Электронная библиотека


Удивительное путешествие к бедным русским

Владимир Жириновский как народный политический артист и классик российского парламентаризма

Двадцать шестого апреля В. В. Жириновскому исполняется пятьдесят восемь лет. Дата некруглая, некрупная, но, что делать, рвется песня из груди. Слабость моя к Владимиру Вольфовичу известна в Петербурге. Про меня так и говорят: это та, говорят, Москвина, которая любит Жириновского. И нехорошо улыбаются. Среди людей с интеллектуальными претензиями наслаждение пребыванием лидера ЛДПР в телеэфире проходит по ведомству сомнительных удовольствий. В этом же ряду стоят: котлета с макаронами, сборники анекдотов "про это", песни Кати Лель, полные блондинки в бархатных платьях и хоровое исполнение кантаты "Ой, мороз, мороз" на поминках.

Между тем нет на политическом Олимпе России личности более крупной и оригинальной, чем этот шестой ребенок. Каким он выскочил когда-то к своему народу - смех вспомнить. Какой-то истероид в кудряшках сомнительного рыжего оттенка, лицо блинчиком и речи - диарея врасплох. А нынче - одно заглядение. Римские патриции отдыхают. Профиль чеканный, анфас лепной, губы высокомерной скобкой, костюмчики сидят как влитые, интонации отшлифованы до алмазного блеска. И глаза из-под насупленных бровей - умные-преумные и хитрые. Правильно про Жириновского сказанул Немцов: "классик".

Да, классик нынешнего российского парламентаризма. А также классик столь изумительной отрасли человеческой культуры, как демагогия. Демагогия - это не ругательство. Это - искусство разговаривать с массами. И в этом древнем искусстве Жириновскому в России нет равных. Свою аудиторию, своих "бедных русских" он знает и чувствует идеально.

Однажды я видела, как банкир Лебедев в программе "К барьеру" попробовал укорить Жириновского тем, что якобы тот владеет тридцатью тремя квартирами в Москве. Чудак человек! Неужели ему непонятно, что "бедным русским" абсолютно безразлично, сколько квартир у Жириновского - три, тридцать три, триста тридцать три. Вот сейчас сидит у черно-белого телевизора дядя Коля с настойкой боярышника или средством для чистки ковров, попивает, хмыкает и говорит: "Ну и чего, ну, квартиры у Вольфовича… а то как вам, значит, все, а Вольфовичу ничего?" Никакого компромата на Жириновского не может быть. Во-первых, никто ничему не удивится, а во-вторых, не поверит. Потому что - не нужно. Все критерии требовательности "бедных русских" к политикам заканчиваются там, где начинается В. В. Жириновский.

Помню какое-то Первое мая. Выборов нет, происшествий нет, телевизионщики от тоски бегают по известным людям, вопрошая, как они собираются проводить праздники. Наш герой сидит на даче, рассказывает, что скоро приедут родственники. "А вы любите родственников, Владимир Вольфович?" (Без паузы, мгновенно.) - "Нет, не люблю. А что их любить? Злые, завистливые. Но - ничего не поделаешь, родные! Родная кровь!"

В чем прелесть этого ответа, который никто из публичных политиков не позволил бы себе никогда? Конечно, в искренности, но и в уникальном совпадении с миллионами своих сограждан, которые тоже родственников терпеть не могут, а пить-гулять на праздники с ними будут, поскольку - "родная кровь!" Жириновский для массового зрителя далеко не "свой парень", он и на русского-то не больно похож, но он их герой, радостным хмельком поджигающий ленивую кровь и убогий эфир, он их народный политический артист, и сколько он будет баллотироваться, столько же раз пройдет в Думу. По доброй воле мы с ним не расстанемся.

Жириновский всегда существует и говорит "здесь, сейчас" и сильно недоумевает, когда его пытаются поймать на том, что он говорил вчера и когда-то. С ним, как с алкоголем, надо понимать, что ни вчера, ни завтра нет - есть только сегодня, сейчас, и в этот миг надо пить, петь, ругаться, хохотать, бузить, а завтра, черт его знает, будет ли оно. Пересказать его речи трудно. Сажусь в машину, шофер возбужденный, румяный, будто хорошо принял. Что такое? "Жириновский по "Эху Москвы" выдал!" Что выдал? Э-э… ну… короче, класс! И правильно - что можно рассказать о пол-литре? Если пил, так сам знаешь, а не пил - что тебе объяснять-то!

Будем справедливы, он бывает чертовски остроумен. "Отчего в России были войны, революции? Отчего сейчас коррупция? Женщины виноваты. Потому что женщины все время требуют денег. А денег нет!" (за эту тираду журналисты Питера присудили Жириновскому приз в номинации "Воробьиное слово-2003").

Глаголы "повесить" и "расстрелять" Жириновский употребляет так мило и непосредственно, будто говорит "отшлепать" и "поставить в угол". Мне вообще-то кажется, что человек столь яркой реактивности, бросающийся на обидчиков с кулаками и орущий на противников без всякого стеснения, не способен к настоящему злодейству. Но дело даже не в этом. Сквозь зыбкий, меняющийся контур реального человеческого лица - шестого ребенка из советской Алма-Аты, одаренного, нелепого, нервного, с массой комплексов и метаний, сделавшего уже в зрелом возрасте феноменальную политическую карьеру - просвечивает насмешливый и высокомерный лик древнего демона. Это демон-шутник, добродушнейший из демонов. Он не пачкает себя жестокостью и насилием. Он играет с людьми беззлобно, упиваясь собственным блеском. Что его тут привлекло, в дурном сне пореформенной России, среди нищих русских птиц, сидящих на двух грязных трубах - нефтяной и газовой? Какая ему выгода фонтанировать античным красноречием, переругиваясь на обломках коммунистической империи с унылыми казнокрадами, - ему, видавшему империи, куда солиднее? Не знаю. Наверное, по людишкам соскучился…

"Да ничего они не сделают, эта "Единая Россия", все они за четыре года ничего не сделают. И тогда придем мы, наша партия, чистая, да! - Картинный полупрофиль, стрельнул веселым глазом, фирменная улыбка:

- И я всех расстреляю".

С днем рождения, Владимир Вольфович!

Петербург гнет свою линию

В Петербурге нет оппозиции, нет недовольных, нет критики власти - все замерли в преклонении перед мощью и мудростью нового губернатора, делающего первые исполненные величия шаги в атмосфере всеобщего оптимистического ожидания.Такая картина возникает из сообщения питерского корреспондента "МН" "Нету вожаков" ("МН" N4). Это, прямо скажем, трагическая картина. Если нет никакой оппозиции и критики властей, власть полностью выходит из-под общественного контроля, что для второго города России является кратчайшим путем в катастрофу. Очень многое можно натворить за четыре года бесконтрольно и безнаказанно. Например, выселить из лакомого центра научные и культурные учреждения - и как было бы чудесно, если бы тревожные вести о закрытии Ленконцерта (дом Кочневой на Фонтанке) и перемещении Исторического архива (здание Сената и Синода) оказались гнусной клеветой. Но - увы и ах, добавлю я как злопыхатель-активист "Петербургской линии", неформальной журналистской организации, которая в дни выборов организовывала протестное голосование и добилась больших успехов. Наш кандидат "Против всех" занял почетное третье место в первом туре. Стало быть, по крайней мере, сто тысяч человек гнуло свою петербургскую линию, не доверяя голубым книжечкам с программой "кандидата N+1", обещавшего сделать Петербург городом "без грязи, шума и пыли", где в каждом микрорайоне (!) будет выстроен центр молодежного досуга.

Ну что ж, прошло сто дней после выборов, город всю зиму тонул то в грязи, то в снегу, проезд в метро и наземном транспорте подорожал на рубль, а также в концертном зале "Октябрьский" был пышно отмечен 85-летний юбилей Ленинского комсомола…

Журналисты "Петербургской линии" (историк Даниил Коцюбинский, писатель Виктор Топоров, литератор Самуил Лурье, журналист Дмитрий Циликин, критик Татьяна Москвина и другие) вовсе не отошли от своих позиций. Но где, вот интересно, их излагать? Мы отрезаны от большинства местных СМИ. С телевидения нас попросили еще в июне прошлого года, газеты жмутся и кряхтят, не желая связываться с отщепенцами, остаются кое-какие уголки, не вычищенные еще властями местечки, но это явно ненадолго. Вот и приходится собирать в Доме журналиста конференцию "Кризис гуманизма. Кризис Петербурга" с еще не потерявшими свое человеческое достоинство писателями и публицистами, чтобы найти хоть какие-то идейные опоры, точки соприкосновения, образовать общее поле нравственного беспокойства за судьбу города. Объявление о конференции я печатала на своем принтере и развешивала вместе с писателем Павлом Крусановым. Через несколько дней прихожу в Дом журналиста - сорвали объявление-то. Вот такая оппозиция! Скоро до листовок докатимся…

Ограниченный интеллектуальный и нравственный ресурс команды Валентины Матвиенко (я надеюсь, вы меня поняли) каждый день порождает в Петербурге все больше и больше недовольных, причем во всех сферах жизни. Необходимость строгого общественного контроля над властью очевидна, это нужно даже самой власти, которая без опоры в обществе просто лишится остатков здравого смысла и зависнет в фантомной пустоте. А там, внизу, ужас нищеты, национальной и социальной ненависти, деградации элементарных систем жизнеобеспечения. В такой ситуации отсутствие оппозиции - это позор и несчастье замученного и обессилевшего Петербурга.

Нынешнее положение дел таково, что выразители критического общественного мнения в Петербурге лишены связи с обществом. Некоторым моим коллегам-журналистам это кажется залогом будущего процветания города. Надеюсь, это им кажется на бескорыстной основе - а то, как говорится в одной старой пьесе, "лучше уж совсем не жить, чем без совести-то…"

"Нельзя себя ни с чем делить…"

На экраны Москвы и Петербурга выходит фильм Александра Сокурова "Русский ковчег" (картина о русской истории, снятая одним планом в Эрмитаже), уже собравший миллион долларов в Америке.

Татьяна Москвина

Александр СОКУРОВ сегодня - самый известный в мире русский режиссер. В июне ему исполнится 52 года. Снято более сорока игровых и неигровых картин, получены национальные и международные премии. В конкурсе Каннского фестиваля побывали его фильмы "Молох", "Телец" и "Русский ковчег". Иноземцы покупают замыслы Сокурова прямо на корню, хорошо соображая, что ничего подобного на свете нет. Беседу с режиссером ведет Татьяна МОСКВИНА.

- Известно ваше мнение о том, что кино как искусство осуществилось всего, может быть, процента на два. Что же такого еще неведомого может кино?

- Пока что сохраняется абсолютная вторичность кинематографа, поскольку режиссер создает свое произведение из осколков разнообразных искусств и очень зависим от этого. Это проблема - насколько визуальность свободна как искусство, равно как и то, нужно ли давать визуальности эту свободу, к которой она так рвется. Опыт и практика показывают, что на самом деле не надо, рано еще. Та власть, которую нынче кинематограф приобретает над читающим человеком, конечно, власть отвратительная, губительная власть. Мне кажется, в кино есть одна только фигура, которая существует как-то очень основательно и в достаточной степени независима - это Ингмар Бергман. Все остальные кинематографисты, на мой взгляд, вторичны и имеют малое отношение собственно к искусству. Я имею в виду и образ жизни, и путь, и количество труда, и вопросы взаимоотношения с религией, и смелость эстетики, и представление о психофизике человека. Показательна универсальность Бергмана - он и литератор, он и театральный, и оперный режиссер. Без этого комплекса Леонардо да Винчи кино как искусство невозможно, так мне кажется, а это ставит очень большие требования к снимающему человеку, трудно этому соответствовать.

- Пригодилось ли вам полученное в Горьковском университете историческое образование?

- Когда я поступал в университет, как раз ввели войска в Чехословакию, я сдавал последний экзамен - историю, и мои преподаватели сидели и слушали маленький транзистор, а я даже и не понимал, что происходит. Потом стало совершенно очевидно, что поступление на исторический факультет было все же ошибкой и надо было заниматься филологией, литературой, но я это понял очень поздно. Конечно, серьезно заниматься режиссурой невозможно без общегуманитарной подготовки. История не стала моей профессией, но само образование позволило ориентироваться в окружающем хаосе. Нет робости перед масштабом исторического события и перед историческими персонажами, никакой нет робости перед властью, потому что прекрасно понимаешь, как одно сменяет другое, понимаешь цикличность и замкнутость всего процесса. Понимаешь, что такое историческое убийство, что такое деградация народа и личности, что такое демагогия, и тебя вот просто так не обмануть.

- Вы были в молодости увлечены идеями социализма?

- Мне кажется, что и наше общество, и наш народ виноваты в том, что так называемая социалистическая практика - не теория, а практика дискредитирована отвратительным трудом и ужасающими преступлениями и нашей власти, и нашего народа. Теперь в мире существует только одна система жизни людей, одна система организации общества - и что в этом хорошего? Что-то в социализме органично укладывалось на русскую общественную традицию, это не длилось бы так долго, если бы не имело хоть какого-то соответствия в национальном характере. Возможно, беда заключалась в том, что люди, которые пришли после революции к политической власти, были дегуманизированными людьми, разрушителями, вот они и разрушали. Они эту разрушительную энергию и в народе очень выделили, почувствовали ее, и ставили на нее, и выиграли в этом, к сожалению. В молодости у меня было какое-то доверие к социалистическому пути, мне казалось, что если внутри той политической системы проявить настойчивое сопротивление, то что-то можно доказать, что-то можно исправить. Одновременно с тем существует понимание, что когда-то мы, в том числе и я, предали многих из тех, кто имел мужество бороться против несправедливости. Когда я учился в университете, как раз происходила вся эта борьба Солженицына с государством, и я ведь не сел в поезд, не поехал в Москву, не стал протестовать. Я был тогда еще маленьким человеком, очень не выросшим. У меня не было внутри силы для этого, моей собственной силы.

- В начале 80-х годов вы пришли на "Ленфильм" и с тех пор работаете на этой студии. Что значило это время для вас и для "Ленфильма"?

- Прекрасное время, потому что наконец-то стало понятно, что выживает только работающий человек, и это первое. Второе: практически доказано - нужно только то, что нужно тебе, и объективно это важно. Третье - никогда ничего не нужно бояться, а четвертое - надо любить и быть преданным кругу друзей своих и никогда их не оставлять, пятое - надо серьезно заниматься технологией, надо ничего не бояться в технологии. Шестое - надо заниматься своим образованием. И последнее - нельзя менять образ жизни, и для мужчины, по-моему, это очень важно - нельзя себя ни с чем делить, когда у тебя есть какое-то попадание твое собственное в твою собственную жизнь, в твою собственную судьбу, к сожалению, нельзя себя ни с чем делить. Может быть, это мое личное собственное заблуждение. Вот основные правила, которые я извлек из этого времени. Я рад, что студия жива, мне не стыдно, что я в штате этой студии, может, если бы я был в штате "Мосфильма", мне иногда было бы стыдно, а за "Ленфильм" мне стыдиться нечего. И за нашу группу мне стыдиться нечего: мы не совершили ни одного предательского шага, и ни одной картиной, которую мы сделали, мы не предали искусство.

- В современной жизни, как и в искусстве, много агрессии, люди разучиваются ловить слабые сигналы, тихие звуки. Вы в своих картинах ловите тишину, держите паузу - это важно для вас?

- В молчании - буря на самом деле. Когда человек замолкает, неизвестно, что за этим последует. Для меня пауза, конечно, имеет огромное драматургическое значение. Если пытаться представить кинематографический алфавит, то пауза - это первая буква. С этим открытием мы немного опоздали, так как испытать тишину и паузу, прочувствовать ее, познать и понять может только зритель, не испорченный современной кинематографической практикой, не испорченный неадекватным монтажом и современной деструктивной музыкой. Но это чистый кинематограф, на мой взгляд. Вообще визуальность - это огромная сложная наука, сложнее математики, но мы к ней не относимся как к науке, экспериментируем с ней и необратимо разрушаем человека и мир. Существует колоссальная энергия визуальности, которая может уничтожить нацию любого масштаба, народ любой численности и самую прочную, самую древнюю, самую фундаментальную культуру.

- То есть разговоры о том, что криминал, жестокость, насилие на экране - это не страшно, это игра такая, и это никак не влияет на жизнь, безответственны?

- Это преступление конкретных людей, работающих на конкретных телевизионных каналах, и мы все прекрасно знаем их имена, и руководство страны знает их имена, и руководитель страны знает, что творит телевидение, подвластное ему, в том числе и государственное, и все общество знает. И вот здесь я отказываюсь понимать, что происходит в России. Я в такой стране жить не хочу. Ограничения, которые нужно применить к телевидению, приняты во многих цивилизованных странах, но только не в России. Но в России это тем более опасно - уровень социальный и культурный низок, а криминальность природы народа высока. Здесь ни в коем случае нельзя экспериментировать с криминальным сюжетом на экране. Он все время держит внутреннюю агрессию в состоянии температуры кипения. Телевидение поддерживает криминальность общественную глубоко изнутри, и как бы хорошо ни действовало любое министерство внутренних дел, любые сыщики, каждый вечер все усилия перечеркиваются тем, что мы видим.

- У вас, видимо, как у многих русских художников, драматические отношения с родиной?

