхак Шамир, выступили за использование террористических форм борьбы против Великобритании. Палестинский ишув, в том числе и левое крыло политического руководства сионистов во главе с Д. Бен-Гурионом, возмущенные отсутствием эффективной помощи европейским евреям со стороны Англии, негласно поддерживали их деятельность.

В 40-х годах акценты в ближневосточной политике Лондона окончательно сместились в сторону арабов. Известный журналист и писатель Артур Кестлер, анализируя причины изменения английского курса в отношении евреев, писал, что для Бевина (британский министр иностранных дел. — Т. Н.) важно было «устранить с политической арены этот камень преткновения в англо-арабских отношениях, эту занозу в левантийском теле, но не нанося ущерба палестинским евреям, а лишь окоротив их политическую устремленность к собственной государственности».[314]

Англия к этому времени перестала быть единственным и незаменимым покровителем сионистского движения. На первый план в качестве политической опоры сионистов на международной арене выходила могущественная еврейская община Соединенных Штатов.[315] Во влиятельных американских кругах нашла поддержку принятая в 1942 г. Конференцией международных сионистских организаций в Нью-Йорке Билтморская программа, в которой не только содержалось требование неограниченной еврейской иммиграции в Палестину, но и выдвигалась задача создания там самостоятельного «еврейского сообщества». Каждому посвященному было ясно, что под этим эвфемизмом скрывалась цель построения еврейского государства.

Борьба евреев Палестины против английского присутствия приобрела по окончании войны характер общенационального сопротивления. Особенно обострилась обстановка в Палестине к лету 1946 г. К этому времени стало ясно, что правительство Эттли не собирается выполнять рекомендации относительно отмены ограничений на еврейскую иммиграцию, представленные специальным англо-американским комитетом, который был создан правительствами двух стран в ноябре 1945 г. для обследования положения в Палестине. В июне 1946 г. по Палестине прокатилась волна тщательно подготовленных диверсий против важнейших стратегических объектов и английских военнослужащих. За одну ночь было разрушено семь мостов, включая мост Алленби через реку Иордан, диверсанты нанесли серьезный ущерб железнодорожным складам в Хайфе. Акции устрашения планировались и осуществлялись с ведома и при участии высшего командования Хаганы, которая прежде воздерживалась от прямого сотрудничества с экстремистами.

В ответ британские силы безопасности арестовали более 2,5 тыс. евреев, подозревавшихся в сотрудничестве с террористами, среди них несколько членов руководства Еврейского агентства. В самом здании Еврейского агентства в Иерусалиме был произведен обыск и изъяты документы, говорившие об осведомленности его руководителей о готовившихся диверсионных акциях. Подпольная еврейская радиостанция «Кол Исраэль» («Голос Израиля») заявляла в эти дни, что посредством арестов и высылки видных еврейских деятелей англичане намерены обезглавить еврейское сообщество в Палестине, и призывала «перед лицом британской агрессии, рядящейся в одежды «законности и порядка», создавать «независимые государственные институты еврейского народа — единственного хозяина этой страны…»[316]

Всеобщая ненависть к англичанам, ставшая закономерной реакцией на двуличие лондонской политики, развязывала руки террористам для организации новых чудовищных акций. Не только Ближневосточный регион, но и весь мир был потрясен взрывом иерусалимской гостиницы «Кинг Дэвид». Это было одно из самых импозантных зданий нового Иерусалима, построенное в 1930 г. по заказу двух богатых еврейских бизнесменов из Каира. Его изысканно-роскошные интерьеры всегда привлекали публику с самыми требовательными вкусами. До недавнего времени «Кинг Дэвид» являлся своего рода государственной резиденцией для многих высокопоставленных гостей, приезжавших в Иерусалим.

В марте 1946 г. в отеле проживали члены упоминавшегося выше англо-американского комитета по Палестине, и один из них, английский парламентарий Р. Кроссман, очень удачно запечатлел царившую там атмосферу всеобщей подозрительности, которая была характерна в это время для всей Палестины: «В гостинице «Кинг Дэвид» потрясающая обстановка. Частные детективы, сионистские агенты, арабские шейхи, специальные корреспонденты и прочая публика проводят здесь время, исподтишка подслушивая друг друга».[317] В южном крыле гостиницы располагался секретариат английской гражданской администрации в Палестине, а часть помещений была отведена штаб-квартире военного командования. Именно они и стали целью террористов из Иргуна, которые под видом обслуживающего персонала пронесли в подвальное помещение взрывные устройства большой мощности.

В самой середине дня 22 июля 1946 г. пять этажей южного крыла гостиницы взлетели на воздух. Около 90 человек погибли,[318] более 40 получили ранения. Это были англичане, евреи и арабы, люди разных вероисповеданий и разных профессий, военные и штатские, чиновники английской администрации и служащие гостиницы, просто оказавшиеся поблизости прохожие. Жители Иерусалима, вся Палестина были шокированы хладнокровным уничтожением ни в чем не повинных людей. Даже Еврейское агентство, до этого негласно поддерживавшее экстремистов, вынуждено было публично осудить эту террористическую акцию. Его рупор, газета «Давар» писала на следующий после теракта день: «Этому преступному убийству нет ни причин, ни оправданий… Преступление совершено не только против погибших и раненых, но и против всего еврейского сообщества и его будущего».[319] Погруженный в траур Иерусалим вряд ли предполагал, что отныне террор, страшный своей непредсказуемостью и беспощадностью, становился неотъемлемой частью его повседневной жизни: ни английский солдат, ни религиозный иудей, ни арабский торговец больше не могли быть уверены, что за следующим поворотом улицы их не ожидает смерть.

В целях обеспечения безопасности своих гражданских и военных учреждений англичане создали в самом центре города несколько специальных зон с заграждениями из колючей проволоки. Местные жители прозвали эти зоны «Бевинградом», выразив таким образом свое презрительно-саркастическое отношение к весьма непопулярному среди евреев британскому министру иностранных дел. Однако никакие усилия по наведению порядка не давали результатов. Страна все больше погружалась в хаос. Предложенный в конце лета 1946 г. совместный англо-американский план (план Моррисона — Грейди) по разделу Палестины на четыре кантона (еврейскую и арабскую провинции, район Иерусалима и район Негева) был отвергнут и арабами, и евреями.

Ощущая безвыходность сложившегося положения, Великобритания склонялась к отказу от мандата на Палестину. В официальном письме от 2 апреля 1947 г. делегация Соединенного Королевства при ООН просила Генеральную Ассамблею включить вопрос о Палестине в повестку дня своей следующей сессии и представить рекомендации относительно будущего страны.

В августе 1947 г. созданный ООН Специальный комитет по Палестине представил свой доклад по результатам проведенного им обследования, в котором, согласно рекомендациям меньшинства членов комитета, в Палестине предлагалось создать единое, независимое федеративное государство со столицей в Иерусалиме. Однако большинства членов комитета поддержало альтернативный план, предусматривавший раздел Палестины на арабское и еврейское государства. Что касается Иерусалима, то его предлагалось выделить в особую международную территорию (corpus separatum) под управлением Совета по опеке ООН. Именно этот план был утвержден Генеральной Ассамблеей в ее резолюции 181 (II) от 29 ноября 1947 г., озаглавленной «Будущее правительство Палестины». США и СССР в числе большинства стран-членов ООН голосовали в поддержку этой резолюции, тогда как Англия воздержалась, а все арабские страны выступили против плана раздела Палестины. Таким образом, в 1947 г. ООН большинством голосов высказалась за то, чтобы Иерусалим был вынесен за рамки арабо-еврейского спора из-за Палестины, что снимало с повестки дня вопрос о его принадлежности одному из будущих государств — арабскому или еврейскому.

Драматические события, развернувшиеся вокруг голосования по этой резолюции, признававшей фактически впервые за два тысячелетия право евреев на создание собственного государства, описаны многими очевидцами и исследователями ближневосточной истории. Когда субботним днем 29 ноября 1947 г. в нью-йоркском пригороде Лейк-Саксес 33 из 57 делегаций, представлявших страны-члены ООН, проголосовали за раздел Палестины, в Иерусалиме уже была глубокая ночь. Но еврейское население Иерусалима, как и всей Палестины, не спало. Улицы города заполнили ликующие толпы, отмечавшие только что свершившееся долгожданное событие, в корне менявшее всю еврейскую историю. Только один человек, находившийся в это время неподалеку от Иерусалима, на Мертвом море, не мог ни петь, ни танцевать в ту ночь. Позже в своих мемуарах он писал: «Я смотрел на этих радостно танцующих молодых ребят и думал только об одном: всем им придется идти воевать».[320] Это был лидер палестинских евреев, ставший через несколько месяцев первым премьер-министром государства Израиль, Давид Бен-Гурион.

Его предвидение сбылось очень скоро. Арабы как в Палестине, так и в соседних странах незамедлительно и в самой резкой форме отвергли раздел. Лига арабских государств обратилась с призывом к добровольцам из арабских стран вступать в ряды Армии освобождения Палестины, создававшейся под командованием иракского офицера Фавзи Каукаджи — участника палестинского восстания 1936–1939 гг. Во всех арабских странах в газетах и по радио, на молитвах в мечетях арабов призывали выступить на защиту Аль-Кудса, изображение священных мечетей которого было с детства хорошо знакомо каждому мусульманину.

Уже в декабре 1947 г. в Иерусалиме и на подступах к нему палестинцы развернули партизанскую борьбу против евреев, которую возглавили сторонники муфтия Хадж Амина аль-Хусейни. Сам муфтий, избежав судебного преследования за сотрудничество с немецкими фашистами в годы Второй мировой войны, не был допущен в Палестину и обосновался в то время в Каире, а затем перебрался в Бейрут. Оттуда он упорно выступал с угрожающими заявлениями о том, что палестинцы никогда не признают резолюцию ООН о разделе Палестины, но его политической карьере уже практически пришел конец.

В ночь, когда из Нью-Йорка поступило известие об уготованной Палестине участи и пока евреи ликовали под стенами Старого города, иерусалимские арабы по призыву Высшего арабского комитета начали сбор оружия, хранившегося у них в тайниках со времен антианглийского восстания 1936–1939 гг. (в Иерусалиме было собрано около 800 единиц огнестрельного оружия[321]). В первых числах декабря арабские снайперы открыли кровавый счет своим жертвам на улицах города.

Важнейшую роль в организации партизанского движения палестинцев сыграл Абдель Кадер Хусейни, племянник муфтия Хадж Амина. Абдель Кадер, по натуре прирожденный лидер, прославившийся своей отвагой еще во время восстания 1936–1939 гг., тайно перебрался в Иерусалим в декабре 1947 г. и провозгласил себя главнокомандующим палестинскими силами. Его первой стратегической задачей стала «война за дороги» и организация блокады еврейской части Иерусалима. Встречавшим его в Палестине сподвижникам он заявил: «Мы задушим Иерусалим».

В борьбе за Иерусалим арабы прибегли к тактике блокирования дороги, проходившей в ущелье Баб эль-Вад — единственного пути, по которому в западную, еврейскую часть города подвозились продовольствие и оружие из Тель-Авива и других прибрежных районов. Гористый рельеф местности благоприятствовал устройству засад, которые обычно заканчивались расстрелом и разграблением колонн грузовиков палестинскими отрядами, состоявшими в основном из жителей близлежащих арабских деревень. Только одна деревня вблизи Иерусалима — Абу-Гош — заняла дружественную позицию по отношению к евреям. Впоследствии не без помощи израильских властей она стала одной из самых процветающих арабских деревень.

Евреи несли тяжелые потери в этой неравной схватке. Памятниками расстрелянным и заживо сгоревшим в машинах, еще совсем юным и уже немало испытавшим людям, мужчинам и женщинам стоят сегодня остовы стареньких грузовиков, тщательно сохраняемые на склонах гор, спускающихся к трассе Тель-Авив — Иерусалим. Несмотря на действительно героические усилия тех, кто проводил продовольственные конвои, к марту 1948 г. 100 тыс. евреев Иерусалима оказались практически отрезанными от остальной страны. Перед самым выводом английских войск в мае 1948 г. дневной рацион питания на одного человека составлял по 100 граммов сушеной рыбы, бобов, фасоли и макарон и 50 граммов маргарина. Над иерусалимскими евреями нависла реальная угроза голода.

В центре города арабы под руководством Абдель Кадера развернули массовый террор. Правда, им не удалось поразить 160 целей, намеченных муфтием Хадж Амином аль-Хусейни еще в октябре 1947 г. на карте Иерусалима, которую он представлял Лиге арабских государств. Но разрушительные последствия и большое количество жертв терактов, проведенных зимой—весной 1948 г., несомненно, имели устрашающий и деморализующий эффект. 1 февраля было взорвано здание еврейской англоязычной газеты «Palestine Post» (теперь она называется «Jerusalem Post»). В результате полученных осколочных ран скончались четыре человека. 22 февраля несколько военных грузовиков, начиненных взрывчаткой, были припаркованы на улице Бен-Йегуда, в центре еврейского Иерусалима. После того, как они взорвались, улица превратилась в руины, 52 человека погибли. 11 марта таким же способом была разрушена часть здания Еврейского агентства, убиты 13 человек.

Цель этих операций состояла в том, чтобы запугать, сломить евреев, вынудить их капитулировать перед арабами. Но добились арабы совершенно противоположных результатов: Хагана и экстремистские формирования ответили террором на террор. Ни за стенами своих собственных домов, ни на улице, ожидая автобуса, ни на рынках и в торговых центрах арабы больше не чувствовали себя в безопасности.

Еврейские лидеры не собирались мириться с потерей Иерусалима. Хотя в момент принятия резолюции 181 (II) они вынуждены были согласиться с предложениями ООН о его интернационализации, — такова была цена голосов, прежде всего католических стран, в поддержку раздела Палестины, — но в действительности развернули войну за Иерусалим прежде, чем было провозглашено государство Израиль. Бен-Гурион заявлял своим соратникам: «У нас есть три важнейших центра — Тель-Авив, Хайфа и Иерусалим. Мы сможем выжить, потеряв любой из них, но только не Иерусалим».[322]

Когда в феврале 1948 г. в Иерусалим из Тель-Авива отправляли нового командующего Хаганой Давида Шалтиеля, еврейский лидер дал ему жесткий приказ не уступать ни одной пяди еврейской земли, ни одной еврейской улицы, ни одного еврейского дома. Шалтиель должен был любыми способами удерживать еврейское население от бегства из города, вселять евреев в дома, покинутые арабами, создавать непрерывную сеть еврейских кварталов, по возможности изгоняя арабов с территорий, вклинивающихся в еврейские районы.[323] Так зарождалась стратегия, которую впоследствии назовут «политикой свершившихся фактов». Ее суть вплоть до последнего времени состояла в насильственном вытеснении арабского населения из Иерусалима, в закреплении за евреями территориальных и демографических преимуществ, которые становились весомыми аргументами в поддержку претензий евреев на весь Иерусалим.

Бегство арабов из районов Западного Иерусалима началось уже в самые первые дни 1948 г. после того, как бойцы Хаганы взорвали гостиницу «Семирамис» в квартале Катамон, считая ее прибежищем арабских террористов. При взрыве погибло 26 арабов-христиан, живших в ней, а также испанский консул. К маю 1948 г. арабов в Западном Иерусалиме практически не осталось, опустевшие дома заселялись евреями. В целом численность арабского населения Иерусалима к моменту провозглашения государства Израиль сократилась почти вдвое.

В конце марта — начале апреля 1948 г., когда Западный Иерусалим задыхался в блокаде, к городу были стянуты лучшие части Хаганы для того, чтобы ликвидировать опорные базы Абдель Кадера, с которых велись нападения на транспортные колонны, обеспечивавшие жизнеспособность еврейских кварталов. В ходе «операции Накшон», к западу от Иерусалима, в так называемом «иерусалимском коридоре», были ликвидированы практически все арабские деревни. Арабы бежали, а их дома в деревнях Кастель, Колония, Бидду, Бейт-Сурик, Хульда, в которых жили многие поколения палестинцев задолго до прихода и англичан, и евреев, были взорваны и стерты с лица земли бульдозерами. 35 арабских деревень в «иерусалимском коридоре» прекратили свое существование к лету 1948 г., около 50 тыс. палестинцев превратились в изгнанников.[324]

Самая страшная участь постигла деревню Дейр-Ясин. Ранним утром 9 апреля 1948 г. ее мирные жители были атакованы отрядами Иргуна и группы Штерна. Столкнувшись с неожиданно резким отпором арабов и понеся потери, иргуновцы и штерновцы, мало подготовленные к открытому бою с врагом, начали действовать более знакомыми им методами террора, истребляя самым жестоким образом всех, кто попадался под руку. Не щадили ни стариков, ни детей, ни беременных женщин. Очевидцы рассказывали о расстрелах целых семей, о чудовищных актах насилия и издевательства над совершенно беззащитными людьми. Около 250 жителей Дейр-Ясина погибли в этот день, 150 пленников были погружены на грузовики и провезены через еврейские кварталы Иерусалима под оскорбительные выкрики и плевки собравшейся толпы.

Еврейское сообщество в Палестине — от религиозных деятелей до центрального руководства в Тель-Авиве и командования Хаганы — поспешили отмежеваться от варварской резни в Дейр-Ясине и осудить действия экстремистов. Однако впоследствии, когда историкам стали доступны документы тех лет, выяснилось, что иерусалимское командование Хаганы было осведомлено о готовящейся операции и даже предоставило технику и оружие для ее осуществления.[325] Логика войны сводила Хагану с террористами, которые фактически становились исполнителями стратегии еврейского руководства в отношении арабов Палестины, нашедшей свое официальное оформление в «плане Далет». Его суть состояла в том, чтобы «сносить и разрушать скопления враждебных или потенциально враждебных арабских деревень, занимающих господствующие позиции на жизненно важных направлениях». Впоследствии М. Бегин, оправдывавший действия Иргуна, руководителем которой он тогда был, довольно цинично писал, что по всей стране арабы, поверив в «легенду» об «ужасах иргуновского террора», в панике обращались в бегство, и это «помогло нам проложить дорогу к нашей решающей победе на поле сражения».[326] Народ, который только что пережил страшную трагедию гонений и уничтожения в Европе, борясь за жизненное пространство и выживание, сам превращался в гонителя и притеснителя. Проявлявшаяся жестокость в отношении палестинских арабов еще больше укрепляла их в ненависти к евреям, в желании не просто победить в сражении за Палестину, а уничтожить всех еврейских переселенцев и только так отомстить за свое национальное унижение.

Арабская месть за уничтожение Дейр-Ясина последовала незамедлительно. 14 апреля 1948 г. арабы совершили нападение на автоколонну, переправлявшую медицинский персонал больницы Хадасса и сотрудников Еврейского университета на гору Скопус, отрезанную от еврейской части Иерусалима. Два автобуса, машина скорой помощи и машина сопровождения попали в минную ловушку, устроенную на дороге, а затем в течение нескольких часов арабы держали их под жесточайшим огнем, пока не начался пожар. Драматизм ситуации усиливался тем, что английское командование заняло выжидательную позицию, не позволяя ни своим подразделениям, ни бойцам Хаганы оказать помощь попавшим в засаду. В течение нескольких часов под пулями арабов и в начавшемся пожаре погибло 77 человек, среди них директор больницы Х. Ясски, несколько крупнейших ученых-медиков с факультета медицины, пациенты, направлявшиеся на лечение в больницу. Спасти удалось 28 человек, 20 из которых были ранены. Сейчас на этом месте стоит скромная стела с именами погибших.

В эти несколько месяцев между декабрем 1947 г. и маем 1948 г. обе стороны заплатили дорогую цену за то, чтобы удержаться в Иерусалиме. Иерусалимское командование Хаганы, выполняя установку политического руководства «держаться за Иерусалим зубами», порой вынуждено было идти на заведомо бессмысленные жертвы. Трагично сложилась судьба комплекса киббутцев Кфар Этцион, располагавшегося в 15 км к югу от Иерусалима, в течение нескольких месяцев он был фактически на осадном положении. В условиях блокады дорог у Хаганы не было достаточных сил, чтобы обеспечить помощь поселенцам. В мае 1948 г., буквально накануне провозглашения государства Израиль, Кфар Этцион был уничтожен местными арабами-ополченцами, на помощь которым подошли части иорданского Арабского Легиона. Из 400 жителей киббутца, среди которых было немало людей, испытавших ужасы гитлеровских концлагерей, около 150 человек погибли. Арабы расстреливали на месте даже тех, кто сдавался в плен. Своими мужеством и стойкостью жители Кфар Этциона заслужили сравнение с легендарными защитниками крепости Масада, хотя принесенная ими жертва и не могла повлиять на дальнейший ход битвы за Иерусалим.

Не могли спасти Иерусалим и четыре сотни иммигрантов, брошенных Бен-Гурионом в бой за Латрун практически сразу же после того, как они высадились с парохода «Каланит» в Хайфе. Когда в мае 1948 г. на территорию Палестины после провозглашения государства Израиль вступили войска арабских стран и ужесточилась блокада Иерусалима, израильское руководство решило провести операцию по захвату Латруна — ключевой точки на шоссе Тель-Авив — Иерусалим. Сил не хватало, и одно из подразделений сформировали из только что прибывших из Европы переселенцев, которые практически не имели никакой военной подготовки, да к тому же совершенно не знали языка иврит. Высоты вокруг Латруна заняло одно из самых боеспособных подразделений Арабского Легиона под командованием полковника Хабиса Маджали (впоследствии он дослужился до маршала и громил в сентябре 1970 г. обосновавшиеся в Аммане палестинские партизанские организации). Для профессионально подготовленных частей, расположившихся на выгодных стратегических позициях, не составило труда расстрелять растерявшихся, охваченных паникой людей. Никто не знает, сколько жизней тех, кто с таким трудом избежал смерти от рук гитлеровских палачей, было положено в этом бою, в котором евреи заранее были обречены на поражение. В неразберихе, царившей перед началом сражения, не были должным образом составлены списки частей. Командование Хаганы объявило о 75 погибших, но много лет спустя историки признавали, что потери значительно превосходили эту цифру. По сведениям Арабского Легиона, было убито 800 человек, но это, очевидно, преувеличенные данные.[327] Люди, надеявшиеся найти в Палестине спасение, из-за жестокого и безрассудного упрямства своих лидеров оказались жертвами самого тяжелого поражения, которое когда-либо терпели израильтяне в войнах с арабами.

Несмотря на отдельные победы, палестинцы постепенно теряли одну позицию за другой, поскольку для этой тяжелой войны у них не было ни достаточной подготовки, ни обеспеченности оружием. В апреле 1948 г. во время штурма еврейскими отрядами деревни Кастель был убит Абдель Кадер Хусейни. Палестинцы лишились последнего действовавшего на территории страны общенационального лидера, пользовавшегося их безграничным доверием. Почти все сколь-либо заметные личности из окружения муфтия, так часто обещавшие «сбросить евреев в море», бежали из Иерусалима, предпочитая переждать неспокойные времена в той или иной арабской столице. Вследствие противоречий между арабскими странами относительно дальнейшей судьбы Палестины, взаимоисключающих претензий на установление контроля над страной муфтия Хадж Амина и Хашимитского монарха Абдаллаха, палестинцы, по существу, до мая 1948 г. не получали сколько-нибудь существенной помощи извне.

В результате у палестинцев не оказалось ни единого военного руководства, ни общей стратегии действий. К моменту вывода английских войск из Иерусалима в мае 1948 г. в палестинской штаб-квартире, расположившейся в одной из арабских школ Старого города на Виа Долороза, царил полный хаос. Возглавлявшие его люди, в основном сугубо гражданских профессий, не могли обеспечить координацию действий, и в каждом квартале города распоряжался свой, часто «доморощенный» командир, действовавший в основном на свое усмотрение.

В эти последние месяцы пребывания в Палестине англичане даже не попытались сгладить трагические последствия своего тридцатилетнего правления. Исходившие из Лондона директивы требовали от английской администрации не вмешиваться в разгоравшийся межнациональный конфликт. Попытки ООН подключить своих эмиссаров для предотвращения кровопролития отклонялись правительством Великобритании. Ставка делалась на то, что большая часть страны, ослабленной палестино-еврейским противоборством, станет легкой добычей соседней Трансиордании и таким образом вернется в английскую сферу влияния. Евреи же, запертые на крошечной прибрежной полосе, не смогут играть значительную роль в ближневосточных делах.

Нельзя забывать, что уже была произнесена фултонская речь У. Черчилля (март 1946 г.), открывшая эпоху «холодной войны», и ряд политических лидеров и на Западе, и в арабском мире видели в еврейском государстве чуть ли ни советский форпост на Ближнем Востоке. Тем более, что СССР поддержал в ООН его создание, резко выступал против «инспирированной международным империализмом арабской агрессии» против молодого еврейского государства и через своих союзников (прежде всего Чехословакию) оказывал представителям Еврейского агентства помощь в приобретении оружия. Последнее было особенно важно в условиях введенного ООН эмбарго на военные поставки в Палестину. Показательно что сам Д. Бен-Гурион в беседе с израильским журналистом уже в конце 60-х годов признал, что эти поставки «спасли страну… без них мы вряд ли смогли бы выстоять в первый месяц войны».[328]

Английская позиция невмешательства отчетливо проявилась в арабо-еврейской битве за Иерусалим. Потеряв только за первые шесть недель арабо-еврейских столкновений в городе 123 своих военнослужащих (декабрь 1947 г. — январь 1948 г.),[329] английское командование практически не противодействовало ни операциям Хаганы по «зачистке» местности вокруг Иерусалима, ни изгнанию арабов из западной части города, ни нападениям палестинцев на транспортные колонны евреев и еврейские поселения, ни вытеснению евреев из Еврейского квартала Старого города.

В складывавшейся в Палестине обстановке распада и хаоса последний английский Верховный комиссар сэр А. Каннингэм на свой страх и риск все же пытался спасти Иерусалим. По собственной инициативе он разослал зимой 1948 г. письма всем известным ему архиепископам мира, предлагая им немедленно потребовать создания международных полицейских сил для Иерусалима. Однако как католическая, так и православная церкви, озабоченные в первую очередь тем, чтобы в наступавшей неразберихе безвластия и войны другая сторона не попыталась превысить полномочия, отведенные ей в соответствии со статус-кво святых мест, оставили его призыв без ответа. Каннингэм не покинул Иерусалим до последнего дня истечения британского мандата, несмотря на то, что армейское командование предлагало ему переехать в Хайфу. Но его власть уже была ограничена, военное командование фактически ему не подчинялось.

Начавшееся так многообещающе для всех конфессий, проживавших в Святом городе, английское правление заканчивалось полным крахом. В 1917 г. генерал Э. Алленби с гордостью принимал Иерусалим под свою опеку, в 1948 г. генерал Г. Макмиллан, последний командующий британскими войсками в Палестине, думал только о том, как бы побыстрее и с наименьшими потерями выбраться из охваченного войной Иерусалима. Судьба святынь и судьба жителей города уже утратили значение для английской ближневосточной политики.

В суете и беспорядочности сборов находились авантюристы и просто не слишком честные люди, готовые за хорошую цену предоставить свои услуги любой из враждующих сторон. Двум английским солдатам — водителям грузовиков со смертоносной начинкой, доставившим ее 22 февраля на улицу Бен-Йегуда, — боевики муфтия обещали заплатить 500 фунтов стерлингов. Этих денег они так никогда и не получили, но всю жизнь вынуждены были скрываться от вездесущих еврейских мстителей.

Когда англичане начали постепенный отвод войск из Иерусалима, английский офицер за 2 тыс. долларов передал представителю Хаганы ключи от школы Шнеллера — здания, занимавшего важную стратегическую позицию в северо-восточной части города, как раз на границе еврейского и арабского секторов. В английской администрации, правда, были и те, кто помогал евреям по убеждениям, из сочувствия к их делу. Благодаря им иерусалимское командование Хаганы с точностью до минут знало план вывода английских подразделений из всех узловых городских и правительственных зданий, и еврейские бойцы буквально в считанные минуты заняли их, опередив арабов.