- Государство-то у нас еще подростковое, оно еще себя цивилизованно не проявило, в нормальном созидательном смысле его еще и нет. Надо прожить без войн лет сорок, проложить дороги, сделать так, чтобы люди не беспокоились о том, что такое зима, создать системы самоуправления, и не заемные, и не ископаемые, а органичные. Ведь мы сейчас сами себя не знаем и не понимаем, кто мы. Иногда кажется - все, терпение лопнуло, надо звать варягов каких-нибудь, создавать тут уклад жизни, обучать русских любить быт, семью, делать окна хорошие и двери, понимаете, жизнь любить и ухаживать за ней. Но кого звать-то? Понимаете, впечатление о твоей родине и твой труд - разные вещи, и они могут и не соприкасаться. Можно создавать произведения на русском языке и существовать среди русского народа в русском государстве, но своей душой, измученной, больной душой, быть совсем не здесь. Мне бывало иногда по-настоящему стыдно, что я русский. Но труд, который создал русский язык и русскую культуру, я ценю очень высоко, и мне кажется, что наша культурная энергия удивительна и уникальна, она одинока, изолирована от мира, и непонятно, почему возникла и существует в России, как непонятно, почему возник Эрмитаж в нищей стране и не был разграблен в блокаду.

- Здоровья вам от природы не досталось, а работаете вы беспрерывно. Откуда силы-то?

- Сам не знаю. Если бы когда-нибудь кто-нибудь мог мне объяснить несколько десятилетий назад, куда я иду и что меня ожидает, я никогда бы не пошел. Но таких людей не было, наоборот, говорили: "Давай, давай!" - и помогали лезть по этой лесенке туда - и никто не говорил, что там, во-первых, ничего нет, во-вторых, никого нет и, в-третьих, ничего там не дают… Условия таковы, что, если во время работы над одной картиной я не начинаю работать над другой, картины не будет. Поэтому сейчас, во время озвучания фильма "Отец и сын", мы уже отбираем актеров на "Солнце" ("Солнце" задумывается как история о японском императоре Хирохито, это третья часть тетралогии о вождях ХХ века, начатая картинами "Молох" и "Телец". - Т.М.), выйдет на какой-то этап "Солнце" - надо будет начинать работу или по "Фаусту", или по замыслу под условным названием "Два брата и сестра". А работает нас немного, и денег нам на блюдечке никто не приносит, так что все иной раз на каторгу похоже. Я не знаю выхода из этого положения. Но ведь все это по любви делается, никто не принуждает, и в этом смысле я счастливый человек, и вся наша съемочная группа - счастливые люди, мы за свою жизнь не сделали ни одного фильма по принуждению или заказу, а делали только то, что любили и хотели сделать. Что-то получилось, что-то нет - мы же не боги.

- "Русский ковчег" с успехом идет в Америке, собрал миллион долларов. Вам от этого будет какая-нибудь польза?

- Миллион триста тысяч, точнее. Все деньги получают владельцы мировых прав на прокат картины, режиссеру ничего не достается. Я приятно удивлен. Картина идет в самых обыкновенных кинотеатрах. Не знаю, в чем дело, надо американцев спросить. Может, их самих тошнит от трупного запаха, который издает их домашний визуальный товар? Правда, американские прокатчики очень хорошо готовили картину к показу. Что касается России, то "Русский ковчег" не взял для проката ни один кинотеатр - кроме двух залов в Москве и Петербурге. Россия для русского кино - мертвая страна. мать!

Отборную брань из поэмы Сергея Есенина "Сорокоуст", которую всегда изымала цензура при напечатании, восстановили в сериале "Есенин" - она прозвучала где-то в 22 часа по Москве (никто из зрителей не хочет подать в суд, кстати?). Герой сериала вообще охотно ругается: "мать!" и "й-ео!" поминутно слетают с его ухмыляющихся уст, и он даже пишет на воротах трактира своего друга известное трехбуквенное слово. Я и подумала, а назову-ка и я свою рецензию "…мать!". Выражу, так сказать, основное и при этом единственное чувство.

Задолго до меня это, правда, сделал один персонаж Салтыкова-Щедрина, закричав: "Хватит! Шабаш! Воняет!". Да, запах от сериальчика неслабый, но создатели его, видимо, утратили обоняние. К тому же их поразила особая, профессиональная амнезия, и они забыли о своих профессиях: сценарист забыл, что такое исторический фильм, режиссер - что такое стилизация эпохи и реконструкция времени, оператор включил камеру и ушел, и актеры принялись кривляться. Вот разговаривают Есенин и Лев Троцкий, и видишь: это всего лишь актер Безруков с крашеными волосами и актер Хабенский с приклеенной бородкой. Не горит волшебный фонарь! Никакой веры происходящему. Видимо, уже сам первоисточник был отравлен.

Для фильма о великом народном поэте с деньгами Первого канала можно было бы привлечь лучшие силы - литературные, режиссерские. Но первоисточником стал роман Виталия Безрукова, лежащий сегодня на всех книжных прилавках страны. Неизъяснимой толщины и силы вещь. Даже непонятно, как мы жили столько лет без писателя Виталия Безрукова. Мы бы и дальше, конечно, жили бы, но тут артист Сергей Безруков сыграл в сериале "Бригада", и закончилось наше беспечное житье. Обычно отцы хлопочут о сыновьях, но бывает и наоборот: так, нечеловеческая воля Филиппа Киркорова вызволила из песков забвения душераздирающую фигуру певца Бедроса Киркорова. Вот и Сергей Безруков, прописавшись на олимпе, позаботился об отце родном. Нет ли там еще дедушки какого? Открыла "роман" наугад - попала на сцену, где Есенин застает свою жену Айседору Дункан среди кучи евреев, евреи лапают ее и слюнявыми ртами лижут ножки, та рыдает и признается, что она б…, Есенин громит жидов, пришлось мыть руки. Эту книжку читают, а сделанный по ней сериал смотрят миллионы людей. Докатились. Вот он, абсолютный ноль.

Есть такая пищевая добавка - глютаминат натрия. Его добавляют в дешевые полуфабрикаты, чтобы у мертвой пищи появился сильный искусственный вкус. Вот и в протухшие байки о том, как жиды затравили Есенина, вбухали такого "глютамината натрия" - мнимой занимательности, дешевых эффектов, развязного актерства. Кто же будет, дескать, смотреть нынче честный биографический фильм? Нынче надобно "тайну гибели", "загадку секрета" и прочую мороку. Поэтому придуман 1985 год, когда задумчивый следователь (Александр Михайлов) ищет скрытую от народа правду о гибели Сергея Есенина, р-р-русского поэта (иначе в картине и не говорят). Обнаружение правды сопровождается вялотекущими трудностями, играть известным актерам в этой сюжетной линии совершенно нечего, зачем они в этой вони участвуют - непонятно. Смотрящие телевизор знают, что "есенинская паранойя" время от времени всплывает в эфире - помню, еще в перестройку кошмарили всеми этими "странгуляционными бороздами". Тогда, понятное дело, надо было побольше собак на коммунистов повесить. Правда, у них настоящих собак хватает, чучела не потребны. Теперь у большевиков отбирают и то единственное, в чем они всегда были сильны - способность к террору. Царскую семью расстреляли - глазом не моргнули, поэта Гумилева уничтожили - не поперхнулись. А для Есенина зачем-то устроили балет с инсценировкой самоубийства? Говорят, такие трюки были в арсенале органов безопасности - но значительно позже, в 70 - 80-е годы. В двадцатые, в юность террора, надо было бы шлепнуть Есенина - шлепнули бы недрогнувшей рукой. Но дело даже не в этом, и не в том, стоит ли отмахиваться от профессора Ганнушкина, предупреждавшего близких Есенина, что поэт болен, стоит на краю гибели, а в том, что истина, воссияв, не может сопровождаться таким количеством лжи. А сериал "Есенин" запредельно фальшив.

По словам Сергея Безрукова, он хотел оправдать Есенина, показать его не хулиганом, а светлым человеком. Но это не задача актера - оправдать, обвинить. Задача актера - понять и воплотить (этот процесс называется творческим). Прежде всего следовало положить грунт, основу. Основа Есенина - это его крестьянское происхождение. Надо было изучить повадки крестьян, попавших в городскую культурную среду, - они не те, что у пьяных актеров в буфете СТД. Затем реконструировать характер Есенина, начиная с внешних проявлений - как говорил, как общался, как ходил. Затем самое сложное: как проявлялся дар. А что играет Безруков? Он играет какого-то самовлюбленного, взвинченного, нахального, избалованного дамами актер актерыча. Этот "Есенин" всегда развязен, всегда в дурной аффектации, всегда готов хоть танго сплясать, хоть стишки продекламировать - вульгарно завывая. Вообще скользкий типчик. Что перед императрицей выступить, что с Зиновьевым каким-нибудь поболтать - пара пустяков. Роскошно ухмыляясь, подмигивая и прищуриваясь, округляя глаза, хлопая ресницами, сам себя обожая, ломаясь, как капризная кокотка, этот бесстыжий, манерный, ловко обделывающий свои делишки комедиант выдает себя внутри сериала за несчастного русского поэта Есенина. Профанация, подмена!

Но так играют в этом фильме почти все. Творческие задачи подменены в лучшем случае эксплуатацией природного обаяния, в худшем - пошлым кривлянием. Как критик я обязана предупредить "Гошу" Куценко и Константина Хабенского: запас природного обаяния подходит к концу. Потрудился ли Куценко что-нибудь узнать о своем герое Блюмкине, прежде чем щеголять дурным шутовством? Чекист Яков Блюмкин был мрачнейшей фигурой, психопатическим типом. Но скверным актером, который сам не верит ничему происходящему, он не был. Хабенский, конечно, артист другого калибра, нежели Куценко. Но и он здесь - ряженый. Все ряженые, поддельные, точно сам воздух этого фильма несовместим с творчеством. Даже прекрасная актриса Ксения Раппопорт (Бениславская) работает топорно, резко, что уж говорить о Марине Зудиной, актрисе с непотревоженным психическим аппаратом, которую я с изумлением обнаружила в роли Зинаиды Райх. Изумление прошло, когда я обнаружила рядом и Олега Табакова в роли генерала (ниже по чину артист уже не опускается)… Вспомните телефильмы всего лишь двадцатилетней давности, которые тоже обращались к событиям первой четверти прошлого века - "Жизнь Клима Самгина" или "Собачье сердце", как там играли артисты, каков был уровень историзма и стилизации, и сравните с нынешним позорищем. Денег все больше, а профессионализма все меньше! Что, опять жиды помешали? Так вроде бы они в создании сериала "Есенин" не замечены. Режиссера Игорь Зайцев зовут. Или?!

Но больнее всего было слышать развязное, безвкусное и беспросветно пошлое чтение есенинских стихов. Когда-то, когда в мире царила подлая и отвратительная, но действительность, поэтов реально убивали - ненавистью, завистью и злобой. Теперь, когда реальная мерзость постепенно уступает трон мерзости аудиовизуальной, массово-культурной, поэтов прикончат другим способом. Слепят из подмененной жизни и личности поэта скверно пахнущую чертову куклу и сунут массам в пасть.

Неужели на моих глазах снова и снова убьют Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Цветаеву?

Не дожить бы.

На миру жизнь красна

Странно, однако факт: солидной и толковой книги о Михалкове так и нет. А впрочем, что странного? Все-таки пишущему об искусстве надо иметь легкую, свободную голову и стараться быть выше сиюминутных битв и пристрастий. Никита Михалков как объект исследования шанса на это не даст. Подобно шиллеровской Марии Стюарт, он "вышел из утробы, чтоб разжигать огонь любви и злобы", и, рассуждая о нем, вечно во что-то влезаешь, с кем-то сражаешься, чему-то служишь. Запредельная концентрация жизни, присущая этому хранителю стратегического запаса русской энергии, путает все расчеты, мешает все карты. Если наш воображаемый исследователь вздумает опросить современников на предмет выяснения личностных свойств объекта, начнутся воистину чудеса: образуется целая галерея несходственных меж собой портретов - от великодушного короля-солнца до лицемерного и корыстного плута, озабоченного только своим аппетитом. Удивительно смотреть и на фотографии Михалкова, так они меж собой несхожи - то глядит на вас умное, артистичное лицо незаурядного человека (а уж, наверное, тот, кто снял "Неоконченную пьесу для механического пианино", "Родню" и "Утомленных солнцем", что-то понимает в жизни!), то какой-то злобный пахан-самодур… Да, широк человек, я бы сузил! - воскликнул Митя Карамазов, герой Достоевского, писателя, которого, по собственному признанию, Никита Михалков боится. А боится потому, что понимает. Многое понимает. И про страну свою, и про себя. Но в конце концов он нам все расскажет, потому что живет на миру и давно привык всем своим нажитым с русским миром делиться.

Более сорока лет Никита Михалков работает в искусстве. Иронию и пафос, прозрения и заблуждения, прожитые года, душевный опыт, освоенную культуру, личные переживания - все бросает он в дело. И все дела его отмечены профессионализмом высшего свойства. Ни одного эпизода в самом скромном фильме Михалков-артист не сыграл халтурно, кое-как. (Про режиссерские работы и говорить излишне.)

Никита - наш. Он нас никогда не бросал со словами: "у вас тут будет голод и гражданская война, а я поехал". Правнук Сурикова и внук Кончаловского, он как художник предан России, прикован к России, к ее вечно тревожному духу и к ее местами вкусной плоти. И сам он ужасно, ослепительно, неправдоподобно русский. Русский элитный, конечно. И потому отношение к нему какое-то неотвлеченное, свойское, личное: мы ненавидим и любим его, как себя, как близких людей, как Родину. Как будто имеем право на такую любовь-ненависть, а точнее, никто про это право даже и не вспоминает.

Кроме того, что он русский, Михалков - режиссер авторского кино. Как режиссер, он никогда не был агрессивен и при всем личностном своеобразии умел учиться на "отлично": у русской прозы, у европейского кино. Примечательно, что все свои художественные, творческие задачи Михалков ставил и ставит перед собой сам. Сам их находит и сам ставит. Никто тут ему не указ. Здесь он свободен.

Коллекция наград у Никиты Михалкова велика и обширна - и "Венецианский лев" есть - за "Ургу", и "Оскар" - за "Утомленных солнцем", и три мешка госпремий. Михалков, что и говорить, - один из самых известных режиссеров ХХ века. А что будет в веке ХХI - пока неизвестно: новые поколения, новые технологии, новые способы занимательности. Те боги кино, в которых верил Михалков, что-то потеснились, уступая место другим богам - прекрасно технически вооруженным, но бездушным и безликим. Душевное, литературно-актерское кино нынче большая редкость. Поэтому известие о том, что Михалков оставляет все посты и уходит снимать кино, расцениваю как благую весть: давно пора. Сейчас надо биться за поколение восемнадцатилетних, за то, чтобы они не остались при убеждении, что кино - это "Властелин колец" и более ничего, чтобы не пропали великие достижения авторского кинематографа ХХ века, чтоб на месте русских мальчиков не оказалось стадо космополитических паразитов, не помнящих родства и охотно потребляющих любую зрелищную кашу, лишь бы по мозгам шибало.

В год юбилея Михалков веско напомнил о себе как об актере - в "Персоне нон грата" Кшиштофа Занусси, "Статском советнике" Янковского, в "Жмурках" Балабанова. Подростки, имеющие слабое представление об авторском кино ХХ века, обратили внимание на суперского, прикольного папашку, который классно играет. Он опять победил. Он и вообще по природе - победитель. Парадный фамильный портрет его где-нибудь на фоне русских просторов, с женой и четырьмя детьми, может кого-то восхищать, кого-то раздражать, кого-то смешить, для кого-то явиться примером для подражания. Какая разница? Он существует, этот портрет. Никита Михалков существует - вот уже шестьдесят лет.

И если человеческую жизнь уподобить песне, можно сказать: хорошую песенку сложил Никита Михалков. Люди слушали - хвалили: с душой поет!

Дом стоит, свет горит

Малый театр называют "домом Островского", и это буквально так: Александр Николаевич сидит перед входом в виде памятника и отгоняет всякую режиссерскую нечисть, в сатанинской гордыне возомнившую, что она умнее Автора. А никак это невозможно, господа, чтобы какие-нибудь болтливые, насквозь порочные, малограмотные самозванцы вдруг стали умнее Островского, демиурга русского театра. Именем Малого театра - символа косности - ругались новаторы ХХ века, уничтожая русский бытовой "жизнеподобный театр". Когда он был, наконец, уничтожен и на его обломках уселись пировать нетопыри и панночки, оказалось, что забыли спросить зрителя - а хочет ли он уничтожения бытового театра? Малый театр отвечает на этот вопрос - подробно и развернуто.

Когда открывается занавес, обещая рассказать, что "На всякого мудреца довольно простоты", и перед нами не трубы, канаты, бревна, тряпки, баобабы или еще какие-то приметы режиссерского самовыражения, а нормальные добротные декорации, верные принципу историзма (художник Э. Стенберг), да еще будет пять перемен декораций, да с бутафорией, да чистый текст Островского пойдет, без отсебятины, да с хорошим ласковым московским говором - зритель начинает даже как-то постанывать от счастья. Как будто после салатов из полиэтилена с уксусом, которыми потчуют театралов всего в двух шагах от Малого театра, ему наконец дали хлеба и воды: живое слово, умную речь, сыгранный характер, человекоразмерную, мудро придуманную историю.

Островский, автор 49 пьес, сохранил в поэтически преображенном виде русскую жизнь нескольких веков, запечатлел ее в совершенстве русской разговорной речи. Малый театр, со своей стороны, консервировал приемы русского бытового театра. Когда две эти субстанции удачно соединяются, на театральный организм это производит резкое и замечательно оздоровляющее действие - что-то вроде вливания озона. Так заулыбался, обрадовался гастролям "доброго Малого" измученный и хмурый Петербург (здесь по-прежнему Островского играть не умеют, удачи редки). То есть с ходом времени эстетический консерватизм Малого театра стал не тормозом какого-то там "прогресса" (какой, к лешему, в театре может быть прогресс?), а благодетельным чудом, доставляющим истинное наслаждение.

Спектакль "Правда - хорошо, а счастье лучше" режиссера Сергея Женовача считается признанной удачей. Хотя в Петербург не приехала часть декораций, и зал БДТ, где проходили гастроли, сначала пугал чопорностью и известным свойством местной публики - беспрерывным чахоточным кашлем, живые, веселые токи этого легкого представления почти тотчас же побежали в зал. Семья строгой купчихи Барабошевой живет в своем доме, "за забором" - немножко не так, как мы, а в общем - похоже. Это наши глубокие родственники - смешные, самодурные, чудаковатые русские люди. Кстати, с другой стороны забора все время идет невидимая жизнь, там говорят, поют, но - вот мелочь, в которой сказывается класс режиссера! - говорят там тексты из других комедий Островского. Несправедливость житейского уклада в доме Барабошевых предопределена тем, что главная женщина тут - одна-одинешенька, словно окаменела без счастья (Евгения Глушенко). А счастье в любой пьесе Островского только одно и бывает: это благодетельный, любовный союз мужчины и женщины. И вот хитроумная нянька Фелицата (Людмила Полякова) находит хозяйке ее мужчину, бывшего любовника, а ныне старого солдата с дивным именем: Сила Ерофеич Грознов.

В этой роли совершенно прекрасен Василий Бочкарев. Играет он лихо, озорно, с огоньком - и при этом на удивление мягко, ласково, без гротескных излишеств. Веселый старый солдат, с лукавинкой, себе на уме, появляется в осеннем саду этой комедии как бог из машины или черт из коробочки. Бочкарев заставляет вспомнить об игре прославленных комиков Малого театра, известной, увы, только по гравюрам и описаниям. Нет, что-то есть еще! Что-то словно живет в воздухе "островских" спектаклей Малого, словно тени вьются - не злобные и голодные, а веселые и добрые, всегда готовые помочь и подсобить нашим бедным современникам…

Но нисколько не меньше прославленного спектакля Женовача, основного, опорного режиссера Малого театра (Сергей Женовач, абсолютный, волевой режиссер, мог бы в экстазе демонического самоупоения открыть театр своего имени и там самоутверждаться, издеваясь над классикой - нет, пошел служить настоящему делу, как полный молодец), мне понравилась композиция режиссера Владимира Бейлиса по "На всякого мудреца довольно простоты". И не только добротностью сценической фактуры, учитывающей, что в кабинете генерала стоит не та мебель, что в гостиной небогатого чиновника, хотя и это дорогого стоит. Пьеса Островского (Боже мой, в пяти действиях! Попробуйте напишите пьесу, чтобы в ней хватило мыслей и характеров на пять действий, вы, "новые драматурги", которых и на два-то акта не хватает!), рисующую нравы пореформенной России, блистательно рассказывающую о карьере подловатого молодого человека, да чтобы не превратилась в набор сверкающих афоризмов. Нет, она оживленна, осмысленна - но не путем вивисекции и осквернения. Бейлис создал ансамбль из живых, смешных характеров: вот озорная девчонка, неожиданно для себя превратившаяся в "тетку", с чем она никак не может смириться (Ирина Муравьева - Клеопатра Львовна), вот бравый, жизнелюбивый генерал, выкинутый из активного хода жизни (Борис Клюев - Крутицкий), вот растерянная, заплутавшая бывшая красотка, добрая, глуповатая, тайком попивающая (отличная Элина Быстрицкая - Турусина) и прочие: Да, они грешные, не шибко умные пожилые люди - но горе тому, кто решит их обмануть. Пожалуй, впервые на русской сцене обаяние Глумова, как его сыграл Александр Вершинин, уступило нравственной оценке его действий. Перед нами подлец - умный, обаятельный, но несомненный подлец, обманувший доверившихся ему людей. Стихия веселой и подробной игры напоена смыслом, который пронизывает весь спектакль, не дает ему рассыпаться на сценки и репризы. А как говорят в Малом, Боже, как говорят! Крупно, чисто, звонко, поэтично, с чувством ритмов, всегда живущих в тексте Островского: слышно с любого ряда.

Дай Бог здоровья и крепости духа всем служителям Малого театра, и особенно его руководителю Юрию Соломину. Я знаю, что в планах юбилейного сезона - постановка пьесы Островского "Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский". Если театру удастся воплотить это - поверьте специалисту - гениальное, почти не имеющее сценической истории произведение, вот будет событие для всей отечественной культуры!

Для меня несомненно, что на сегодняшний день Малый театр - главный театр страны. Его можно смело рекомендовать любому провинциалу, приехавшему в столицу на два-три дня. Сюда не стыдно и не обидно зайти верующему человеку - его ничем не оскорбят. В Малый не страшно идти всей семьей, но и одному будет не скучно. Режиссеры Малого, преодолев гордыню, служат Автору и Отечественному театру, а что касается артистов, то их организмы не вывихнуты, не сорваны с резьбы скверной, выдаваемой за "новаторство" игрой. Здесь царит золотое русское слово, спокойствие нравственной и эстетической нормы, добротная работа мастеров. Слава Богу, спор о том, нужен ли русский бытовой жизнеподобный театр, закончен. Я надеюсь - навсегда.

Граждане Земли

Рассказ о беде, больше которой не бывает

Фильм Вадима Цаликова и Темины Туаевой "Граждане Беслана", недавно отмеченный в конкурсе неигрового кино на Выборгском фестивале "Окно в Европу", настолько же далек от политики, насколько современная политика далека от человечности. Много что зарыто в человеке, и все-таки под "человечностью" мы разумеем простые хорошие свойства - например, естественную симпатию человека к человеку, природную способность сострадать другому и помогать ему по мере сил. Отгородившись от вопроса об истоках и причинах катастрофы в Беслане, авторы картины рассказали о людях, попавших в беду, больше которой не бывает.

Герои этой простой добротной картины - граждане Беслана: мальчик, две девочки-сестры, молодая женщина, пожилая учительница, отец семейства средних лет. У них искренние, прекрасные лица, в их рассказах нет никакой рисовки, надуманной позы, хотя многие из них стали вроде как знамениты - Беслан уже год как информационное пастбище для журналистов всех стран. Но хлебнувшие воздуха трагедии стали нечувствительны к порче всей пошлостью этого мира. Надо рассказать, это долг. Вот - было так… Кадры бесланской хроники, включенные в фильм, действуют однозначно и никак иначе действовать на нормальных людей и не могут, но рассказы граждан Беслана о случившемся такого угнетающего впечатления не производят. Мы попадаем в область света. Видим и чувствуем ту самую человечность. И ужас от прямого столкновения с черной волей сменяется более сложным чувством.

Ф.М. Достоевский писал о подлом удовольствии, которое люди ощущают от несчастья ближнего. Бывает и такое, однако тут есть своя мера, что ли. Несчастье ближнего, у которого угнали новый "Мерседес", наверное, кого-то порадует. Но есть всеобъемлющее горе, которое вызывает чистое сострадание, без всяких примесей обывательского удовольствия. Тут уже нет психологических выкрутас, и жизнь возвращает себе, страшной ценой, настоящую ценность и подлинное значение. Такой момент и запечатлел фильм "Граждане Беслана": чистую красоту человеческого достоинства.

Трагедия произошла в Осетии, но могла произойти ведь где угодно. И в любом месте, в любом маленьком или большом городе, где жители честно трудятся, заботятся о близких, берегут жизнь, будь то в Испании, во Франции, в Америке, да везде, люди вели бы себя примерно так же, как бесланцы - то есть оберегая родных и пытаясь помочь друг другу. Так же просто и человечно вели себя заложники "Норд-Оста". Граждане Беслана - это, собственно говоря, граждане Земли. Добрые люди Земли.

Потому что - люди добры, вот в чем дело. Люди добры, это не сказка, не мечта, это реальность. Люди добры - и беспомощны от своей доброты. На этом и построен циничный расчет тьмы. И где выход? "Мы" не можем поступать так, как "они" - не можем по природе своей, обычной, мирной. "Они" для нас непостижимы - ну как нормальный человек, работающий, семейный, может понять того, кто месяцами готовит теракт, а потом его осуществляет к чьей-то выгоде:

И не надо нам их понимать, надо нам - если мы "граждане" - научиться ограждать себя, научиться использовать свою силу, ибо свет - грозная сила, если он собран, сосредоточен в едином луче, а не рассеян. Человеческое достоинство - не только повод для умильных слез, но и залог нашей победы. А может быть, и сама эта победа.

Родное странное кино

Тринадцатый фестиваль российского кино "Окно в Европу" в Выборге показал, что будут носить в этом киносезоне

Мой главный порок (любопытство) привел меня в Выборге на конкурс красоты: экзотические птички в тропических юбочках сражались за звание "Мисс "Окно в Европу". Увы, девушки, которые мне понравились, оказались нестандартными и были забракованы: боюсь, столь же сомнительны мои вкусы по части кино. Хотя наше кино нестандартно, и в Европу его лучше не высовывать. Но годится ли оно для внутреннего употребления?

Оригинальность Выборгского фестиваля как части кинопроцесса - в конкурсе "Выборгский счет", где голосуют, надрывая бюллетени, все зрители. В этом году они проголосовали не за скромно-разухабистый, лет на пятнадцать запоздавший "Солдатский декамерон" (режиссер Андрей Прошкин), не за прекрасную аналитическую картину "Требуется няня" Ларисы Садиловой, не за подвиг мужниной любви - фильм "Дура" Максима Коростышевского с Оксаной Коростышевской в заглавной роли, но за протестное ретро "Не хлебом единым" Станислава Говорухина. Это удивительно.

Черно-белая, неимоверно стильная картина мастера, снятая по мотивам знаменитого в свое время романа Владимира Дудинцева, переносит нас в 1948 год, в семью видного руководителя промышленностью генерала Дроздова (Виктор Сухоруков). Его нежная красавица жена (Светлана Ходченкова) увлечена молодым изобретателем (Михаил Елисеев), чей упрямый талант грозит подорвать основы благополучия ее семьи. Но не хлебом единым жив человек - он жив мечтой, поиском правды, полетом мысли, верой в свое предназначение. Прямо скажем, для нашего времени это - забытые слова. Но нет в картине Говорухина никаких следов нашего времени, оно изгнано, вычеркнуто, эстетически приговорено к смертной казни. Эту картину невозможно атрибутировать по дате выпуска! Такое впечатление, что на забытой даче ты читаешь старый роман, без обложки и года издания, и хотя прочитанное не имеет касательства ни к реальной жизни, ни к твоему личному опыту, оно странно волнует и занимает тебя. Бывший геолог, Говорухин, очевидно, сохранил любовь к чистым кристаллическим структурам и воссоздал кристалл кинематографа социалистического реализма не из любви к социализму, а из любви к чистоте, всякой чистоте - и человеческой, и стилистической. "Вещество мечты", заключенное в зрителе, дрогнуло: бескорыстие - главное свойство героев говорухинской картины - нынче в остром дефиците.

Жюри фестиваля во главе с режиссером Сергеем Овчаровым оказалось в нелегком положении - конкурс был слаб; много было даже не вторичного, а какого-то "семеричного" кино, попадались вещи с запахом тухлятины; молодые или проявляли ученическую робость, или пытались изжить комплекс "ребят из культурной семьи" и бацали что-то лихое под "Бумера". Тем не менее решения по наградам можно признать взвешенными и разумными.

Весьма справедливым было признание незаурядных достоинств сценария фильма "Апокриф: музыка для Петра и Павла". Сценаристы в кино, как правило, фигуры подсобные, страдальческие, но не таков Юрий Арабов, сценарист большинства картин Александра Сокурова. Обычно все достоинства Арабова уплывают к Сокурову, что неизбежно в режиссерском кино. На этот раз мы увидели Арабова без Сокурова - и блеск его острого ума и настоящая занимательность повествования выступили открыто. Пожалуй, главное обаяние Арабова, кроме отличного русского языка, заключено в свободе мышления - догматы веры и мифы культуры для него не тюрьма, а стены, огораживающие пространство личной мысли. Идея человеческого "величия" для Арабова смешна. Но если с Гитлером в "Молохе" и Лениным в "Тельце" он обходился порою с ядовитой иронией, герой "Апокрифа" изображен с ласковой улыбкой и насмешливым сочувствием.

"Апокриф", по жанру близкий к комедии, рассказывает о нескольких днях из жизни П. И. Чайковского, прибывающего в разгар лета погостить в имение свой сестры. Милейшая русская усадебная жизнь организована режиссером А. Адель Хададом в милейших традициях "дворянского" кинематографа братьев Михалковых. По благословенной природе бегают дети и животные; крепко, как грозное начальство, высится твердыня церкви; братья помещики, добряки с чудинкой и их душенька сестра (Александр Феклистов, Альберт Филозов, Дарья Михайлова) трепещут и ждут страшного пришельца - великого композитора. Как бы не задеть обнаженных нервов гения житейской пошлостью! Как бы соблюсти все тиранические правила, которые установил для окружающих дивный светоч! А он, бедняга, несчастный падший ангел (Андрей Севостьянов) с лицом усталого парикмахера, трясется в дрянной карете и до смертной тоски боится встречи с людьми, человеческих разговоров, которых он фатально не умеет разговаривать, самого себя, пытки звучащим миром… От столкновения несовместимых миров взрыва не будет, а будет дурацкая "чеховская" нелепица, нескладуха, трагикомический вздор. Петр Ильич - другой, иной, опасный чужак, и с этим ничего не поделаешь. В финальном разговоре с призраком Моцарта, объясняющим Чайковскому азбуку потусторонней жизни, сказано: гении - это падшие ангелы, и все, что они пишут, - попытка оправдаться перед небом, но на небе плоды земного искусства не значат ничего, и никакое искусство не оправдает дурной жизни. Посмеявшись над романтическим мифом о гении, возвышенном над смертными, Арабов к нему же и возвращается, только с другой стороны. При высокой степени начитанности и насмотренности зрителя, "Апокриф" чрезвычайно интересен. Из этого вы можете понять, что зрителя для этого кино не предвидится.

С актерскими работами вышла трудность - конечно, скажем, Алиса Фрейндлих и Евгений Миронов ("На Верхней Масловке") бесспорные величины. Но что-то в замысле Константина Худякова, повествующего о встрече представителей двух разных поколений в искусстве, не сработало - артисты играют преувеличенно-театрально, с неприятной и необычной для них резкостью. Награду Выборга получил актерский ансамбль картины Андрея Кравчука "Итальянец" о детдомовском мальчике, где замечательные питерские актеры Мария Кузнецова и Юрий Ицков, по крайней мере, следуют старинным методам типажной достоверности и художественного обобщения. Проще говоря, в их игре нет фальши и вранья.

Главную награду фестиваля получил фильм "Коля - перекати-поле" Николая Досталя. Это продолжение картины 1991 года "Облако рай", грустной комедии о жизни русской глубинки, с теми же героями и той же забавной интонацией режиссерского рассказа, где микроскопические движения психики немудреных персонажей рассматриваются словно в телескоп - с комическим, а иной раз и драматическим эффектом. В забытом Богом поселке живут хорошие люди, только жить им, в сущности, нечем. Нет совершенно никаких происшествий. Как в раю. И когда Коля-дурачок выдумывает ни с того ни с сего, что он уезжает, весь поселок дружно верит и более того - выпихивает обалдевшего Колю из рая. Теперь, спустя пятнадцать лет, Коля пробует вернуться, задобрить потерянный рай подарками и рассказами. Нет, трагическую вину ничем не искупить - выломился один раз из порядка вещей, значит, разбудил злой рок. Невинное круглое личико бедного Коли (Андрей Жегалов - ныне известный в Европе клоун) пытается выразить обуревающие его противоречивые чувства, но фатум плотной, герметичной жизни неумолим. А не выдумывай! Живи, как все живут. А стал выдумывать - значит, обзавелся личной судьбой, приманил демонов, стало быть - прочь из провинциального рая, где все и все на своих обжитых веками местах. Неплохой фильм, но, конечно, уступающий тому, первому - не по мастерству или юмору, нет, но по художественной первозданности.

Как любил писать в письмах Чехов, "нового ничего нет".

Остались одни уроды

Алексей Балабанов похоронил криминальный романтизм. В прокат вышел его новый фильм

Составители анонсов довольно легко могут отделаться от нового фильма Алексея Балабанова "Жмурки", твердо поместив его в рубрику "черная комедия в духе Тарантино". Однако эту операцию можно смело признать бессмысленной: она явно неадекватна картине. Тарантино - глобальное явление стиля, безразличного к моральным ценностям, а Балабанов - сын трудового народа, и любое его творческое высказывание так или иначе задевает обостренное чувство национального. Соль "Жмурок" - в ядовитом сатирическом огне, который горит в душе режиссера, лихо и весело расправляющегося с бандитской романтикой в кинематографе. Можно сказать, что "Жмурки" - это "Анти-Бригада". Балабанов истребляет все претензии русских бандюков на героическое, претензии, которые они так щедро финансировали. Жадно оплачивая запредельную эстетизацию своих рыл, братва надеялась пролезть без спросу в царство прекрасного: погуляли и хватит, похоронил вас Алексей Балабанов. "Жмурки" - могила криминального романтизма: ни людей, ни героев, одни уроды. Хотя они и покупают гамбургеры, а в одной бригаде даже действует черный (Григорий Сиятвинда) - это наши уроды, не ошибешься, и Эфиоп недаром так свирепо настаивает на том, что он русский. Он русский, и это многое объясняет.