Рано утром 14 мая 1948 г. первые подразделения британской армии двинулись по Яффскому шоссе на выход из Иерусалима. По воспоминаниям английских солдат и офицеров, улицы города в этот ранний час были совершенно пустынны. Поравнявшийся с колонной араб, ведший куда-то своего ослика с поклажей, даже не повернул головы вслед уходившей армии. К середине дня вдоль проспекта Короля Георга V в самом центре еврейского Иерусалима выстроились толпы людей, в угрюмом молчании наблюдавшие за уходом тех, на помощь и поддержку кого евреи в Палестине возлагали такие большие надежды тридцать лет тому назад. К двум часам дня в городе не осталось ни одного британского солдата.

Этот день ознаменовался самым важным событием в истории сионистского движения: в половине пятого вечера, еще до наступления Шаббата (день 14 мая пришелся на пятницу) председатель Еврейского агентства Давид Бен-Гурион провозгласил в Тель-Авиве создание еврейского государства Израиль и зачитал по радио Декларацию независимости. И. Рабин, будущий премьер-министр Израиля, находившийся в этот момент в 10 км от Иерусалима вместе со своим подразделением, защищавшим подступы к городу, вспоминал, что один из его товарищей, только что вернувшийся из боя, попросил выключить радиоприемник. «Красивые слова мы будем слушать завтра, а сейчас я смертельно хочу спать», — сказал он.[330] Действительно, новому государству рано было праздновать победу, потому что уже на следующий день 15 мая на территорию Палестины вторглись войска пяти арабских государств — Египта, Сирии, Ирака, Ливана, Трансиордании, объявившие Израилю войну. В Иерусалиме отрядам Хаганы, преобразованной в скором времени в Армию обороны Израиля, пришлось сражаться с лучшей в арабском мире армией — Арабским Легионом короля Абдаллаха, который был подготовлен и находился под командованием английских офицеров.

Вступившие в Иерусалим части Арабского Легиона решили судьбу Старого города. К этому моменту сложилась патовая ситуация. У палестинцев, оборонявших Старый город и с февраля 1948 г. фактически блокировавших Еврейский квартал, к середине мая не оставалось сил противостоять натиску еврейских контратак. С другой стороны, и у евреев не хватало ни людей, ни техники, чтобы прорвать блокаду. К операциям по доставке осажденным продовольствия, оружия, медикаментов привлекалось гражданское население. Хотя оборонявшие Еврейский квартал несли тяжелые потери, а раввины, возглавлявшие местную религиозную общину, видя бесперспективность вооруженного сопротивления, требовали от командиров Хаганы вступить в переговоры с арабами, иерусалимское командование все еще рассчитывало переломить ситуацию в свою пользу.

На рассвете 18 мая с востока к Иерусалиму подошел батальон Арабского Легиона под командованием молодого иорданского офицера Абдаллаха ат-Теля, получившего накануне приказ от самого иорданского монарха спасти Иерусалим. Это решение король Абдаллах принял после того как делегация отчаявшихся палестинских лидеров предупредила его, что если иерусалимские арабы не получат помощи, то в ближайшее время над мусульманскими святынями будет водружен израильский флаг. На майора ат-Теля была возложена историческая миссия не допустить потери священных для ислама территорий, присоединение которых к своему государству было давно вынашиваемой мечтой короля из династии Хашемитов.

Еще десять дней кучка бойцов Хаганы сопротивлялась массированным арабским атакам. Каждый день по Еврейскому кварталу с Масличной горы выпускалось до 200 снарядов. Методично, одна за другой разрушались еврейские синагоги, в том числе древнейшая, не раз перестраивавшаяся на протяжении иерусалимской истории синагога Хурва. Только за последнюю неделю сопротивления в Еврейском квартале Старого города погибло 62 человека и было ранено 200 человек. Наконец 28 мая с согласия командования Хаганы жители Еврейского квартала выбросили белый флаг и вступили в переговоры с арабами. Ат-Тель согласился прекратить огонь на условиях, что Еврейский квартал будет оккупирован войсками Арабского Легиона, а все евреи, защищавшие его, будут отправлены в Амман в качестве военнопленных. На следующий день около 1300 жителей Еврейского квартала Старого города были эвакуированы в Западный Иерусалим; 340 еврейских бойцов были отправлены в лагерь для военнопленных в Аммане. Впервые за сотни лет в пределах древних стен Иерусалима не осталось ни одного еврея.

В мае силам Арабского Легиона удалось вытеснить еврейские подразделения из района Шейх Джарра в восточной части города, и гора Скопус с Еврейским университетом и госпиталем Хадасса оказались отрезанными от Западного Иерусалима. В остальном, несмотря на жесточайшие артиллерийские обстрелы еврейской части города и на возобновившуюся блокаду дороги из Тель-Авива, иерусалимскому командованию удалось удержать в своих руках все территориальные завоевания предыдущих месяцев. Фактически уже к лету 1948 г. Иерусалим стал разделенным городом.

В результате военных действий в декабре 1947 г. — мае 1948 г. позиции палестинцев как самостоятельной силы в борьбе за Иерусалим, за Палестину оказались крайне ослабленными. Неприятие арабским миром раздела страны при отсутствии ясно выраженного общеарабского видения будущего Палестины во многом дезориентировало палестинский народ в его борьбе за право на создание собственного государства. Объявление арабскими странами войны еврейскому государству было использовано Израилем для мотивировки территориальных захватов в ходе военных действий. В результате границы израильского государства де-факто значительно расширились по сравнению с территорией, отведенной для него по решению ООН.

Пагубное для общепалестинских интересов соперничество между Хадж Амином аль-Хусейни и королем Абдаллахом завершилось полным поражением муфтия. Его попытка создать в Газе в сентябре 1948 г. при поддержке Лиги арабских государств всепалестинское правительство полностью провалилась. Единственным «спасителем» палестинцев оказался Хашимитский монарх, предлагавший перешедшим на его сторону палестинским деятелям покровительство и дальнейшую интеграцию в политическую и экономическую жизнь королевства. Осенью 1948 г. Арабский Легион уже оккупировал Восточную Палестину (Западный берег р. Иордан) и продолжал удерживать Восточный Иерусалим.

Теперь израильская военная власть во главе с губернатором Довом Джозефом в Западном Иерусалиме противостояла военной администрации короля Абдаллаха, учрежденной в Восточном Иерусалиме. Ни Израиль, ни Иордания не собирались претворять в жизнь решение ООН об интернационализации Иерусалима. Каждая из сторон мотивировала свои претензии на город его особым местом в истории и духовной жизни своего народа.

Летом—осенью 1948 г. в Иерусалиме продолжались тяжелые бои, перемежавшиеся короткими периодами перемирий, которых удавалось достичь при посредничестве представителей ООН. Ни о какой демилитаризации города, которую так настойчиво предлагали осуществить Объединенные Нации из далекого Нью-Йорка, не могло быть и речи. Напротив, в сентябре Д. Бен-Гурион выдвинул перед своим правительством новый военный план захвата всего Иерусалима, который, однако, не получил поддержки министров. Большинство в израильском правительстве склонялось к мнению, высказанному министром иностранных дел М. Шареттом: «Отдать часть Иерусалима арабам — меньшее зло, чем интернационализация».[331]

Арабские лидеры требовали от короля Абдаллаха не соглашаться на ооновские перемирия и развивать дальше военное наступление. Однако его сдерживали и недостаток оружия, и собственные политические соображения: король вел секретные переговоры с израильтянами в целях добиться важных для его страны экономических, политических и территориальных уступок.

30 ноября 1948 г., почти день в день спустя год после принятия исторической резолюции 181 (II), в Иерусалиме после длительных переговоров под эгидой ООН было достигнуто соглашение о полном прекращении огня. Его подписали Абдаллах ат-Тель, представлявший командование арабских армий, и Моше Даян, командующий израильскими вооруженными силами в Иерусалимском округе. Одним из главных пунктов договоренностей являлось согласие сторон не пытаться менять военным путем сложившееся в городе статус-кво, при котором Западный Иерусалим оставался под контролем Израиля, а восточная часть со Старым городом и всеми святыми местами трех религий переходила под контроль Иордании. К соглашению прилагалась карта, устанавливавшая границы израильской и иорданской территорий и ничейные зоны между ними. Эта карта осталась в силе и после подписания в апреле 1949 г. на о. Родос «Окончательного соглашения о перемирии между Израилем и Иорданией» и ее экземпляр был передан в ООН.

Еще до завершения войны Израиль начал предпринимать меры по закреплению своей власти в Иерусалиме, превращению его в столицу государства. В сентябре 1948 г. в городе обосновался израильский Верховный суд. В феврале 1949 г. в здании Еврейского агентства на проспекте Короля Георга V прошло первое заседание только что избранного кнессета, а позже в этом же месяце первый израильский президент Х. Вейцман принес здесь присягу, вступая в должность. К концу 1949 г. в Иерусалим перебрался премьер-министр Д. Бен-Гурион, а 23 января 1950 г. кнессет официально провозгласил Иерусалим столицей еврейского государства. Постепенно сюда из Тель-Авива были переведены практически все государственные учреждения, кроме министерства иностранных дел и министерства обороны.

Международное сообщество решительно отказывалось соглашаться с намерениями Израиля превратить Иерусалим в свою столицу. Дипломатический корпус уклонялся от участия в каких-либо государственных мероприятиях, проводившихся в Иерусалиме. Приятное для израильтян исключение сделали только главы советской и голландской дипмиссий, а также генеральный консул Польши, присутствовавшие на первом заседании кнессета в Иерусалиме. Однако этот демонстративный шаг в поддержку дружественного в то время Израиля не означал кардинального изменения в позиции СССР по Иерусалиму, проголосовавшего в 1947 г. в ООН за международный статус для этого города.

Хотя с 50-х годов главы дипломатических миссий вручают свои верительные грамоты израильскому президенту в его иерусалимской резиденции, все зарубежные посольства и по сей день располагаются в Тель-Авиве. В 1995 г. конгресс США одобрил закон о переводе американского посольства в Иерусалим, но ни администрация Б. Клинтона, ни сменивший его Дж. Буш так и не решились предпринять этот шаг. В то же время в Иерусалиме сохранялись и до сих пор существуют консульства девяти государств, которые обычно называют «Консульским корпусом отдельной единицы». Они не имеют никаких официальных отношений с израильскими властями и не признают никакого суверенитета над городом, занимаясь в основном связями с палестинцами на оккупированных территориях.

Король Абдаллах, вопреки протестам Лиги арабских государств, с осени 1948 г. начал предпринимать шаги для осуществления проекта объединения Иордании и оккупированной Арабским Легионом части Палестины. 1 декабря 1948 г. в Иерихоне была созвана конференция Палестинского национального конгресса, на которой две тысячи делегатов-палестинцев приняли резолюцию о необходимости объединения Иордании и Палестины под короной Абдаллаха в кратчайшие сроки.[332] Весной 1949 г. военная администрация Арабского Легиона в Восточном Иерусалиме была заменена на гражданскую, а через год все территории Западного берега, включая Восточный Иерусалим, по решению иорданского парламента, вошли в состав Хашимитского Королевства. Их жители стали гражданами Иордании.

В то время как в Палестине шла война, формировавшая новую конфигурацию ее политической карты, международные чиновники в ООН продолжали трудиться над планами интернационализации Иерусалима. В марте 1948 г., когда евреи Иерусалима задыхались в блокаде, Еврейское агентство, готовое поступиться своими притязаниями на Святой город ради облегчения участи его жителей, обратилось к «христианскому Западу» с призывом выполнить принятое решение по интернационализации Иерусалима и в качестве первого шага создать десятитысячные международные силы для защиты города. Призыв остался без ответа, если не считать бурных обсуждений в Совете Безопасности ООН ситуации в Палестине и принятия им ряда резолюций, призывающих положить конец военным действиям. Евреям оставалось полагаться только на самих себя.

Сторонники муфтия в Высшем арабском комитете, воодушевленные своими успехами зимы — начала весны 1948 г., отвергали все призывы Совета Безопасности ООН к прекращению огня. Когда в апреле 1948 г. Совет по опеке, наконец, предложил проект статута для Иерусалима, в котором предусматривалось и создание международных сил, и установление временной опеки в целях обеспечения охраны города и защиты его населения, было уже поздно. Согласно сообщению самого Совета, «ему не удалось добиться взаимного согласия заинтересованных сторон» для принятия этого документа.[333]

Международное сообщество опоздало с созданием механизма контроля за ситуацией в Палестине сразу же после принятия резолюции о разделе страны, и это привело к тому, что у него не оказалось никаких рычагов воздействия на противоборствующие стороны, в частности для того, чтобы заставить их выполнить решения по Иерусалиму. Крайне негативную роль в бесконтрольном развитии событий в Палестине сыграла позиция бывшей державы-мандатария Англии, которая теперь делала ставку на закрепление там успехов своего ставленника, трансиорданского монарха. После 14 мая 1948 г., когда обстановка на фронтах Палестины, казалось, складывалась в пользу арабов, англичане всячески тормозили миротворческие усилия Совета Безопасности. Один из высокопоставленных английских дипломатов в Нью-Йорке открыто говорил своему американскому коллеге, что «какое-то время необходимо дать возможность ситуации достичь определенного уровня».[334] Эта дипломатическая «глубокомысленность» в переводе на простой, человеческий язык означала: «Пусть пока подерутся, а уж с результатами мы разберемся».

В июне 1948 г. в Палестину наконец прибыл посредник ООН граф Ф. Бернадотт. Вопреки уже утвержденной ООН резолюции 181, он выдвинул план, предусматривавший создание иордано-израильской унии, что было созвучно английским идеям раздела страны.[335] В соответствии с планом Бернадотта Иерусалим должен был стать частью возглавляемого королем Абдаллахом арабского государства, а евреям предоставлялась в нем лишь «муниципальная автономия».

Через пару месяцев, изучив реальную ситуацию, Бернадотт отказался от своего плана и предложил вернуться к первоначальной ооновской резолюции с некоторыми модификациями. Однако еврейские экстремисты не простили ему поддержки неприемлемого для них плана и не посчитались с тем, что известный шведский дипломат немало сделал во время войны для спасения евреев из гитлеровских концлагерей. 17 сентября 1948 г. террористы из группы Штерна организовали в Иерусалиме на пути следования Бернадотта засаду. Во время нападения он был расстрелян в упор вместе с сопровождавшим его французским офицером. Позже выяснилось, что убийство было санкционировано руководством группы Штерна, одним из членов которого являлся И. Шамир, будущий премьер-министр Израиля.[336]

В дальнейшем преемник Ф. Бернадотта видный американский дипломат Р. Банч еще пытался спасти ситуацию в Палестине. Однако его обращение к администрации Г. Трумэна о направлении в Иерусалим контингента американских солдат численностью 5 тыс. человек было категорически отвергнуто госсекретарем Дж. Маршаллом.

Разногласия между самими государствами-членами относительно дальнейшей судьбы ближневосточного региона являлись большой помехой в оказании влияния ООН на развитие ситуации вокруг Палестины. Все же в актив Организации следует записать соглашения о перемирии между Израилем и арабскими странами, достигнутые при посредничестве ООН и завершившие первую арабо-израильскую войну в 1949 г. Однако политические решения о разделе Палестины и международном статусе Иерусалима международному сообществу так и не удалось провести в жизнь.

В декабре 1949 г. Генеральная Ассамблея (ГА) в своей резолюции 303 (IV) вновь подтвердила свою позицию о принципе интернационализации Иерусалима. Совету по опеке было предложено завершить работу над статутом города, проект которого был подготовлен еще в апреле 1948 г. Израиль, к тому времени уже ставший членом ООН, категорически отвергая интернационализацию Иерусалима в целом, готов был согласиться с установлением международного режима над святыми местами, только для того, чтобы восстановить доступ к еврейским святыням, оказавшимся на подконтрольной Иордании территории. Что касается Иордании, не являвшейся членом ООН, то она вообще не желала обсуждать какие-либо планы выделения Иерусалима в особую территориальную единицу.

На IV сессии ГА ООН ряд государств-членов, в том числе Великобритания и США, выразили довольно скептическое отношение по поводу возможности реализации статуса corpus separatum в Иерусалиме. Представитель США заявил, что для Организации Объединенных Наций принятие этого плана повлечет за собой бесконечные трудности и обязательства.[337] Защита святых мест больше не входила в число политических приоритетов сильнейших держав мира на Ближнем Востоке. Наступала новая эпоха, когда главной «святыней» для Запада становилась нефть, главной задачей — обеспечение доступа к ней. «Холодная война» создавала новую схему раздела мира, в которой конфессиональным интересам отводилась далеко не определяющая роль. Иерусалимская проблема как часть арабо-израильского конфликта превращалась отныне в один из элементов противоборства Восток—Запад.

В 1950 г. после ряда неудачных попыток Совета по опеке реанимировать проект интернационализации Иерусалима Генеральная Ассамблея отменила решение о выделении ассигнований на установление постоянного международного режима в Святом городе. Хотя решение об особом статусе Иерусалима не было выполнено, резолюция 181 (II) ООН не утратила силы, и международное сообщество продолжало считать незаконными меры, предпринимавшиеся Израилем и Иорданией по распространению своей юрисдикции соответственно на западную и восточную части города.

* * *

Итак, в результате первой арабо-израильской войны Иерусалим стал разделенным пограничным городом. Большая часть территории, входившей в городскую черту в период английского мандатного правления, перешла под израильский контроль. В руках Иордании остался Старый город и небольшие, примыкавшие к нему с востока, севера и юга территории. По воспоминаниям всех, кто посещал Иерусалим в эти годы, граница, проходившая через самый центр, оставляла очень тяжелое впечатление: в начале 50-х годов она была отмечена заграждениями из колючей проволоки и камней с периодически повторяющимися надписями на трех языках — английском, иврите и арабском: «Граница. Стой. Фотографировать запрещено». Единственным пропускным пунктом между двумя частями служили ворота Мандельбаума, названные по имени владельца расположенного поблизости дома. Однако для евреев и арабов, проживавших на территории Израиля, проход в иорданскую часть Иерусалима был закрыт. Изредка, на пасхальные и рождественские праздники, из Израиля к святым местам допускались арабы-христиане. Даже европейским и американским туристам и паломникам нелегко было с израильской территории «преодолеть» ворота Мандельбаума.

Через некоторое время после подписания соглашения о перемирии выяснилось, что израильтяне, иорданцы и ооновцы совершенно по-разному интерпретируют демаркационные линии 1948 г. Проведенные второпях, толстыми жирными карандашами на мелкомасштабной карте (1:20 000), на местности они представляли собой участки земли от 60 м до 80 м шириной. В городе с высокой плотностью населения и застройки, где ширина улиц не превышала 30 м вместе с домами по обеим сторонам, целые улицы и более 100 домов оказались в спорной зоне. Причем вопрос был отнюдь не теоретическим — небрежно составленная карта провоцировала инциденты с жертвами с обеих сторон.

Противники не могли достичь устраивавшего обе стороны соглашения по спорным вопросам, и только в начале 60-х годов израильтяне предложили поставить заградительные сооружения по всей демаркационной линии. В некоторых местах было возведено два забора — один в соответствии с израильской интерпретацией карты 1948 г., другой — в соответствии с иорданской. Вдоль разделительной линии в городе было расположено 36 иорданских и 19 израильских укрепленных позиций.

Однако ни договоренности, ни пограничные сооружения не обеспечивали безопасности в Иерусалиме. В 50-х годах, по свидетельствам очевидцев, в городе часто вспыхивали перестрелки, инициировавшиеся, как правило, иорданской стороной и длившиеся зачастую по несколько суток. Война кончилась, но по-прежнему в городе гибли люди, в основном мирные жители. В сентябре 1956 г. с иорданской стороны был открыт огонь по киббутцу Рамат Рахель — самому южному приграничному пункту, в котором проводилось заседание Израильского археологического общества в связи с начавшимися там раскопками. Четыре человека погибли. Хотя иорданская сторона утверждала, что подобные инциденты происходят по причине психических срывов отдельных солдат, еврейское население считало их преднамеренно проводимыми акциями устрашения. Пулевые пробоины на здании старого муниципалитета, находившегося вблизи разделительной линии и служившего удобной мишенью для стрельбы по нему со стен Старого города, сохранены израильтянами как историческое свидетельство пережитой городом в 50—60-х годах трагедии.

Иорданские власти не выполняли также статью 8 соглашения о перемирии, предусматривавшую «…возобновление нормального функционирования культурных и гуманитарных учреждений на горе Скопус и свободный доступ к ним; свободный доступ к святым местам и культурным учреждениям и пользование кладбищем на Масличной горе…».[338] В начале 1950 г. в ходе строго секретных переговоров король Абдаллах пытался в обмен на выполнение этих условий добиться от израильтян передачи Иордании ряда бывших арабских районов в Западном Иерусалиме, располагавшихся непосредственно вдоль разделительной линии, а также оказавшейся под контролем Израиля дороги из Иерусалима в Вифлеем. Но переговоры закончились безрезультатно.

Почти двадцать лет религиозные евреи по большим праздникам поднимались на самые высокие здания в городе, чтобы попытаться разглядеть хоть маленькую часть своей святыни — Стены Плача. После 1949 г. Еврейский университет и больница Хадасса на горе Скопус были закрыты и переданы под опеку ООН. Для того, чтобы восполнить их потерю, к концу 50-х годов в Западном Иерусалиме был создан новый университетский комплекс Гиват Рам, а в прилегающей к городу деревне Айн Карем построен новый госпиталь Хадасса. На Скопус в течение многих лет допускался только небольшой отряд израильтян в 120 человек, состоявший из технического персонала и полицейских-охранников. Каждые две недели новая смена, эскортируемая ооновской охраной, отправлялась в израильский анклав, являвшийся демилитаризованной зоной. Однако иорданцы подозревали, что при попустительстве наблюдателей ООН израильтяне переправляли туда оружие. Действительно, в 1967 г. израильские официальные лица признали, что за эти годы на Скопус в разобранном виде было доставлено немало военной техники и оборудования, которое затем собиралось на месте.[339]

Из Восточного Иерусалима, из Старого города за разделительную «зеленую линию» были устремлены сотни глаз тех, кто оставил на той стороне свои дома, а порою и все свое имущество. Около 30 тыс. арабов, бывших жителей Западного Иерусалима, все еще не теряли надежды вернуться домой. По подсчетам Согласительной комиссии ООН по Палестине, учрежденной на III сессии Генеральной Ассамблеи ООН в декабре 1948 г., общая стоимость их собственности в той части Иерусалима, которая перешла под контроль Израиля, составляла 25,9 млн. долларов (по ценам 1947 г.).[340] До наших дней в семьях палестинских беженцев хранятся ключи от домов, принадлежавших им в Западном Иерусалиме.

В июле 1953 г. израильское правительство сделало новый шаг в целях закрепления за Иерусалимом статуса столицы государства — министерство иностранных дел переехало из Тель-Авива в Иерусалим. По этому поводу шесть государств — США, Великобритания, Франция, Италия, Турция и Австралия — выступили с заявлением, в котором подчеркивалась их приверженность резолюциям ООН о международном статусе Иерусалима и отвергались попытки Израиля превратить Западный Иерусалим в свою столицу. Дипломатические миссии почти всех государств остались в Тель-Авиве и его окрестностях.

Израильские власти, однако, не теряли надежд «заманить» в Иерусалим посольства хотя бы некоторых стран. Ярко свидетельствует об этом небольшой эпизод из истории израильско-советских отношений. В феврале 1953 г. дипломатические отношения между двумя государствами были прерваны из-за организованного израильскими экстремистами в провокационных целях взрыва на территории советской миссии. В ходе переговоров о восстановлении дипломатических отношений израильтяне настойчиво предлагали Москве открыть свое дипломатическое представительство в Иерусалиме. Однако советский МИД, исходя из того, что учреждение миссии в Иерусалиме может вызвать резко отрицательную реакцию в арабских государствах, а также явиться поводом для обвинения Советского Союза в поддержке израильских притязаний на Иерусалим, отклонил эти предложения.[341] Тем не менее, советские послы, как и полномочные представители западных стран в Израиле, в скором времени стали вручать свои верительные грамоты в Иерусалиме, в резиденции израильского президента. «Дипломатический бойкот», которому подвергли израильский МИД на первых порах после его перемещения в Иерусалим представители всех стран, постепенно размывался. В наше время Израиль, видимо, является единственной страной в мире, в которой дипломаты вынуждены ежедневно, иногда и по несколько раз в день совершать 140-километровый автопробег Тель-Авив—Иерусалим—Тель-Авив, чтобы проводить свои служебные встречи в израильском МИДе.

В Восточном Иерусалиме, между тем, иорданские власти устанавливали свои порядки. 5 января 1951 г. король Абдаллах учредил новую должность Хранителя святых мест, Служителя мечети Аль-Акса и Суперинтенданта Харам аш-Шариф, на которую он назначил бывшего мэра Иерусалима Раджиба Нашашиби. Таким образом иорданский монарх окончательно ставил точку в вопросе о статусе святых мест, подтверждая неприемлемость для Хашимитского королевства ооновских предложений об их интернационализации. Ни Израиль, ни европейские страны, естественно, не признали этого одностороннего решения. По воспоминаниям Насера Нашашиби, племянника Раджиба, особое негодование по поводу этого нововведения выразил французский консул, заявивший, что только Франция или назначенный ею представитель испокон веку имели право на титул Хранителя христианских святынь. И греческий, и итальянский консулы в Иерусалиме решительно протестовали против назначения мусульманина Хранителем христианских святых мест. Когда об этом сообщили королю Абдаллаху, он прореагировал на протесты европейцев вполне в духе своих предшественников — османских чиновников: «Пусть идут к черту! Такова моя воля, и я не отступлю!» — заявил он.[342]

В 1953 г. в Иордании вступили в силу законы, ужесточившие правительственный контроль за деятельностью христианских учреждений и налагавшие ограничения на приобретение ими недвижимости. В Восточном Иерусалиме усилились бюрократические притеснения и дискриминационные меры в отношении христиан, приводившие к оттоку христианского населения из города: с середины 50-х годов до 1967 г. его численность сократилась с 17 тыс. до 12 тыс. человек.[343]

В то же время иорданские власти с большим уважением и вниманием относились к христианским святым местам, понимая важность обеспечения их сохранности и свободы доступа к ним для международного престижа Иордании. При их непосредственном содействии в 1961 г. между христианскими деноминациями было наконец достигнуто соглашение о проведении давно назревших реставрационных работ в храме Гроба Господня. В январе 1964 г. иерусалимские святые места впервые за всю историю христианства посетил Папа Павел VI. Исторический смысл паломничества высшего иерарха католической церкви подкрепила его встреча в Иерусалиме с патриархами трех восточных церквей — Греческой православной церкви в Иерусалиме, Армянской церкви в Иерусалиме и экуменическим патриархом Константинополя, специально прибывшим в Святой город. Важный шаг в экуменическом движении, сделанный в разделенном Иерусалиме, как будто подчеркивал объединяющую роль иерусалимских святынь в духовной жизни человечества, независимо от того, под чьей властью они находятся.

В отличие от христианских святых мест еврейские святыни во время иорданского правления, видимо, вполне намеренно, подвергались разрушению. Стена Плача осталась в неприкосновенности только потому, что была священна также и для мусульман. Но из 35 синагог в Старом городе было разрушено 34, часть из них превращена в конюшни и прочие подсобные хозяйственные помещения. Особенно пострадало древнее еврейское кладбище на Масличной горе. Могилы на нем разрушались, а сотни массивных надгробных камней использовались для различных строительных нужд, вплоть до прокладки дорожки к туалету в иорданском военном лагере.