Действие картины происходит в 90-е годы, в замызганном провинциальном городе (для этих целей сгодился непарадный Нижний Новгород, как сгодился бы, в общем, любой русский город), по которому на убитых тачках рассекают мужчины разного возраста и разной степени "отмороженности". Основная интрига (сценарий Стаса Мохначева и Алексея Балабанова) прочитывается без труда и отпечатка оригинальности не имеет. Суть в том, что некий мент (Виктор Сухоруков), решив по-легкому срубить капусты, подбивает трех уродов забрать кейс с деньгами у людей Сергея Михайловича, бандитского Папы (Никита Михалков). В кейсе оказывается героин. Папиным пацанам (Дмитрий Дюжев, Алексей Панин) приходится отбивать порошок, по пути превращая большое количество живых белковых тел в трупы. Все у них получается. Окрыленные удачей, пацаны преспокойно решают кинуть Папу и отправляются в Москву за счастьем, которое, судя по финалу, сбывается с неумолимостью русской сказки. А жмурки - это игра такая: если, стреляя себе в висок, зажмуришься, значит, проиграл.

Но суть не в сюжете, а в людях, общем колорите, атмосфере и энергии фильма. Перед нами новые люди нового русского мира, ставшего теперь нашим боевым прошлым - люди вне идеологии, вне традиций, вне культуры, вне общества. Люди ниоткуда и сами по себе. Тонкий слой человечности, прикрывавший животные инстинкты, свернулся в 90-е как кислое молоко и был без труда слит. Осталась голая простота первобытной агрессии. Если бы ученые научились расшифровывать разговоры крокодилов или варанов, они были бы, наверное, более содержательными, чем те разговоры, что разговаривают персонажи фильма "Жмурки". У наших уродов будто напрочь вылетел этап становления, развития, оформления во взрослую особь - встав с горшка в детском саду, они вместо пластмассовых пистолетов взяли в ручонки настоящие, и так и живут внутри дурацкой инфантильной игры. Забирай и беги, поймают - не признавайся. В этой игре есть условно старшие и условно младшие, но они легко могут поменяться местами - это вам не "крестный отец", а русский беспредел, русская вольница, которая во сто крат хуже, гаже, страшнее, чем русская зона.

Вот, казалось бы, главный распорядитель игры - бандитский Папа, в правильном малиновом пиджаке, с бычьей шеей и визгливым голосом, налитый темной яростью и комическим самоупоением король уродов. Никита Михалков играет блестяще, как всегда, и как всегда его игру малость портит то обстоятельство, что Никита Михалков знает, сколь блестяще он играет. Рыжий паричок, имитирующий детскую стрижку (такой же носят и отморозок Корон - герой Сергея Маковецкого, и мент Сухорукова), придает облику председателя союза кинематографистов неописуемо юмористический оттенок, а его реплика, обращенная к незадачливому архитектору, испортившему камин: "Ну все - карачун тебе, церетели", - рискует стать классической. В "Жмурках" Михалков совершенно на месте, поскольку его имя можно смело присвоить одному из самых распространенных национальных типов. В любой большой компании вы найдете того, у кого грудь шире, усы круче, голос громче, повадка напористей, бумажник толще, баба блондинистей - короче говоря, "никиту-михалкова". Русский доминирующий самец, как правило, за редким и неприятным исключением, чем-то да похож на свой эстетический первообраз. А с точки зрения искусства, Папа "Жмурок" - прямой потомок Проводника из "Вокзала для двоих", предприимчивый жулик восьмидесятых, заматеревший до бычары девяностых. Все эти Папы давно уже в гробу, на зоне или притаились на дне жизни, малиновые пиджаки истлели, а бывшие Папины шестерки рулят в пределах Садового кольца. Посему оттенок ласковой насмешки, которым окрашивают этот буффонный образ артист и режиссер, вполне точен.

Вообще незнакомые лица редко встречаются в этой комедии уродов - Балабанов впихнул туда рекордное количество любимых актеров, усиливая впечатление карнавала, маскарада, фарса. В центре почти всех картин режиссера действует пара героев, на этот раз это хитрый шустрик Алексея Панина и флегматичное дитя-палач Дмитрия Дюжева. Сочувствия они вызывают столько же, сколько бы их вызвало видеонаблюдение за совместными действиями удава и хамелеона. По ходу фильма кровищи прибавляется, а веселья убавляется. Балабановская хмурость нарастает, а насмешливость тает. Сколько бы ни комиковали артисты, картина вырисовывается тоскливая: очень глупые и очень несчастные люди в изношенном, грязном и опозоренном мире дерутся между собой за призрак того, что им кажется жизнью.

Был, был в этом мире когда-то прекрасный герой, благородный русский господин, которого Балабанов же уродам и придумал, ввязался господин по велению режиссера в уродскую жизнь и назвался Братом уродов. И нет его больше. А уроды остались…

Я думаю, что "Жмурки" не главный фильм Балабанова. От его колючего дикорастущего таланта мы вправе ожидать чудес. Но с этой динамичной и довольно забавной картиной в жизни режиссера закончилась длительная "полоса препятствий", несчастий и неудач. Она подводит итоги криминальным девяностым и сливает куда надо бандитскую романтику. Уцелевшая братва, наверное, обидится и станет бурчать, что, мол, "все было не так, там были хорошие, реальные парни, да". Народ погогочет от души. Не много, но и не мало.

Все в порядке

Заслуженные победители "Ники" собирают все больше статуэток. Новичкам прорваться в избранные не так-то просто

Для сенсаций и происшествий в кинематографической среде заведен "Золотой орел", а чинная и благопристойная "Ника" тут ни при чем. Это на "Орле" вдруг могут вылезти "72 метра" в качестве лучшего фильма года. На "Нике" же все спокойно. Поскольку церемония проводится в восемнадцатый раз, а режиссеров и актеров больше не становится, статуэтки "Ники" постепенно скапливаются у отдельных заслуженных кинематографистов в изрядном количестве. В этом году свою четвертую "Нику" получил аниматор Гарри Бардин (фильм "Чуча-3"), третью - режиссер Кира Муратова ("Настройщик"), тоже третью - актриса Нина Русланова (женская роль второго плана, "Настройщик"), явно не первую - композитор Эдуард Артемьев ("Водитель для Веры"). У никанианских академиков устойчивые пристрастия, и прорваться в избранные не так-то просто.

Но это удалось "мальчику из Орехово-Зуево" - актеру Виктору Сухорукову, получившему "Нику" в прошлом году за роль бедного, бедного Павла, и вот он с таким самозабвением, с такой страстью объявляет теперь со сцены очередную номинацию, что веришь: есть, есть в России и успех, и элита, и лестница в небо, и счастливые люди, которые во все это верят.

Изюминкой нынешней "Ники" явилось вручение приза "За честь и достоинство" Нонне Мордюковой. Для нее спел любимый ею певец Николай Басков (о, коварная женщина! а как же незабвенный Юлиан? позабыт, позаброшен?), а вручил "Нику" сам Виктор Степанович Черномырдин, посол России на Украине и чистой воды отец родной, подаривший актрисе трехкомнатную квартиру. Рады, рады, рады белые березы, и на них от радости вырастают розы. Не знаю, как вы, а я скучаю по Виктору Степановичу. Перевелись в правительстве красивые большие мужчины, поскольку мужчин, красивее и больше, чем Известный мужчина, там не может быть по Известной причине. Есть в Викторе Степановиче какая-то правда родимой земли. Что-то умиротворяющее, благостное. Как писал поэт Бальмонт, "есть в русской природе усталая нежность". Вот и в Викторе Степановиче есть усталая нежность. Тянет к нему прислониться. Ни к кому в правительстве не тянет - а к нему тянет. Вы не подумайте чего лишнего - у меня хорошая жилплощадь, я о другом. О том, о чем спела Нонна Викторовна в песне "Сронила колечко" и о чем она всю жизнь играла. Но нельзя рябине к дубу перебраться! Видно, сиротине век одной качаться…

Юлий Гусман ненавязчиво вел церемонию, сопровожденный в первом отделении - сильно помолодевшей актрисой Любовью Полищук, а во втором - натурально юной дочерью Михаила Боярского по имени Лиза. Девушка глазаста и кудрява, но имеет небольшой изъян в дикции: присвистывает. Поскольку Лиза Боярская еще учится в театральном институте, ее педагогам надо обратить на это внимание, а то потом поздно будет, и девушка пополнит собой отряд наших молодых актрис, свистящих, шепелявящих и не выговаривающих половину звуков. Концертная часть "Ники" полностью избавилась от людей в трусах, которые, бывалоча, там отплясывали, и ограничилась Басковым, Галкиным и Владимиром Спиваковым, достоинства которых уже трудно оценить, до того мы к ним привыкли. Трогательным и уместным показалось выступление Николая Караченцова (запись 2000 года) - кинематографическое сообщество, соединившись в единый энергетический узел с публикой, пожелало артисту выздоровления, а в стране, раздираемой ненавистью всех ко всем, такие теплые, семейные, можно сказать, жесты весьма полезны. Надо же хоть кого-то любить хоть иногда.

К списку картин, выдвинутых в номинации "Лучший фильм года" ("Свои" Дмитрия Месхиева, "Водитель для Веры" Павла Чухрая, "Настройщик" Киры Муратовой, "Долгое прощание" Сергея Урсуляка, "Мой сводный брат Франкенштейн" Валерия Тодоровского), на этот раз трудно что-либо добавить. Явного фаворита, если говорить о профессиональной состоятельности, среди них нет - они, в общем, одного ранга. (Разве что врожденное чувство кино у Муратовой сильнее.) Другое дело вопрос о том, как, чем, почему и зачем возбуждается сочувствие героям и каковы эти герои. При всем внимании к темным сторонам человека без хороших людей в кино не обойтись. И вот Дмитрий Месхиев добывает могучего архаического мужчину (Богдан Ступка), а Кира Муратова создает дуэт двух бедных женских птичек (Алла Демидова и Нина Русланова). Может быть, в профессиональном плане Леонид Ярмольник ("Мой сводный брат Франкенштейн") и не шибко хуже Богдана Ступки, но его герой от собственного сына открещивается, а герой Ступки взваливает на себя ответственность за родимую землю. Так кто должен победить, по-вашему? Месхиев тем временем уверенно вырастает в самого правильного российского режиссера, у которого все в порядке и с базовыми ценностями, и с державностью, и с политкорректностью, и с актерскими работами, - а вопрос о том, не потерял ли он при этом что-то из своей индивидуальности, со временем прояснится окончательно.

Только одна "Ника" вызвала у меня некоторый внутренний протест. Речь идет о номинации "Открытие года", врученный Алене Бабенко ("Водитель для Веры"). Бабенко сыграла совсем не плохо. Но это - не открытие, это приличный, грамотный, достойный дебют. Открытием прошлого года, конечно, явился Даниил Спиваковский ("Мой сводный брат Франкенштейн"), талантливый артист, давно существующий в профессии и только впервые прозвучавший громко, интересно, заметно. Такие повороты судьбы и такие личные усилия нуждаются в общественном поощрении.

В общем и целом, нашу "Нику" уже овевает дыхание вечности. Кажется, что так было всегда и так будет всегда - речи, поклоны, овации, фанфары и литавры. Церемониал и протокол. Праздник еще по эту сторону забвения.

Господа забавляются

В прокат вышел "Статский советник" Филиппа Янковского по роману Бориса Акунина с лучшими актерами в главных ролях

Статский советник" Бориса Акунина, один из лучших романов фандоринского цикла, написан с обычной для этого автора нечеловеческой гладкостью - никакая личная корявость не портит его глянцевую поверхность; однако главная мысль сочинения, состоящая в том, что русской государственности присуще глубокое безумие, мешающее частному человеку ей служить, есть мысль не новая, но справедливая и времени созвучная. Хорошо и правильно также, что роль воплотителя государственного безумия - князя Глеба Пожарского - в новой картине Филиппа Янковского сыграл Никита Михалков. Не в первый раз уже Никита Сергеевич опровергает художественно то, что защищает идеологически.

Задолго до выхода "Статского советника" в прокат все почему-то были уверены, что фильм получился, привычно уповая на фигуру его генерального продюсера и художественного руководителя. Фильм действительно получился, но, состоя в явном родстве с "Сибирским цирюльником", отличается от него, как сыновья, бывает, отличаются от своих отцов. Любая стилистическая экспертиза доказала бы: картина "В движении" и картина "Статский советник" написаны одним и тем же почерком - лихорадочным, резким, нервическим, иногда малоразборчивым, иногда элегантным - почерком именно что Филиппа Янковского. При том, конечно, главную энергетическую ось картины создает дуэт Никиты Михалкова и Олега Меньшикова, а главную художественную новость - возвращение Михалкова в актерскую профессию после девятилетней паузы (считая с "Ревизора").

"Сибирский цирюльник" явился чудесным монстром в условиях разваленной киноиндустрии - "Статский советник" же закономерно рожден эпохой развивающегося киногламура. В "Цирюльнике" Павел Лебешев снимал одну ветку в инее над Москвой-рекой, и этого было достаточно для образа русской зимы - в "Советнике" Владислав Опельянц снимает уже целые аллеи, и этого мало, будут и заснеженные просторы, и ледяные дворцы. "Игра в Россию", придуманная Михалковым как лирическое откровение, стала нормальной отраслью кинопроизводства. И в этой России уже нет места для нежности.

Россия "Статского советника" - страна буйных мужчин, страстно ненавидящих друг друга и желающих друг друга истребить как можно скорее и эффективнее. Женщины помогают им в этом, в сущности, легком деле. Избыток дурной энергии, распирающий эти существа от мала до велика, не нуждается в мотивировках - под тем или иным набором фраз кипит прирожденная ненависть. В середине картины возникает персонаж, уже вообще не нуждающийся в оправдательных словах, вор-разбойник Козырь (естественно, Владимир Машков - мастер на подобные роли), и с таким удовольствием, вращая раскаленными глазищами, бросается в фартовое дело истребления себе подобных, что становится очевидно: сладострастие разрушения не от ума исходит и в идеях не нуждается.

В этом диком и страстном мире, однако, обитает Пришелец. Как в мелодрамах - Некто, Неизвестный. Неизвестно кем и для чего заброшенный сюда чужак, пытающийся вспомнить свою миссию и бесконечно изумленный всем, что он видит и в чем вынужден участвовать. Вроде бы он на стороне добра. Но в таком случае надо заметить, что у добра очень странные защитники.

Олег Меньшиков в роли Эраста Фандорина почти идеален. Хорош уже сам его силуэт - одинокий Некто в черном, а кругом снега России. Прилежно и даже щегольски исполняя человеческую роль, изощренно отделывая саркастические интонации, фантом время от времени задумывается над чем-то своим, фантомным, и тогда его черные глаза напускают такого лунного туману, такой нездешней тоски, что в ней утопает и гремучий сюжет, и хорошенькая Москва, и вся эта буйнопомешанная Россия со своими невменяемыми обитателями… Кроме, разумеется, одного обитателя, которого никак и нигде не утопишь - его придется взорвать.

Актерский механизм Никиты Михалкова от бездействия несколько заржавел, но запустив его на полный ход, как бешеный паровоз, он врывается в картину и забивает ее собой до предела. Михалков играет в приятно-старомодной манере семидесятых годов, выстраивая целостный образ, ввинчиваясь штопором в любую ситуацию ради подробных мгновенных оценок, танцуя голосом и глазами, не упуская ни одного нюанса и оттенка. Его князь Пожарский, окрашенный, как положено, в тона личного мужского обаяния артиста, действительно жуткий тип. Странно, если зрители, не читавшие роман, не догадаются сразу, кто главный злодей. Главный! - вот основное слово. Герой Михалкова предназначен быть главным, выиграть любой ценой, завоевать пространство целиком, выжечь все вокруг себя. Мы привычно говорим "власть", "террор" - как будто это безличные облака, атмосферные явления, а между тем и "власть", и "террор" по большей части состоят примерно из таких Пожарских. Это даже не эгоист - эгоизм может быть разумным, это помешанный на себе и своем значении, упивающийся собой игрок. Да, Никита Михалков играет сильно, и, пожалуй, никто из русских артистов, кроме разве что Олега Янковского, не мог бы составить ему конкуренцию в его возрастной группе.

Интересы России? Да нет у России никаких интересов, а есть полоумные игроки, готовые в угаре азарта разнести в клочья что угодно. Ясно, почему Победоносцев хотел в свое время заморозить Россию - надеялся излечить ее от болезненной страстности. Заведется здесь такой вот крупный и энергичный бес, как Пожарский, - и пиши пропало. Никаких ему не будет препон. Кроме одной.

Финальный разговор Пожарского и Фандорина - ключевой для смысла картины. Князь выиграл, победил, его объяснение с этой ирреальной марионеткой, фитюлькой, сомнамбулой, всего лишь очередная возможность повеличаться, возвыситься. Но Фандорин глядит на победителя со странной усмешкой. Он знает закон, который князь не знает. "Зло пожирает само себя", - шепчет загадочный господин и смотрит на Пожарского из своего прекрасного далека, откуда и приходят в падший мир подобные законы. Неотменимые.

К числу достоинств фильма можно отнести обаятельных дам, симпатично дополняющих мир мужского взаимоистребления - Оксану Фандеру (Игла), убедительно преодолевающую свою красивость, обольстительную Марию Миронову (Жюли) и свежее дарование Эмилии Спивак (Эсфирь). К числу очевидных недостатков - фальшивый и неубедительно сыгранный конец, в котором Фандорин все-таки соглашается служить Отечеству (не может этого быть и не было в романе), и финальную песню, состоящую из каких-то якобы задушевно-совестливых завываний а-ля покойный Игорь Тальков. Но в целом "Статский советник" выглядит как бал-маскарад, задуманный и осуществленный не слугами, а господами. Кто-то из французских королей любил говорить после спектакля либо одобрительное "мы позабавлены", либо порицательное "мы не позабавлены".

На этот раз "мы позабавлены".

Быть богом, быть человеком

Александр Сокуров показал свой фильм "Солнце" в Москве. Теперь картина представит Россию на конкурсе Берлинского фестиваля

В ряду интересных чудовищ ХХ века, жизнь которых воскресил своей фантазией Сокуров, японский император Хирохито оказался, пожалуй, самым сложным и таинственным. Два часа искушенные зрители премьеры, не шевелясь и не болтая вздор, созерцали последние дни "живого бога" - маленького человека с жесткими чертами лица, переживающего в глубинах загадочного своего существа трагическое поражение. Два часа пред нами живет явление далекой непостижимой культуры - замкнутой, церемонной, великолепной, игрушечной, благородной, бесконечно странной, бесконечно чуждой - и притягательной. Япония Сокурова - это Япония духа, сотворившего одинокое чудо необычайной самодостаточной игры на маленьком острове, на который в час роковой пришла великая война и большой чужой мир.

Император впервые в жизни вынужден поменять распорядок дня, где после военного совещания неумолимо следуют "научные занятия", где письмо сыну следует начинать стихотворением о цветущей сакуре, где регламентировано и упорядочено каждое движение "божества", где только обильный пот на лице военного министра свидетельствует о национальной катастрофе… И вот в императорском садике расхаживают огромные веселые ребята-американцы. "А где тут император? Вот этот?" - и громкий хохот. - И что, вот такие управляют миром?"

Осторожно и сокрушенно поглядывая из автомобиля на свою разрушенную столицу, Император едет навстречу судьбе. Сегодня его рок плечист, высок и крепок и называется он - генерал Макартур…

Фильм "Солнце" совершенен настолько, насколько это возможно сегодня в таком несовершенном виде искусства, как кино. Ни лишнего слова, ни зряшного кадра, ни длиннот, ни пафоса: кажется, будто действие длится ровно так и столько, сколько предполагают законы гармонии. Фильм необычайно красив - с помощью особой технологии блики света уярчены, а краски чуть приглушены, но с сохранением множества оттенков, так что создается поразительный эффект, как от благородной старинной живописи - например, фламандской. Упрямый Сокуров никогда не соглашался считать слово "духовность" ругательным, но и технология для него не жупел; собственно говоря, и "духовность" - это высочайшая интеллектуально-нравственная технология. А потому русский фильм о японском императоре получился прекрасным во всех отношениях - не набор красивеньких картинок, наброшенных на дешевый сюжетец, и не развязная голая идея, но гармоничное соединение и духовности, и технологии. Без сомнения, это посмотрят во всем мире. Очень уж хорош сам "перекресток" - Восток и Запад, азиатская замкнутость и глобальная открытость, изысканная и опасная духовная игра - и практичное, добропорядочное здравомыслие. И, конечно, притягательна тайна личности Императора - не выговоренная по пустому, а предъявленная внимательному зрителю для понимания.

Иссей Огата (Император) почти два часа на экране. Невозмутимое, непроницаемое лицо. Жесткие носогубные складки, напряженные черные глаза, оттопыренные губы все время шевелятся, точно Император говорит сам себе неведомый монолог. Скрипят пуговицы военного мундира, пролезая в петли, сверкают шпоры. Император изучает интересного моллюска во время научных занятий, легкими движениями кисти покрывает иероглифами бумагу (и мы понимаем, что никогда не поймем, как слова "Дорогой сын, хочу рассказать тебе о нашем поражении…" превращаются в затейливую вязь таинственных закорючек), отделывается цитатой из стихотворения своего отца-императора от страшных известий на военном совете… Что это? Кто этот человек? Он умен или безумен? Хитер или простодушен? Понимает что-нибудь или живет в замкнутом, аутичном мире? Генералу Макартуру (Роберт Доусон) хватило нескольких минут разговора с Императором, чтобы произвести приговор "главный военный преступник - невменяем". Но это поначалу. Постепенно бравый генерал начинает испытывать сложную смесь эмоций - тут и отчуждение, и попытка понимания, и уважение, и странное необъяснимое сочувствие.

Масштаб восприятия Императора все время меняется - величественный дома, он оказывается крошечным и смешным, когда на него набрасываются лихие американские папарацци с криками: "Чарли! Встань туда, Чарли!"; действительно, тут в "живом божестве" обнаруживается сходство со злосчастным бродягой Чаплина. Когда Император, перенесясь из родного японского пространства в европейское, в резиденцию Макартура, прикуривает гаванскую сигару от сигары победителя, в снисходительно-добродушный взгляд генерала вдруг впиваются умные, злые, подозрительные глаза вечного врага. А в сцене свидания с женой-императрицей - перед нами трогательный, живой человек, скованный тысячами надуманных условностей… Кто же он такой, этот загадочный японский "бог", отказавшийся быть богом?

Нет, перед нами не божественная комедия, а человеческая трагедия. Трагедия полного и окончательного одиночества. Трагедия благородного, необычайного существа, живущего в замкнутом фантастическом мире, и с миром обыкновенным у него нет никаких, ни малейших связей. Когда Император представляет себе бомбардировку Токио, он воображает дивной красоты картину, где под толщей воды расцветают огненные цветы, а проворные хищные рыбы, похожие очертаниями на самолеты, роняют головастиков-детенышей на сказочный ландшафт. Он так и живет - внутри "японской сказки". Живет, подавляя в себе все человеческое - страхи, сомнения, страдания, чувства, мечты, - ради олицетворения возвышенной и отвлеченной идеи абсолютной национальной самодостаточности, которая враз может обернуться зверством, преступлением, катастрофой. Лишь в финале картины мы понимаем, что Император не безумен - просто он потерял веру в себя как в бога, устал подавлять свою растерянность, свою тоску и отчаяние внутри своего невероятного, церемонного "японского театра". Но никогда это лицо не дрогнет и не выдаст настоящих чувств. Роль Императора - главная роль. "Что стало с юношей, который записывал мое обращение к народу, где я отказываюсь от божественного происхождения?" - "Ваше Величество, согласно традиции, он покончил с собой". - "Надеюсь, вы удерживали его?" - "Нет".

Предельная достоверность бытовых деталей, великолепно исполненные маленькие роли, красота и точность костюмов, тщательная отделка диалогов, полное отсутствие нарочитости, надуманных эффектов в монтаже - все свидетельствует о сохранности высокой кинематографической культуры Отечества. Сокуров, разумеется, здесь вождь, но вождь огромного и слаженного коллектива (невозможно не поблагодарить за доставленный эстетический восторг сценариста Юрия Арабова, художника Юрия Купера, художника по костюмам Лидию Крюкову, продюсера и композитора картины Андрея Сигле, продюсеров Игоря Каленова и Марко Мюллера и многих, многих других).

Как и в "Тельце", Сокуров является и режиссером, и оператором своей картины. Прямо скажем, присутствие этого человека в нашем кино многое расставляет по местам - становится понятно, что такое кое-какая работа и небольшие способности, а что такое - настоящий дар и подлинный труд. Сейчас "Солнце" едет на конкурс Берлинского фестиваля. Бог в помощь.

Кино великое и маленькое

Фестиваль архивного кино подтвердил: кино отбирает у жизни и силу, и аромат; зато оно их надежно консервирует

Старинные женщины, с их короткими ножками и аппетитными попками, ласковые, мерцающие и таинственные; старинные мужчины, с их вкрадчивыми взглядами, ловкие и неотразимые - на все это можно было любоваться и не будучи киноманом. Программа девятого фестиваля архивного кино в Белых столбах удовлетворила бы вкус многих ценителей киноантиквариата.

Всякому образованному человеку ясно, что, к примеру, бессловесная картина по сценарию знаменитого драматурга, нобелевского лауреата Сэмюэля Беккета с Бастером Китоном, звездой немого кино, в главной роли (1965 год, 21 минута, режиссер Алан Шнейдер) - это ценность. Но лишь просмотр фильма, который так и называется - "Фильм", убеждает в неординарной силе воздействия бескомпромиссного пессимизма Беккета и фатального гения Китона. Весь "Фильм" мы видим одну спину и руки старичка-героя - он крадется, прячется, избегает отражений, будь то зеркала, стекла или глаза людей и животных; ведь отразиться - значит познать самого себя, после чего возможна только смерть. И все-таки в финале картины "кто-то" (камера, режиссер и все зрители всех времен) огибает спину героя, чтобы взглянуть ему в лицо. Тут-то мы и видим потрясающий глаз Бастера Китона, пульсирующий ужасом самопознания:

Да, кино отбирает у жизни и силу, и аромат; зато оно их надежно консервирует. И вот, пожалуйста, забавляйся плясками великих танцоров по имени Джинджер и Фред ("Цилиндр", 1935 г.) или явлением юного бога-зверя, прекрасного чудовища - Марлона Брандо ("Дикарь", 1953 г.). Ничего подобного в нашем мире больше нет. Но чего нет в мире, то есть в Госфильмофонде.

Фестиваль архивного кино собирает профессиональную публику - киноведов, кинокритиков. В этом году они были зверски простужены и кашляли в темноте, как волки. Когда нынешний директор Госфильмофонда Николай Бородачев поднял изобретенный (им?) флаг Госфильмофонда и предложил послушать новоиспеченный гимн Госфильмофонда, в зале воцарилась атмосфера насмешливого недоумения. А когда прибывший на открытие Никита Михалков стал рассуждать о ценности прошлого культуры - недоумение сменилось холодным отчуждением. Многие в киноведческом сообществе считают именно Михалкова ответственным за нынешнее разорение тонкого культурного слоя нашей кинематографии (судьба "Музея кино" и т.д.).

На открытии был показан новый фильм режиссера Галины Долматовской "В.С. Возлюбленная солдата" - об актрисе Валентине Серовой, возлюбленной Константина Симонова. Богатый изобразительным материалом, который дает увидеть во всех деталях динамику старения знаменитого лица, фильм держит строгую пафосно-идиллическую интонацию. Ничего лишнего, никаких компрометирующих подробностей. Точно так же поступает и режиссер Роман Ширман в картине "Опасно свободный человек", рассказывая о Сергее Параджанове. Такое впечатление, что режиссеры боятся за своих возлюбленных героев - не омрачит ли их светлый облик грамм-другой правды о них?

Совсем иной уровень неигрового бесстрашия показал режиссер Иван Твердовский в фильме "Сороковые. Большие игры маленьких людей". Это незаурядное произведение сделано умной и твердой рукой. Огромная историческая панорама обыкновенной жизни людей в эпоху величайшего ожесточения ХХ века виртуозно собрана из хроник и озвучена мелодиями сороковых годов и цитатами из классиков (Моцарт, Гайдн), создающими жестоко-парадоксальный эффект. Маленькие люди, в упоении своей воинственности, уничтожают сами себя, сражаются сами с собой, чтобы в редкую минуту успокоения опять и опять восстанавливать свое маленькое хозяйство; масштабы их игр так непостижимы уму, что напрашивается вопрос: "Вы думаете, они сами играют? А не играет ли этими людьми кто-то совсем другой?" Кстати, сценарист фильма - Владимир Дмитриев, киновед-энтузиаст и художественный руководитель фестиваля - убежденный сторонник отсутствия слов в неигровом кино. Не знаю, не уверена - здесь, в этой картине, сработало, но вряд ли эта задачка решается в общем виде.

Программа "60 лет Великой Победы" стремилась демонстрировать художественное освоение военной темы с разных точек зрения - и с нашей, и с "союзнической", и все-таки осталось ощущение, что некий главный фильм о Второй мировой еще не был снят. И не был снят он потому, что нет пока художника, который мог бы добраться до абсолютной точки зрения на историю - все бывшие и нынешние точки относительны, слишком зависимы от плена времени и господствующей идеологии. Представьте себе, что к нам прилетели марсиане, а все кино пропало, остался только "Малахов курган" Зархи/Хейфица (1944 год). Сколько часов вы будете объяснять марсианам, что происходит в картине и как это понять, - страшно представить.

А потому самое сильное впечатление на меня произвели не монументальные кинополотна, а маленькие актерские пробы к кинофильму "Спутники" ("Ленфильм", 1947 - 1948 гг.) - все, что осталось от незавершенной картины. Минуты две длится пребывание на экране Серафимы Бирман в роли военного врача. Бирман (Ефросинья в "Иване Грозном" Эйзенштейна, кто забыл) - уже в возрасте, некрасивая, странная - ничего вроде бы и не делает. Сначала сидит одна и тихо напевает, потом объясняет девчонке-ученице, где хранится хирургический инструмент. И до больной остроты ясно, что эта женщина не хозяйка, а странница, что она абсолютно одна, всему чужда, одарена свыше, на грани безумия, но вечно предана долгу. Это невероятно, но я это видела.

Помянули на фестивале архивного кино подборкой фильмов и тихим киноманским словом столетие русской революции 1905 года и пятидесятилетие киношного чудовища Годзиллы. Совпадение интересное. Русская революция, конечно, по степени ужасности своей может сравниться с корявой японской гадиной, которую отчего-то упорно именуют в мужском роде, когда всякому здравомыслящему человеку ясно, что Годзилла, как Россия и революция, - "она".

В программе "Великие столетия" фигурировали: Генри Фонда (таких артистов теперь в Америке не делают), автор "Аталанты", рано умерший режиссер-строптивец Жан Виго, Грета Гарбо и другие. Надо сказать, дефекты внешности Гарбо (широкие плечи, плоская грудь, большая нога, резкость очертания верхней губы) все заметнее - и все яснее, что это ничего не значит. А значит, и немало, - чудесный, фантастический туман, льющийся из ее глаз прямо в ваши, если вы, конечно, очарованный странник, настоящий путешественник по временам и нравам, который извлекает крупицы драгоценных металлов мечты из всякого кино - и великого, и маленького.

Одни, без ангелов

Не случайно герои уходящего года оказались созвучны народным чаяниям: определяющий фактор современности - массовое сознание. Тот тип культуры, когда избранные творили, а профаны внимали, уходит в прошлое

Как-то попробовала претерпеть известную телепередачу, где зрители сами выбирают себе будущих кумиров. (Я частенько слышу: "вы этого не читайте, это не для вас", "вы этого не смотрите, это так… для людей". Но пока в программе телепередач, рекламе кино и афишах театров я не найду слов "можно смотреть всем, кроме Москвиной", буду читать и смотреть!). Среди лидеров оказалась певица с хриплым грубым голосом, вульгарными манерами, блинообразным лицом и каким-то бульканьем вместо речи. За нее голосовали, ее, такую, хотели. За Марию Каллас, однако, в свое время не голосовал никто. Она просто появилась, снизошла к публике - и мир замер в трепете и восторге. Но избранность сменилась выборностью, и раз уж мы сами зажигаем себе звезды, Создателю ни к чему трудиться посылать нам героев и гениев.

Донашиваем старое

В 2004 году к нам никто не снизошел, ни в какой области. Мы, как говорится, донашивали старое, топоча по проторенной дорожке. И президента выбрали того же самого, и не мечтая устроить хоть бы видимость борьбы и конкуренции, и даже председатель Союза кинематографистов Никита Михалков остался на своем посту, бессменный лидер бессмысленного Союза. Президент по-прежнему имеет вид человека, который что-то знает, но никому не скажет. Михалков, наоборот, всегда говорит все, что знает, а знает он одно: интересы Отечества, кинематографа и его семьи от века слиты в священный тройственный союз. Посягают на этот союз исключительно бесы (которые, я думаю, давненько заморочили Никиту Сергеевича, только они не снаружи, как думает он, а, как положено, внутри).

Куда более здоровый образ жизни ведет его старший брат. Случайно мне попалась на глаза передача "Едим дома". В ней жена Андрона Михалкова-Кончаловского, Юлия Высоцкая, рассказывает об извилистых путях приготовления вкусной домашней пищи. На глазах зрителя, отчаянно хлопоча и мечась по кухне, Юлия, блистая женскими добродетелями, приготовила на завтрак три блюда - сложный салат с козьим сыром, таллиотелли, оладьи. Я думала - сейчас придет семья, рассядется за столом. Мещанские грезы! У дворян и жизнь дворянская. На кухню пришел Кончаловский и съел все сам и один. Счастливая жена стояла рядом и благоговейно следила за равномерными движениями неумолимых фамильных челюстей.

Константинополь будет наш!

В ходе современного "русского спектакля", конечно, попадаются способные артисты - но и они знакомы до слез. Глубокой ночью на одном из локальных питерских каналов мною был обнаружен Владимир Жириновский. Он вдохновенно рассказывал о будущем России - оказывается, международное еврейство, считая, что Израиль обречен, а у Америки нет будущего, запланировало лет через 30 - 40 создать на территории России новое еврейское государство. Разумеется, процветающее - что у евреев может не получиться-то. Думаю, Жириновскому следовало бы вести авторскую программу типа "Спокойной ночи, малыши" - для тех, кто интересуется геополитикой. Правда, сны после этого будут сниться болезненно-яркие, с причудами и безумствами, под стать неподражаемым речам лидера ЛДПР, ну и ладно. Владимир Вольфович, ваши петербургские избиратели поручили мне спросить: а когда Константинополь будет наш? Мы заждались тут уже.