Правда, были и удивительные исключения: в самом центре Мусульманского квартала, в непосредственном соседстве с христианскими святынями на Виа Долороза два брата араба сохранили синагогу, построенную в конце XIX в. раввином Виноградом, выходцем из России, и покинутую евреями еще во время арабского восстания в 1936 г. Когда в 1967 г. израильтяне захватили Старый город и пришли в это здание, они обнаружили в полной целости и сохранности все синагогальные принадлежности, а также библиотеку из трех тысяч томов. Араб утверждал, что сам дух святого места помог ему сберечь священные ценности.

В то же время иорданские власти предпринимали усилия для того, чтобы акцентировать исламский характер восточной части Святого города. С 1953 г. стал отмечаться новый праздник, посвященный ночному путешествию пророка Мухаммеда в Иерусалим и его восхождению на Небо. В связи с этим событием возрастал ежегодный приток мусульманских паломников в город. Первым делом пришедшего к власти в 1953 г. молодого короля Хусейна было основательное обновление мечетей на Храмовой горе.

Как бы ни был важен для Хашимитской династии Иерусалим с его святыми местами, политическим и административным центром государства все же оставался Амман, получивший статус столицы в 1921 г., когда была образована Трансиордания. Для иорданцев Восточный Иерусалим олицетворял собою палестинский национализм, враждебный иорданской национально-государственной идее. Король Абдаллах одно время намеревался перенести свою столицу в Иерусалим или, по крайней мере, сделать его второй столицей, но эти планы были отложены, поскольку их реализация могла только усилить нараставший среди палестинцев протест против присоединения Западного берега к Иордании.

Палестинцы, в том числе и коренные жители Иерусалима, далеко не однозначно восприняли иорданское правление. Даже те из них, кто понимали, что присоединение к Иордании является единственной возможностью предотвращения перехода Западного берега и всего Иерусалима под израильский контроль, признавали, что это «объединение» лишает их перспективы создания независимого Палестинского государства. Палестинцы приняли хашимитский режим главным образом потому, что «это было арабское правительство, обеспечивавшее стабильное управление Иерусалимом, уважение собственности, принадлежавшей религиозным учреждениям, сохранение арабского характера города и традиций его общественной жизни».[344] На волне общеарабского национализма, охватившего арабский мир в 50—60-е годы, проблема Иерусалима рассматривалась палестинцами не столько с национальной точки зрения, сколько в общеарабской перспективе. Главной идеологической подоплекой ряда работ палестинских авторов, посвященных истории города, являлось стремление доказать, что иерусалимские традиции и культура носят преимущественно мусульмано-христианский характер.[345] В то же время они признавали многомерность иерусалимской действительности, неотъемлемой чертой которой на протяжении многих веков являлось присутствие иудейской общины. Однако религиозная приверженность иудеев Святому городу не считалась достаточным основанием для национальных и политических претензий евреев на Иерусалим.

Традиционное палестинское руководство во главе с муфтием Хадж Амином аль-Хусейни, а также леворадикальные партии открыто противостояли иорданскому режиму, препятствовавшему установлению их собственной власти. Король запретил Хадж Амину возвращаться в Восточный Иерусалим и лишил его титула муфтия. И все же Иерусалим оставался средоточием палестинского национализма, что подтверждалось не раз вспыхивавшими в городе антииорданскими выступлениями. Палестинский национализм, хотя и нарастал с 50-х годов, но как движение не имел ни достаточных средств, ни организационной базы для эффективного противостояния иорданским властям, не пользовался он и серьезной арабской поддержкой.

Абдаллах жестоко поплатился за свои амбициозные надежды возвыситься в арабском мире, завладев мусульманскими святынями Иерусалима. Сторонники Хадж Амина не простили ему ни одержанной над ними победы в соперничестве за Палестину, ни его «предательских» попыток договориться с израильтянами. Во время посещения мечетей на Храмовой горе 20 июля 1951 г. король был застрелен у входа в Аль-Аксу палестинским националистом Мустафой аль-Ашу, принадлежавшим к военной организации «Аль-Джихад аль-мукаддас» («Организация священной войны»). После непродолжительного правления сына Абдаллаха Талала на престол вступил в мае 1953 г. его внук, 18-летний король Хусейн, правивший страной без малого пятьдесят лет (до 1999 г.).

Хусейн был не только свидетелем убийства своего деда, он и сам чуть не стал жертвой этой террористической акции. Убийца выстрелил и в него, но, по счастливой случайности, пуля попала в одну из медалей на роскошном мундире мальчика-принца и отлетела, не причинив ему видимого вреда. Однако пережитый в этот момент шок оставил глубокий след в сознании Хусейна и не мог не сказаться на складывавшемся у него отношении к палестинцам. Правящая династия Хашимитов была обречена на сосуществование с палестинцами, вынуждена была им помогать, но никогда полностью не доверяла этому народу и его лидерам. Правда, несмотря на это в окружении Хусейна состояли и палестинцы: как правило, это были незаурядные, а главное, преданные своему королю люди.

Хусейн попытался воплотить в жизнь идею Абдаллаха о превращении Восточного Иерусалима во вторую столицу государства: там было проведено несколько заседаний правительства и парламента, король заявил о намерении построить в городе свою резиденцию и проводить в ней не менее месяца каждый год. В 1953, 1960 и 1961 гг. в Восточном Иерусалиме проводились заседания Всемирного исламского конгресса, которые должны были обеспечить иорданской монархии признание исламским миром ее притязаний на контроль над третьей исламской святыней.

В 60-х годах иорданское правительство предприняло ряд мер для увеличения инвестиций в Восточном Иерусалиме, в основном в целях развития туризма. Если в 1948 г. в этой части города была всего одна более или менее приличная гостиница, то к 1966 г. их уже насчитывалось 70.[346] Наиболее благоприятные условия для развития арабского Иерусалима сложились тогда, когда его мэром в 1957 г. стал Раухи аль-Хатыб. Он оказался не только прекрасным администратором, но и сумел несколько сгладить напряженность в отношениях между официальным Амманом и палестинскими националистами несмотря на воцарившуюся с 1957 г. жесткую антилиберальную диктатуру дворцовых кругов. В 1959 г. Восточный Иерусалим был приравнен в своем административном статусе к Амману. И все же за девятнадцать лет иорданского правления Восточный Иерусалим так и не превратился в неотъемлемую часть Хашимитского Королевства.

Главные политические решения по-прежнему принимались только в Аммане. Этот город, хотя и медленно, но все же превращался в арабский центр экономической и культурной жизни. Население Аммана увеличилось с 22 тыс. человек в 1948 г. более чем в десять раз к началу 60-х годов,[347] тогда как в Восточном Иерусалиме, насчитывавшем в 1948 г. 42 тыс. человек, к 1967 г. проживало 70 тыс..[348] В Аммане, а не в Иерусалиме был открыт Арабский университет; многие иерусалимские бизнесмены и чиновники бывшей подмандатной Палестины переселялись за Иордан, привлеченные быстрыми темпами роста новой метрополии. До 1957 г. королевство переживало период либерализации, что позволило части палестинцев — выходцев из высших и средних слоев — интегрироваться в государственный аппарат, армию, экономику Иордании.

Однако большинство палестинцев находились совершенно в ином положении. Беженцы с территорий, отошедших к Израилю, оказались загнанными в палаточные лагеря, где влачили свое существование в условиях крайней нищеты, теряя последнюю надежду на изменение своей катастрофической ситуации. В этой среде создавалась питательная почва для ультранационалистических настроений, здесь вынашивались самые радикальные идеи борьбы с Израилем. При этом преобладало мнение, что борьбу следует начинать собственными силами, чтобы своим примером воспламенить весь арабский мир на освобождение Палестины. Для того чтобы удержать возрождавшееся палестинское национальное движение в рамках, соответствующих общеарабской позиции, по инициативе Египта в конце 1963 г. была учреждена организация «Палестинское единство» во главе с Ахмедом Шукейри, человеком, послушным Каиру, но при этом большим демагогом, экстремистом и авантюристом по натуре. Официально образование этой организации было провозглашено на 1-м Палестинском конгрессе, проведенном в мае—июне 1964 г. в Восточном Иерусалиме. В дальнейшем она была преобразована в ООП (Организация освобождения Палестины).

Между тем, по другую сторону «зеленой линии» израильские власти целенаправленно обустраивали западную часть города как столицу своего государства. В 50-х годах на западной окраине Иерусалима, вдали от пограничной линии, началось строительство зданий для правительственных учреждений, которые временно размещались в старых постройках периода мандата. Безвозмездные субсидии на строительство предоставлялись богатейшими семьями еврейской диаспоры: здание кнессета, например, было подарено Иерусалиму семьей английских Ротшильдов.[349]

Израильтяне стремились наделить Западный Иерусалим новой еврейской символикой. В 1957 г. на горе Герцля вблизи военного кладбища был открыт мемориальный комплекс «Яд Вашем» в память о шести миллионах евреев, ставших жертвами фашистского геноцида во Второй мировой войне. Как это принято в Израиле, название мемориала, означающее в переводе с иврита «место и имя», является отсылкой к соответствующему месту в Священном Писании, в Книге Исаии, где Господь обещает: «…тем дам Я в доме Моем и в стенах Моих место и имя лучшее, нежели сыновьям и дочерям; дам им вечное имя, которое не истребится».[350] Вот уже много десятилетий «Яд Вашем» является государственной святыней Израиля, обязательным местом посещения для израильских школьников, студентов, обязательным пунктом в программе официальных визитов зарубежных государственных деятелей.

На одном из холмов Западного Иерусалима напротив кнессета к середине 60-х годов было завершено сооружение музея Израиля, ставшего не только событием в культурной жизни молодого государства, но и фактом политического самоутверждения израильтян на палестинской земле. Собранные в нем многочисленные археологические и исторические экспонаты, найденные в разное время в Палестине, восстанавливают картину жизни древних иудеев, которых израильтяне считают своими предками. В специальном павильоне во дворе музея, которому по прямой аналогии с древнеиудейским храмом было дано название «Храм книги», выставлены, можно сказать, «живые свидетели» иудейской цивилизации двухтысячелетней давности — Кумранские и другие рукописи, найденные в пещерах Иудейской пустыни недалеко от Мертвого моря. Как говорил М. Даян, сам известный археолог-любитель, через археологию израильтяне «узнают, что их предки жили в этой стране три тысячи лет тому назад… Это дает им силы сражаться и жить».[351]

Некоторая одержимость израильтян «патриотической» археологией, несомненно, является фактом общественной жизни. Известный израильский писатель и публицист А. Элон, анализируя этот феномен, полагает, что извлекаемое на свет прошлое является своего рода снадобьем для людей, помогающим им преодолеть сомнения и страхи, соприкоснувшись со своими незримыми корнями.[352] Помимо этого для религиозных фанатиков и светских экстремистов археология стала одним из средств политической борьбы, особенно в 90-е годы, когда начался процесс поисков окончательного израильско-палестинского урегулирования. Любую археологическую находку периода Древней Иудеи израильские «патриоты» относят к числу «доказательств» преимущественных прав евреев на Землю Обетованную, на святой город Иерусалим.

Среди знаковых мер израильских властей, которые должны были подтвердить установление их юрисдикции над всеми без исключения объектами, оказавшимися на территории государства, явилось и назначение 20 мая 1948 г. уполномоченного по делам русского имущества на территории Израиля, в том числе и в Иерусалиме. Назначенный уполномоченный И. Рабинович в беседе с первым советским посланником в Израиле П. И. Ершовым рассказывал, что, когда в начале мая 1948 г. английские мандатные власти подписали закон о передаче этого имущества представителям русской зарубежной церкви, «он уничтожил при помощи отряда Пальмаха и при содействии рабочих и хозяина типографии все напечатанные экземпляры закона».[353] Несмотря на такое радение интересам «московской» церкви, И. Рабинович получил от советского посланника строгое предупреждение не заключать каких-либо арендных договоров на русское имущество от имени Русской церкви. В ноябре 1948 г. в Иерусалим прибыл назначенный Московской патриархией архимандрит Леонид, возглавивший Русскую Духовную Миссию. Ему и была передана часть русской собственности, расположенной на территории государства Израиль. Русские монастыри и храмы, оказавшиеся на территории, управляемой Иорданией, остались во владении Русской зарубежной церкви.

Западный Иерусалим за годы с 1948 по 1967 разрастался и застраивался как современный город, в котором все же неистребимо ощущался восточный флер, особенно в районах, где проживали новые эмигранты-сефарды. Его население увеличилось за это время со 100 тыс. человек до 200 тыс.,[354] в основном за счет притока переселенцев, в первую очередь, из Северной Африки и Восточной Европы. Политический проект Д. Бен-Гуриона по сохранению Иерусалима в составе государства Израиль удался. Но в эмоциональном плане Иерусалим с отсеченным Старым городом, изолированный от остальной территории Израиля, с трех сторон окруженный враждебным арабским миром, воспринимался многими израильтянами как тупик. Однако они не теряли надежды завладеть всем Иерусалимом, вернуть себе святые места.

Избранный в 1965 г. мэром израильской части Иерусалима Т. Коллек решил остаться в старом здании муниципалитета, находившемся в опасной близости от иорданских позиций и подвергавшемся постоянным обстрелам. «Оставаясь в здании на границе, мы таким образом демонстрировали свою веру в то, что Иерусалим в конце концов будет объединен», — напишет он позже.[355]

Глава XI
Чей Иерусалим?

«Просите мира Иерусалиму… Да будет мир в стенах твоих, благоденствие в чертогах твоих!»

Псалом 121:6, 7

Третья по счету арабо-израильская война в июне 1967 г. была вызвана, с одной стороны, постоянными угрозами арабских лидеров уничтожить Израиль как государство и нередкими провокационными акциями против него, а с другой стороны, ответными силовыми действиями израильтян, часто превышавшими задачи самообороны. Израильское командование и политическое руководство в первый же день войны, 5 июня, признали важность иорданского (восточного) фронта (Иерусалим и Западный берег) наряду с египетским направлением. При этом израильтяне стремились избежать открытия боевых действий сразу на нескольких фронтах.[356]

В течение почти всего дня 5 июня израильская сторона предпринимала попытки через посредников добиться от иорданцев согласия на сохранение состояния перемирия. Расчет состоял в том, чтобы оттянуть открытие восточного фронта до победы на египетском и сирийском направлениях. Утром 5 июня через начальника штаба наблюдателей ООН в Иерусалиме норвежского генерала Ода Буля иорданскому монарху было передано израильское послание с предложением воздержаться от военных действий. Иорданское руководство вначале колебалось и поэтому израильтяне воздействовали на него не только дипломатическими методами. В ряде западных исследований, посвященных войне 1967 г., указывается, что израильские спецслужбы накануне и во время войны вели нацеленную на Иорданию интенсивную дезинформационную кампанию («радиоигру»), заманивая иорданцев в капкан последующей войны,[357] но в удобный для Израиля момент.

Война с Иорданией за весь Иерусалим и Западный берег оставалась для израильтян стратегической задачей. Генерал У. Наркисс, урожденный иерусалимец, командующий Центральным военным округом, куда входил и Иерусалим, вспоминая в своих мемуарах как уже вечером 5 июня разрабатывались операции по захвату районов города к востоку от «зеленой линии», описывал свои собственные чувства: «Так и хочется сдаться на милость искушению и думать, что мною двигало желание, жившее в каждом из нас с 1948 г., — завершить дело, которое нам не удалось тогда, да еще верить, что моими побуждениями руководила наполовину мистическая убежденность, что придет день, когда мы завершим свою миссию».[358]

Иордания открыла восточный фронт значительно раньше, чем хотелось бы израильскому командованию. 30 мая 1967 г. иорданский король подписал с египетским президентом Г. Насером соглашение о военном союзе, и когда рано утром 5 июня израильские силы нанесли удар по египетским аэродромам в глубине Египта и начали продвижение на Синае и в Газе, союзнические обязательства должны были вступить в силу. Именно поэтому король Хусейн за несколько минут до получения послания израильтян, переданного по телефону ооновским представителем, отдал приказ своим войскам начать обстрел Западного Иерусалима.

Несмотря на то что с первых же часов войны Иерусалим фактически стал театром военных действий, гражданская жизнь западной части города шла своим чередом. На 5 июня было запланировано заседание кнессета, на котором должен был принести присягу Моше Даян, за несколько дней до этого назначенный министром обороны. В Западном Иерусалиме ни на одни день не приостанавливался выпуск газет, работали рынки и магазины, дети продолжали ходить в школы. Жителям Западного Иерусалима, в том числе и депутатам кнессета, пришлось не раз укрываться в бомбоубежищах — иорданцы проводили массированные обстрелы этой части города, в результате чего более 600 зданий были повреждены. Тем не менее, в демонстративном стремлении иерусалимских израильтян поддерживать даже во время войны обычный образ жизни сквозила уверенность в скорой собственной победе.

Правда, судя по воспоминаниям непосредственных участников событий, организация наступательных операций израильской армии в Иерусалиме носила несколько хаотичный характер, хотя к войне Израиль готовился. На шоссе Тель-Авив — Иерусалим, по которому к вечеру 5 июня к городу стали стягивать крупные танковые силы, загодя не было перекрыто движение гражданских автомобилей, что привело к огромным пробкам. Даже туристам не был запрещен в эти дни въезд в Иерусалим. Возможно, это может служить еще одним подтверждением полной уверенности израильтян в грядущем молниеносном разгроме иорданцев.

У иорданцев был заранее разработан план захвата Западного Иерусалима, автором которого являлся бригадир Атаф Маджали, один из самых способных генералов иорданского Арабского Легиона. Суть его состояла в том, чтобы сосредоточить главные силы иорданской армии в один кулак в районе Иерусалима, даже в ущерб обороне других частей Западного берега, и захватить еврейскую часть города. По плану Маджали в случае успеха была бы обеспечена возможность разменять по окончании войны оккупированные кварталы на те земли, которые Израиль отвоюет у Иордании. В том, что израильская армия способна захватить весь Западный берег, иорданский генерал, судя по всему, не сомневался.

Однако этот план не получил одобрения египетского генерала Абдель Мунейма Риада, назначенного в соответствии с египетско-иорданским соглашением координатором совместных военных действий. Полагая, что египетским интересам более соответствовало отвлечение значительных израильских сил на восточном направлении, он потребовал развернуть иорданские атаки на широком фронте с особым упором на юг Иерусалима. Риад считал ключом к Иерусалиму возвышенность, доминирующую над южной частью города и в иерусалимской топонимике называемую горой Злого Совещания, где в бывшем дворце английского губернатора располагалась теперь штаб-квартира наблюдателей ООН. Она-то и стала первым пунктом атаки иорданцев.

Невзирая на международные правила, запрещающие нарушать нейтралитет учреждений и служащих международных организаций, иорданские солдаты впервые за девятнадцать лет перешли «зеленую линию» 1949 г. и заняли важные стратегические позиции вокруг центра ООН и в нем самом. Продержаться на захваченном участке им удалось, однако, всего несколько часов.

К вечеру 5 июня части израильской иерусалимской бригады в непродолжительном бою не только отбросили иорданцев с занятых ими позиций, но и перешли в наступление во всем южном секторе Иерусалима восточнее «зеленой линии». В результате этой операции к израильтянам перешла практически вся южная часть Восточного Иерусалима, находившегося под иорданским контролем.

В это же время израильский Генштаб принял окончательное решение прекратить все контакты с иорданцами через посредников. В ночь с 5 на 6 июня израильским частям удалось перерезать дорогу Иерусалим — Рамалла, лишив иорданские войска в городе подкреплений с севера, а также без особого сопротивления захватить форт Латрун — ключевой пункт на подступах к Иерусалиму, бой за который унес столько жизней еврейских переселенцев в 1948 г. Три расположенные вблизи Латруна арабские деревни — Эмаус, Юло и Бейт Нуба — были снесены с помощью динамита и бульдозеров, а их жители насильственно депортированы в Иорданию.

Начавшееся наступление израильских подразделений в северном секторе Восточного Иерусалима встретило наиболее ожесточенный отпор на всем иорданском фронте. Только в боях за Арсенальный холм, который получил свое название от располагавшихся здесь во времена мандата английских складов оружия, погибло 67 иорданских и 26 израильских солдат.[359] Но овладев этой высотой, израильтяне получили доступ на гору Скопус — важнейший стратегический пункт в восточной части города.

На городских улицах со стен Старого города по израильтянам вели огонь иорданские снайперы, большой ущерб наступавшим наносили минные ловушки. Израильтяне, со своей стороны, ввели в Восточный Иерусалим танковые части, на подступах к городу применялась авиация. Менее чем за три дня боев в Иерусалиме погибло 180 израильских солдат и 14 гражданских жителей. У иорданцев потери были гораздо большие: погибло 350 военных, среди гражданского населения — 249 человек.[360]

К середине дня 6 июня израильским войскам удалось захватить большую часть Восточного Иерусалима вне стен Старого города. В этот момент израильская разведка перехватила телеграмму короля Хусейна президенту Насеру: «Обстановка быстро ухудшается. В Иерусалиме она безнадежна».[361]

Наступление на Восточный Иерусалим действительно было столь стремительным, что находившийся здесь палестинский лидер А. Шукейри едва успел ускользнуть от входивших в город израильтян. К вечеру этого дня командующий иорданскими силами на Западном берегу, генерал-майор Ахмед Салим отдал приказ об отступлении из Иерусалима. У иорданской армии оставался для этого только один путь — дорога на восток, на Иерихон.

Несмотря на очевидный перелом ситуации на всем восточном фронте в пользу Израиля, вплоть до раннего утра 7 июня израильское правительство не принимало решения о штурме Старого города, который являлся главной целью в борьбе за Иерусалим. М. Даян даже предлагал во избежание ненужных жертв и нанесения ущерба святым местам окружить древнюю святыню, заблокировать все городские ворота и тогда, как он рассчитывал, «Старый город падет, как спелый плод, арабы вывесят белые флаги».[362]

Однако утром 7-го числа обстановка резко изменилась: стало известно, что в полдень Совет Безопасности ООН намерен принять резолюцию о прекращении огня на Ближнем Востоке. В случае одобрения такой резолюции израильтянам пришлось бы согласиться с ней, чтобы не навлечь на себя недовольство США и других стран Запада. В этой связи неизбежно возникала ситуация, когда, захватив Восточный Иерусалим, они не получили бы своих главных святынь на территории Старого города, который мог остаться анклавом под контролем Иордании. Поэтому правительство в спешном порядке приняло решение безотлагательно входить в Старый город. Эту задачу возложили на десантную бригаду под командованием полковника М. Гура, первоначально готовившуюся к отправке на египетский фронт. Рано утром десантники предприняли операции по ликвидации последних укреплений иорданцев на Масличной горе и в больнице Августы-Виктории, где практически уже некому было сопротивляться: иорданская армия покидала Иерусалим и его окрестности.

Около 10 часов утра первые израильские солдаты вступили в Старый город со стороны Масличной горы через ворота Львов и, продвигаясь по Виа Долороза, вскоре вошли на платформу Храмовой горы. Хотя из окон домов и с древних стен еще вели стрельбу снайперы, хотя еще то тут, то там рвались мины, но, в общем, Старый город защищать уже было некому: накануне ночью иорданские подразделения были выведены из него, осталось лишь около сотни солдат-добровольцев. Иерусалимский кади и иорданский губернатор вышли к завоевателям с посланием о прекращении сопротивления. Правда, израильтяне считали себя не завоевателями, а хозяевами, вернувшими себе то, что должно им принадлежать. Позже У. Наркисс записал: «Иерусалим захватывался 37 раз за свою историю десятками завоевателей. 7 июня 1967 г. мы впервые освободили город, надеясь, что это уже навсегда».[363]

Около 700 израильских солдат, собравшихся на сравнительно небольшой площадке Храмовой горы, нисколько не сомневались в том, что они становятся бесспорными владельцами чтимых евреями святынь, доставшихся им в кровопролитных сражениях. На мечети Куббат ас-Сахра («Купол скалы») был водружен израильский флаг, который через несколько часов, однако, пришлось снять по приказу М. Даяна, прибывшего на торжественную церемонию у Стены Плача. Его вход в Старый город по Виа Долороза вместе с двумя другими израильскими генералами, И. Рабином и У. Наркиссом, остался запечатленным на известной фотографии, обошедшей страницы всей западной прессы.

В тот день М. Даян торжественно провозгласил у Стены Плача: «Мы объединили Иерусалим — разделенную столицу Израиля. Мы вернулись к самым святым для нас местам, чтобы не уходить вовеки». Израильские власти обещали всем жителям города обеспечить покой и мир, всем лицам других вероисповеданий сохранить полную свободу религиозных отправлений и свободный доступ к святым местам.[364] Но сквозившая в начальных фразах М. Даяна воинственность не замедлила проявиться в практических делах. Уже на следующий день, 8 июня, когда в череде именитых израильских «паломников» к вновь обретенной святыне прибыл Д. Бен-Гурион, он со свойственной ему прямолинейностью потребовал убрать со Стены Плача табличку, на которой по-арабски и по-английски значилось название проходившей здесь улицы. В соответствии с мусульманской традицией она носила имя аль-Бурака, легендарного коня Мухаммеда. После того, как с большими предосторожностями, чтобы не повредить священную Стену, указание Бен-Гуриона было выполнено, израильский лидер заявил: «Это самый великий момент в моей жизни с тех пор как я приехал в Израиль».[365]

В эти дни ликующие толпы израильтян, направлявшиеся к Стене Плача, пересекались с траурными процессиями, хоронившими на близлежащем мусульманском кладбище жителей Восточного Иерусалима, погибших во время военных действий. Не случайно количество жертв среди мирного арабского населения превышало почти в двадцать раз потери израильтян. По свидетельствам сторонних очевидцев, оказавшихся тогда в Иерусалиме, израильская армия неоправданно жестоко обходилась с гражданским населением завоеванных территорий, используя отработанные еще в 1948 г. методы запугивания и репрессий в целях вытеснения арабов с принадлежавших им земель. В дневнике сестры Марии-Терезии, проживавшей в 1967 г. в аббатстве Компаньонов Христа в Старом городе, приведены страшные подробности гибели десятков ни в чем не повинных детей и женщин, сцены разграбления израильскими солдатами арабских домов и магазинов. Ее дневник заканчивается словами: «Где же те вполне свободные и достаточно сильные люди, которые смогли бы вынести всю правду о главных причинах конфликта, чтобы найти достойные средства для установления справедливого мира?».[366] До сих пор этот вопрос не имеет ответа.

Сразу же по завершении военных действий израильтяне поторопились приступить к утверждению своего присутствия в Старом городе: 10 июня жителям квартала Мограби (более 600 человек), непосредственно примыкавшего к Стене Плача, было предложено в течение трех часов покинуть свои жилища. В течение трех дней взрывами и бульдозерами было снесено 135 домов, которые в израильской «Джерузалем пост» были названы трущобами, заслонявшими величественный вид Стены. Для мусульман же эти обветшалые строения представляли историческую ценность: по заверениям палестинских представителей, обратившихся в дальнейшем с протестом против действий израильтян в Восточном Иерусалиме к специальному послу ООН Э. Тальманну, многие из построек относились к XIV в. и к тому же частично являлись вакуфным имуществом.[367]

Но, как уже повелось в истории, право победителей — это право тех, кто сильнее. Как в XII в. мусульмане, изгнав крестоносцев, уничтожали в Иерусалиме следы пребывания неверных на Храмовой горе и вокруг нее и в страстном религиозном порыве приникали к вновь обретенным святыням, так и евреи в середине XX в. в неистовой религиозности, охватившей чуть ли не всю страну, спешили восстановить связь со своим возвращенным прошлым. На 14 июня пришелся праздник Шавуот. В древности иудеи совершали в этот день паломничество в Иерусалим. В тот год около 200 тыс. израильтян побывало во время праздника на площади перед Стеной Плача, образовавшейся после сноса мусульманского квартала. В течение тринадцати часов шли они непрерывным потоком, чтобы только прикоснуться или просто взглянуть на единственное реальное свидетельство былой славы их далеких предков. «Джерузалем пост» с восторгом писала по этому поводу: «…ни при каких обстоятельствах, ни под каким давлением граждане Израиля не позволят больше никому отрезать их от Стены, которая находится в центре их города и является сутью и оправданием его существования».[368]

Пафос журналистской риторики в скором времени был преобразован политиками в административно-правовую реальность. Уже 27 июня 1967 г. кнессет принял закон, позволявший распространять «законы, юрисдикцию и администрацию государства на любые территории Эрец-Исраэль (т. е. Земли Израиля), определенные правительством».[369] Фактически победители присваивали себе право произвольного захвата любых территорий. На следующий день в соответствии с этим законом правительство объявило об установлении новых муниципальных границ Иерусалима, в которые включались и части города, ранее находившиеся под управлением Иордании. Это означало, что государство Израиль аннексировало Восточный Иерусалим вместе со Старым городом, хотя израильские официальные лица настаивали на термине «объединение».

Под нажимом М. Даяна сразу же вслед за этими постановлениями правительства в Иерусалиме началась ликвидация пограничных заграждений. Уже тогда у некоторых израильских чиновников были опасения, что форсированный демонтаж существовавшего девятнадцать лет «железного занавеса» может повлечь рост напряженности и насилия. 29 июня, когда все барьеры были сняты, с обеих сторон города хлынули толпы людей, чтобы посмотреть на «другую жизнь». Для израильтян знакомство с Восточным Иерусалимом принесло приятный сюрприз: на рынках и в лавках они обнаружили массу импортных товаров и деликатесов, которые отсутствовали в Западном Иерусалиме.

Для палестинцев, бывших жителей кварталов Катамон, Бака и других, расположенных в Западном Иерусалиме, «воссоединение» обернулось тяжелой травмой. Люди, пришедшие к своим домам, покинутым в 1948 г., нашли их заселенными чужими семьями. Хотя евреи встречали бывших хозяев без особой враждебности, о восстановлении своих прав собственности или хотя бы о материальной компенсации палестинцы даже не помышляли.

Меры по «объединению Иерусалима» включали роспуск муниципального совета, который управлял Восточным Иерусалимом при иорданской администрации. Некоторые члены израильского правительства высказывались в пользу сохранения в той или иной форме арабского муниципалитета, но Т. Коллек, мэр Западного Иерусалима, хотя и не отвергал в принципе налаживания сотрудничества с арабами, тем не менее категорически воспротивился существованию параллельного муниципального органа в восточной части города. Официально мэрия Восточного Иерусалима прекратила свое существование 29 июня, а сама процедура объявления об этом стала очередным актом оскорбления достоинства арабов. Мэр аль-Хатыб и его советники, привезенные израильской военной полицией в гостиницу «Глория», выслушав заявление о прекращении их функций, попросили представить его в письменном виде. Один из израильских военных чиновников тут же нацарапал арабский перевод этого официального документа на салфетке гостиничного ресторана. Раухи аль-Хатыб, оказавший большую помощь израильской военной администрации по восстановлению нормальной жизни в восточной части города сразу после войны, мог рассчитывать и на более уважительное отношение к себе. В дальнейшем, возможно, не без влияния горьких чувств, оставленных испытанным унижением, он стал активным борцом против израильской оккупации, был впоследствии выслан из Израиля и провел в изгнании много лет.

С 1967 г. ни один араб так и не стал членом Иерусалимского городского совета. Справедливости ради, надо сказать, что иерусалимским арабам было предоставлено право принимать участие в муниципальных выборах, несмотря на то что большинство из них сохранило иорданское гражданство. Палестинцы, считая израильскую аннексию восточной части города незаконной, обычно этим правом не пользовались, в выборах принимало участие не более 3–7 % избирателей-арабов. Даже и участвовавшие в выборах палестинцы вынуждены были голосовать за кандидатов-евреев, так как ни один араб ни в личном качестве, ни в качестве представителя политической группы никогда не выставлял своей кандидатуры в иерусалимский муниципалитет, рассматриваемый палестинцами как незаконное орудие оккупации.

Многие израильтяне, в том числе и весьма либерально настроенный в вопросах сосуществования с арабами мэр Иерусалима Т. Коллек, занимавший эту должность почти 30 лет (1965–1993 гг.), придерживаются мнения, что именно политическое сопротивление палестинцев, выразившееся в самоустранении от участия в городском органе власти, является главной причиной неравенства в положении двух национальных общин в городе. Не имея «лоббистских групп» на соответствующих уровнях принятия решений, арабы якобы сами лишили себя возможностей полноправного участия в дележе «городского пирога». На самом же деле с первых шагов вторжения в Восточный Иерусалим «объединительная» политика израильских властей носила дискриминационный, агрессивный характер в отношении арабского населения. Выражавшиеся в тех или иных формах требования палестинцев о соблюдении их прав на Аль-Кудс и весь Харам аш-Шариф безоговорочно считались враждебными израильским интересам. Двойной стандарт, основанный на этнических критериях, проявлялся во всем — от установления новых муниципальных границ до ассигнований на коммунальные нужды восточной части города.

Новые границы города, обсуждавшиеся в силу их особого государственного значения на правительственном уровне сразу же после принятия решения об аннексии Восточного Иерусалима в 1967 г., должны были, во-первых, снизить уязвимость города в случае возможных военных столкновений с арабами и, во-вторых, обеспечить приращение новых земель для строительства еврейских кварталов. За короткий период территория города, включая торговые и жилые районы в Старом городе и вокруг него, была расширена с 38 до 108 кв. км за счет включения в городскую черту близлежащих арабских деревень Западного берега. Новая городская граница проводилась таким образом, чтобы захватить как можно больше земли, не создавая при этом концентрации палестинского населения. Из 28 арабских деревень лишь небольшая часть вошла в городскую черту полностью вместе с их жителями; у остальных отрезались сельскохозяйственные угодья и участки для перспективной застройки, а населенное ядро оставалось за пределами города.[370]

На «присоединенных» таким образом землях незамедлительно началось осуществление плана создания «пояса безопасности» — по дуге с севера на юг Восточный Иерусалим за несколько лет оказался в кольце новостроек, заселявшихся евреями. Как уже не раз случалось в иерусалимской истории, строительные проекты завоевателей имели вполне определенную политическую направленность. Построенные районы — Френч Хилл, Рамат Эшкол, Рамот, Восточный Тальпиот, Неве Яков, Гило — стали не только новыми географическими фактами иерусалимской действительности, но и эффективным средством разрушения сложившейся среды обитания арабов и закрепления евреев на отвоеванных землях. Кроме того, «пояс безопасности» отделил Восточный Иерусалим от остального Западного берега. Таким образом, городское строительство воплощало политическую задачу израильского руководства: отрезать «суверенную израильскую территорию» Восточного Иерусалима от так называемых контролируемых территорий Западного берега, находящихся под управлением израильской военной администрации.

В то же время, с начала 70-х годов правительство Израиля через специальный комитет по Иерусалиму обеспечивало соблюдение строгой квоты на строительство жилья для палестинцев. Из всего объема строительных работ в городе только 5 % приходилось на арабский Иерусалим.[371] Еврейские кварталы застраивались современнейшими жилыми домами, гостиничными и торговыми комплексами, а в арабском районе Сильван, в долине под южной стеной Старого города, палестинцы еще в 90-х годах XX в. ютились в древних пещерах-могильниках, приспосабливая их под свое жилье. На фоне бурно развивающегося города убогость арабских жилищ выглядела чудовищным анахронизмом. Но удивляться этому не приходится. Ведь в начале 90-х годов на развитие восточных кварталов предусматривалось менее 6 % муниципального бюджета, а муниципальные затраты на душу населения в арабском секторе составляли всего 150 долларов, тогда как в еврейском они доходили до 900 долларов.[372] Т. Коллек, бывший мэр Иерусалима, вспоминая об обсуждении вопросов Восточного Иерусалима с высшими правительственными чиновниками, пишет, что их совершенно не интересовали проблемы арабов и возможности их решения. «Их интересовало лишь одно: что еще можно арабам не додать».[373]

За счет перекройки муниципальных границ, интенсивного строительства еврейских кварталов на бывших арабских землях и намеренного сдерживания развития арабских жилых районов власти стремились свести долю палестинских жителей Иерусалима примерно до 22 %. В настоящее время из 600 тыс. жителей Иерусалима палестинцы составляют менее одной трети. В Восточном Иерусалиме, где до 1967 г. не проживало ни одного еврея, численность еврейского населения также постоянно растет (по данным израильского правительства, евреи составляют в Восточном Иерусалиме большинство — примерно 160 тыс. по сравнению со 150 тыс. палестинцев[374]).

На протяжении последних десятилетий вокруг Иерусалима ускоренными темпами создавался второй пояс поселений на землях Западного берега. В одном из своих интервью в 1979 г. А. Шарон, бывший тогда министром сельского хозяйства в правительстве М. Бегина, заявлял, что «через 20–30 лет еврейское население Иерусалима вместе с населением городов-спутников и поселений… достигнет одного миллиона и будет размещено вокруг Восточного Иерусалима».[375] Действительно, к 90-м годам на территориях Западного берега были созданы такие гигантские районы, как Маале Адумим, Гиват Зеев, Эфрат и менее значительные поселения. Особенно выделяется огромный Маале Адумим, расположенный на вершине большого холма, на дороге из Иерусалима в Иерихон и весьма напоминающий хорошо укрепленную крепость. Соединенные дорогами с центральной частью Иерусалима поселения, как щупальцы гигантского спрута, подминают все новые арабские земли. Тем не менее, «ударные планы» вытеснения арабов из района Восточного Иерусалима полностью осуществить не удалось.

Палестинцы, практически лишенные возможности строить в самом Иерусалиме, создавали собственные города-спутники, связанные с арабской частью города. Вокруг Восточного Иерусалима разрастался огромный городской массив, из которого только одна пятая входит в муниципальные границы города (включая аннексированные в 1967 г. территории). К 1995 г. в этом громадном районе проживало около миллиона человек.[376] Однако вопреки высказанным в конце 70-х годов пророчествам А. Шарона, почти половину его населения составляют все же арабы.

Для того чтобы преодолеть создающуюся невыгодную для евреев демографическую ситуацию в районе Иерусалима, летом 1998 г. специальная израильская межведомственная комиссия по Иерусалиму завершила разработку перспективного плана создания «Большого Иерусалима». Он предусматривает значительное расширение границ города за счет близлежащих еврейских поселений на Западном берегу и создание относительно самостоятельной «районной» администрации или мэрии «столичного округа», которая будет подчинена мэру Иерусалима и израильскому правительству. На эти территории предполагается распространить израильский суверенитет, чтобы в дальнейшем исключить их из числа районов Западного берега, по которым могут вестись переговоры о передаче их Палестинской автономии для включения в будущее государство.

Израильское руководство независимо от партийной принадлежности твердо стоит на том, что именно демографическая реальность будет диктовать политическое решение не только по Иерусалиму, но и по всем другим территориальным вопросам. Именно поэтому на протяжении семи лет прямых палестино-израильских переговоров (1993–2000 гг.), начало которым было положено подписанием соглашений в Осло, «освоение» израильтянами земель, оккупированных в 1967 г., осуществлялось ускоренными темпами. С начала 90-х годов число израильских поселенцев удвоилось.

Территориальная и демографическая политика наряду с «объединительным законодательством» утверждали израильский контроль над обеими частями Иерусалима. С 1967 г. в Израиле установился чуть ли не общенациональный консенсус относительно Иерусалима как «объединенного города», являющегося «вечной и неделимой столицей Израиля». В плане установления Палестинской автономии на части Западного берега, официально выдвинутом израильским министром иностранных дел И. Аллоном в октябре 1976 г., Восточный Иерусалим даже не упоминался, что подразумевало незыблемость его сохранения под израильским контролем. На протяжении четверти века израильская позиция по вопросу Иерусалима оставалась жесткой и бескомпромиссной: никаких переговоров относительно его статуса израильские лидеры вести не собирались,[377] территориальная принадлежность Восточного Иерусалима Западному берегу категорически отрицалась; политическое единство восточно-иерусалимских арабов с палестинцами на оккупированных территориях не признавалось. Время работало на израильтян, так как позволяло, несмотря на протесты мировой общественности, арабских стран и палестинцев, создавать в Иерусалиме совершенно новую реальность.

Свою роль в изменении иерусалимских реалий в конце XX в. сыграла и политика США. В официальной позиции, излагавшейся с конца 60-х годов американскими представителями в ООН, было зафиксировано, что «часть Иерусалима, перешедшая по контроль Израиля в период июньской войны 1967 г., …рассматривается как оккупированная территория…». Меры, предпринятые Израилем 28 июня 1967 г., считались временными, не предопределяющими окончательного и постоянного статуса Иерусалима.[378] В дальнейшем американцы не раз выступали с подобными жесткими заявлениями, но под прикрытием этой «словесной гимнастики» вашингтонские политики не оказывали практически никакого воздействия на Израиль в целях прекращения массового строительства в Восточном Иерусалиме. С середины 90-х годов, когда вопрос об экспроприации земель для еврейских поселений в Восточном Иерусалиме не раз рассматривался в Совете Безопасности ООН, Соединенные Штаты, пользуясь своим правом вето, блокировали принятие резолюций с осуждением действий Израиля.

В палестинской среде, где после 1967 г. отсутствовал общепризнанный политический лидер, наблюдалась раздробленность общества, несовместимость взглядов на национальную проблему умеренных деятелей с Западного берега и радикальных активистов формировавшегося Палестинского движения сопротивления. Не было и единого подхода к иерусалимской проблеме как части более широкого вопроса палестинской государственности. Одно из наиболее ранних заявлений по этому вопросу (декабрь 1968 г.) принадлежит адвокату из Рамаллы Азизу Шихаде, до 1967 г. представлявшему круги, оппозиционные иорданскому режиму: базой для палестинского государства должен стать модифицированный план раздела Палестины, принятый ООН в 1947 г.; столицей этого государства будет Восточный Иерусалим.[379] Таким образом, представитель палестинских националистов впервые открыто говорил о возможности согласия с разделом Палестины и сохранения за палестинцами лишь части Иерусалима. Однако сторонники этой точки зрения не смогли утвердить себя в качестве реальной силы, противостоящей израильской оккупации.

Эту роль в конечном итоге взяла на себя ООП. Организация была признана в ООН представителем палестинского народа в соответствии с резолюцией 3236 Генеральной Ассамблеи ООН от 17 ноября 1974 г. На этой же сессии были признаны права палестинцев на «национальную независимость и суверенитет». После войны 1967 г. в руководстве и структуре организации произошли серьезные изменения. Египетский ставленник А. Шукейри был отстранен с поста лидера и его место занял Я. Арафат.

В официальных документах ООП на протяжении двух десятилетий после «шестидневной войны» Иерусалим как отдельная проблема не упоминался. В Палестинской национальной хартии, утвержденной Палестинским национальным Советом в 1968 г., говорилось только о Палестине в границах, существовавших во времена британского мандата, и вся страна объявлялась неделимой территориальной целостностью, которая должна принадлежать палестинскому народу. Главной национальной задачей провозглашалась «борьба против сионисткой и империалистической агрессии и ликвидация их последствий».[380] Все свои надежды палестинцы в тот период возлагали исключительно на вооруженную борьбу, которая опиралась бы на полную поддержку арабских стран. Возможность переговоров и компромиссных договоренностей с Израилем даже не рассматривалась. Серьезной ошибкой ООП на начальных этапах ее существования было и то, что она отвергала любые контакты с иерусалимскими и другими палестинскими деятелями с Западного берега, зачисляя их без разбора в разряд либо коллаборационистов, либо ярых приверженцев иорданского режима.

Вместе с тем, руководство «Фатха», ведущей боевой группы в ООП, предприняло сразу по окончании войны серьезные попытки создать собственную сеть подпольных ячеек на Западном берегу и в Восточном Иерусалиме при опоре на своих уже проверенных местных сторонников. Как известно из собственных воспоминаний Я. Арафата, во второй половине 1967 г., пользуясь еще не отлаженной израильтянами системой пограничного контроля, он пробрался секретно на Западный берег и провел там около четырех месяцев, устанавливая связи с националистами и вербуя среди них боевиков для будущих диверсионных акций. Ему не раз приходилось останавливаться у родственников и друзей в Восточном Иерусалиме, где, по свидетельству очевидцев, он не упускал случая помолиться в Аль-Аксе. Неоднократно Я. Арафат оказывался на грани ареста израильскими спецслужбами, но каждый раз спасался, по его словам, благодаря своему «природному чувству предвидения опасности».[381] Несмотря на все усилия, создававшаяся тогда подпольная сеть оказалась слабой, фрагментарной, а, главное, из-за своей суперсекретности оторванной от широких масс. Она была быстро разгромлена израильтянами. Для проведения диверсий ООП забрасывала своих боевиков на оккупированные территории из Иордании.

Противоречия между группировками, входящими в ООП, отсутствие реальной поддержки национальных требований палестинского народа со стороны арабских стран, а также и на уровне всего международного сообщества привели к росту в ее рядах экстремистских тенденций. Толчком к распространению экстремизма послужил и разгром палестинских боевых отрядов в Иордании в сентябре 1970 г., где они пытались создать параллельную власть. Иорданская столица Амман была объявлена «Ханоем палестинской революции», что, естественно, заставило короля Хусейна принять самые решительные меры против «революционеров».

На рубеже 70-х годов для некоторых наиболее радикально настроенных молодых палестинцев террор становится главным орудием борьбы. В это время террористическую деятельность на международной арене развернула глубоко законспирированная организация «Черный сентябрь» (названная в память о борьбе с иорданской армией в сентябре 1970 г.), которая формально не была связана с ООП, но получала широкую поддержку от ряда ее лидеров. Члены «Черного сентября» приобретшего известность своими жестокими акциями не только против израильтян, но и против иорданцев, американцев, граждан Западной Европы, исходили в своей деятельности из убежденности в прямой причастности западного мира, да и арабов к трагедии палестинского народа. Территория Израиля была превращена террористами в главную арену действий, хотя после изгнания из Иордании палестинским диверсантам стало труднее проникать на Западный берег.

Прошло чуть больше года после «объединения» Иерусалима, как его жители вновь оказались в ситуации времен английского мандата, когда в любом публичном месте, будь то кинотеатр, рынок, библиотека или просто городская площадь, их могла ожидать дьявольская ловушка террористов. На протяжении ряда лет после «шестидневной войны» арабы довольно свободно посещали западную часть города, поэтому среди имен погибших в терактах в конце 60-х — в 70-е годы не только еврейские, но и не мало арабских имен.

После «октябрьской войны» 1973 г. в ООП постепенно начинает формироваться позиция умеренного меньшинства, склонявшегося к варианту установления палестинского контроля над частью освобожденной от израильской оккупации территории Палестины в качестве промежуточной ступени на пути к полному освобождению. Соответственно, признавалась возможность достижения этой цели политическими средствами. Однако большинству палестинских лидеров еще предстояло пройти долгий путь осознания бесперспективности ставки исключительно на силовые методы борьбы, пережить катастрофу ливанской войны, тяготы «тунисского изгнания», чтобы убедиться в необходимости поисков путей налаживания диалога с израильским правительством, в том числе и по иерусалимской проблеме.

Потеря контроля над Иерусалимом впервые за несколько столетий не могла не всколыхнуть арабский и мусульманский мир. Хотя израильское правительство передало Харам аш-Шариф под административное управление иерусалимского Вакфа и запретило евреям совершать какие-либо религиозные службы на Храмовой горе, провокационные вылазки религиозных фанатиков-иудеев, не признававших за мусульманами прав на священную гору, не прекращались. Реакция мусульманского общества на них была крайне обостренной и сопровождалась намеренно нагнетаемыми исламскими идеологами антиизраильскими кампаниями. Даже случайные события, не имевшие прямой связи с арабо-израильской конфронтацией, но ставившие под угрозу безопасность исламских святынь, становились поводом для резких обвинений евреев.

В 1969 г. 28-летний турист из Австралии Денис Рохан, принадлежавший к христианской фундаменталистской секте «Церковь Бога», совершил поджог в мечети Аль-Акса. На суде выяснилось, что он, будучи психически неуравновешенным человеком, вообразил себя разрушителем одного из «храмов Сатаны», чтобы приблизить второе пришествие Христа. Безусловно, Израиль как страна, оккупировавшая Старый город, нес прямую ответственность за безопасность находившихся в нем религиозных святынь. Однако прямая причастность израильских властей к этому инциденту, на чем усиленно настаивал арабский мир, практически исключалась. В дальнейшем израильтянами были приняты меры для усиления безопасности Харам аш-Шариф и оказано содействие при восстановлении пострадавшей мечети.

Поджог Аль-Аксы стал поводом для формальной консолидации исламского мира на платформе борьбы за освобождение исламских святынь. Отечественный востоковед А. В. Кудрявцев отмечал, что «иерусалимский вопрос, превратившийся в один из главных аспектов ближневосточного конфликта, послужил своего рода катализатором активизации движения мусульманской солидарности».[382] В сентябре 1969 г. в Рабате состоялось первое совещание глав государств и правительств 24 мусульманских стран, заложившее основы для создания общеисламской организации. В 1972 г. была официально учреждена Организация Исламской конференции (в настоящее время в ОИК входит 56 государств). «До освобождения Иерусалима», как записано в уставе ОИК, ее штаб-квартира расположилась в Джидде. Внутри организации создан специальный комитет по Иерусалиму.

Поддерживая в целом требования международного сообщества о прекращении израильской оккупации арабских земель, объявив палестинскую проблему сердцевиной ближневосточного конфликта, а иерусалимский вопрос «сутью» палестинской проблемы, арабский мир все же не был единым в отношении будущей судьбы Иерусалима. Два главных претендента на роль хранителей исламских святынь — Саудовская Аравия и Иордания — занимали различные позиции по этому вопросу. Король Хусейн как представитель династии, претендующей на генеалогическую связь с пророком Мухаммедом, считал своим предназначением сохранять и утверждать арабский характер Иерусалима. В его плане иордано-палестинской федерации, выдвинутом в марте 1972 г., Иерусалиму отводилась роль административного центра палестинской части этого государственного образования. В свою очередь династия Саудидов, выступившая инициатором консолидации мусульманского мира в борьбе за освобождение Аль-Аксы, негативно относилась к идее возвращения Святого города под иорданский суверенитет.

На протяжении трех десятилетий позиция исламских государств трансформировалась от требования возвращения арабского суверенитета над Иерусалимом без уточнения носителя этого суверенитета (Лахорская декларация 1974 г.) до заявления 9-го совещания глав государств и правительств стран—членов ОИК в 2000 г. в Дохе (Катар) о том, что палестинский суверенитет должен быть установлен над восточной частью города в качестве столицы независимого Палестинского государства.

В более ранних арабских инициативах: в выдвинутом в августе 1981 г. «плане Фахда» (ныне короля Саудовской Аравии), а затем в Фесской инициативе (сентябрь 1982 г.) — согласованной общеарабской схеме урегулирования, повторявшей основные положения «плана Фахда», не случайно использовалось название Аль-Кудс, когда речь шла о столице будущего палестинского государственного образования. С одной стороны, в палестинской трактовке название Аль-Кудс могло быть отнесено как к Восточному Иерусалиму, так и ко всему городу в целом. С другой стороны, в арабских схемах урегулирования начала 80-х годов уже признавалось право Израиля на существование в границах 1967 г., включая и Западный Иерусалим.

Серьезный диссонанс в арабский мир внесла поездка египетского президента А. Садата в Иерусалим в ноябре 1977 г. Впервые лидер крупнейшей арабской страны, нарушив арабскую солидарность и, бросив вызов всему мусульманскому миру, посетил Израиль, которому на протяжении тридцати лет арабы грозили уничтожением и напрочь отвергали возможность любых контактов с ним. А. Садат до сих пор остается единственным арабским политическим деятелем, осмелившимся выступить в кнессете и совершить молитву в мечети Аль-Акса в окружении двух тысяч палестинских арабов, которые приветствовали его как миротворца. С этого незаурядного шага начался путь А. Садата к гибели: мусульманский мир и, прежде всего, экстремистские исламские группировки расценивали и этот визит, и всю его последующую деятельность по установлению сепаратного мира с Израилем как предательство интересов ислама. В октябре 1981 г. во время военного парада в Каире А. Садат был убит боевиками из фундаменталистской организации «Джихад».

Арабские страны с той или иной степенью критичности реагировали на мирные переговоры между Египтом и Израилем. Но кэмп-дэвидская формула переговоров по Палестинской автономии, в которых сами палестинцы не участвовали, и игнорирование вопроса о статусе Иерусалима объединили всех — от саудовской монархии до стран с радикальными режимами, входившими во «Фронт стойкости и противодействия», в резком осуждении египетского курса.

Между тем, в ходе кэмп-дэвидских переговоров фактически впервые после 1967 г. Израиль признал, что основой для мирного урегулирования с его соседями является резолюция 242 СБ ООН. Кроме того, в подписанном Израилем соглашении («Рамки для мира на Ближнем Востоке») содержалось признание законных прав палестинского народа и его справедливых требований. И наконец в первый раз с арабской стороны была предпринята попытка поставить перед Израилем вопрос об Иерусалиме как части политического урегулирования арабо-израильского конфликта. Египетский президент обозначил свою позицию по Иерусалиму в специальном послании на имя американского президента Д. Картера от 17 сентября 1978 г.: Восточный Иерусалим является неотъемлемой частью Западного берега; он должен отойти под арабский суверенитет; живущие в арабском Иерусалиме палестинцы составляют часть палестинского народа на Западном берегу и должны пользоваться своими законными национальными правами (имелось, правда, в виду только предоставление жителям Восточного Иерусалима права голоса на выборах в органы палестинского самоуправления). Наконец, в письме Садата указывалось, что город должен оставаться неразделенным, а для этого предлагалось создать объединенный муниципальный совет при равном участии в нем арабов и евреев.[383] Таким образом, арабская страна официально признавала за Израилем права на часть Иерусалима, выдвигая при этом требование признать права палестинцев на его арабскую часть.

Однако по Иерусалиму израильтяне не собирались идти ни на какие компромиссы. В письме на имя американского президента, параллельном египетскому посланию, премьер-министр М. Бегин заявлял, что «Иерусалим является единым, неделимым городом, столицей Государства Израиль».[384] В последний день переговоров А. Садат передал через американцев израильтянам требование об установлении арабского флага над мечетями на Храмовой горе. М. Бегин категорически отверг это предложение. Американцы поинтересовались, нельзя ли найти в Иерусалиме какое-то другое место для флага, на что М. Даян саркастически отпарировал: «А кнессет им не подойдет?».[385] Во избежание срыва кэмп-дэвидских переговоров иерусалимская проблема была отложена в «долгий ящик», тем более что и решать ее без палестинского участия было практически невозможно.

Непосредственной реакцией Израиля на обозначившуюся в ходе кэмп-дэвидских переговоров тенденцию включить статус Иерусалима в круг обсуждаемых вопросов ближневосточного урегулирования явился так называемый «Основной закон «об Иерусалиме, принятый кнессетом 30 июля 1980 г. Он формально закреплял аннексию Восточного Иерусалима, провозгласив «весь объединенный Иерусалим» столицей Израиля.[386] В пику арабским притязаниям М. Бегин даже собирался перенести канцелярию премьер-министра в Восточный Иерусалим, но сами же израильтяне сочли эту идею нецелесообразной как по причине трудностей обеспечения безопасности, так и из-за удаленности от других правительственных учреждений в Западном Иерусалиме.