Частная жизнь может, если повезет, доставлять радости. В общественную лучше не заглядывать. Сунешься в новости - а там рапортуют: премия "Национальная гордость России", по результатам голосования читателей газеты "Аргументы и факты", присуждена губернатору Санкт-Петербурга Валентине Матвиенко "за выдающееся укрепление региона". Вы хихикаете, потому что вы не из Петербурга. А нам, жителям укрепленного региона, надо думать - как же теперь жить-то, на одной земле с воплощенной гордостью России, в каком материале увековечивать ее слова и дела, на какой из центральных площадей подыскивать место для памятника…

Хозяин взял хлыст

"Люди как люди… в общем, напоминают прежних" - да, диагноз булгаковского Воланда жителям 30-х годов двадцатого века в ситуации начала века двадцать первого уже нуждается в уточнениях: иногда напоминают, а иногда и вовсе нет. Например, скандал с Филиппом Киркоровым, оскорбившим ростовскую журналистку Ирину Ароян, аналогов в истории не имеет. На наших глазах к артисту, мнившему себя свободным, были предъявлены строгие требования его истинного хозяина. И оказалось, что этот хозяин, "пипл, который хавает", непредсказуем. Взял вдруг и перестал хавать, и потребовал от своих слуг соблюдения норм цивилизованного поведения. Это произошло впервые в отечественной истории и произошло потому, что единственная область русской жизни, где действительно восторжествовала демократия - шоу-бизнес, популярное искусство, - с угрожающей яркостью показала: народовластие двойственно, коварно. Киркоров, человек неглупый, но развращенный "дедушкиным временем" веселого произвола, опрометчиво списал происшедшее на происки завистников. И не понял, что это его настоящий господин вдруг взял хлыст. А что у него на многомиллионном уме и какие псевдоформы готовится вылепить загадочный русский "Солярис" - неизвестно.

Полезная стагнация

Определяющий фактор современности - массовое сознание. Мы пришли к этому с опозданием, подмороженные эпохой застоя. Стагнация, губительная для общественной жизни, была полезна для культуры, ведь вяловатую партийную цензуру можно было обойти, а вот диктатуру масс - как правило, это и диктатура невежества - не свергнешь ничем. Тот тип культуры, когда избранные творили, а профаны внимали, уходит в прошлое. Уходят талант, вдохновение, оригинальность. Массы выбирают сами, и выбирают похожее и подобное, а не особенное и оригинальное. Пока, правда, на оригинальное есть небольшая квота. В размере малых залов и клубов, где выступают певцы, умеющие петь, и артисты, владеющие своей профессией.

В отчаянных муках и корчах агонизирует театр "главных режиссеров", театр режиссерского произвола, у истоков которого стояли исполинские фигуры Мейерхольда и Таирова. Их нынешние наследники, за редким исключением, агрессивно невежественны, не знакомы с традициями. Не обладая ни талантом, ни умом предшественников, они тем не менее бойко сбывают свой товар. Режиссера Нину Чусову, которая любит заявить, что-де и Островский скучный драматург, и Мольер плохой писатель, никто не выводит за руку из русского театра, чтобы выпороть на конюшне. За ней ведь стоит масса недоучек, для которых высокая "господская" культура сложна, скучна и непонятна. Знатоки театра бегут в ужасе от пошлого кривлянья чусовских спектаклей. Критики, надувшие этот мыльный пузырь, - и те после мхатовского "Тартюфа" Чусовой в страхе от содеянного: тошнотворным запахом инфернальной скверны, уничтожением базовых ценностей русского театра, профанацией драмы и актерского труда несет от деятельности "новаторов". Ну и что? Спрос-то есть. И руководители крупных театров охотно впрыскивают инъекцию мнимого новаторства в дохлых лошадок своих коллективов, надеясь, что от этого они все-таки пару раз еще взбрыкнут ногами.

Благородные госпожи

Старообрядческое "не приемлем" доносится разве со стороны величавого старца, Малого театра - может, А. Н. Островский, угрожающе сидящий у входа, помогает, отметая нечисть. Во всяком случае, умное и прекрасное слово Островского можно услышать во всей силе только там. Там публика иногда возвышается до гения, а не гений унижается на потеху черни, в угоду ее мелким мыслям и ничтожным чувствам.

Свой юбилей в этом году отпраздновали благородные госпожи - актриса Алиса Фрейндлих и кинорежиссер Кира Муратова. Затворница из Одессы и леди из Петербурга никогда не встречались в общем творчестве, а жаль - у них много общего. И гордый талант, никогда никому не угождавший, и оригинальный ум, и неистребимая ничем женственность, и безразличие к фальшивым почестям и медийной суете. Отличные работницы, они продолжают трудиться: Муратова сняла картину "Настройщик", Фрейндлих вернулась на сцену Театра имени Ленсовета, покинутую более 20 лет назад, и сыграла премьеру спектакля "Оскар и Розовая дама". Если задаваться старинным вопросом - "делать жизнь с кого?" - то я бы выбрала их, Фрейндлих и Муратову. Не все же хлопотать об удвоении ВВП, существует ведь еще и ЧСД (чувство собственного достоинства).

На юбилейном вечере в БДТ Фрейндлих поздравил, в числе прочих, руководитель федерального агентства по культуре Михаил Швыдкой. Он подарил актрисе корзиночку полезных в хозяйстве вещиц, где были и гвозди, по его признанию - цитирую - "стыренные со строительства Мариинского театра". "О, теперь понятно, куда все пропадает", - элегантно отшутилась Алиса Бруновна. Таким вот образом руководитель культуры встретился с объектом своего попечения. С культурой.

Эльфы бьются с гномами

Однако вовсе не трагикомический этюд о нравах Киры Муратовой, явно не дошедший до зрителя, определил ландшафт отечественного кинематографа, а несколько картин режиссеров среднего возраста - "Водитель для Веры" Чухрая, "Свои" Месхиева, "Мой сводный брат Франкенштейн" Валерия Тодоровского и, главным образом, "Ночной дозор" Бекмамбетова. Первые три картины балансируют между индивидуальностью режиссеров и законами массового восприятия. Все-таки в них еще различимы следы личного почерка, собственного стиля, приметы живого дыхания. Последняя - вся без остатка обращена к массам. На такую любовь нельзя было не отозваться, и массы отозвались охотно и полнозвучно. Я не видела ни одного человека, который бы эту картину не посмотрел, и ни одного человека, кому бы она всерьез понравилась, но это неудивительно - мы что, любим моющее средство "Фэйри"? Нисколько, а поголовно покупаем. На премьере в Питере рядом со мной сидел человек и вел себя плохо: стонал чего-то, постоянно выходил из зала, прикладывался к фляжке. На мой выговор страдалец тихо ответил: "Извините, я - автор сценария". Пришлось простить Сергею Лукьяненко его законные муки, за которые он был вознагражден тысячекратно, став самым популярным писателем года (сам цикл романов о "дозорах" был написан куда раньше). Книги Лукьяненко занимательны; хуже Стивена Кинга и ранних Стругацких, но куда лучше Гарри Гаррисона и Ника Перумова. Вообще жанр фэнтези идеально ложится на душу русских Обломовых всех возрастов - чем серее и мельче жизнь, чем очевиднее деградация общества, лишенного идеалов, тем приятнее воображать бурные битвы эльфов с гномами. Вы думаете, это шайка начальников, набивающая мошну? Э нет, то Рыцари Сумерек выполняют задание Синего Паука, пока в далеких мирах отдыхает побитое который век Светлое Воинство. Нормальная психотерапия.

А вот решение отправить "Ночной дозор" на соискание "Оскара" - это ужасно смешно. Понимаете, у Американской киноакадемии не было никаких шансов ознакомиться с достижениями русского масскульта. Только таким фантастическим образом наши мальчики смогли донести до Того света весть о том, что они тоже научились делать американские фильмы, разучившись делать русские. А сообщить об этом надо было обязательно. Чтоб они там не воображали, ваще.

Сага о детях Арбата

Воображать-то им есть от чего - ведь Голливуд взялся переделать, опошлить и приспособить к своей идеологии всю человеческую историю, а наша фабрика пока сумела освоить лишь профанацию истории отечественной. Это занятие - древняя территория масскульта, только спас бы Бог почтенные издания от дискуссий насчет художественных достоинств "Московской саги" и "Детей Арбата". Если вы забыли, что такое художественность (вас можно понять!), пойдите купите хотя бы "Дорогу" Феллини и посмотрите, что такое сценарий, режиссура, актерская игра, музыка в кино. Вот в девятнадцатом веке критики прочно соображали, на какой полке стоит роман Фаддея Булгарина "Иван Выжигин", а на какой - "Борис Годунов" Александра Пушкина. И от этого всем было спокойно и хорошо, особенно массам, которые тогда, слава Богу, ничего не читали вообще и не лезли к образованным людям со своими глупостями.

Общество привыкло чествовать "лучших", "самых-самых" - только подзабыло самоорганизоваться таким образом, чтобы "самые-самые" появлялись. Оттого с каждым годом все сложнее проводить разного рода отчетные церемонии по выбору людей и достижений. Нужны герои и подвиги, которых нет.

В садах без мухоморов

Более или менее прилично, по крайней мере - разнообразно, дела обстоят в литературе. Здесь еще явно жив дух соревновательности, погибший в театре и кино. Совершенным бойцом показала себя почтенная Людмила Петрушевская с романом "Номер Один, или в Садах других возможностей". Бой был дан Виктору Пелевину и его эпигонам. Весь арсенал "мухоморной" литературы выдающийся ум писательницы, уже, кажется, окончательно освободившийся от жалких рамок женского существования, приспособил к себе: в романе мы найдем и шаманов, и нижний мир, и компьютерные игры, и переселение душ, и бандитские разборки; да только все это куда страшнее и круче забавного пелевинского пустословия. Мрачный текст Петрушевской верует в свою реальность. А значит, найдется и читатель, зараженный им.

"Народность погибает, когда у нее нет ничего святого. А что у нас осталось святого?" - спрашивает один персонаж романа. Тут не сразу сообразишь, что ответить. Пока не вспомнишь, что отвечать придется за себя и свою жизнь, а не за всю народность. Тогда, конечно, ответить можно.

"Мурка" на пленке

Делегаты VI съезда Союза кинематографистов обсудили свои достижения. Обозреватель "МН" имеет о них собственное мнение

У меня есть членский билет Союза кинематографистов - так, про запас. Применять его негде, разве показать при входе на очередной съезд, но этот вид русского экстрима мне уже не по здоровью. Для размышлений о нашем кино достаточно самого продукта, видеть его создателей необязательно. Вообще советую избегать большого количества мужчин инфарктного возраста - там правды нет. Раньше, в эпоху демократии, было занятно видеть, как в собраниях волновались за отечество, кого-то проклинали, что-то защищали. Пользы от этого не было никакой, но люди хоть слегка были похожи на своих прекрасных далеких предков - на граждан свободных Афин. Теперь не то. Теперь, скажем, верхи Союза кинематографистов напоминают скорее коварных венецианских дожей - важные такие, себе на уме, а на уме одно золото; зазеваешься, так недолго и яду из перстня глотнуть:

Кинематографисты народ эгоистичный. В каком бы состоянии ни находилась страна их обитания, война там или мир, демократия или тоталитаризм, у них одно в голове - снимать кино. Причем в кинематографическом смысле война и тоталитаризм даже лучше: живописней. Конечно, самое эффектное кино делали бы в Древнем Риме, сперев, ясное дело, всю эстетику у греков. Но кино изобрели тогда, когда, хлебнув тысячелетнего лиха, массовый человек взбунтовался повсеместно, назвал себя "зрителем" и потребовал искусство, эту аристократическую забаву, себе на стол.

Самое удивительное, что в России это произошло совсем недавно. Просто - на днях. И не ждали мы такой беды. Ну, Лев Толстой пишет книжки про Христа для народа. Ну, Луначарский требует вернуться назад к Островскому и сочинять для рабочих масс настоящие худ. произведения. Но ведь всегда было начальство, а хуже врага, чем массы, у начальства нет, потому, будучи в космическом одиночестве, начальство поручало-допускало отдельных лиц к бессмысленному и безадресному художественному творчеству, надеясь на ответную благодарность. "Я вас любил, любовь еще, быть может…" - кому это нужно, 40 миллионам крепостных? Скорее уж графу Бенкендорфу.

Ехали-ехали и приехали. Теперь массовый зритель - царь и бог. И основной массив важнейшего искусства его обслуживает, становясь на его точку зрения, разделяя его мироощущение, порождаясь им и рождая его, массового человека.

Если судить по американскому кино, их массовый человек, довольно тупой паршивец с зачаточной, плохо справляющейся с проблемами психикой (о, этот знаменитый вопрос всех американских фильмов: "У тебя проблемы?"), поддается гуманистической дрессуре, когда она сопровождена обильным поощрением. Он в состоянии испытывать чувства коллективизма и патриотизма, если грамотно дать ему в глаз - отличает добро от зла, довольно вынослив, хоть и дьявольски корыстен, и, когда в мирном настроении - ничего не имеет против существования других народов, решительно и ни на что ему не нужных.

Если же по русскому кино судить о массовом русском человеке, то он куда страшнее своего американского коллеги. Его агрессия немотивированна, приступы патриотизма носят характер острого психоза, он живуч и смышлен, сильно уязвлен фактом существования других народов и никакой дрессуре не поддается. Да ею никто и не занимается.

Возьмем самые популярные картины последних лет: "Брат-2", "Бумер", "Бригада", "Антикиллер". В них действуют молодые люди, лишенные всякого уважения и страха перед Законом, идущие на преступления с легкостью виртуальных человечков. Внутри этих картин не помещено ни одного лица с функцией "резонера" - то есть сообщающего, что такое хорошо и что такое плохо. Внутреннего мира у этих героев нет, нравственного выбора нет, и вообще не очень понятно, что им нужно.

Понимаете, вот сейчас идет суд над убийцами Галины Старовойтовой. Это практически - герои "Бригады", школьные дружки из Брянской области, служившие сатане в охранном предприятии "Святой князь Александр Невский". Каждый из них получил за участие в убийстве что-то около четырехсот долларов. Никаким другим путем гады не могли получить эти жалкие деньги, за них надо было убить пожилую женщину. И такие вот дегенераты, которым ничего не стоит украсть, угнать, убить - не из-за голодных детей, не из мести, без всяких мотивов, просто так, - они становятся героями искусства кино. Даже уже актерское амплуа появилось: "хороший молодой убийца". Такой милашка, с пустыми глазами и наглой ухмылкой.

Ужас, заключенный в нашем массовом человеке, каким его изображает кино (а оно это делает вполне убедительно) - иррационален: криминальным ребяткам, выросшим точно из зубов дракона, не деньги нужны, не власть, не перспективы жизненные. Это последствия, а главное для них - другое: делать с удовольствием свое дело. Да, им нравится делать то, что они делают, вот и все. А потом, достигнув известных высот, братья-братушки любят смотреть про себя и своих дружков на экране - только покрасивше, в исполнении знаменитых актеров. Типа когда мы были молодые…

Но ведь есть у нас и другие герои, скажете вы. А как же! "72 метра", режиссер Хотиненко. Полная подлодочка классных мужиков - и прямиком в Небесную Россию. Там они нужнее. Хотиненко не диссидент, не бунтарь. Он с удовольствием взял патриотический подряд, но у нас который год на фабрике грез забастовка: лезет мама-жизнь, и все путается и мешается. Ни грез настоящих, ни правды подлинной нет. Все то же самое очень странное кино. Понятна и выигрышна позиция тех, кто не думает о массовом зрителе, понятен Сокуров, понятна Муратова.

А те, кто думает о массах, - понимают ли, кому служат? Хороши ли массовые представления о труде, о морали, о любви, о долге, о вере? Ваши возлюбленные зрители, юноши с пивом, которых вы хотите заманить в кинотеатры, - полюбуйтесь, как они ведут себя, как и о чем говорят. Ладно, прогнетесь вы перед ними, покажете и расскажете на понятном им языке свое первобытно-общинное кино, и они отдадут вам свой рубль. А может, справедливее было бы, если бы они дали вам по голове?

На этом фоне лишенный художественных достоинств "Ночной дозор" свидетельствует о больших подвижках в идеологии нового кино. Герой "Ночного дозора" делает гадости без удовольствия. Кроме того, он служит некоему сложному балансу Света и Тьмы и не лишен смутной и едва различимой, но отчетливо-нравственной рефлексии. Даже сама идея о том, что в мире все-таки есть Свет - уже крупная победа в нашем кино. Вдобавок на роль героя позван задумчиво-интеллигентный петербуржец Хабенский. Положим, играет он неважно, однако сам тип его, артистическое существо, натура - все-таки не примитив, и глаза, хоть пустоватые и растерянные, но не кукольные, не стеклянные. Это уже не обожествление массового криминала, а слабая попытка найти Героя. Давно пора: вот на ТВ который год бьются на стороне света Каменская, Турецкий, питомцы Мухомора и Леха Николаев. Иссякает богатырская сила, подмога нужна, срочно!

Много потерь несет с собой игра на понижение: так, обслуживание масс привело к предельной демократизации актерского типажа. Есть кому играть киллеров, наркоманов, проституток, бомжей, продавцов, солдат, милиционеров… И это хорошо. А вот с царями, графами, офицерами, светскими дамами, профессорами, учеными, поэтами и прочими элитарными типами - беда. И лиц интересных все меньше, и голосов запоминающихся; раньше-то, бывало, по одному слову угадываешь - о, это Яковлев, о, Евстигнеев… Так что в итоге? В итоге вот что: когда и думать не думали о том, что нужно массам, а ставили перед собой сложные, вдохновляющие и красивые задачи, искали истину, служили идеалу, поклонялись гармонии, размышляли о законах творчества, изучали высокие образцы, уважали человеческий гений, тогда у прилежных работников после долгих трудов в избранном виде искусства, случались дивные творения.