Реакция международного сообщества на фактическую аннексию Восточного Иерусалима была, пожалуй, не менее резкой, чем возмущение в связи с захватом израильтянами Старого города в ходе «шестидневной войны» 1967 г. ОИК впервые в своей истории приняла в январе 1981 г. резолюцию об объявлении Израилю джихада. Правда, осуществлять «священную войну» предполагалось не военными, а экономическими средствами, используя все ресурсы арабских стран для подрыва экономики Израиля, пресечения поступающей ему извне финансовой и военной помощи.[387]

В резолюции 478 от 20 августа 1980 г. Совет Безопасности постановил «не признавать «Основной закон» и такие другие действия Израиля, которые как результат этого закона направлены на изменение характера и статуса Иерусалима».[388] В ней также говорилось, что принятие «Основного закона» является нарушением международного права, еще раз подчеркивалось, что действия Израиля противоречат Женевской конвенции 1949 г. о защите гражданского населения в ходе войны. По требованию ООН 12 латиноамериканских стран и Нидерланды, дипломатические миссии которых после 1967 г. располагались в Иерусалиме, перевели их в Тель-Авив.

Фактически в 1980 г. Совет Безопасности повторил уже сложившуюся в предыдущий десятилетний период позицию международного сообщества по Иерусалиму, которая основывалась на одном из базовых ооновских документов по ближневосточному конфликту — резолюции 242 СБ от 22 ноября 1967 г. Ее главной содержательной частью является требование о выводе израильских войск с территорий, оккупированных во время «июньской войны» 1967 г., что в соответствии с толкованием ООН включает и территорию Восточного Иерусалима. На 5-й чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН, созванной сразу же после «июньской войны», была принята резолюция 2253 от 4 июля 1967 г., согласно которой любые действия Израиля, ведущие к изменению статуса Иерусалима, объявлялись недействительными.

Кроме того, в своей резолюции 237 от 14 июня 1967 г. Совет Безопасности определил, что к ситуации на всех оккупированных в 1967 г. территориях, включая Восточный Иерусалим, применимы статьи 4-й Женевской конвенции о защите гражданского населения во время войны (1949 г.), участником которой является и Израиль. В частности, ее статья 47 воспрещает аннексию территории оккупирующей державой, а статья 49 — перемещение населения этой державы на оккупированную территорию.

За последние тридцать с лишним лет ООН и ее специализированные учреждения приняли немало резолюций и постановлений по Иерусалиму, этот вопрос неоднократно рассматривался на специальных заседаниях Генеральной Ассамблеи и Совета Безопасности. Созданный в 1975 г. в ООН Комитет по осуществлению неотъемлемых прав палестинского народа с первых шагов своей деятельности занялся и иерусалимской проблемой, в частности, нарушениями прав палестинцев в связи со строительством израильских поселений в Иерусалиме и прилегающих к нему районах. В 1979 г. Совет Безопасности в соответствии со своей резолюцией 446 учредил специальную Комиссию «для рассмотрения положения, связанного с поселениями на арабских территориях, оккупированных с 1967 г., в том числе в Иерусалиме». Израильское правительство отказалось сотрудничать с ней, и члены Комиссии даже не были допущены на территорию Израиля.

Несмотря на обилие резолюций после 1967 г., ООН не могла предложить какого-либо определенного решения по иерусалимской проблеме. Даже само требование о восстановлении статуса Иерусалима, которое содержалось во многих документах Генеральной Ассамблеи и Совета Безопасности, фактически было лишено какого-либо юридического смысла. Под понятием «статус Иерусалима» в них подразумевался «единственно тот статус, который был установлен в главной резолюции Генеральной Ассамблеи по разделу Палестины, то есть corpus separatum под международным управлением».[389] Таким образом, международное сообщество требовало возвращения городу статуса, которого он никогда не имел в реальности. Организация, которая в 1948–1949 гг. до мельчайших деталей разработала Статут Иерусалима как особой территориальной единицы, теперь не стремилась вдаваться в подробности этого сложного вопроса, связывая решение проблемы Иерусалима с урегулированием арабо-израильского конфликта и переговорами между его непосредственными участниками.

Во многих международных документах того времени вопрос об Иерусалиме рассматривался схематично, в общих чертах. Это характерно, в частности, для программного Венецианского заявления ЕЭС по Ближнему Востоку от 14 июня 1980 г., в котором говорилось: «Страны ЕЭС признают особое значение той роли, которую играет вопрос об Иерусалиме для всех заинтересованных сторон. Страны ЕЭС подчеркивают, что они не согласятся ни с какими односторонними инициативами, призванными изменить статус Иерусалима, и что любое соглашение о статусе этого города должно гарантировать свободный доступ к святым местам для всех».[390] Налицо забота в первую очередь о святых (читай христианских) местах.

Показательно, что даже Советский Союз, выступавший в 70—80-е годы самым последовательным и активным сторонником ООП и ее «спонсором» в политическом, материальном и военном планах, долгое время уклонялся от конкретизации иерусалимского вопроса. В заявлении Л. И. Брежнева по ближневосточному урегулированию (раздел выступления на XXIV съезде КПСС, февраль 1981 г.), получившем на Западе название «план Брежнева», предусмотрительно было исключено упоминание об Иерусалиме.[391] В одном из последних выступлений Л. И. Брежнева (сентябрь 1982 г.) по поводу Ближнего Востока было все же сказано, что восточная часть Иерусалима должна войти в Палестинское государство и необходимо обеспечить доступ верующих к местам трех религий.[392] Если государства Запада избегали детализации иерусалимского вопроса из-за его сложности и деликатности, то в Москве предпочитали не затрагивать этой темы, пока арабы сами не выработают конкретную формулировку на этот счет. Будет ли она взаимоприемлемой, устраивающей израильскую сторону — это советских лидеров волновало меньше всего. Советский подход к иерусалимскому вопросу вполне соответствовал тогдашней политической установке по Ближнему Востоку — воздерживаться от любых инициатив, которые могли бы вызвать раздражение у палестинцев и других арабских друзей СССР и подтолкнуть их к поиску взаимопонимания с американцами.



* * *

Среди главных причин палестинского восстания — интифады, начавшейся в декабре 1987 г. на оккупированных территориях, была и целенаправленная израильская политика вытеснения арабов из Иерусалима, ставившая своей задачей территориальную, политическую и культурную аннексию Святого города. В первые же месяцы восстания восточные иерусалимцы присоединились к всеобщей забастовке, объявленной палестинскими лидерами Западного берега и практически парализовавшей всю деловую активность на оккупированных территориях. Избранная руководством интифады тактика блокады израильских товаров и приостановки торговой деятельности, различные формы гражданского неповиновения (отказ от уплаты налогов, от службы в израильских учреждениях) неизменно поддерживались палестинцами Восточного Иерусалима.

Восточный Иерусалим стал ареной многочисленных столкновений между израильской полицией и палестинскими демонстрантами. Палестинцы блокировали дороги и забрасывали израильских солдат и полицейских камнями. В свою очередь израильтяне применяли в городе такие военно-полицейские методы подавления восстания, которых Иерусалим не помнил уже давно. Страх быстро подорвал едва сложившиеся повседневные связи между двумя национальными сообществами. Израильтяне, посещавшие ранее арабские рынки, магазины, рестораны, особенно по субботам, когда в Западном Иерусалиме из-за строгого соблюдения там Шаббата прекращается всякая торгово-увеселительная жизнь, стали избегать арабских кварталов, напуганные нападениями арабских экстремистов, широко прибегавших к различным актам насилия, вплоть до убийств. Палестинцы Восточного Иерусалима, испытывавшие, с одной стороны, давление радикальных арабских группировок, а с другой — запуганные и озлобленные широкомасштабными репрессиями израильской армии и полиции, прерывали личные и деловые контакты с евреями.

Интифада быстро разрушила миф о «добрососедстве» двух народов в Иерусалиме и показала, что палестинцы так и не смирились со своим положением «второсортных» горожан, в которое их поставила израильская оккупация. В самом начале интифады шоком для израильтян стали акты насилия и вандализма со стороны палестинцев в районе Восточный Тальпиот. Протестующая молодежь из расположенной по соседству арабской деревни Сур-Бахир, забрасывала камнями дома и поджигала автомобили проживавших там израильтян. Глубоко затаенная взаимная враждебность продолжала жить в душах людей и готова была выплеснуться наружу при любом обострении обстановки. Неудивительно, что в дальнейшем, когда во время войны в Персидском заливе зимой 1991 г. иракские ракеты пролетали над Иерусалимом в сторону Тель-Авива, палестинцы в Старом городе открыто выражали свое ликование на крышах домов, а жители еврейского квартала с горечью наблюдали за своими соседями.

Именно первая палестинская интифада отчетливо доказала, что Иерусалим остается разделенным городом, что его населяют два совершенно разных народа с различными религиями, образом жизни и политической ориентацией. Израильская пресса писала тогда, что палестинцам удалось «разъединить Иерусалим». Исследователи и журналисты, анализировавшие события этого периода, отмечали: «Израильская иллюзия создания Большого Иерусалима и вновь объединенного города для двух народов рассеялась в течение первых двух лет интифады».[393]

Палестинское восстание дало возможность ООП проявить себя в качестве общенационального лидера, способного организовать палестинцев на борьбу за реализацию их неотъемлемых прав. Интифада вспыхнула стихийно, но ООП сумела быстро возглавить ее и стала направлять деятельность Объединенного национального руководства восстанием на Западном берегу и в Газе. Она была признана единственным выразителем палестинских интересов также и политическими деятелями Восточного Иерусалима.

Иерусалимским арабам принадлежит особое место в палестинском национальном движении. В целом более образованные, чем остальная часть палестинского населения, зачастую принадлежащие к самым влиятельным и обеспеченным семейным кланам в Палестине или состоящие с ними в родстве, они всегда отличались достаточно высоким уровнем политического самосознания. Уже в самом начале интифады, в январе 1988 г., в Иерусалиме по инициативе главного редактора восточно-иерусалимской газеты «аль-Фаджр» Ханна Синьора ряд популярных палестинских общественных деятелей подписали Программу 14-ти пунктов, направленную главным образом против репрессивных действий израильской армии на оккупированных территориях. Этот документ был передан американской администрации с требованием обеспечить международную поддержку для нормализации ситуации в оккупированных районах. В то же время, Х. Синьора подчеркивал в своих заявлениях, что только ООП может представлять палестинский народ на «больших переговорах» по урегулированию палестино-израильского конфликта[394]

Потомственным жителем Иерусалима являлся и Фейсал Хусейни, ставший особенно заметной фигурой в 90-е годы, когда развернулся палестино-израильский мирный процесс. Он никогда не был столь популярен среди палестинцев, как Я. Арафат. Однако его вклад в борьбу за утверждение национальных прав, его деятельность в качестве неформального представителя ООП в Восточном Иерусалиме, а затем представителя Палестинской автономии по вопросам Иерусалима снискали ему широкую международную известность. После его кончины в мае 2001 г. некоторые обозреватели высказывали мнение, что палестинский народ утратил своего возможного будущего лидера.

Авторитет Ф. Хусейни основывался не только на его личных качествах, но и на традиционном для палестинского общества уважении к старинным семейным кланам Иерусалима. Его дед Муса Касем аль-Хусейни был одним из первых лидеров палестинского национального движения в 20-х — начале 30-х годов, а отец Абдель Кадер аль-Хусейни — один из известнейших национальных героев палестинского народа — возглавлял палестинские вооруженные отряды во время арабского восстания в 1937–1939 гг. и погиб в апреле 1948 г. в битве за Иерусалим, развернувшейся между палестинцами и евреями. Биография и судьба самого Фейсала Хусейни в значительной степени отражают тот сложный эволюционный путь, который прошли многие палестинские национальные деятели — от активиста партизанских формирований «Фатха», ведших вооруженную борьбу против Израиля, до крупного политика, осуждающего террористические методы палестинских экстремистов и выступающего за создание Палестинского государства, которому предстоит существовать в мире с Израилем.

Ф. Хусейни обосновался в Восточном Иерусалиме после «июньской войны» 1967 г. и, несмотря на многочисленные трудности, чинившиеся израильскими властями в его личной жизни и деятельности, несмотря на многомесячные аресты, которым он не раз подвергался, до конца своих дней оставался преданным городу своих предков. Созданный им в Восточном Иерусалиме Центр арабских исследований стал настоящим архивом палестинской истории, хранилищем национальной памяти народа. В то же время, владея языком иврит, Ф. Хусейни играл важную роль в разъяснении палестинской позиции израильской общественности, особенно в период, когда начался мирный процесс.

Недаром именно Ф. Хусейни стал первым партнером близких к Партии труда представителей израильской интеллигенции, в начале 90-х годов вступивших с ним в негласный диалог для поисков путей выхода из израильско-палестинской конфронтации. По мере развития этих контактов во встречах начал принимать участие и Шимон Перес, в скором времени ставший вместе с И. Рабином главным архитектором палестино-израильского мирного процесса. После прихода к власти в июле 1992 г. его партнеров по тайным контактам Ф. Хусейни оказался первым восточно-иерусалимским арабом, принимавшим участие в официальных израильско-палестинских переговорах в Вашингтоне, начавшихся после Мадридской конференции. Многолетнее намеренное игнорирование израильтянами права арабов — жителей Восточного Иерусалима на участие в политической жизни всего палестинского народа и в решении национальных проблем было фактически преодолено.

Однако до этого обеим сторонам предстояло еще пройти долгий и трудный путь. Палестинская интифада далеко не сразу и не вдруг заставила всех участников ближневосточного конфликта задуматься о необходимости поисков выхода из тупиковой ситуации. Тем не менее, именно она придала ускорение политическим процессам, подталкивавшим палестинское национальное руководство и израильских политиков навстречу друг другу.

Укрепление роли ООП как общенационального лидера в ходе интифады, расширение ее международного признания способствовали консолидации позиций арафатовского крыла в руководстве организации. 19-я сессия Палестинского национального Совета, состоявшаяся в ноябре 1988 г. в Алжире, объявила о провозглашении государства Палестина. Его территория, как явствовало из принятого на сессии Политического заявления, должна была охватывать Западный берег р. Иордан, сектор Газа и арабскую часть Иерусалима (Аль-Кудс).[395] Впервые ООП, преодолев левацкие, экстремистские тенденции, в официальном документе заявляла о создании арабского государства в Палестине не вместо, а наряду с Израилем. Одновременно ООП признала права всех участников ближневосточного конфликта, включая Израиль, на существование в мире и безопасности и выражала готовность принять участие в международной конференции по Ближнему Востоку, а значит, вести прямые переговоры с Израилем. Это было принципиально новым моментом в позиции палестинцев. Возвращение к вопросу об Иерусалиме в этих новых обстоятельствах подчеркивало его неизменную важность для национального самоопределения.

Тем не менее, в Израиле ООП по-прежнему считалась террористической организацией. Израильское руководство не воспринимало ее как политического партнера и пыталось найти ей альтернативу среди палестинцев для ведения переговоров. В выдвинутом в 1989 г. тогдашним премьер-министром И. Шамиром плане центральное место занимало предложение о проведении выборов специальных представителей палестинцев для участия в будущих мирных переговорах. Однако эта инициатива была отвергнута ООП как полностью неприемлемая, в том числе и из-за Иерусалима. Правительство Ликуда категорически воспротивилось участию в выборах арабских жителей Восточного Иерусалима, аргументируя это прежними доводами о безраздельной принадлежности всего Иерусалима государству Израиль.

В июне 1990 г. израильское правое правительство во главе с И. Шамиром приняло новый план расширения поселенческого строительства, в соответствии с которым в Восточном Иерусалиме, в частности, предполагалось построить дополнительно 18 тыс. единиц жилья для расселения 60 тыс. евреев. Американская администрация, выделяя израильскому правительству заем для нужд значительно возросшей в начале 90-х годов еврейской эмиграции из Советского Союза, потребовала тогда от Израиля отказаться от расселения вновь прибывших на оккупированных территориях, включая Восточный Иерусалим. Несмотря на это, тысячи евреев из России и бывших союзных республик получали жилье в новых иерусалимских районах, отстроенных на бывших арабских землях.[396]

Мало радужных перспектив для положения иерусалимских арабов сулила и смена мэра города, происшедшая в 1993 г.: на муниципальных выборах победу над весьма либеральным Т. Коллеком одержал принадлежащий к правой партии Ликуд Э. Ольмерт, получивший поддержку религиозных ортодоксов, неуклонно укреплявших свое влияние в Иерусалиме в последние годы. Не обремененный никакими «либеральными предрассудками» в отношении арабов, Ольмерт прямо заявил: «Я буду расширять Иерусалим на восток, а не на запад. Я смогу создать здесь на месте такие условия, которые навечно обеспечат сохранение единого города под контролем Израиля»[397]

Но, несмотря на жесткую позицию израильских «ястребов», несмотря на то что любое упоминание о правах палестинцев на Иерусалим встречалось в штыки израильской общественностью, с конца 80-х годов отдельные инициативные группы и эксперты в Израиле негласно уже размышляли над тем, как выбраться из «иерусалимского тупика». Активную роль в этом процессе играл Теди Коллек, бессменный мэр Иерусалима с 1965 г. по 1993 г.

Его деятельность на этом посту получила противоречивые оценки. Израильтяне считают Т. Коллека одним из самых выдающихся строителей «вечного города», ставя его в один ряд с царем Давидом, царем Соломоном, царем Иродом, султаном Сулейманом Великолепным, английским губернатором Р. Сторрсом. Действительно, он внес большой вклад в превращение Иерусалима (в основном его западной части) в благоустроенный, современный город с удобными улицами, красивой архитектурой, множеством музеев и парков.

Однако статистические данные говорят о том, что именно в период «либерального правления» Коллека вырабатывались те методы управления городом и модель его развития, которые ставили арабское население в положение дискриминируемого меньшинства, в том числе и в сфере строительства. Между 1967 г. и началом 90-х годов в Иерусалиме было построено почти 65 тыс. единиц жилья, из которых на палестинцев приходилось всего 8800. Арабы не имели возможности использовать 86 % земли в Восточном Иерусалиме, а все дома, построенные без специального разрешения правительства, безоговорочно сносились израильскими властями.[398]

Арабы не забыли и категорический отказ Т. Коллека в 1967 г. сохранить муниципалитет Восточного Иерусалима, и его активную роль в разрушении квартала Мограби в Старом городе после «шестидневной войны».

Т. Коллек принадлежит к поколению, создававшему государство Израиль (в мае 2001 г. ему исполнилось 90 лет). Он был соратником Д. Бен-Гуриона и по его настоянию впервые баллотировался на пост мэра Иерусалима в 1965 г. Почти тридцать лет своей жизни Коллек отдал строительству «объединенного Иерусалима — столицы государства под израильским суверенитетом» и никогда не сомневался в справедливости сохранения именно такого статуса города. В то же время, с годами он постепенно на собственном опыте убедился в контрпродуктивности жесткого курса на вытеснение арабского населения из города, в неэффективности правительственной политики бесконечного расширения Иерусалима за счет поселенческого строительства на землях Западного берега. А главное, Т. Коллек как человек либеральных настроений, считал, что арабам в Иерусалиме должна быть обеспечена достойная жизнь, что отношения с ними необходимо строить на принципах уважения и добрососедства. В 2001 г., уже давно покинув иерусалимскую мэрию, Т. Коллек с сожалением констатировал, что с 1967 г. взаимоотношения между евреями и арабами в Иерусалиме не улучшились, а может быть, и ухудшились. «Я думаю, что «шестидневная война» была большим бедствием, потому что она изменила нас внутренне — она сделала нас такими уверенными во всем, такими высокомерными… и самое плохое в том, что мы вели себя оскорбительно по отношению к арабам».[399] Сказанные в самый разгар «интифады Аль-Аксы» эти слова популярного и уважаемого в Израиле человека, не могут не заставить задуматься о глубинных истоках палестинского возмущения.

В качестве мэра города Т. Коллек предпринимал меры для улучшения положения арабского населения в социальной, экономической, культурной областях. Несмотря на то что Иерусалим традиционно считается оплотом правых сил, леволиберальному мэру в течение многих лет удавалось побеждать своих правонационалистических соперников на выборах, в том числе и благодаря поддержке избирателей-палестинцев.

Не удивительно поэтому, что Т. Коллек одним из первых израильских политических деятелей поставил вопрос о возможности предоставления арабскому сообществу в Иерусалиме определенной автономии в экономической, культурной и даже политической жизни, которая, с его точки зрения, никак не будет ущемлять израильский суверенитет.[400] Его идея функционального разделения власти между центральным муниципалитетом и местными органами самоуправления в кварталах с гомогенным арабским и еврейским населением, которую он пытался будучи мэром внедрять в жизнь, использовалась в ряде схем устройства Иерусалима, предлагавшихся израильскими и зарубежными экспертами в 80—90-х годах.

Помимо этого в израильских предложениях, большинство из которых по-прежнему не допускало утраты израильского контроля над всем Иерусалимом, появились варианты выделения Старого города со святыми местами в особую, экстерриториальную единицу под контролем трех соответствующих религиозных сообществ. Лишь очень немногие израильтяне осознавали бесперспективность любых планов по Иерусалиму, не признающих законности палестинских национальных прав на его восточную часть. Они предлагали решить проблему за счет расширения иерусалимских границ в восточном направлении и передачи приращенной таким образом территории под арабский суверенитет, а весь Иерусалим (в том числе аннексированные в 1967 г. территории) оставить под суверенитетом Израиля. Таким образом, хотя официальная позиция правительства оставалась без изменений, былой незыблемый национальный консенсус относительно статуса Святого города как «единой и неделимой столицы» Израиля постепенно подвергался эрозии.

В то же время шел процесс кристаллизации палестинской позиции по Иерусалиму. Один из вариантов, предложенных известным палестинским исследователем, профессором Валидом Халиди в 1988 г., предусматривал закрепление за Западным Иерусалимом статуса столицы Израиля, а за Восточным Иерусалимом — столицы Палестины. Святые места в соответствии с этим планом приобретали экстерриториальный статус под управлением большого экуменического совета в составе представителей трех монотеистических религий. Особо оговаривалось обеспечение доступа евреев к их святым местам. Вопрос о взаимном обеспечении прав передвижения и жительства в обеих частях города предлагалось решить в процессе переговоров.[401]

В знак протеста против израильской оккупации палестинцы продолжали бойкотировать городские выборные органы власти, хотя израильское законодательство не препятствовало участию иерусалимских арабов в них. Но теперь палестинцы делали акцент на требовании возвращения им восточной части города. Характерно в этой связи разъяснение палестинской позиции, сделанное накануне муниципальных выборов 1989 г. Фейсалом Хусейни: «Я не могу смириться ни с чем, что бы отрезало Восточный Иерусалим от остальной Палестины… Если вы предлагаете мне послать шесть человек в муниципалитет, то это означает, что я являюсь частью Иерусалима, столицы Израиля, но не столицы Палестины. Возможно, мы теряем здесь много услуг (коммунальных. — Т. Н.). Но потерять услуги лучше, чем потерять столицу».[402] Среди палестинцев таким образом утверждалось представление о том, что Восточный Иерусалим может быть единственно возможной столицей Палестинского государства при сохранении западной части города в руках израильтян.


* * *

После того как в течение более чем двадцати лет израильтяне и палестинцы предъявляли взаимоисключающие претензии на Иерусалим, наметившиеся к началу 90-х годов сдвиги в позициях обеих сторон приоткрывали дверь для первых шагов навстречу друг другу. Сама возможность обсуждения вопроса об Иерусалиме могла быть реализована только в рамках израильско-палестинского диалога по всему кругу проблем конфликта. На этих страницах уместно поэтому напомнить о зарождении израильско-палестинского мирного процесса и основных этапах переговоров по иерусалимской проблеме в общем контексте израильско-палестинских отношений.

Важнейшей вехой в этом процессе стала созванная с огромным трудом США и СССР Мадридская мирная конференция по Ближнему Востоку (октябрь 1991 г.) — первый международный форум в истории ближневосточного конфликта, на котором израильтяне и палестинцы, официально не являвшиеся членами ООП (таково было непременное условие Израиля), участвовали в качестве партнеров по переговорам. Еще до открытия конференции было очевидно, что иерусалимская проблема остается одним из самых болезненных узлов и для тех, и для других. Израильтяне требовали не упоминать город в официальных приглашениях на конференцию и исключить участие восточных иерусалимцев в иордано-палестинской делегации. В свою очередь палестинцы предложили американцам подтвердить свою позицию о непризнании аннексии Иерусалима Израилем и о необходимости поисков решения этой проблемы путем переговоров. Устроители конференции вышли из затруднительного положения, не включив упоминание об Иерусалиме в пригласительное письмо, направленное Израилю, в то время как в приглашении палестинцам их требование было частично удовлетворено.

Стартовавшие после Мадридской конференции переговоры в Вашингтоне (палестинцы не имели собственной делегации и входили в иорданскую «команду») шли с самого начала вяло и уже вскоре стало ясно, что сколько-нибудь серьезное продвижение вперед на них практически невозможно. Во многом это было связано с тем, что участвовавшие в переговорах палестинцы не могли решать кардинальные вопросы без непременных согласований даже технических вопросов с руководством ООП, а участие непосредственных представителей этой организации в мирном процессе долгое время напрочь блокировалось израильской стороной.

Между тем, с декабря 1992 г. под эгидой норвежцев в Осло проходили сверхсекретные контакты израильских и палестинских интеллектуалов (с израильской стороны — близкие к руководству Партии труда два профессора-политолога Я. Хиршфильд и Р. Пундак, с палестинской стороны — представители руководящих кругов ООП Абу Аля, Хасан Асфур, Магер Аль-Курд). Постепенно стала вырисовываться возможность выхода на конкретные договоренности, и тогда израильский министр иностранных дел Ш. Перес подключил к секретным переговорам своих ближайших соратников — И. Бейлина и У. Савира. Показательно, что оба коспонсора мирного процесса — Россия и США — долгое время практически ничего об этом не знали. Как писал в своей книге «По секретным каналам»[403] один из выдающихся деятелей ООП Абу Мазен, израильтяне проинформировали американцев о контактах только летом 1993 г., когда появился «свет в конце туннеля», а Москва узнала о них от палестинцев лишь в августе 1993 г., т. е. буквально накануне подписания соглашений. Что ж, иногда прямые и закрытые переговоры бывают гораздо продуктивнее разрекламированных саммитов, на которых посредники навязывают «сырые», не проработанные схемы.

Решающую роль в успехе контактов в Осло сыграл И. Рабин, глава правительства, пришедшего к власти в Израиле в июле 1992 г. Боевой израильский генерал, кстати, уроженец Иерусалима, он всю свою жизнь отстаивал безопасность Израиля, в том числе и от палестинских экстремистов. Его несомненная историческая заслуга состоит в том, что он нашел в себе силы поступиться определявшими все его прежнее мировоззрение принципами, перешагнуть через перенасыщенное кровью и насилием прошлое между двумя народами и ради стабильности и безопасности своей страны и всего региона протянуть руку заклятому в недавнем прошлом врагу — Я. Арафату. История ХХ в., пожалуй, насчитает лишь единицы таких мужественных и прозорливых политиков, каким был И. Рабин.

Немало смелости проявил и Я. Арафат. Ему нужно было пойти на трудные, буквально немыслимые еще недавно компромиссы и при этом не побояться противопоставить свою принципиальную линию палестинской оппозиции, включая ее экстремистское крыло, никогда не останавливавшееся перед кровавыми расправами с теми лидерами, которые, по их мнению, предавали «национальные цели», то есть отказывались от тотальной войны на уничтожение Израиля. С подписанием соглашений в Осло в мирном процессе начался совершенно новый этап, когда израильское руководство и ООП, официально признав друг друга, уже стали вести прямые переговоры.

В Декларации принципов организации временного автономного самоуправления, разработанной в ходе контактов в Осло и торжественно подписанной в сентябре 1993 г. в Вашингтоне, израильтяне и палестинцы пошли на значительные уступки друг другу в том, что касается иерусалимской проблемы. В отношении участия иерусалимских арабов в выборах в Совет Палестинской автономии пункт 1 «Протокола о характере и условиях выборов» гласит: «Палестинцы Иерусалима, проживающие в нем, имеют право на участие в процессе выборов по согласованию между двумя сторонами».[404] Таким образом, начала размываться многолетняя жесткая израильская позиция, исключавшая любую связь Восточного Иерусалима с Западным берегом и Газой. Палестинцы, в свою очередь, сняли свое постоянное требование о незамедлительном включении иерусалимской проблемы в круг вопросов, обсуждаемых в ходе текущих переговоров. В специальном протоколе к Декларации подчеркивалось, что ряд вопросов, относящихся к окончательному урегулированию, и в том числе иерусалимский, подлежат обсуждению в ходе переговоров об окончательном статусе.[405]

Первая часть этого пункта была выполнена. В соответствии с соглашением между Израилем и ООП от 28 сентября 1995 г. жителям Восточного Иерусалима было разрешено участвовать в выборах в Палестинскую промежуточную администрацию самоуправления, хотя и на ограниченной основе. В ходе избирательной кампании в начале 1996 г. были сняты некоторые ограничения на свободу выражения политических мнений в Восточном Иерусалиме. В то же время, как отмечали международные обозреватели, израильские власти использовали открытые и косвенные рычаги давления на иерусалимских арабов, предупреждая их, что участие в выборах может поставить под сомнение привилегированный статус, которым они пользовались в качестве израильских резидентов. Прежде всего, это касалось доступа к различным программам национальной системы социального обеспечения, а также обладания израильским удостоверением личности, обеспечивающим полную свободу передвижения, в отличие от статуса арабских жителей Западного берега и Газы. В результате в выборах приняло участие не более 30 % жителей Восточного Иерусалима, имевших право голоса.[406]

Что касается окончательного статуса Иерусалима, то стороны по-прежнему откладывали включение этого вопроса в повестку дня переговоров. В конце сентября 1995 г. в Вашингтоне израильтяне и палестинцы подписали новое, существенное для мирного процесса соглашение, получившее название Осло-II. В нем устанавливались три этапа передислокации израильских войск с большей части территорий Западного берега (в дальнейшем, правда, и правительство Б. Нетаньяху, и правительство Э. Барака фактически уклонились от выполнения этих договоренностей). Вопрос об Иерусалиме в соответствии с соглашением Осло-II предполагалось обсуждать лишь на стадии окончательного урегулирования.

В то же время, договоренности, достигнутые в Осло, дали возможность и палестинцам воспользоваться таким инструментом, как политика «свершившихся фактов», ранее доступным только израильтянам. Сохранившаяся в Восточном Иерусалиме арабская социальная инфраструктура в виде культурных, образовательных, профсоюзных и других учреждений обеспечила базу для тесного взаимодействия между религиозными, гражданскими, культурными организациями и административным аппаратом Палестинской автономии, созданным после подписания норвежских соглашений в 1993 г. К концу 1995 г. в восточной части города располагалось 11 учреждений Палестинской автономии, включая министерство по делам религии, Совет по радиовещанию, Экономический совет по развитию и реконструкции и т. д. Ряд палестинских учреждений и, в первую очередь фамильный особняк Хусейни под названием Ориент Хаус, превратились в центр палестинской политической и дипломатической активности.

Не только в оппозиционных кругах, но и внутри самой Партии труда расширение политического плацдарма Палестинской автономии в Восточном Иерусалиме считалось недопустимым нарушением соглашений Осло. Однако для функционирования в городе палестинских учреждений были документально подкрепленные основания. В октябре 1993 г., когда израильтянам необходимо было добиться смягчения требования палестинского руководства о немедленном признании прав палестинцев на Иерусалим как столицу будущего государства, Ш. Перес направил норвежскому министру иностранных дел Холсту как посреднику в переговорах письмо, в котором подчеркивалась важность всех существующих в Восточном Иерусалиме палестинских учреждений и содержалось обязательство содействовать их сохранению. «Нет необходимости говорить, что мы не собираемся препятствовать их деятельности; напротив, необходимо содействовать выполнению ими их важной миссии», — указывал израильский министр иностранных дел.[407]

До весны 1996 г. израильтяне поддерживали с палестинцами закрытый диалог по проблемам урегулирования, в ходе которого рассматривался и ряд возможных вариантов решения иерусалимской проблемы. Во время этих закулисных контактов, в которых с израильской стороны участвовали уже упоминавшийся доктор Я. Хиршфельд из университета Хайфы и бывший заместитель министра иностранных дел И. Бейлин, а со стороны палестинцев — заместитель главы Палестинской автономии Абу Мазен, обсуждалась идея включения арабского пригородного поселка Абу-Дис на восточном склоне Масличной горы в муниципальные границы Иерусалима для последующего размещения в нем столицы Палестинского государства. В период иорданского правления 1948–1967 гг. он входил в состав муниципалитета Аль-Кудс, но затем оказался за пределами городских границ. Предлагалось выделить в Восточном Иерусалиме «еврейские округа» под управлением израильского муниципалитета и «арабские округа» в ведении палестинского муниципалитета. Вопрос о суверенитете над Восточным Иерусалимом оставался открытым. Исходя из этого, израильтяне полагали, что палестинцы будто бы готовы смириться с утратой Восточного Иерусалима (Аль-Кудс), что наряду с другими вынужденными территориальными потерями, на которые пришлось пойти палестинцам в ходе переговоров, являлось бы важной уступкой по сравнению с прежним требованием безоговорочного возвращения к границам до 1967 г. В действительности палестинцы не отказывались от своей стратегической задачи возвращения под свой контроль всего Восточного Иерусалима, но пока использовали на переговорах тактику маневрирования.

Однако это были не более чем наметки подступов к решению сложнейшего иерусалимского вопроса, и дальнейший переговорный процесс показал, что ни одна из сторон не готова к каким-либо кардинальным компромиссам. Суть проблемы состояла не только в том, хотели или нет сами переговорщики добиться результатов, обладали они или нет достаточной политической волей для продвижения по пути переговоров. Силы торможения мирного процесса произрастали из глубин как израильского, так и палестинского обществ.

Израильские лидеры, вступив в переговоры с палестинцами, исходили из сложившейся формулы урегулирования конфликта «безопасность в обмен на мир». Широкий спектр израильского общества в начале 90-х годов поддержал норвежские соглашения, дававшие надежду на «отъединение» от арабов и получение взамен столь желанных мира и безопасности. Однако этого не произошло. Прежде всего, потому, что администрация созданной в 1994 г. Палестинской автономии во главе с Я. Арафатом оказалась не в состоянии эффективно сдерживать палестинских экстремистов.

Серьезным испытанием в противостоянии терроризму явилась трагическая история израильского солдата Накшона Ваксмана. В октябре 1994 г. он был похищен и впоследствии убит экстремистами из исламского движения ХАМАС в селении на Западном берегу, недалеко от Иерусалима. Израильтяне были крайне разочарованы слабостью мер, предпринимавшихся в автономии для пресечения деятельности экстремистских группировок за ее пределами, на собственно израильской территории. Ш. Перес, выражая не только точку зрения правительства, но и, пожалуй, всего израильского общества, говорил тогда, что Израиль не ожидает от ПНА (Палестинская национальная администрация) немедленного стопроцентного успеха в этой области, но хотел бы видеть стопроцентные усилия.[408]

Мирный процесс не избавил израильтян от вечной угрозы столкнуться с террористом-смертником в своей повседневной жизни. Иерусалим вновь оказался на переднем фронте террора, развернутого исламскими экстремистами — противниками мирного процесса. Взрывы в автобусах, террористические акты на иерусалимском рынке, на торговой улице Бен-Йегуда в самом центре Иерусалима, происшедшие с момента вступления в силу израильско-палестинских соглашений, умножали трагическое число жертв, убивая надежду на избавление от страха перед непредсказуемой случайностью. Расчеты израильского руководства на то, что соглашения с палестинцами станут для жителей автономии своеобразной прививкой против терроризма, не оправдались. В рядах сторонников мирного процесса в Израиле нарастали сомнения в правильности выбранного курса.

Набирали силу израильские правые и религиозно-националистическая оппозиция, которые так и не приняли идеи поисков политических компромиссов с палестинцами, заложенной в основу процесса Осло. Первым страшным сигналом глубокого раскола в израильском обществе стал расстрел Б. Гольдштейном, врачом из еврейского поселения близ Хеврона, арабов, молившихся у могил библейских праотцев, которые являются священным местом и для иудеев, и для мусульман. Тогда, в феврале 1994 г. в мечети аль-Ибрагими в Хевроне погибло 48 человек.

В октябре 1995 г. во время огромной демонстрации сторонников правительственного курса в Тель-Авиве несколькими выстрелами в упор был смертельно ранен премьер-министр И. Рабин. Его убийца И. Амир, студент религиозного университета Бар-Илан, был признан судом единолично виновным в совершенном преступлении. Однако, несомненно, оно вызревало в атмосфере небывалой по своей разнузданности и оскорбительности кампании, развязанной крайне правыми националистами (как светскими, так и религиозными) против предпринимавшихся правительством И. Рабина усилий по установлению мира и против самого премьера. Израильское общество переживало тяжелый шок от убийства премьера-миротворца, которое разрушило один из самых любовно оберегаемых национальных мифов об исключительной монолитности еврейского народа.

В смерти И. Рабина, как сказал на его похоронах президент Б. Клинтон, содержалось предупреждение израильтянам о том, что «народ, неспособный преодолеть ненависть к своим врагам, рискует посеять семена ненависти в своей собственной среде».[409] С гибелью И. Рабина мирный процесс потерял своего главного поборника. Началось замедление темпов переговоров, все чаще стали возникать кризисные ситуации, которые, в конечном счете, завели переговоры в глухой тупик, что и спровоцировало новое палестинское восстание. Трудно не согласиться с точкой зрения внучки И. Рабина Ноа Бен-Арци, которая в самый разгар второй интифады в 2001 г. заявила, что происходящие в Израиле драматические события начались не год назад, а стали созревать гораздо раньше, еще с 1995 г., т. е. со времени убийства тогдашнего премьер-министра.[410]

Действительно, несмотря на трудности мирного диалога на его начальном этапе, у Я. Арафата и И. Рабина постепенно складывались отношения взаимопонимания и доверия, что, конечно, не исключало горячих споров, когда той или иной стороне приходилось отстаивать свои позиции. Такого доверия Я. Арафат уже не испытывал ни к одному из последующих израильских премьер-министров, тем более что в 1996 г. к власти пришло правое правительство партии Ликуд, лидер которого Б. Нетаньяху открыто взял курс на торможение мирного процесса.

Правительство Б. Нетаньяху не только резко снизило темпы продвижения по уже намеченному пути заключения промежуточных соглашений с палестинцами. В качестве своих приоритетных политических целей оно выделило укрепление статуса Иерусалима как вечной столицы еврейского народа и активизацию, расширение и развитие поселений. В нарушение данных Ш. Пересом в 1993 г. обещаний правительство Б. Нетаньяху предприняло меры по вытеснению из Восточного Иерусалима учреждений, связанных с ПНА, а также блокировало деятельность Ориент Хаус, считая, что он превращается «в палестинское министерство иностранных дел на территории единого и неделимого израильского Иерусалима».

В то же время, правительство спешно приступило к реализации планов дальнейшего освоения восточной части города. Решение о строительстве 6500 единиц жилья для евреев в квартале Хар-Хома, 130 — в квартале Рас эль-Амуд и в ряде других кварталов Восточного Иерусалима, продиктованное задачей ликвидации компактного арабского жилого массива между горой Скопус на севере и районом Тальпиот на юге, являлось открытым вызовом всему мирному процессу.

В Старом городе осенью 1996 г. вспыхнули серьезные столкновения с арабами после того как израильские власти предприняли попытку открыть новый вход в археологическом туннеле Хасмонеев (см. подробнее об этом памятнике в главе I). Предполагалось ввести в эксплуатацию ту часть подземного музея у основания Храмовой горы, которая проходит в непосредственной близости от мечети Куббат ас-Сахра, а новый вход должен был располагаться в Мусульманском квартале. Это решение было воспринято мусульманами как очередное посягательство евреев на их святыни. К тому же, в нем явно выражалось намерение израильтян демонстративно заявить о своих преимущественных правах на всей территории Старого города. Инцидент, повлекший за собой жертвы с обеих сторон, нанес еще один тяжелый удар по всей хрупкой конструкции Палестино-израильских договоренностей.

Новый всплеск палестинских волнений в связи с туннелем Хасмонеев в Старом городе, охвативший весь Западный берег и Газу, еще раз продемонстрировал, что мирный процесс не обеспечил уменьшения взрывоопасного потенциала среди арабского населения. В проходящих мирных переговорах палестинцы видели только разочаровывающие результаты. Карта вырисовывавшегося будущего государства больше походила на ряд лоскутных палестинских анклавов, разбросанных по территории, принадлежащей Израилю. Итогом окончательного урегулирования явилась бы потеря палестинцами 30 % территории, отведенной им по решению ООН 1947 г. Будущее Палестинское государство должно было занимать чуть более 20 % территории Палестины, находившейся под управлением британского мандата в 20—40-е годы. Израильская поселенческая политика не снижала своих наступательных темпов, создавая новые очаги напряженности в отношениях между арабами и евреями. Даже после реализации ряда промежуточных соглашений, предусматривавших вывод израильских войск с отдельных территорий, большая часть Западного берега и Газы (около 80 %) все равно сохранялась под контролем Израиля.

Весьма туманной оставалась перспектива решения вопроса о беженцах. Проблема Иерусалима сохраняла свой отложенный статус. Как справедливо заметил Д. Росс, являвшийся специальным представителем США на палестино-израильских переговорах в 1993–2001 гг., «…(мирный) процесс вместо того чтобы положить конец израильскому контролю над жизнью палестинцев, казалось, цементировал его».[411]

К обострению ситуации в Палестинской автономии приводила и неэффективность экономической деятельности новой администрации во главе с Я. Арафатом. После ее образования в соответствии с соглашениями Осло началось, вопреки всем ожиданиям, неуклонное снижение уровня жизни палестинского населения: ежегодный доход палестинцев на душу населения сократился на 20 % на Западном берегу и на 25 % в секторе Газа.[412] Недовольство созданной системой управления было в значительной степени связано с несообразно высокими расходами на военизированные и полицейские подразделения, обеспечивавшие поддержку режима часто неоправданно жестокими методами. Высокий уровень коррумпированности чиновничьего аппарата и авторитарный характер правления самого Я. Арафата отталкивали от сотрудничества с ПНА многих трезвомыслящих палестинцев, в том числе и из Иерусалима.

Возраставшее недовольство масс палестинские власти стремились направить в русло антиизраильских настроений, списывая свои собственные ошибки и недостатки на счет неурегулированности отношений с Израилем. На волне общественного разочарования деятельностью администрации автономии свое влияние среди палестинцев укрепляли оппозиционные Арафату экстремистские исламские группировки, прежде всего ХАМАС, а также радикальные лидеры организаций, входивших в ООП. Они продолжали наращивать масштабы антиеврейской, антиизраильской пропаганды, нередко перераставшей в призывы к продолжению тотальной, вооруженной борьбы против Израиля.

В мае 1999 г. на выборах в Израиле с большим перевесом победил Э. Барак — лидер Партии труда, пришедший к власти с намерением ускорить завершение мирного процесса с палестинцами и выйти на соглашение об окончательном урегулировании. Однако кредит доверия сторон друг к другу уже был сильно истощен. В палестино-израильских отношениях продолжали нарастать конфронтационные тенденции. Это находило выражение прежде всего в непрекращающихся террористических актах палестинских смертников против израильского населения (например, последний такой акт перед приходом к власти Э. Барака имел место в Иерусалиме в ноябре 1998 г.). В свою очередь, израильтяне бойкотировали выполнение промежуточных договоренностей в рамках мирного процесса.

Иерусалим в этих обстоятельствах являлся своеобразной «лакмусовой бумажкой» для определения степени готовности сторон пойти на уступки друг другу. Весной 2000 г. в рамках третьего этапа «передислокации» (вывода израильских войск с Западного берега) под полный контроль палестинцев должны были перейти три арабские деревни в пригороде Иерусалима — Абу-Дис, Сухара и Азария. В качестве «компенсации» израильское правительство собиралось включить в состав города еврейские поселения, расположенные вокруг Иерусалима. Эти планы так и не были реализованы. Но они вызвали, с одной стороны, небывало широкий протест в Израиле, где, по опросам общественного мнения, 72 % населения высказались против передачи иерусалимских пригородов ПНА из-за опасений, что этот шаг негативно повлияет на безопасность в городе. С другой стороны, палестинцы бурно отреагировали на новые планы территориального расширения еврейской части Иерусалима. В Палестинской автономии прокатилась волна антиизраильских демонстраций, вылившихся в кровопролитные столкновения арабов с израильскими солдатами и полицейскими. Впоследствии многие обозреватели назовут эти волнения своего рода прологом «интифады Аль-Аксы».

На переговоры в Кэмп-Дэвиде, организованные Б. Клинтоном в июле 2000 г., Э. Барак и Я. Арафат пришли, не имея, таким образом, четкого общественного мандата на заключение окончательного мирного соглашения. Неудивительно, что Арафат с большими сомнениями относился к предложенному саммиту, поскольку шансы на его успех были мизерными, а в случае провала новая вспышка недовольства среди палестинцев становилась практически неизбежной. В Кэмп-Дэвид он отправился только под сильным нажимом американцев. И все же в ходе переговоров израильской и палестинской делегациям удалось при личном посредничестве президента Клинтона почти вплотную приблизиться к достижению компромиссных развязок по основным политическим проблемам — территориям, включая поселения, и отчасти даже по беженцам. Главным камнем преткновения стала иерусалимская проблема.

Не раз и не два, когда американские посредники слишком усердно подталкивали Арафата к территориальным уступкам по Восточному Иерусалиму, он резонно напоминал об историческом прецеденте вывода израильских войск с Синайского полуострова после войны 1973 г.: «Египтяне получили назад весь Синай до последнего дюйма. Почему я должен отказываться от Иерусалима?» — спрашивал лидер палестинцев. Тем не менее, в Кэмп-Дэвиде палестинская делегация, казалось, готова была согласиться с возможностью сохранения еврейских кварталов в Восточном Иерусалиме под контролем Израиля. Арабские кварталы при этом частично передавались бы под палестинский суверенитет, а частично получали бы статус функциональной автономии (самоуправление в сфере образования, культуры, коммунального хозяйства).

Однако оказалось, что к признанию прав палестинцев на Иерусалим не готовы израильские переговорщики. На одном из заседаний израильской делегации ее члены Э. Рубинштейн и Д. Меридор категорически отвергли «раздел» Иерусалима, подкрепив свою позицию ссылкой на ситуацию 1947 г., когда в ООН принималось решение о создании государства Израиль: «Бен-Гурион должен был согласиться на государство без Иерусалима. Пусть то же самое сделает и Арафат». Э. Барак, считавший Кэмп-Дэвид последним шансом договориться с палестинцами, использовал упомянутую историческую ситуацию как аргумент в свою пользу: если Бен-Гурион готов был согласиться на государство без Иерусалима, то ради прекращения конфликта Израиль может пойти на раздел Иерусалима,[413] — был его ответ коллегам.

Наиболее сложным вопросом, по которому в ходе переговоров израильтяне и палестинцы демонстрировали диаметрально противоположные подходы, являлся статус Старого города и, прежде всего, Храмовой горы (Харам аш-Шариф). Клинтон предложил палестинцам удовлетвориться статусом «хранителей» Харам аш-Шариф при установлении израильского суверенитета над Храмовой горой. Как рассказывают очевидцы этой сцены, Я. Арафат отложил ручку, которой он вел свои записи, и сказал: «Это взрывоопасное предложение, из-за которого во всем регионе вспыхнет огромный пожар… Вы хотите, чтобы я столкнул весь регион в новую эпоху религиозного конфликта?».[414] Все дальнейшие попытки американцев добиться компромиссного решения, изощренные предложения о разделе суверенитета над Храмовой горой на вертикальный (чтобы оставить подземную часть горы с возможными остатками древнееврейского храма за израильтянами) и горизонтальный («надземный»), о «суверенитете с ограничениями», «божественном» суверенитете, об объявлении Старого города «зоной без суверенитета» (по аналогии с Антарктидой), дальнейшие лингвистические игры с терминами «суверенитет» и «контроль» ни к чему не привели. Каждую подобную идею палестинцы рассматривали с подозрением. Они не могли больше принимать двусмысленных формулировок, которые, как показывал опыт, впоследствии интерпретировались в пользу Израиля.

В свою очередь, у Э. Барака в том, что касается Храмовой горы, поле маневров было крайне сужено: израильская националистическая оппозиция и религиозно-ортодоксальные круги готовы были «взорвать» любые окончательные договоренности с палестинцами, если главная национально-религиозная святыня евреев оказалась бы вне пределов государства Израиль. Одной из последних попыток израильского премьера в Кэмп-Дэвиде примирить непримиримое являлось предложение палестинцам в обмен на признание де-факто их контроля над Харам аш-Шариф согласиться на постройку небольшой синагоги в северо-восточной части священной территории. Однако и сами израильские переговорщики прекрасно отдавали себе отчет в том, что это предложение только затронет самый болезненный нерв мусульман, категорически препятствующих отправлению иудейских религиозных обрядов на Харам аш-Шариф в какой бы то ни было форме.

24 июля 2000 г. кэмп-дэвидские переговоры были прерваны. Однако уже в августе—сентябре фактически по инициативе палестинцев состоялось еще 38 встреч с участием американских посредников, на которых большое внимание уделялось иерусалимской проблеме. Но в тот момент, когда стороны пытались найти выход из «иерусалимской ловушки», по мирному процессу был нанесен сокрушительный удар: 28 сентября один из лидеров партии Ликуд генерал А. Шарон, оправдывая данное ему прозвище Бульдозер, пошел напролом в стремлении покончить с политикой компромиссов Э. Барака и изменить баланс сил в Израиле в пользу правонационалистического лагеря. В сопровождении своих однопартийцев и под усиленной полицейской охраной он пришел на Храмовую гору, чтобы продемонстрировать «городу и миру», что в Иерусалиме для израильтян не может быть запретных зон.

Для палестинского общества, и без того сильно наэлектризованного безрезультатностью последнего этапа переговоров, этой искры было достаточно, чтобы разгорелось пламя восстания, охватившего все палестинские территории и даже арабов, проживающих на территории Израиля. Началась «интифада Аль-Аксы». Причем в отличие от первой интифады, она не ограничивалась кампаниями гражданского неповиновения и метанием камней в израильских солдат и полицейских. У палестинцев теперь были собственные военизированные формирования, применявшие оружие против Израиля. Несравнимый с предыдущим десятилетием размах приобрел террор, практикуемый исламскими экстремистами. Как в 40-х годах XX в. евреи, отчаявшиеся добиться от Англии исполнения данных ею обещаний мирными, политическими средствами, прибегли к партизанской войне против англичан в Палестине, так и палестинцы, потерявшие веру в мирный процесс, теперь рассчитывали только на собственные силы для прекращения оккупации своих земель и восстановления своих национальных прав.

Израильско-палестинский переговорный процесс теплился, тем не менее, еще несколько месяцев, вплоть до смены правительства в Израиле в феврале 2001 г. В ходе него так и не удалось достичь ощутимого прогресса по проблеме Иерусалима, хотя определенные подвижки в позициях сторон стали намечаться. Если кэмп-дэвидская формула в отношении статуса кварталов Восточного Иерусалима за пределами Старого города в значительной степени устраивала обе стороны, то по-прежнему не находилось ответа, как разделить историческую часть города с расположенными в ней религиозными святынями. Американцы пытались исправить ситуацию, предложив создать международный орган из представителей СБ ООН и комитета ОИГ по Иерусалиму для выработки последующих решений. Израильтяне напрочь отвергали международное вмешательство, а палестинцы относились к нему с большой долей недоверия. Выступая в августе 2000 г. с оценкой кэмп-дэвидских переговоров, Клинтон не без сарказма заметил: «Иерусалим является Святым городом, но все же создает чертову уйму проблем».[415]

Для лидера палестинцев единственным более или менее «достойным» вариантом было установление палестинского суверенитета над Харам аш-Шариф и арабскими (Мусульманским и Христианским) кварталами Старого города. В качестве большой уступки с палестинской стороны Я. Арафат соглашался на установление израильского суверенитета над Еврейским кварталом и Стеной Плача. С небольшими поправками этот вариант был включен в «план Клинтона», разработанный к 23 декабря 2000 г., которому уходивший американский президент отдал немало сил и времени, невзирая на маловероятность его успеха. Ряд положений этого плана вызвали удовлетворение палестинцев, но в некоторых они видели существенный отход от прежних обещаний. Так, если в Кэмп-Дэвиде обсуждалось установление израильского контроля над Стеной Плача, которую тогда ограничивали длиной в 58 м, то по «плану Клинтона» израильтянам передавалась вся западная стена, а это 450 м, а также пространство под ней и над ней.

Усилившаяся тенденция поправения израильского общества в связи с начавшейся второй интифадой заставляла Э. Барака ужесточать свои позиции. На совещании в египетском городе Таба, проходившем в конце января 2001 г., он предлагал разработать для Старого города некий «специальный режим» только для того, чтобы не допустить передачи Храмовой горы под полный суверенитет палестинцев или какого-либо исламского органа. Израиль при этом должен был установить свой суверенитет над Стеной Плача, Еврейским кварталом и Масличной горой. По сравнению с настроем израильского премьера в Кэмп-Дэвиде это, несомненно, было шагом назад.

С избранием в феврале 2001 г. А. Шарона израильским премьер-министром и сформированием нового правительства переговорный процесс с палестинцами фактически был прерван, хотя эпизодические контакты между Ш. Пересом, вошедшим в правительство в качестве министра иностранных дел, и Я. Арафатом продолжались. Если все предыдущие израильские лидеры считали необходимым продолжать переговорный процесс, несмотря на террористические акции, то А. Шарон полностью отказался от диалога в условиях палестинских нападений на израильтян. Пришедшая к власти в США администрация Дж. Буша в отличие от Б. Клинтона уклонялась от активной миротворческой роли, что еще больше развязывало руки А. Шарону.

Избранный А. Шароном курс в немалой степени способствовал развитию обстановки по пути эскалации военных действий и насилия. Причем Израиль задействовал все свое военное преимущество — и авиацию, и артиллерию, и танки. В геометрической прогрессии нарастало число военных столкновений между израильтянами и палестинцами, стремительно увеличивалось количество их жертв. К осени 2001 г. с обеих сторон погибло около 800 человек, причем палестинцев в четыре раза больше, чем израильтян.[416]

Шарон и его соратники и не пытались замаскировать свою неприязнь к Арафату. Израильская пропаганда немало потрудилась, чтобы в глазах всего мира Палестинская автономия выглядела как гнездо терроризма, а лидеры палестинцев как исключительно коррумпированные и продажные политиканы. Деятельность нового израильского правительства давала палестинцам, да и другим арабам основания для вывода, что поставлена цель полностью разрушить все соглашения Осло, а также сломать ПНА, если не уничтожить ее совсем, чтобы затем беспрепятственно продиктовать палестинскому населению схему решения всех проблем, отвечающую интересам Израиля. Такая перспектива только укрепляла палестинцев в стремлении оказывать сопротивление всеми доступными им средствами.

Иерусалим вновь превратился в прифронтовой город. Являясь своеобразным выдвинутым рубежом Израиля, он оставался более уязвимым, чем другие города, как объект для военных и террористических акций палестинцев. Еврейские кварталы, расположенные на оккупированных территориях, стали крайне опасными местами для жизни. Израильские власти вынуждены были оградить стеной из бетонных блоков район Гило в южной части Иерусалима, непосредственно примыкающий к арабской деревне Бейт-Джала и превратившийся в зону постоянных обстрелов со стороны палестинцев. Израильские службы безопасности рассматривают вопрос о строительстве заградительных сооружений длиной в 12 км в других районах города, граничащих с арабскими территориями. Иерусалим вновь может оказаться городом, разделенным стеной.