Массовый человек сам себя не обожает и от обожествления собственного убожества окончательно затоскует и тронется умом: как, есть только я, ничтожный - и это все? И ничего, что превышает меня: Ужасно! Вот потому-то массы и ездят смотреть развалины Колизея, а не блочные пятиэтажки, которые когда-то для масс были построены. И смотрит массовый человек в печали своей на творцов искусства: увлеките, возвысьте, поманите… А творцы на изготовку - чего изволите?

А что он, злосчастный, может изволить… Ну, сто пятьдесят и "Мурку", что ли.

Дневник Фаины

Рената Литвинова попробовала себя в режиссуре, сняв фильм "Богиня: как я полюбила". Что получилось?

Фильм Ренаты Литвиновой "Богиня: как я полюбила", где Литвинова выступает как тотальный автор - сценарист, режиссер, актриса, вышел в широкий прокат. Его увидят посетители кинотеатров более чем тридцати городов страны, и везде Литвинова собирается побывать, раскланяться со своими поклонниками - на Севере и в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке: С авторским кино обычно такого не бывает. Но тут случай уникальный: наша гламурная звезда, любимица фотографов и модельеров, одновременно и своеобразный художник, с туманно-колеблющейся, универсальной одаренностью, не соответствующей никаким узкопрофессиональным рамкам. Ее фильм - обаятельная и бесстрашная попытка лирической дешифровки личного кода, опыт самопознания. Глупо приставать к нему с обычным тупопрофессиональным инструментарием критика - перед нами не правило, а исключение.

Действие фильма происходит когда-то, в общем, примерно сейчас или немного раньше, среди обыкновенных людей, на Земле, в России, которая представлена как опустившееся пагубное пространство с сильно выраженной энтропией. Все здесь облезлое, потасканное, с трещинами, гнильцой, подвохом, "злыми" и "добрыми" зеркалами, опасными пустотами, легко рождающими быструю смерть. Космическая провинция, так износившая материю жизни, что "тот свет" совсем рядом и не сильно отличается от "этого света". Из комически-инфернальной столовой, где среди грязных столов и облупившихся стен, заклеенных обложками "Вога", правит бал пышная Буфетчица, а спиртное и суп можно употребить, только забыв, что у тебя есть реальное тело, нетрудно шагнуть в потусторонний мир, на дорожку меж осыпавшихся елок, усеянную веселыми и жизнерадостными мухоморами. Это еще вопрос, какой из миров здесь "потусторонний". Мертвые тут выглядят порой куда более вменяемыми и бодрыми, чем живые…

Рассказ о столкновении падшего мира с иной сущностью оформлен, как "дневник Фаины", девушки-следователя. Это, конечно, не более чем авторская маска. Фаина - Диана, лунная дева, безгрешное создание чистых стихий, Снегурочка, вызывающая страсть и не ведающая страсти сама. В начале картины как намек на истинное происхождение героини возникает ее прекрасная и ужасная Мама в исполнении Светланы Светличной, эталона красоты 60-х годов. Мама, как положено сонному демоническому искушению, возникает в полной боевой раскраске и роскошном красном платье. (Знатоки творчества Литвиновой опознают платьице без труда - в нем Рената вела рассказ о звездах тоталитарной эпохи в фильме "Нет смерти для меня".) Мама предвещает Доченьке близкую смерть и советует ничего не бояться. Совет излишен - Фаина не знает ни страха, ни любви. Расследование преступлений занимает ее, это эрзац возлюбленной охоты, а истинный кошмар этой опустившейся жизни - быт, испорченный, скудный, лишенный намека на осмысленность и благообразие. Однако на руинах усталого бытия и заношенного быта обитают странно-интересные, заметно больные душой и притом дико страстные люди. Измученный горем до мнимого и страшного спокойствия отец (превосходный Виктор Сухоруков) ищет пропавшую дочь, а ее прячут соседи сверху, преступная пара врачей (Елена Руфанова и Андрей Краско - оба великолепны), мстя отцу за случайно зашибленную собачку. Супруги, статные и выразительные, как античные герои, живут в барокамере абсолютного одиночества и столь же абсолютной взаимной страсти. Похищение девочки задумано ими как наказание отцу за бесчувственность к чужой боли, но не в этом суть, обстоятельного рассказа о произошедшем мы не увидим, а увидим кино - стихотворение об одиночестве, больных страстях, отчуждении, грозной и опасной замкнутости людей, чьи лица неспешно открываются как бронированные двери, а за ними - ужас личных драм и катастроф.

Богиня попалась. Она влипла в этот мир, он схватил ее грубыми пальцами, и божественная цветная пыльца посыпалась с легких крылышек. Черный ворон вьется над ее светлой головой, упорно носит в подарок гадких рыб. Встревоженная, печальная, с бледными губами, она изменяет даже своему преданному служению красоте, поддавшись напору энтропии. Богиня рассеянно пьет мерзкий алкоголь, устало принимает ухаживания верного друга Коли, роняет в ванну толстые книжки без обложек, даже пытается есть суп, куда-то передвигается на длинных породистых ногах, носит с собою потертый портфель с протоколами. Когда в фильме появляется чокнутый Профессор (Максим Суханов), дивно интересный мужчина с воспаленным взором и явно притягательной внутренней жизнью, возникает слабая надежда на простой человеческий роман между равно привлекательными героями. Тщетны эти надежды. Очи небритого, запущенного и оттого неотразимого красавца не глядят на этот свет. Запершись в квартире с преданной горбатой служанкой (неожиданная Ксения Качалина), он кочует по мирам, встречаясь с любимой умершей женой. А Фаина, отстраненная от дел за должностные оплошности, как раз окончательно выпадает из реальности, в которой ничего не поймешь и ничего не исправишь. Лучше уж уйти туда, где примут без труда, или хотя бы заглянуть - что там? Может, там светлей, интересней, понятней? Мертвецы, оккупировав лесные потусторонние дорожки, бормочут, однако, разное. "Заберите меня отсюда!", "Любовь? Ну, это не мясо, но что-то кровавое…", "А ты будешь плакать, когда я умру?" Всевозможно нарядившись, Фаина ныряет в Зазеркалье, где все твердят о любви, но любви никакой нет, и радости нет, и порядка нет, а есть все те же несчастные и больные люди, только неживые. Все, что им не нужно, - это любовь. Если бы настоящий, животворный, золотой свет хлынул в это царство призраков, живых и мертвых, они бы испугались, ослепли, сгорели, растаяли. В конце картины десятки разных людей произносят слово "любовь", напоминая пословицу о том, что, сколько ни тверди "халва", во рту слаще не станет. Этот наивный, горький и душевный финальный аккорд, сопровожденный заунывно-пронзительным плачем певицы Земфиры, удачно завершает очаровательно-угловатое, трагикомическое повествование о разных странностях странной жизни, режиссерский дебют Ренаты Литвиновой. Несмотря на комические заплатки "внутренней рекламы" и множество приятелей в эпизодических ролях, это и не гламурное, и не тусовочное кино. Это, можно сказать, художественный документ, свидетельство того, как оригинальная личность развивается от подражания - к самостоятельности, от личных капризов - к общеинтересному. Даже в ситуации распада культуры можно создать и выстрадать себя - опыт разумного эгоцентризма Литвиновой тому подтверждение.

Полнозвучное авторское высказывание в нашем кинематографе - редкость. Кино нынче в основном немудреное и герои нехитрые. Мало кто занят внутренней жизнью человека. Пошел, увидел, убил. Деньги взял, девушку трахнул. Но, похоже, рядом с огромными, сложными мирами Германа, Сокурова и Муратовой начинает подрастать кино Литвиновой, нарочито женственное, ищущее свои способы композиции, печальное и насмешливое. Где по униженной и опустошенной мужской агрессией и тупостью земле бродят в поисках тепла и смысла женщины. Они не умеют строить в пустыне, у них нет денег, они обязаны быть красивыми и терпеть насилие чужого мира. Они отчаянно боятся старости, нищеты и смерти. Но, как заметил поэт-обэриут Введенский, "кругом, возможно, Бог".

Это будет последний

Что общего у известного актера Василия Ланового и президента футбольного клуба Владимира Горюнова?

Народный артист Советского Союза Василий Лановой (родился 16 января 1934 года) самовыдвинул свою кандидатуру на выборах в Государственную думу по 181-му Ульяновскому одномандатному избирательному округу.

О жителях 181-го Ульяновского округа мы знаем немногое, но и этого достаточно, чтобы возбудить отмирающее демократическое любопытство. Уже одно то, что жители округа родились там, где родился когда-то В.И. Ленин, придает их волеизъявлению оригинальный смысл - согласитесь, Ленин где попало не родился бы. Значит, существует на этих берегах некоторый энергетический родник. А направление электоральной воли ульяновцев показывает: родник бьет до сих пор.

Два раза, 7 декабря 2003 и 14 марта 2004 годов, героические ульяновцы приходили к избирательным урнам, чтобы выбрать депутата Госдумы, и голосовали "против всех". Вряд ли ульяновцам попались какие-нибудь особенные, небывало противные претенденты - они по всей стране были одинаковы, по моде нынешнего политического сезона и его стилистов. Нет, тут дело, конечно, в самих ульяновцах, которые повели себя просто как настоящие ленинцы. А настоящие ленинцы отличаются от ненастоящих одним: несгибаемой волей, не имеющей никакой нужды в оправданиях жалкого интеллекта или в опоре на реальность. Если ты против всех - будь добр, голосуй "против всех". Вот она, прославленная ленинская простота и ясность. Вот куда надо ездить отдыхать…

По всем эстетическим признакам Василий Лановой подходит для роли депутата Государственной думы. Первый красавец Советского Союза (лидерское место Лановой может разделить разве что с Вячеславом Тихоновым) много лет возглавляет кафедру сценической речи в Щукинском училище и делает это по праву. Тембральные возможности и дикция артиста превыше всяческих похвал. Красота облика Василия Ланового, сорок лет назад практически невыносимая, сохранена в благородно-пожилом варианте. Ее уже можно спокойно созерцать, хваля Всевышнего за столь редко проявляемый им вкус по части мужской стати. А то, что депутатов нынешней Думы придется в основном созерцать - и то изредка, - не вызывает сомнений, как и тот факт, что без Ланового созерцать там будет нечего. Владимир Вольфович по-прежнему один, как сердце в груди. Мелкие черты лица блока "Родина" не сулят эстетического восторга. "Единороссы" отбирают членов строго: ни красоты, ни уродства, проходит только среднебезликий вариант. Но, позвольте заметить, кроме всего прочего, Госдума есть орган мужского представительства, картина того, как выглядят на сегодняшний день российские волевые мужчины. Лановой эту безрадостную картину хоть немного приукрасит. У него ведь есть даже подбородок! Когда вы в последний раз видели на политике подбородок?!

Кроме того, одномандатные округа, судя по всему, скоро будут упразднены, так что краса и гордость советского кинематографа рискует быть ПОСЛЕДНИМ депутатом в истории России, которого выберут как самостоятельную личность, а не как прутик в вязанке общего партийного хвороста. И лучшего кандидата на роль ПОСЛЕДНЕГО депутата, чем Лановой, подобрать трудно.

Дело в том, что Лановой, хоть и игрывал советских офицеров, особого советского отпечатка не имеет. Он - воплощение естественного аристократического превосходства хорошо поработавшей природы. Понятно, что при самом беглом взгляде на актерский состав 60-х годов вопроса о том, кто здесь граф Вронский, не возникало. Как возникает он сейчас, оставаясь без ответа. Мы не имеем никакого права сдавать в архив такой превосходный экземпляр мужчины, не имея никакой равноценной замены. Роль ПОСЛЕДНЕГО депутата - чисто символическая роль, смысла в ней никакого, она требует только одного: красоты и осанки. Лановой справится. Его советско-державные высказывания (не сказать взгляды) никакого беспокойства, равно как и восторга, вызывать не должны - не про то кино. Мы всего лишь почтим в его лице славное прошлое российского генофонда, который в середине 30-х годов еще на что-то был способен.

Однако совершенно непонятно, что на уме у ленинцев-ульяновцев. Поймут ли они символическую глубину той драмы, в которой должны сыграть? Не потребуют ли от артиста, кроме эстетики, еще чего-то, чем, по их симбирскому соображению, должен обладать будущий депутат Госдумы? Не подложат ли мятежные волжские берега свою последнюю подляну Центризбиркому? Боже, как интересно.

Это будет последний - и решительный бой.

Жизнь в серебре (5 лет назад ушла Раиса Горбачева)

Раиса Горбачева за 5 лет, прошедших со дня ее смерти, превратилась в миф. Это показала передача "Мой серебряный шар"

Двадцатого сентября в программе Виталия Вульфа "Мой серебряный шар" (РТР) прозвучал рассказ о судьбе Раисы Максимовны Горбачевой, покинувшей этот мир пять лет назад. Нынешнее телевидение дает так ничтожно мало пищи для ума, что не хотелось бы оставить этот факт без внимания. Русские судьбы ХХ века бывали захватывающе интересны даже у людей обыкновенного звания, а тут вовсе готовая драма с настоящими героями - первый Президент СССР и его жена. Даже по строгим меркам французского классицизма эти герои пригодны по своему положению для трагедии.

Он ее любил и она любила его, а вот народ, вверенный ему в управление, ее не полюбил. Это было несправедливо, конечно, но когда же любовь и нелюбовь бывают справедливы? Мы любим владеть нашими вождями и кумирами безраздельно, к тому же народ с ущемленной, драматической семейственностью картин семейного счастья лицезреть не любит. Раиса Максимовна принадлежала к типу советских женщин-воспитательниц, выбившихся в люди усердным трудом, но этот довольно кошмарный типаж в ее лице был смягчен, облагорожен и достиг некоего эстетического предела. И обнаружились интересные вещи.

То есть именно в передаче Вульфа они и обнаружились. "Мой серебряный шар", отмечающий осенью свое десятилетие, это, собственно, последний приют романтизма на ТВ. Не всякая судьба имеет шансы попасть в "серебро" и, так сказать, преобразиться и "овульфиться". Нет, знаток театра и переводчик Уильямса хочет переделать скучное тело жизни в нарядный бал-маскарад. Туда, по выражению Зощенко, не придешь "на кривых ногах, с небритой мордой". Там обитают только красивые мужчины и красивые женщины, между ними возникают романы, они творят либо искусство, либо историю, выразительно страдают, тяжело болеют и некоторые, увы, много пьют и обрывают свой жизненный танец… Вульф обожает своих героев. Кажется, он искренне считает, что весь смысл жизни в том, чтобы таких героев производить. Если их нет - зачем все? Чем развлекать Бога? На кого ему тут смотреть, я вас спрашиваю?

А вот оказывается, у нас все было как у людей. Историю Раисы и Михаила Горбачевых оказалось возможным рассказать в канонах, принятых, скажем, для рассказа о Мэрилин Монро или Жаклин Кеннеди. Собственно, так ли уж велика разница между должностью первого секретаря Ставропольского обкома партии и губернатора Калифорнии? Юг и юг, начальник и начальник. Пропасть ли разделяет Москву пятидесятых от Вашингтона тех же лет? Нет, совсем не пропасть, а так, небольшая трещинка. Пропасть пролегает между Москвой пятидесятых и Москвой девяностых…

Став персонажами Вульфа, Горбачевы покинули территорию, где правда отличается от вымысла, а реальность враждебна мифу. Что там было на самом деле, как они жили, что себе думали - этого уж мы явно не узнаем. Мы перебираемся в легенду. Мы узнаем в контурах рассказа заветные черты мелодрамы. Раиса Максимовна и ее возлюбленный муж покидают историческую родину и оказываются там, где лебединое озеро, трамвай "желание", раба любви и дама с камелиями. Раздается кашель Маргариты Готье, и Грета Гарбо покидает кино. И что же? В этом волшебном краю Горбачевых-то встречают как родных. Они годятся. Прошли!

Во-первых, хороши собой оба - притом без особого национального колорита, а по общечеловеческим меркам. Красивый, солидный, обаятельный господин с бархатным голосом и стройная, элегантная дама с приятным блеском в глазах и приветливой улыбкой. Во-вторых, почти что царь с царицей, только по-другому прозванные-обозванные. В-третьих, есть необходимое количество драматических действий - и возвышение вплоть до самой вершины, и государственный переворот, и удаление от дел, и трагедия утраты. И вот на месте неопрятного и непонятного хаоса истории воцаряется роскошное, чуть фальшивое, но зато предельно страстное пространство Мелодрамы.

Я мечтаю о том, как лет эдак через двадцать я посмотрю программу Вульфа о сегодняшних властителях дум и державы. Для "овульфения" сгодятся явно немногие, ведь красивые и страстные уступают место безликим, скользким и холодным. Да, с героями нулевых годов XXI века Вульф намучается. И пусть мучается, ищет подходящий материалец. А наше дело зрительское.