Жизнь в Старом городе, узкие улочки которого еще совсем недавно, в 90-е годы, были буквально запружены толпами туристов и паломников, теперь замерла. Исторический Иерусалим притягивал к себе до 90 % приезжавших в Израиль туристов. Теперь торговцы Старого города — арабы, евреи, христиане — потеряли основной источник своего дохода. Спад в туристической индустрии Израиля достиг в 2001 г. 60–70 % по сравнению с предыдущими годами.

Интифада нанесла большой удар по позициям палестинцев в Иерусалиме, завоеванным в период мирного диалога. Она дала израильским правым долгожданный повод для того, чтобы приступить к планомерной ликвидации арабской идентичности восточной части города. Не находя нужным скрывать эти намерения правительства, заместитель министра внутренних дел Г. Эзра окончательно расставил все точки над «i»: «Эхуд Барак хотел отдать палестинцам часть Иерусалима, и некоторые палестинцы уже считали, что Иерусалим принадлежит им. Мы придерживаемся другой точки зрения — не давать палестинцам ничего», — заявил он в одном из своих интервью прессе.[417]

Очередной террористический акт в самом центре Иерусалима 9 августа 2001 г., унесший жизни 15 израильтян, немедленно повлек за собой меры возмездия со стороны израильских властей. В восточной части города было закрыто 8 палестинских учреждений, включая совет по туризму и торговую палату. Целям утверждения безраздельного господства Израиля над Иерусалимом служат также разрушение так называемых «незаконных» построек палестинцев и открытие в арабской части новых израильских полицейских участков наряду с ликвидацией пунктов присутствия палестинских сил безопасности в тех пригородах Иерусалима, которые в соответствии с промежуточными соглашениями намечалось передать под палестинский контроль.

Самой большой потерей для палестинцев стал давно планировавшийся израильскими правыми захват особняка Ориент Хаус, считавшегося штаб-квартирой Палестинского движения сопротивления в Восточном Иерусалиме. Эта акция, сопровождавшаяся водружением над Ориент Хаус израильского флага вместо палестинского, была проведена с особо вызывающим размахом, чтобы нанести как можно более чувствительный удар по национальному достоинству палестинцев. Своей провокационностью она вызвала возмущение у израильтян, придерживающихся умеренных и левых взглядов. Израильские власти вывезли из особняка собиравшиеся десятилетиями под руководством Фейсала Хусейни ценнейшие архивы, в которых в том числе содержались сведения о захваченных палестинских землях в Иерусалиме, на Западном берегу и в Газе. В последние годы к ним добавились документы и материалы о собственности в районах Западного Иерусалима, принадлежавшей палестинцам до 1948 г., в которых бывшие владельцы-палестинцы видели единственную надежду на возможность получения компенсации за утраченное имущество.

Для многих палестинцев — жителей Восточного Иерусалима — закрытие Ориент Хаус стало своего рода этапной вехой, положившей конец мечтам о мире, которого можно достичь с помощью переговоров и соглашений. «Нам говорят: «Вы по-прежнему живете под оккупацией… Посмотрите на дом, где зародился мирный процесс. Он закрыт, вокруг него израильские солдаты, а над ним реет израильский флаг». Все это означает: «Прощайте мир и переговоры».[418]

Разочарование в правительственной политике и неуверенность в будущем царят и среди израильтян, живущих в Иерусалиме: «Все это продолжается и продолжается. Они стреляют. Мы отвечаем. Еще больше раненых. Еще больше погибших. Еще больше нападений… Мы все надеялись: Шарон, Шарон, но и он не может остановить этого», — говорят жители квартала Гило.[419] Такие далеко не оптимистические чувства испытывают жители Иерусалима — евреи и арабы — в преддверии второго столетия своего кровавого «состязания» за обладание Святым городом.



* * *

В результате «шестидневной войны» иерусалимские мусульмане и христиане, а также их важнейшие святыни впервые за всю историю Иерусалима оказались на территории, подконтрольной еврейскому государству. В новой политической ситуации и христианские иерархи, и мусульманское духовенство имели все основания серьезно опасаться за положение своих религиозных общин, памятуя о сложности взаимоотношений с евреями в предыдущие исторические эпохи, особенно в Святом городе во времена, когда им владели христиане и мусульмане.

Для израильтян, стремившихся всеми средствами легализовать «объединение» Иерусалима, политическая задача состояла в создании атмосферы нормального взаимодействия со всеми религиозными общинами. Тем не менее, уже в первые месяцы после «июньской войны» израильские власти пытались установить контроль над делами иерусалимских мусульман, в частности, внести изменения в мусульманскую судебную систему, чтобы приспособить ее к израильским законам, как это было проделано ими в мусульманских общинах на территории Израиля. В ответ на эти попытки, по инициативе иерусалимских нотаблей и на основе положений шариатского права о порядке управления делами общины в случае перехода ее под власть неверных, в Восточном Иерусалиме был воссоздан Высший мусульманский совет.[420] Организаторы нового мусульманского института, так официально и не признанного израильскими властями, провозгласили свою независимость, как от иорданского, так и от израильского законодательства. В функции совета входило руководство шариатскими судами не только в Иерусалиме, но и на всем Западном берегу, а также управление имуществом вакфа. В сфере образования мусульмане добились сохранения в школах иорданских учебных программ вместо израильских, в которых, с их точки зрения, уделялось недостаточно внимания арабскому языку, истории, культуре и изучению ислама.

Что касается святых мест, то уже 7 июня 1967 г. премьер-министр Л. Эшкол заверил глав всех конфессий, что израильское правительство намерено поручить управление ими самим религиозным лидерам. Среди юридических актов, призванных узаконить аннексию Иерусалима, был и «Закон об охране святых мест», принятый кнессетом 27 июня 1967 г., в соответствии с которым Израильское государство брало на себя обязательства по обеспечению свободы доступа верующих всех религий к почитаемым ими местам и по поддержанию в них безопасности и порядка. С тех пор израильские военные и полицейские наряды охраняют и храм Гроба Господня, и Харам аш-Шариф. В законе, однако, были обойдены все важные вопросы, касающиеся статуса святых мест и порядка управления ими, несмотря на данные ранее обещания израильского руководства. Не оговаривалась и ситуация, при которой две религии могут претендовать одновременно на одни и те же святые места. Именно этот вопрос оказался наиболее актуальным в связи с нараставшим после 1967 г. иудейско-мусульманским противоборством из-за Храмовой горы.

Сохранявшееся столетиями положение, при котором вся Храмовая гора вместе со Стеной Плача являлись собственностью мусульман, после «шестидневной войны» было изменено. Стена Плача с прилегающей к ней территорией были изъяты из ведения Вакфа и переданы под управление Главного раввината. Но платформа Харам аш-Шариф с находящимися на ней мечетями и другими зданиями, а также все ведущие на нее ворота, за исключением ворот Мограби, расположенных в непосредственной близости от Стены Плача, остались под административным управлением мусульман.

Принимая это решение, правительство руководствовалось сугубо политическими соображениями и проигнорировало требования иудейских ортодоксов об установлении полного контроля над священной для евреев горой. М. Даян в своих мемуарах дал четкие разъяснения по этому вопросу: «…нам необходимо было гарантировать, что этот чувствительный вопрос не создаст конфликта, который воспламенит страсти, разожжет столкновения и демонстрации и послужит причиной [внутреннего] возмущения, прежде всего в мусульманских странах».[421]

Вскоре после окончания военных действий с Храмовой горы были выведены израильские воинские подразделения. По распоряжению властей главный раввин армии Ш. Горен вынужден был закрыть свой офис, который он расположил в помещении, непосредственно соседствующем со священными мечетями. После того как 16 августа 1967 г. в мемориальный день 9-го Ава группа верующих во главе с тем же Ш. Гореном проникла на Храмовую гору для традиционной молитвы в память о разрушении храма, по решению израильского правительства доступ евреям на Храмовую гору для отправления каких-либо религиозных служб и обрядов был закрыт. Два главных раввина Израиля (сефардский и ашкеназийский) поддержали решение властей, выступив с совместным заявлением, запрещавшим евреям посещение Храмовой горы на том основании, что они не имеют возможности пройти ритуал очищения, предписанный древними правилами перед вступлением в пределы священного места. Большая часть религиозных евреев соблюдает этот запрет.

Однако с подъемом в Израиле в 70-е годы религиозно-националистических настроений религиозные фундаменталисты и ультраправые политики начали создавать вокруг Храмовой горы беспрецедентную шовинистическую истерию, превращая это место в главный символ национального самоутверждения. Очищение горы от исламских мечетей и возведение на ней третьего иудейского храма было провозглашено ими важнейшей национальной задачей, завершающей восстановление господства «избранного Богом народа» над всей Землей Израиля. С конца 70-х годов в различных религиозных учреждениях на территории Старого города были предприняты конкретные усилия, направленные на воссоздание иудейского храма. Последователи известного раввина А. Кука, возглавлявшего в 20—30-х годах XX в. движение так называемых религиозных сионистов, организовали в 1978 г. специальную иешиву для подготовки учащихся к восстановительным работам на Храмовой горе. В талмудических школах, расположенных вблизи Стены Плача, около 200 учащихся начали постоянно изучать сложные детали древнейших храмовых служб.

В 1986 г. в еврейском квартале Старого города был открыт музей, именуемый Институтом храма. Собранные в нем экспонаты представляют предметы, необходимые для службы в храме, священнические одежды, а в самом центре располагается модель ковчега Завета с керубами по сторонам. Глава Института храма раввин Израэль Ариэль в 1967 г. служил в том самом десантном подразделении, которое первым вступило на Храмовую гору. Он утверждает, что долгожданный день восстановления иудейского святилища совсем близок, поэтому все должно быть готово к проведению на Храмовой горе торжественной литургии освящения. Остается только разрушить мусульманские мечети.

Деятельность религиозных экстремистов приобретает особенно вызывающие формы каждый раз, когда возникают перспективы сколько-нибудь ощутимых сдвигов в процессе урегулирования палестино-израильского конфликта. Так было в начале 80-х годов после подписания кэмп-дэвидских соглашений, в которых, хоть и с оговорками и ограничениями, признавались национальные права палестинцев. Тогда религиозные националисты из поселенческого движения «Гуш Эмуним» («Блок верующих») создали целую подпольную сеть для проведения подрывных акций на Храмовой горе с целью уничтожения мечетей.[422] Наиболее серьезную диверсию против мусульманских святынь израильская полиция предотвратила в январе 1984 г., когда группа экстремистов пыталась проникнуть на Храмовую гору ранним утром, но была обнаружена и, спасаясь бегством, оставила вблизи мечетей несколько десятков килограммов взрывчатки и другое оборудование, приготовленные для выполнения преступного замысла.

То же самое повторилось и в начале 90-х годов после подписания исторических палестино-израильских соглашений Осло, открывавших вполне реальную перспективу политического урегулирования между двумя народами, включая создание Палестинского государства. В конце 1993 г. в Израиле был арестован один из последователей ультраправого раввина М. Кахане раввин А. Толедано за попытку незаконного ввоза в страну материалов для изготовления взрывных устройств и другого военного оборудования, предназначавшихся для организации вооруженных диверсий на Харам аш-Шариф. Для борцов за воссоздание «священного царства Израиль» кэмп-дэвидские договоренности и соглашения Осло являлись ничем иным как опасным шагом к «разделу Эрец-Исраэль» и, следовательно, «нарушению Завета с Всевышним». Расценивая деятельность израильских политических лидеров, подписавших эти соглашения, как предательство национальных интересов, они присваивали себе миссию исполнения «божественного замысла» по избавлению Земли Израиля от иноверцев, и первой их мишенью становилась мечеть Куббат ас-Сахра — символ палестинского национализма и святыня всего исламского мира.

Численность религиозных экстремистских групп, стремящихся к очищению Храмовой горы от исламских мечетей, невелика. Однако деятельность таких организаций как «Фонд иерусалимского храма», «Ревнители Храмовой горы» не ограничивается пропагандистскими демонстрациями перед телевизионными камерами. В октябре 1990 г., в самый разгар кризиса в Персидском заливе, «Ревнители Храмовой горы» спровоцировали в Старом городе инцидент, в результате которого от рук израильской полиции погибли 17 палестинцев и более 150 получили тяжелые ранения.[423]

На протяжении многих лет центральное правительство пресекало всякие попытки нарушения установленного статуса Храмовой горы. Так, в 1976 г. судья Иерусалима принял постановление, дававшее евреям право молиться на Храмовой горе в Старом городе, но оно было обжаловано израильским правительством и подвергнуто критике мэром Иерусалима Т. Коллеком.[424]

В то же время, взятый после 1967 г. официальный курс на вытеснение арабов из Иерусалима отразился и на Старом городе, где арабское население (мусульмане и христиане) всегда составляло подавляющее большинство.[425] На службу идее возрождения Иерусалима — Сиона были поставлены и израильская юриспруденция, и государственные ресурсы. После 1967 г. израильские суды отказывали палестинцам в восстановлении их прав на собственность в еврейском квартале Старого города, большая часть которого ранее находилась в их владении. Евреи же беспрепятственно возвращались в те дома в арабских кварталах, которые принадлежали им до 1948 г. Более того, с приходом к власти в 1977 г. правого правительства партии Ликуд началось целенаправленное «выдавливание» арабов из Старого города посредством активной скупки принадлежащей им собственности. За десятилетие с начала 80-х годов евреи приобрели в мусульманском квартале 123 объекта общей стоимостью около 18 млн. долларов. Средства поступали как от частных, в основном американских благотворителей, так и из различных правительственных фондов.[426]

В самой гуще Мусульманского квартала на улице Аль-Вад, среди арабских лавочек, торгующих незатейливыми хозяйственными и сувенирными товарами, над входом в один из домов развевается флаг со звездой Давида, а на крыше водружена огромная менора. С октября 1987 г. дом принадлежит нынешнему израильскому премьер-министру А. Шарону, который демонстративно проводит в нем несколько ночей в месяц. Эта резиденция обходится израильской казне от 250 до 500 тыс. долларов в год, так как усиленным армейским патрулям приходится круглосуточно охранять собственность А. Шарона от его мусульманских соседей.[427]

Не удивительно, что непрекращающаяся провокационная деятельность еврейских религиозных фундаменталистов наряду с официальным поощрением наступления евреев на Старый город вызывает ожесточенную реакцию палестинской уммы.[428] У притесняемых израильскими властями людей, оскорбленных в своих религиозных чувствах, складывается твердое убеждение, что оккупация Восточного Иерусалима приведет в конце концов, к уничтожению его арабского характера, искоренению в нем не только духа ислама, но и самого физического присутствия исламских святынь. Мусульмане, более тысячи лет господствовавшие в Иерусалиме, оказавшись в середине XX в. на положении ущемленного в правах религиозного меньшинства, в споре за святые места проявляют такую же бескомпромиссность, как и их ультрарелигиозные противники в противоположном лагере.

Передача Стены Плача под контроль иудейских религиозных институтов так и не была формально признана мусульманами, продолжающими считать ее одной из своих религиозных святынь — стеной аль-Бурак. Их требование вернуться к статусу всего комплекса Харам аш-Шариф вместе с западной стеной, существовавшему во времена английского мандата и фактически игнорировавшему права иудеев, является, по существу, сегодня таким же анахронизмом, как если бы христиане потребовали восстановления на Храмовой горе порядков, введенных крестоносцами.

Вопреки традиции, принятой в исламе со Средних веков и подтвержденной исследованиями мусульманских ученых, высшее мусульманское духовенство в сегодняшнем Иерусалиме отрицает саму вероятность существования в древности иудейского храма на месте, где в настоящее время располагаются Куббат ас-Сахра и Аль-Акса. Утверждая свои права на Харам аш-Шариф, Вакф вот уже несколько лет, с 1996 г. ведет строительные работы в юго-восточной части платформы, обустраивая новую подземную мечеть Марвани в помещении, примыкающем к Аль-Акса и известном в иерусалимской археологии как Соломоновы конюшни. Израильские специалисты не допускаются к изучению и обследованию недр священной горы, открывающихся в ходе строительства. И хотя один из крупнейших знатоков иерусалимской археологии Д. Бахат, в свое время возглавлявший мунициальный департамент древностей, успокаивает своих соотечественников, утверждая, что в этой части горы не может быть никаких археологических ценностей, представляющих интерес для евреев,[429] израильская общественность негодует по поводу пассивности властей в отношении этого строительства. Не только религиозные фундаменталисты из организаций типа «Ревнители Храмовой горы», но и вполне либеральные и умеренные представители израильской интеллигенции требуют защитить историческое наследие евреев от его разрушения мусульманами,[430] В свою очередь в палестинских средствах массовой информации, особенно с начала второй интифады в сентябре 2000 г., постоянно появляются сообщения о якобы готовящемся израильтянами захвате мечети Аль-Акса и превращении ее в синагогу. Круг взаимной неприязни, вражды, недоверия замыкается.

Опасность дальнейшего усиления религиозной составляющей палестино-израильского конфликта кроется в том, что параллельно с развитием религиозно-националистического экстремизма в Израиле в палестинском обществе с начала 80-х годов возрастала роль радикальных исламских организаций. Свою лепту в формирование религиозного фундаменталистского движения среди палестинцев внесло и израильское правительство, рассматривавшее его в начале 80-х годов как противовес ООП.[431] В идеологической доктрине самой влиятельной из этих организаций — ХАМАС (арабская аббревиатура «Движения исламского сопротивления») — палестино-израильский конфликт переводится в плоскость борьбы за освобождение исламских святых мест из-под вражеской оккупации. Причем вся территория Палестины провозглашается священной землей, а с религиозной точки зрения, — вакфом, что исключает саму возможность ее раздела или отторжения ее части, а тем более создания на ней какого-либо иного государства, кроме исламского. Лидеры ХАМАС широко используют все те же пропагандистские лозунги относительно «еврейской угрозы» исламским святыням, прежде всего мечетям Аль-Кудс, которые активно эксплуатировал в свое время муфтий Иерусалима Хадж Амин аль-Хусейни.

В Иерусалиме позиции ХАМАС особенно усилились в период первой палестинской интифады 1987–1993 гг. Молодые, радикально настроенные лидеры движения приобрели большое влияние в администрации исламских святынь, в мечетях и религиозных школах, управляемых из Иерусалима.[432] Хамасовская тактика «неконтролируемого насилия» вылилась в массовые беспорядки на Харам аш-Шариф в апреле 1989 г., когда возбужденные воинственными проповедями в мечетях палестинцы стали забрасывать камнями молившихся у Стены Плача евреев. Инцидент повлек за собой небывало жесткие меры со стороны израильского министерства внутренних дел, закрывшего Харам аш-Шариф для посещения мусульман, не проживающих в Иерусалиме, что вызвало ответный всплеск протеста со стороны мусульман.

Усилиями радикально настроенных мусульманских экстремистов священные мечети и медресе на Харам превращаются в последние годы в источник антиеврейской пропаганды и проповеди непримиримой борьбы с Израилем. Создаваемый специально в Аль-Аксе культ погибших в столкновениях с израильской полицией на Харам аш-Шариф и в Старом городе призван поддерживать у верующих исступленно воинственный дух. Не отличается умеренностью и назначенный непосредственно Палестинской администрацией муфтий Иерусалима Икрам Сабри, который во время молитв в священных мечетях открыто призывает верующих к террору и войне против Израиля.

В 90-е годы и особенно после подписания соглашений Осло исламские экстремисты становятся главными организаторами террористических акций против гражданского населения в Израиле. Террористы-самоубийцы провозглашаются палестинским духовенством мучениками во имя ислама, хотя такая трактовка идеи самопожертвования, заложенной в исламской религиозной доктрине, вызывает отторжение у весьма авторитетных знатоков шариата в других мусульманских странах.[433] Тем не менее, терроризм, возведенный в степень национального подвига, находит широкую поддержку в палестинских массах, и идеология джихада — священной войны — обретает все новых приверженцев.[434]

Чем более ожесточенные формы принимает палестинский террор, тем более израильское общество дрейфует в сторону ультрапатриотизма, замешанного на идеях религиозной нетерпимости и национальной вражды. Вновь, как уже не раз случалось в истории взаимоотношений арабов и евреев, террор порождает террор. Учащаются случаи немотивированного насилия в отношении палестинцев со стороны еврейских поселенцев и израильских военных. Воинствующие иудейские экстремисты угрожают расправиться с муфтием Иерусалима и другими представителями мусульманского духовенства.

В последнее время заметно набирает силу тенденция политизации вопроса о святых местах в обоих лагерях. Израильские и палестинские лидеры «подогревают» мусульмано-иудейское противоборство в своих политических интересах. Провокационный «поход» А. Шарона на Храмовую гору в сентябре 2000 г. являлся акцией правонационалистических сил, направленной против политических противников во главе с Э. Бараком, которые вплоть до последнего дня пребывания у власти не теряли надежд достичь компромиссных соглашений в ходе переговорного процесса с палестинцами. «Штурм» Харам аш-Шариф обеспечил воинственному генералу ореол стража национально-религиозных святынь, что впоследствии принесло ему немало очков в предвыборном марафоне.

Глава Палестинской национальной администрации Я. Арафат, вопреки традиционно светскому характеру возглавляемой им политической организации, стал нередко обращаться к религиозной риторике, отвечающей настроениям все более исламизирующегося палестинского общества. Вопрос о статусе исламских святынь, включенный в повестку дня переговоров по окончательному статусу Иерусалима, оказался тесно переплетенным с его собственной политической судьбой. Любая уступка израильтянам в этом пункте оборачивалась козырной картой для лидеров ХАМАС, составляющих в настоящее время реальную политическую оппозицию руководству Палестинской автономии.

В ходе переговоров по проблемам окончательного урегулирования, продолжавшихся вплоть до смены правительства в Израиле в феврале 2001 г., вопрос о статусе религиозных святынь, поэтому оказался самым трудноразрешимым. Их символическое значение для евреев и мусульман настолько гипертрофировано политиками с обеих сторон, что любой компромиссный вариант мог стоить и израильскому премьеру, и палестинскому лидеру не только политической карьеры, но и жизни.



* * *

Не в первый раз в истории Иерусалима религиозные святыни оказываются частью большой политической игры на Ближнем Востоке. Но если в предыдущие эпохи в жернова христианско-мусульманских битв за иерусалимские святыни попадали евреи, становясь жертвами притеснений с той или другой стороны, то арабо-израильский конфликт отзывается на положении христиан. Так называемая политика «иудаизации» Старого города, то есть вытеснения из него жителей и институтов, не принадлежащих к еврейской общине, коснулась и христиан. 27 апреля 1990 г. все христианские храмы Иерусалима, а также мечети на Харам аш-Шариф закрыли свои двери для посетителей в единой акции протеста против попытки группы ортодоксальных евреев завладеть обителью Св. Иоанна, принадлежащей Греко-православному патриархату и расположенной всего в нескольких шагах от храма Гроба Господня. Оказалось, что субсидии для аренды здания в размере 1,8 млн. долларов ортодоксы получили от израильского правительства, и это заставило греко-православный патриархат выступить с небывало резким заявлением о нарушении прав христиан в Святом городе.[435] Тогда впервые в храме Гроба Господня в знак протеста против израильской политики был вывешен палестинский национальный флаг.

При любом обострении отношений между израильтянами и палестинцами резко увеличивается риск посещения христианами своих святынь не только в Иерусалиме и в Вифлееме, но по всей Святой Земле. Усиленные меры безопасности, предпринимаемые израильскими и палестинскими властями, иногда создают для паломников непреодолимые преграды, блокирующие доступ к святым местам. Наглядный пример в этом отношении представляет ситуация, сложившаяся на рубеже 2000–2001 гг., когда в обстановке нараставшей палестинской «интифады Аль-Аксы» и жестких ответных действий Израиля христиане вынуждены были отказаться от торжеств в связи с двухтысячелетнем христианства, заблаговременно готовившихся в величайших храмах Святой Земли. Подчас жертвами конфликта становятся христианские священнослужители и монахи.

Национальный конфликт между арабами и евреями втягивает в свою орбиту и христианские конфессии. Христианские иерархи, не скрывающие своих симпатий к борьбе палестинцев за свои права, автоматически попадают в «черный список» израильских властей. В 2001 г. после смерти Греко-православного патриарха Диодора I, когда в соответствии с существующей процедурой Собор иерархов иерусалимской Греко-православной патриархии представил в канцелярию израильского премьер-министра список кандидатов на патриарший престол, израильтяне потребовали исключить из него по политическим мотивам 5 из 15 претендентов. Только после того как один из кандидатов обратился с протестом в Верховный суд Израиля, правительство вынуждено было утвердить весь представленный список, и в августе 2001 г. митрополит Ириней, один из отвергнутых израильтянами кандидатов, был избран патриархом Греко-православной церкви в Иерусалиме.

По образцу османских правителей, в давние времена использовавших межконфессиональную борьбу за святые места внутри христианства в своих внешнеполитических целях, Израиль после «шестидневной войны» делал попытки привлечь на свою сторону в вопросе о статусе Иерусалима католическую церковь со всем ее авторитетом и международным политическим влиянием. В конце 60-х — начале 70-х годов израильская дипломатия предпринимала шаги для заключения с Ватиканом соглашения, в котором признавались бы преимущественные права католиков в святых местах за счет восточных церквей. В ответ на это Святому престолу предлагалось признать суверенитет Израиля над всем Иерусалимом. Однако папская дипломатия, ограниченная, с одной стороны, угрозой серьезного конфликта с Греко-православной церковью в Иерусалиме, заявившей о незыблемости статус-кво с первых же дней израильской оккупации восточной части города, а с другой, международным неприятием израильских притязаний на весь Иерусалим, не пошла на столь рискованную сделку. Все же сама попытка израильских властей пересмотреть статус-кво, существующий уже более двух столетий, является опасным прецедентом умышленного обострения межхристианских отношений в Святом городе.

С восшествием на папский престол в 1978 г. Иоанна Павла II в ближневосточной политике Ватикана стала отчетливо проявляться тенденция к сбалансированным отношениям с Израилем и палестинцами. В начале 80-х годов Ватикан установил контакты с ООП, хотя и уклонялся, как и весь западный мир, от поддержки претензий палестинцев на Иерусалим как столицу их будущего государства. Решение проблемы статуса святых мест католики долгое время рассматривали в контексте ооновских предложений конца 40-х годов об интернационализации Святого города.

С подписанием израильско-палестинских соглашений в Осло и возникшими в 90-е годы перспективами изменения политической конфигурации карты Святой Земли католическая церковь сочла необходимым более зримо обозначить свою причастность к ближневосточным делам. В декабре 1993 г. между Израилем и Ватиканом был подписан Основополагающий договор об установлении дипломатических отношений и сотрудничестве между двумя государствами. В июне следующего года в Израиле появился папский нунций — посол, резиденция которого в соответствии с установившейся дипломатической практикой размещается не в Иерусалиме, а в Тель-Авиве, на территории францисканского собора Св. Петра в Яффе.

По некоторым данным, израильско-ватиканский договор содержал секретное приложение, которое гарантирует католикам равноправное членство в совете христианских церквей в случае его создания для управления иерусалимскими святынями, а также право создания в будущем католических учреждений в Иерусалиме, освобожденных от налогооблажения.[436] Предпринятое Ватиканом дипломатическое наступление для обеспечения католической церкви привилегированного положения в диалоге с Израилем дало свои результаты. В разрабатывавшихся израильским правительством в середине 90-х годов планах по управлению христианскими святынями в Иерусалиме в перспективе достижения окончательного урегулирования с палестинцами Ватикану отводилась более значительная роль, чем другим христианским церквам. В то же время, подписанная Ватиканом и Палестинской автономией «Декларация о принципах отношений» (февраль 2000 г.), в которой легализовалось присутствие католической церкви на палестинских территориях и осуждались односторонние решения и действия, меняющие особый характер и статус Иерусалима, вызвала возмущение Израиля и была расценена как вмешательство в его переговоры с палестинцами.

Весь мир высоко оценил личные усилия понтифика, предпринятые им в попытках возобновить мирный процесс, прерванный осенью 2000 г. после начавшейся «интифады Аль-Аксы». Однако настойчивое возвращение Ватикана к идее международного контроля над святыми местами, не находит отклика у обеих сторон.

На фоне активизации усилий католической церкви в ближневосточных делах Русская церковь, являвшаяся в XIX — начале XX в. главной опорой православия на Востоке, по вполне объективным причинам утратила свои позиции. Советское правительство не испытывало необходимости в привлечении церкви к решению ближневосточных проблем. Более того, государству и Московской патриархии был нанесен значительный материальный урон так называемой «апельсиновой» сделкой: в 1964 г. правительство Н. С. Хрущева продало Израилю фактически за бесценок, всего за 4,5 млн. долларов, 22 объекта недвижимости, расположенных на его территории. В основном это была собственность, приобретенная в дореволюционный период для нужд Русской церкви и паломников. Большую часть суммы израильтяне оплатили поставками цитрусовых.

Мотивы столь неразумного разбазаривания доставшегося России с большим трудом в XIX в. имущества до сих пор остаются непонятными. Возможно, Н. С. Хрущев, делавший ставку в советской ближневосточной политике на поддержку арабских радикальных режимов, намеревался таким образом продемонстрировать арабам отсутствие у него интереса к отношениям с Израилем.

В 1967 г., когда дипломатические отношения между СССР и Израилем были разорваны, Русская Духовная Миссия оставалась единственным связующим звеном между Москвой и Святой Землей. В этот период Синод Русской Православной Церкви за рубежом попытался заполучить одно из самых красивых зданий в современном Иерусалиме — Сергиевское подворье, юридическая принадлежность которого, с точки зрения израильских судебных инстанций, оставалась под вопросом. При покупке оно было записано не на российское правительство, а на великого князя Сергея Александровича, не оставившего наследников. Однако иерусалимский суд отклонил предъявленный иск.

Во второй половине 80-х годов, когда в Израиль прибыла консульская группа советских дипломатов, был поставлен вопрос о русской собственности. Но стороны начали заниматься им вплотную только с начала 90-х годов, когда Россия восстановила дипломатические отношения с Израилем и учредила в Тель-Авиве свое посольство. В результате большой работы, проделанной российскими дипломатами, осенью 1996 г. во время визита в Израиль министра иностранных дел Е. М. Примакова ему были вручены документы, закрепляющие за Российской Федерацией права на владение Троицким собором и зданиями Русской Духовной Миссии, а также участком в центре Иерусалима, арендуемым одной из израильских фирм под автостоянку. Возвращенные церковные здания были в соответствии с указом Президента России сразу же переданы Русской Православной Церкви. Вопросы по некоторым другим земельным участкам, включая Сергиевское подворье, пока остаются нерешенными из-за позиции израильского руководства.

Действующая по-прежнему в Иерусалиме Русская Духовная Миссия (РДМ) в настоящее время видит свою главную задачу в том, чтобы оказывать помощь и поддержку прибывающим на Святую Землю русским паломникам. По оценкам ее начальника о. Феодосия, число русских паломников в настоящее время составляет более 10 тыс. человек в год,[437] то есть столько же, сколько в 1914 г., который считается пиковым в статистике православных паломничеств на Святую Землю. РДМ также занимается реставрацией, ремонтом и сохранением принадлежащих Московскому патриархату русских храмов и монастырей в Израиле и на палестинских территориях. В этом ей помогают приезжающие на время из России небольшие группы наших мастеров-умельцев, работающие практически бесплатно.

Никаких политических или просветительских целей, как в XIX в., Русская Православная Церковь на Святой Земле в настоящее время не преследует. Ее позиция по вопросу о статусе Иерусалима, неоднократно высказывавшаяся Патриархом Московским и Всея Руси Алексием II, заключается в том, что город должен быть столицей как арабского, так и еврейского государств, оставаясь при этом открытым и доступным для верующих всех трех религий. При этом вопрос о судьбе Иерусалима, по мнению главы РПЦ, должен решаться теми, кто живет на Святой Земле.



* * *

В шестое тысячелетие своей истории Иерусалим вступает, не зная спокойствия и мира, по-прежнему раздираемый конфликтом между двумя народами, каждый из которых предъявляет на него по-своему весомо аргументированные исторические права. Нынешний палестино-израильский конфликт далеко не самый разрушительный и кровавый в многовековом перечне войн, осад, истребления населения, которые пережил Святой город. Всматриваясь в глубину веков, перелистывая страницы иерусалимской истории, видишь, как победоносные завоеватели, сменяя друг друга, повергали в прах храмы и дворцы прежних хозяев города, чтобы возвести на их руинах собственные святыни и окружить Иерусалим новыми мифами, а затем потерять все под натиском более сильного противника.

В наши дни ни самому городу, ни его населению, будь то евреи или арабы, не грозит больше физическое уничтожение. Святыни трех религий тщательно охраняются властями от покушений на них со стороны разного рода безумцев. Ни древние римляне, ни византийские василевсы, ни арабские халифы и султаны, ни средневековые «рыцари Креста» не имели в своем распоряжении того арсенала международных средств урегулирования конфликтных ситуаций, которыми обладают современные политики и общественные деятели. Для решения спорных вопросов они могут опираться на устоявшиеся нормы международного права, закрепленные в различных договорах и соглашениях, на богатый опыт всевозможных мирных конференций и конгрессов, на научно разработанные теории ведения переговоров. Так почему же «повзрослевшее» человечество так и не может найти ответа на вопрос: «Кому принадлежит Иерусалим?»

Великий сочинитель афоризмов Бернард Шоу говорил, что единственный урок истории состоит в том, что никто не извлекает уроков из истории. Возможно, одна из причин этого кроется в самой природе человека, который не слишком склонен, а то и не всегда подготовлен для того, чтобы анализировать исторические параллели, размышлять над уроками прошлого. Зато любого, даже вполне образованного человека нетрудно убедить во враждебных намерениях «лица иной национальности», иноверца или просто инакомыслящего. Живущая в душах людей нетерпимость ко всему, что не есть ты сам, твой образ жизни и твои убеждения, нежелание и неумение уважительно относиться к иным, чем твои собственные, ценностям и взглядам — вот та питательная среда, в которой развивались многие войны и конфликты из-за Иерусалима с тех пор, как царь Давид сделал его своей священной столицей.

Абсолютно контрпродуктивно обвинять только Израиль или только палестинцев в продолжении затянувшегося на многие десятилетия конфликта, навешивать ярлыки «агрессивности» на одну сторону, «экстремизма» и «терроризма» — на другую. Ни агрессия, ни терроризм не имеют национальной или религиозной принадлежности. В каждом народе, в каждой конфессии могут обнаружиться силы, готовые прибегнуть к этим варварским средствам как к единственному действенному инструменту для реализации своих целей. Тем не менее, их проповедь и воплощение в реальной политике не только не приносят блага народам или приверженцам той или иной конфессии, но, как правило, причиняют непоправимый ущерб, и этому найдется немало примеров в иерусалимской истории.

В конфликте между Израилем и палестинцами обе стороны несут за него свою изрядную долю ответственности. И, пожалуй, главная их вина состоит в неумении, а может, пока и нежелании, преодолеть национальный эгоизм, посмотреть на сложившуюся ситуацию не только под углом собственных интересов, но попытаться взглянуть на нее с позиции своего противника, понять его точку зрения. Рано или поздно палестинцы и израильтяне все же вынуждены будут прийти к осознанию того, что они обречены быть соседями, ни один, ни другой народ не исчезнет с лица земли и каждому из них придется строить свою жизнь с учетом интересов другой стороны.

Несомненно и то, что израильтянам и палестинцам еще предстоит самим признать ту горькую истину, что за прошедшие десятилетия они не раз упускали реальные шансы положить конец конфликту и тем самым спасти сотни жизней с обеих сторон. Ни коспонсоры мирного процесса, ни все международное сообщество не могут принудить израильтян и палестинцев трезво оценить собственную роль в том, что конфликт между ними превратился в одну из самых трудноразрешимых проблем современной истории. В то же время нельзя не признать, что и великие державы, руководствуясь собственными интересами, многие годы подливали масла в огонь израильско-палестинского конфликта. В первой половине ХХ в. свою лепту в разжигание национальной розни в Палестине внесли творцы британской имперской политики, произвольно распоряжавшиеся судьбами целых народов. В дальнейшем, в годы «холодной войны», США и СССР превратили Ближний Восток в одну из главных арен глобального военно-политического противостояния, подпитывая материально и идеологически своих клиентов. Поэтому сегодняшнюю деятельность коспонсоров мирного процесса правильно было бы рассматривать не только как миссию «добрых услуг», но и как своего рода «возмещение» за ущербную политику прошлых лет.

Анализируя недостатки и ошибки мирного процесса прошедшего десятилетия, на который возлагали такие большие надежды не только израильтяне и палестинцы, но и оказавшее ему поддержку международное сообщество, многие аналитики усматривают причины его низкой результативности также и в том, что он носил слишком элитарный характер. Политический диалог, развивавшийся на уровне высших эшелонов власти и часто имевший закрытый характер, никак не затрагивал глубинные слои населения ни в Израиле, ни в Палестинской автономии. Задача установления межнационального, межкультурного, межрелигиозного диалога широкого общественного охвата просто не входила в повестку дня израильских и палестинских лидеров.

Между тем, очевидно, что каким бы тщательно отработанным не было любое соглашение о мире, само по себе оно не может стать тем чудодейственным средством, которое в одночасье рассеет взаимное недоверие народов, накопившееся за годы чинимых в отношении друг друга несправедливостей, понесенных с обеих сторон утрат, тяжелых травм, нанесенных национальным чувствам и человеческому достоинству. В атмосфере, когда средства информации с обеих сторон по-прежнему ежедневно заняты выковыванием образа врага, когда в школах в сознание израильских и палестинских детей продолжают внедрять искаженные, мифологизированные версии истории, заведомо отвергающие чужую «историческую правду», а религиозные лидеры призывают к физическому уничтожению иноверцев, рассчитывать на примирение не приходится.

Результативность мирного процесса на Ближнем Востоке зависит не только от того, удастся ли найти политические развязки по узловым пунктам конфликта. Его неотъемлемой частью должно стать создание совершенно новой среды сосуществования двух народов, в которой посредством диалога и сотрудничества преодолевались бы взаимные злоба, ненависть и их неизбежное следствие — постоянные вспышки насилия. Если говорить в терминах, доставшихся от периода блокового противостояния в Европе, то «меры укрепления доверия» должны занять важное место в ходе палестино-израильского мирного процесса.

Казалось бы, развитие событий на Ближнем Востоке не располагает к оптимистичным оценкам возможностей диалогического общения между двумя народами. Вторая интифада способствовала резкому усилению националистических настроений в израильском обществе. Палестинская агрессивность в отношении Израиля, трансформирующаяся во враждебность ко всему Западу, с неожиданной наглядностью обнажилась перед всем миром в телевизионных кадрах необузданного ликования палестинской толпы по поводу страшной террористической атаки против Соединенных Штатов 11 сентября 2001 г. Тем не менее, даже в условиях крайнего обострения палестино-израильских отношений сохраняются и противоположные тенденции, свидетельствующие о том, что предпосылки для налаживания многоплановых контактов между двумя народами не относятся к сфере домыслов и фантазий. Немаловажно, в том числе и для решения иерусалимской проблемы, что они складываются в области межрелигиозного общения.

Интифада не уничтожила полностью тех контактов, которые зародились в 90-е годы между иудейскими, мусульманскими и христианскими религиозными деятелями для обсуждения вопросов, составляющих ядро конфликта. В продолжение их в мае 2001 г. на межконфессиональной встрече мусульман и иудеев, где присутствовали главный сеффардский раввин Израиля Э. Бакши-Дорон и министр по делам молодежи и спорта шейх Талал Сидр, единственный представитель мусульманского духовенства в администрации Я. Арафата, было принято решение о создании объединенного совета мусульманских и еврейских духовных лиц для обсуждения вопросов мирного урегулирования.[438] Шаги по налаживанию контактов между представителями трех монотеистических религий на протяжении многих лет предпринимает Межрелигиозная ассоциация Израиля, другие общественные организации.

В рамках программы Бар-Иланского университета по управлению конфликтами и переговорному процессу с 1994 г. ведутся специальные проекты по развитию диалога между израильскими и палестинскими религиозными деятелями, представителями общественности, молодежи. Цель этих контактов — противопоставить разрушительному стремлению к взаимному уничтожению уважительное отношение к историческим доводам и религиозным верованиям противоположной стороны.

Автору этой книги посчастливилось встречаться со многими профессорами Иерусалимского университета — историками, философами, политологами, составляющими цвет израильской гуманитарной науки. Большинство из них придерживается умеренных, реалистичных взглядов на израильско-палестинские отношения, не упрощая сложности решения проблемы, но и не впадая в крайности националистического догматизма. Важно, что в этом духе они воспитывают и своих студентов.

Если этим росткам нового понимания сути взаимоотношений двух народов и суждено принести плоды, то воспользоваться ими смогут только будущие поколения израильтян и палестинцев. Обнадеживающий пример преемственности поколений подает внучка И. Рабина Н. Бен-Арци, которая осталась верна принципам своего деда. Даже в период второй интифады, когда израильское общество в основной его массе охватила истерия националистических настроений и ряд прежних сторонников мирного процесса в корне пересмотрели свои взгляды, она продолжала участвовать во встречах с простыми палестинцами, проводившимися в целях поисков взаимопонимания и определения возможностей выхода из возникшего тупика. Может быть, именно новым поколениям предстоит найти заветный и единственный путь к миру.

Тогда, возможно, вечный вопрос «Кому принадлежит Иерусалим?» получит наконец совершенно нетривиальное разрешение. Ведь разделить Иерусалим, распределить суверенитет над святыми местами так же трудно, как невозможно установить границы на иерусалимском небе, которое веками принимало обращенные к нему молитвы тысяч людей независимо от того, какому Богу они поклонялись. Как писал один из самых известных современных израильских писателей А. Оз: «…ведь святые места святы для считающих их святыми без всякой связи с наличием или отсутствием флага. Не флаг их делает святыми».[439] Своей трагической историей, своей драматической ролью в судьбе трех монотеистических религий Иерусалим завоевал себе особое место в истории человеческих цивилизаций. Он по праву может считаться одним из мировых центров, достоянием всего человечества. Провидением предназначено израильтянам и палестинцам быть хранителями этого великого города, обустраивать и оберегать его. Все сиюминутные политические и идеологические соображения меркнут перед этой исторической миссией.


Примечания


1

1 Петухов Ю. Д. История русов. — М., 2000. — Т. 1. — С. 130.

(обратно)


2

2 Политический Magazine, Тель-Авив, 1997, 17–23 марта

(обратно)


3

3 История Древнего Востока. Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. — М., 1988. — Ч. 2. — С. 269.

(обратно)


4

4 Там же. С. 271.

(обратно)


5

5 Вяземский П. А. Путешествие на Восток (1849–1850). // В сб.: Святые места вблизи и издали. — М., 1995. — С. 263.

(обратно)


6

1 Псалом N 86:2.

(обратно)


7

2 См., например, W. Keller Bible as History, L., 1982.

(обратно)


8

3 Вторая книга Царств, Гл. 5:6–8, Первая книга Паралипоменон, Гл. 11:4–6.

(обратно)


9

4 Шофар — древнееврейский музыкальный инструмент, сделанный из рога ритуально чистого животного, обычно барана.

(обратно)


10

5 Вторая книга Царств, Гл. 5:11.

(обратно)


11

6 Там же, Гл. 5:7.

(обратно)


12

7 Идумея примыкала к южной оконечности Мертвого моря.

(обратно)


13

8 K. Armstrong Jerusalem. One City Three Faiths. NY, 1996, p. 40.

(обратно)


14

9 Op. cit. K. Armstrong, p. 45.

(обратно)


15

10 «Известия», 2 ноября 1999 г.

(обратно)


16

11 Вторая книга Царств, Гл. 6:14–15.

(обратно)


17

12 Там же, Гл. 7:2.

(обратно)


18

13 См. об это подробнее: Д. Фрэзер Фольклор в Ветхом Завете М., 1985, с. 338.

(обратно)


19

14 Первая книга Моисеева. Бытие, Гл. 13:16.

(обратно)


20

15 Первая книга Паралипоменон, Гл. 28:20.

(обратно)


21

16 Третья книга Царств, Гл. 10:25.

(обратно)


22

17 Там же, Гл. 11:9.

(обратно)


23

18 N. Kotker. The Earthly Jerusalem NY, 1969.

(обратно)


24

19 Четвертая книга Царств, Гл. 19:35.

(обратно)


25

20 Именно этими данными руководствовались создатели макета Иерусалима периода первого храма для выставки «города Библии», проходившей в иерусалимском Музее Библейской Земли в 1996 г.

(обратно)


26

21 Д. Д. Фрэзер Фольклор в Ветхом Завете, с. 79.

(обратно)


27

22 Вторая книга Паралипоменон, Гл. 36:19.

(обратно)


28

23 Книга Ездры, Гл. 3:12.

(обратно)


29

24 Иосиф Флавий. Иудейские древности. М., 1996, т. 1,с. 466–468.

(обратно)


30

25 Административная единица в Персидской империи.

(обратно)


31

26 Op. cit. K. Armstrong, p. 96.

(обратно)


32

27 Книга Неемии, Гл. 4:17.

(обратно)


33

28 Там же, Гл. 7:4.

(обратно)


34

29 История древнего мира, т. 2, М., 1982, с. 208.

(обратно)


35

30 Иосиф Флавий. Иудейские древности. т. 1, с. 468–469.

(обратно)


36

31 T. Idinopulos Jerusalem. Chicago, 1994, с. 69.

(обратно)


37

32 Вслед за Иосифом Флавием так археологи называют западную часть Старого города, расположенную на более высоком холме, чем город Давида и Храмовая гора.

(обратно)


38

33 Происхождение этого названия некоторые авторы связывают с именем первосвященника царя Давида Садока, духовными последователями которого считали себя саддукеи.

(обратно)


39

34 Название этого религиозного направления, видимо, происходит от ивритского Perushim — отделившиеся.

(обратно)


40

35 Иосиф Флавий. Иудейские древности. т. Х1У, 4. 4

(обратно)


41

36 В Дюрант считает, что эта сумма эквивалентна 3 600 000 дол. См. В. Дюрант. Цезарь и Христос. М., 1995, с. 579.

(обратно)


42

37 Мф., 2,16.

(обратно)


43

38 См., например, M. Craveri, The Life of Jesus, L., 1967, p. 57.

(обратно)


44

39 Op. cit. p. 50.

(обратно)


45

40 Лк. 2, 46.

(обратно)


46

41 Галаха — нормативная часть иудаизма, регламентирующая религиозную, семейную и гражданскую жизнь евреев.

(обратно)


47

42 N. Kotker, p. 99.

(обратно)


48

43 D. Bahat. The Illustrated Atlas of Jerusalem. Jerusalem, 1990, p. 48–49.

(обратно)


49

44 Ин., 5, 2–3.

(обратно)


50

45 Мф. 9:11–13.

(обратно)


51

46 С древних времен у евреев запрещались какие-либо изображения живых существ, будь то животные или люди. В дальнейшем этот запрет был воспринят и исламом.

(обратно)


52

47 Э. Баррет Калигула, М., 1999, с. 325.

(обратно)


53

48 Прокуратор — титул римского военного правителя в завоеванной провинции.

(обратно)


54

49 В. Дюрант Цезарь и Христос, с. 618.

(обратно)


55

50 Мк., 11:9,10.

(обратно)


56

51 Иуда Галилеянин (Гавлонит) был сыном Иезекии, казненного Иродом вождя мятежников. В середине первого десятилетия нашей эры он поднял в Галилее антиримское восстание.

(обратно)


57

52 В. Дюрант. Цезарь и Христос, с. 591.

(обратно)


58

53 По оценке Тацита, в Иерусалиме находилось в этот период 600 тыс. человек. Иосиф Флавий приводит в два раза большую цифру.

(обратно)


59

54 Псалом N 136.

(обратно)


60

1 K. Armstrong. Jerusalem. One City Three Faiths. NY, 1996. Р.155.

(обратно)


61

2 W. Besant, E.H. Palmer. Jerusalem — the City of Herod and Saladin. L., 1908, p.61.

(обратно)


62

3 Первая точка зрения содержится, например, в: T. Idinopulos Jerusalem. Chicago, 1994, p. 88; M. Join-Lambert Jerusalem. L., 1958, p. 97–98. К. Армстронг в выше цитированной книге придерживается другого мнения (с.162).

(обратно)


63

4 Кн. пророка Михея. — Гл.3:12.

(обратно)


64

5 Ин. — Гл.19:5.


(обратно)


65

1 K.Armstrong Jerusalem, One City Three Faiths. NY, 1996, p.169.

(обратно)


66

2 В раннехристианском Богословии земной Иерусалим считался городом, отвергнувшим Христа. Гораздо больше значения придавалось Иерусалиму небесному, о котором говорится в Откровении от Иоанна «…и показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога.»(Откр., Гл.21;10).

(обратно)


67

3 M.Join-Lambert. Jerusalem. L., 1958, p.105.

(обратно)


68

4 N.Kotker. The Earthly Jerusalem. NY, 1969, p.128.

(обратно)


69

5 D.Bahat The Illustrated Atlas of Jerusalem, Jerusalem, 1990, p.71.

(обратно)


70

6 Op. cit.: N.Kotker, p.128.

(обратно)


71

7 Мартириями назывались христианские храмы, строившиеся с IV в. в местах мученичества первых христианских святых.

(обратно)


72

8 Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. М., 1998.

(обратно)


73

9. Беляев Л.А, Христианские древности. — М.: 1998, с.237.

(обратно)


74

10 В отечественной литературе результаты археологических исследований в современном храме Гроба Господня и сложившиеся на их основании представления об этапах формирования всего священного комплекса в IV в. подробно изложены в вышеупомянутой книге Л.А.Беляева «Христианские древности».

(обратно)


75

11Op. cit.: M. Join-Lambert, p.109.

(обратно)


76

12. Микульский Д.В., Арабский Геродот. — М.: 1998, с.188.

(обратно)


77

13 Кн. пророка Захарии, Гл. 14;20.

(обратно)


78

14Op. cit.: K.Armstrong, p.195.

(обратно)


79

15Op. cit.: N.Kotker, p.131.

(обратно)


80

16 Op. cit.: K.Armstrong, p.191.

(обратно)


81

17 Op. cit.: N.Kotker, p. 134.

(обратно)


82

18 Перечисленные святые реликвии связаны с различными эпизодами «страстей Господних»: столп бичевания — колонна, к которой был привязан Иисус, подвергавшийся бичеванию перед казнью; святая чаша — сосуд с дурманящим напитком, подносившийся осужденному перед казнью; святое копье — один из стражников пронзил уже испустившего дух Иисуса копьем, чтобы удостовериться, что он умер.

(обратно)


83

19 Op. cit.: K.Armstrong, p.198.

(обратно)


84

20 Op. cit.: M.Join-Lambert, p.135.

(обратно)


85

21 Ин., Гл.9.

(обратно)


86

22 Пс. № 50:20.

(обратно)


87

23 N.Avigad. Discovering Jerusalem. Nashville, 1983, p.229.

(обратно)


88

24 Апсида — алтарный выступ в христианских храмах, ориентированный на восток.

(обратно)


89

25 Неф — один из нескольких (чаще всего трех) проходов в христианском храме (базилике), которые отделяются друг от друга рядами колонн.

(обратно)


90

26 Op. cit.: N. Avigad, p. 213–229.

(обратно)


91

27 Пс.№ 136.

(обратно)


92

28 Th. Idinopulos, Jerusalem.Chicago, 1994, p.103.



(обратно)


93

1 Большаков О.Г. История халифата, т.2. — М.: 1993, с.14.

(обратно)


94

2 Th..Idinopulos, Jerusalem.Chicago, 1994, p.209.

(обратно)


95

3 Большаков О.Г. История халифата, т.1. — М.: 1989, с.104.

(обратно)


96

4 См. там же, т.2, с.70.

(обратно)


97

5 Мф., Гл.24:15.

(обратно)


98

6 D.Bahat The Illustrated Atlas of Jerusalem. Jerusalem, 1990, p.82.

(обратно)


99

7 Op. cit.: Th.Idinopulos, p.225.

(обратно)


100

8 Мишна — собрание иудейских текстов, трактующих устный закон, Галаху (письменный закон), различные обычаи, ритуалы, правила.

(обратно)


101

9 R. Price, In Search of Temple Treasures. Eugene, Oregon, 1994, p.161.

(обратно)


102

10 Аггада — части иудейского устного закона, не входящие в Галаху, то есть не имеющие характера религиозно-юридической регламентации.

(обратно)


103

11 Op. cit.: Th.Idinopulos, p.229.

(обратно)


104

12 K.Armstrong, Jerusalem, One City Three Faiths. NY, 1996, p. 242.

(обратно)


105

13 F.E.Peters, Who Built the Dome of the Rock? — Greco-Arabica 2, 1983; Meir Ben Dov. The Western Wall, Jerusalem, 1983, p.57.

(обратно)


106

14 Коран, перевод Крачковского И.Ю., М.: 1963, 4;169. В надписях также цитируются 172 стих из 4-ой суры и 34–37 стихи из 19-ой суры.

(обратно)


107

15 Коран, 17:1.

(обратно)


108

16 M.Lev. Jerusalem. A Guide to the Sacred Places of Jerusalem. NY, 1989, p.59.

(обратно)


109

17 City of the Great King. Jerusalem from David to the Present. Ed.by N.Rosovsky. Cambridge, Mass.and London, Engl., 1996, p. 111.

(обратно)


110

18 N.Kotker, The Earthly Jerusalem. NY, 1969, p.162.

(обратно)


111

19 Op. cit.: Th.Idinopulos, p.234.

(обратно)


112

20 Op. cit.: K.Armstrong, p.243.

(обратно)


113

21Op. cit.: Th.Idinopulos, p.212.

(обратно)


114

22 Цит. по: О.Г. Большаков. История халифата, т.2, с.73. В тексте название города Илия, т. е. искаженное Элия.

(обратно)


115

23 Op. cit.: Th.Idinopulos, p.223.

(обратно)


116

24 Op. cit.: K. Armstrong, p.233.

(обратно)


117

25 The History of Jerusalem. The Early Muslim Period 638-1099. Ed.by J.Prawer and H.Ben-Shammai. NY, 1996 p.141.

(обратно)


118

26 Op. cit.: K.Armstrong, p.254.

(обратно)


119

27 Op. cit.: The History of Jerusalem. The Early Muslim Period, p.333.

(обратно)


120

28 Васильев А.А. История Византийской империи. Время до крестовых походов. СПб, 1998, с.410.

(обратно)


121

29 Op. cit.: The History of Jerusalem. The Early Muslim Period, p.178.

(обратно)


122

30 Op. cit.: K. Armstrong, p.263.

(обратно)


123


(обратно)


124

1 K. Armstrong. Jerusalem: One City Three Faiths. NY, 1996, p. 269.

2 Заборов М.А. Крестоносцы на Востоке. — М.: 1980, с.29.

(обратно)


125

3 N. Kotker. The Earthly Jerusalem. NY, 1969, p.167.

(обратно)


126

4 M. Join-Lambert, Jerusalem. L., 1958, p.211.

(обратно)


127

5 N. Schur. Twenty Centuries of Christian Pilgrimage to the Holy Land, Tel-Aviv, 1992, p.23.

(обратно)


128

6 Откровение, Гл.20:1–4.

(обратно)


129

7 Op. cit.: N. Kotker, p.167.

(обратно)


130

8 Заборов М.А., с.39.

(обратно)


131

9 Op. cit.: K. Armstrong, p.273.

(обратно)


132

10 Заборов М.А., с.109.

(обратно)


133

11 Там же, с.113.

(обратно)


134