Вальс побежденных

Кира Муратова выпустила новый фильм "Настройщик". Картина, закрывшая фестиваль "Окно в Европу", едет в Венецию

В страну, где обожествление денег стало государственной идеологией, где мнимое искусство без колебаний становится на сторону сапога, кулака, человека с ружьем и кошельком, пришло сообщение издалека, "с обочины". С чужой ныне планеты Украина, где в городе Одессе живет абсолютный, чистый художник, укорененный в русской культуре, изумительный кинорежиссер, который всегда был и есть на стороне побежденных. Там, где обитают старые женщины, нищие учителя, чувствительные милиционеры, словом, "второстепенные люди"; в этом смешном, жалком и прекрасном мире есть смерть, болезни, страдания - но и любовь, взаимопомощь, искренность и честность. Разумеется, я говорю о режиссере по имени Кира Муратова. Ее новый фильм "Настройщик" закрыл фестиваль "Окно в Европу" в Выборге и едет теперь на внеконкурсный показ в Венецию. Это выдающаяся картина, и все любители кино рады, что продюсер Сергей Члиянц взялся за это дело и довел его до победного конца, не испортив замысел режиссера. По темпоритму, по энергии выразительности, по острейшему чувству кино Муратова в этой картине далеко обходит не только тех, кто по возрасту годился бы ей в сыновья, но и своих шаловливых "киновнуков". А уж если вести речь о смыслах и чувствах, о глубине и правдивости актерских работ, то тут и конкуренции нет: так, как в "Настройщике" играют Алла Демидова и Нина Русланова, давненько никто не игрывал.

"Настройщик" - черно-белый, камерный фильм, чье действие происходит вроде бы "здесь и сейчас", если судить по отдельным деталям (предметом вожделения, к примеру, служат доллары), с четким сюжетом и отлично вылепленными характерами (автор сценария - Сергей Четвертков, при участии Евгения Голубенко и Киры Муратовой). Жанр картины я бы определила как "трагикомедию нравов", причем границы современности тут разомкнуты - у человеческих нравов "Настройщика" чувствуется сильный привкус вечности, повтора неизменной сути в меняющихся обстоятельствах.

У моря, в добротных домах, заполненных ценными знаками прошедшей жизни, живут две пожилые женщины - интеллигентная ухоженная дама с претензиями на аристократизм, Анна Сергеевна (Демидова), и простецкая, разбитная, не изжившая еще женские поползновения Люба (Русланова). Однажды в их однообразном быту появляется симпатичный, любезный и еще молодой человек - Настройщик (в этой роли наконец-то блеснул куда-то пропавший с глаз россиян превосходный комедийный артист Георгий Делиев, руководитель комической труппы "Маски-шоу", земляк Муратовой - одессит). Бывший пианист, перебивающийся случайными заработками, он ютится на чердаке театральных мастерских, да не один, а с роскошной дивой, из прихоти делящей с ним авантюрное существование. То, что дело настройщика не шутка, мы понимаем, когда из-под неказистого одеяла выпрастывается голова Ренаты Литвиновой. Это сверхъестественное явление честным трудом не прокормишь. И действительно, парочка настроена отнять у Анны Сергеевны ее сбережения, притом Дива, как ангел-терминатор, без колебаний требует убийства, а Настройщик, по врожденному артистизму и беззлобности, склоняется к невинному жульничеству.

Обманут, ясное дело, обманут, мы весь фильм знаем, что обманут - беспомощных, доверившихся, наивных - и обманут творчески, с применением хитроумных фокусов и головоломных трюков. Но история обмана оказывается вместе с тем историей победы - победы побежденных, триумфа униженных, ограбленных и преданных.

Кира Муратова на этот раз гармонично соединила любимую жизнь и любимое кино в едином творческом движении: все второстепенные линии, все детали служат основной теме, музыке горько-радостного проживания жизни. Муратова воскрешает чувствительное пространство итальянского неореализма с его заботами о человеке, выстраивает могучую антитезу этой милой чувствительности (жизнь безжалостна, и глупо надеяться на снисхождение, старые Кабирии подлежат вечному обману), но в итоге, несмотря ни на что, побеждает глупая, наивная "человечность". Если в кадре по сюжету мечется беспомощная, обманутая пожилая женщина, немного надо ума, чтобы надавить на минор и выжать из зрителя слезу. И высмеять такое явление - тоже невелика штука. Муратова же делает так, что становится очевидным - эта женщина в своей беспомощности и потерянности хороша и прекрасна. От чистой жизни, от любви, доверчивости, порывов души, бескорыстия лица людей обретают четкую выразительность, хорошеют. А вот от нечистой может случиться так, как случилось с Настройщиком, потерявшим лицо. Муратова без всякого гнева, с юмором и симпатией разглядывает своего "плохого" героя. Он и сам бедняк, потерянное испорченное дитя, артистический прохвост. Но от дурной своей жизни и беспросветной лжи человек стерся, обезличился, стал никаким. Когда в финале картины женщины пытаются описать следователю внешность преступника, оказывается, что описать-то ее невозможно, да и мы, зрители, понимаем, что не могли бы с уверенностью сказать, какой был у Настройщика нос или какие глаза, хотя смотрели на это лицо часа полтора…

Муратова не сентиментальна. Судьбу человека, скорее всего, вершат терминаторы вроде сыгранной Литвиновой прекрасной и беспощадной Лины (именно что сыгранной, поскольку это существо ничем не напоминает, скажем, славную Лару из фильма "Небо. Самолет. Девушка" и, может, все-таки не отказывать Литвиновой так уж уверенно, как делают многие, в актерском таланте?). В одной сцене Лина-Литвинова, сидя за обильным столом в летнем ресторане, подзывает из каприза нищенку, женского уродца, и потчует ее всякими яствами, с жадным любопытством разглядывая толстое тело в отрепьях, дебильную физиономию. В поступке, имеющем видимость благотворительности, нет и тени доброты - так забавляется равнодушие. Да способны ли вообще сильные, сильные красотой, деньгами или природной энергией, к состраданию? Вряд ли. А притом и Лина - не чудовище, она на свой лад забавна, как забавно, причудливо и пестро все население картины Муратовой. Люди интересны и живописны, люди по-прежнему стоят внимания художника, но вот что-то в них, конечно, расстроилось, как бывает расстроенным фортепьяно, и если чуткое ухо профессионала всегда отличит фальшивые звуки и неверные тоны, то понять в обычной жизни, врет человек или говорит правду, невозможно. А потому способность верить и доверять в этом мире - конечно, чудо. И носительницы чуда, Люба и Анна Сергеевна, с их трогательной настороженностью и мгновенным откликом на возможность понимания, веры и любви - прекрасны. В последней сцене Анна Сергеевна, задыхаясь от пережитого горя, начинает оправдывать обманщика и винить себя - тут, конечно, "пробивает" по-настоящему. Ведь как ни закаляйся умом, душу, если она есть, не проведешь… Стоит ли добавлять, что Демидова и Русланова, ведя свои партии, не издали ни единого фальшивого звука - Кира Муратова известный "настройщик" артистов.

Наполненный юмором, изысканной печалью, остроумными цитатами (и самоцитатами в том числе), фильм Муратовой рассказывает о том, что каждый человек, в сущности, верен только музыке своей внутренней жизни, "каким в колыбельку - таким и в могилку". И если режиссеру больше по душе "вальс побежденных", доверчивость слабости, чистота наивности, тотальная беспомощность души, то сама Муратова, не любящая ни "большого стиля", ни лишнего пафоса, заметила бы, что это вопрос музыкального вкуса.

Год своего юбилея (день рождения - 5 ноября) Кира Муратова встречает во всеоружии мастерства. Однако я имею тревоги. Принадлежа российскому кино, она живет в другом государстве. Смогут ли наши власти пренебречь формальностями и достойно отметить заслуги Киры Георгиевны перед Отечеством? Подготовлены ли уже соответствующие указы? Изучено ли материальное положение художника на предмет всемерного улучшения? Выйдет ли к юбилею собрание сочинений режиссера? Это не мелочь - как не мелочь тринадцать фильмов Киры Муратовой.

Фанерная революция

Между прочим, господа, у нас в стране революция: свергнута (но пока еще не обезглавлена) венценосная поп-семья. Король Филипп в изгнании. Королева Алла в добровольном заточении. Народ ликует. "Попсу на фонарь!" - кричат СМИ-мятежники, выволакивая на свет Божий пьяных, обдолбанных, безголосых, раскрашенных кукол, которых вчера же с придыханием называли "звездами" и "кумирами".

Филипп Киркоров, как Люцифер, увлекает в свое падение целый сонм духов. Трещит по всем швам фанерный балаган, рушится постперестроечная империя популярной пустоты. Справедливо? Справедливо. Но только при одном условии - если публика и журналистское сообщество признают собственную вину за то, что в России образовалось такое вот позорище, такое стадо невменяемых павлинов, такая кумирня из не поющих, бездарных, невежественных певцов. Что же случилось?

После конца советской идеологии задачу выбора кумиров поручили самим массам. Скажите на милость, что могут выбрать люди, у которых нет ни слуха, ни голоса, ни образования, ни вкуса? Я вас уверяю - если питание детей дошкольного возраста поручить самим детям, они вскоре загремят повально в больницу, ибо набьют свои бедные желудки самыми дешевыми и яркими леденцами и самой приторной газированной бурдой. Так и вышло у нас в области массовой песни. И вот вдруг цветной туман рассеивается, и из-под сладеньких, приторно красивых масочек наших "звезд" показываются хамские рыльца мелких бесов. А вы все - что, этого раньше не видели, не знали, не замечали? Неужели кто-нибудь из журналистов не знает, что эти "певцы" не поют, а открывают рты? Или какие-то питает иллюзии насчет воспитания и образования наших поп-кумиров? Но ведь это вы десятилетиями кормили публику рассказами об их призрачной "жизни". О какой-то там прям небывалой их "любви". Об их, извините за выражение, "творчестве". Что ж, давайте, режьте своих кормильцев…

Приезжает к нам Пол Маккартни и три часа поет на Дворцовой площади - своим заслуженным голосом, а мог бы отдохнуть. Но он, видите ли, любит петь. Работа у него - петь. Он и поет. Чудак, правда, русские? А вы вот забиваете залы, чтобы посмотреть на каких-то чучел, которые и нотной грамоты-то не знают. Вот у Маккартни все настоящее - и труд, и почет, и гонорары. А наши поп-звезды - это местечковые призраки, рукотворные идолы. Местное население ими объелось. Надоели, достали, обрыдли. Потеряли вменяемость к тому же. Ведь, наверное, это адский труд - все время притворяться, когда-нибудь да сорвешься.

Вот и сорвался хитрый, осторожный Киркоров, который так задабривал песнопениями Афродиту, так вертелся, стараясь обмишулить гневную богиню, уверить в своей лояльности. Но Ростов-папа не залюбил нашего шалунишку. Филипп оскорбил женщину-журналистку, притом двойным сложным хамством - оскорбил ее и как женщину, и как представителя своей профессии. И если журналисты, поволновавшись, успокоятся (по законам смены волн в СМИ), то хуже наказания, чем месть Афродиты, для артиста не придумаешь.

А кто из богов станет защищать Киркорова? Да никто. Кому он нужен-то?

"Не называй ее небесной…"

Литвинова в новом мхатовском спектакле и есть чудесный и никому не нужный цветущий вишневый сад, напрасный привет царства гармонии падшему миру

Сериал "Граница", картина "Небо. Самолет. Девушка" и ночная передача "Стиль от…" сделали Ренату Литвинову популярной в массах. Не любить ее уже не модно - умная женщина вырвалась из лап знатоков-оценщиков и убыла к людям. Зодиакальное созвездие Козерога, под которым родилась наша героиня (поздравления принимаются 12 января), не светит ей даром: сквозь субтильный облик забавно ломающейся нежной дамы проступают суровые черты хозяйки и работницы. Жаль, что до сих пор не издана ее проза, в частности, роман "Обладать и принадлежать", по мотивам которого снят фильм "Страна глухих". Главное, что есть в этом фильме оригинального и памятного, - образ глухой девочки по имени Яя - как раз сотворен Литвиновой.

"Она не профессионал", - приходилось мне слышать о Ренате. Дескать, и писать она не умеет, и играть она не умеет. Не стоит все-таки путать знание дела с той грустной ограниченностью, набором устойчивых штампов, которые тоже называют "профессионализмом". Литвинова не умеет так отчаянно фальшивить, как профессионалы, это правда. Но вглядитесь, какой уверенной рукой, как композиционно грамотно и умно сделан, к примеру, ее документальный фильм "Нет смерти для меня", где вновь засверкали напрасно унаследованные нами фамильные советские бриллианты - актрисы тоталитарной эпохи. Своеобразие не есть неумелость, а презрение к одинаковым ходам банального мышления - не дилетантство. В конце концов, "смелость города берет", а не оглядка на чужую хулу и хвалу.

И вот наша дерзкая красавица дебютирует на театральной сцене, по-звездному не мелочась, - в коронной роли русского репертуара, на сцене Художественного театра. Она играет Любовь Раневскую в "Вишневом саде" А.П. Чехова. Спектакль поставлен режиссером Адольфом Шапиро в честь 100-летия написания пьесы автором, и я не сомневаюсь, что все актрисы Москвы съездят поглядеть на отчаянную нахалку, покусившуюся на их территорию.

Сам спектакль восторга не вызывает. Есть такой термин для оперы: "концертное исполнение". Вот и постановка Шапиро выглядит как концертное исполнение пьесы - без четких художественных решений, на пустой сцене (добавлены лишь скамейки и стулья, а знаменитый занавес с чайкой образует боковые кулисы), все персонажи представлены в самом расхожем и привычном измерении. Кто ходит в театр лет тридцать, давно мысленно пометил "Вишневый сад" как пьесу, запрещенную к исполнению. Заиграли, замучили, заездили. Нет сил смотреть на щебечущих Ань, облезлых Петь Трофимовых, Фирсов с подносами и визжащих Дуняш… В этих условиях Литвинова исполняет свой этюд о женщине - на этот раз с чеховскими словами на устах, которые она добросовестно выучила и все равно сделала своими. Играет она просто и хорошо. Искренне переживает драматические перипетии судьбы своей героини. И если она и не полностью свободна на сцене, то роль ею прожита осмысленно. Конечно, это она, наша "Ренаточка Ру" (так называется ее сайт), ломающая руки и вьющая извилистые нити из голоса, но "Я" всерьез вошло в предлагаемые обстоятельства - провинциальная Россия, начало века, немолодая женщина-дворянка сложной судьбы.

Любовь Андреевна Раневская приехала прощаться с прожитой жизнью. Она безнадежно одинока, и тот единственный человек, который мог бы заполнить ее существование, далеко. Литвинова делает несколько простых и верных для этой роли вещей - тянется к окружающим и отталкивает их, неприятно пораженная их убожеством и некрасивостью; отчаянно плачет, вспомнив про утонувшего сына, и переносит свое горе на подвернувшегося учителя Петю; хочет придумать что-нибудь для улучшения здешней жизни - и не может, поскольку ее мысли там, в Париже, где ее ждет подлый и любимый. Она абсолютно одна, очерчена незримой чертой, и никого рядом не представить, да и не нужно совсем. "Видит Бог, я люблю Родину", - убеждает она сама себя, но любит она ее без взаимности, настолько весь ее изящный, фантомный облик не нужен здесь, настолько он чужой и лишний. Занятая собой и своими страстями женщина модерна, притягательная, пикантная, колкая, артистично порочная, которую так легко переместить в декорации Парижа - это у Литвиновой выходит совсем уж естественно.

Лучшая сцена спектакля - разговор Раневской и Пети Трофимова в третьем действии, на балу. Литвинова - Раневская говорит о своей любви, и конкретный собеседник ей не важен. Может быть, она десятки раз это рассказывала случайным спутникам, сидя пьяненькой в парижских кафе. Но Трофимов вздумал ей читать мораль. И оскорбленная женщина защищается - и нападает, едко, остроумно, резкими интонациями и словами буквально избивая обидчика. Она живучая, упругая, злая, она, пожалуй, до ста лет доживет, продавая какие-то дачи, тратя чужие деньги без счета и потакая своим чувствам, дороже которых у нее ничего нет. И вот пришло известие, что вишневый сад продан. Оркестр грянул "Ямщик, не гони лошадей". Раневская стоит на авансцене, в шелковом зеленом платье, со сложной прической, нарядная и несчастная. Долго смотрит в зал светлыми отчаянными глазами. И получается весьма убедительный образ окончательного одиночества, отверженности, эмиграции. Теперь - нет даже иллюзии дома, теперь - плакать, лететь листочком по миру, заказывать в русских ресторанах русские песни…

"Чеховским" ли получился образ у Литвиновой? По-моему, да. Великий лечитель человечества был строг к женщинам, требуя от них всего, чего не было (и нет) в мужчинах, - красоты, любви, верности, искренности, вдобавок - труда на благо, и без всяких пошлостей, пожалуйста. Правда, он прекрасно знал, что таковое женское чудо, ежели оно образуется, будет несчастно до последних пределов. Свою героиню, Любовь Раневскую, автор любил - за правдивость, "честность самоотчета", изящество, нелюбовь к пошлости, стойкость перед лицом несчастья. Но тем не менее такие женщины могут искренне не заметить ни войны, ни революции, ни пожара в собственном доме, поскольку будут в данный момент перечитывать письма от любовника или писать их. Эту женскую, женственную сущность и воплощает сегодня на сцене МХАТа Литвинова. Она прелестна и бесполезна, притягательна и ограниченна, в высшей степени нужна для общей картины сущего - и лишняя в своей семье, доме, на своей горькой земле. Она и есть чудесный и никому не нужный цветущий вишневый сад, мгновение красоты, напрасный привет царства гармонии падшему миру. Да, в русском измерении бытия красота и польза несовместны. "Дачи,- задумчиво говорит Литвинова - Раневская в ответ на деловое предложение Лопахина вырубить сад и продать землю под дачи. - Дачники… Это так пошло… Простите!". И столько презрения, брезгливости в этих словах "дачи, дачники", что зал начинает смеяться.

На премьере Ренату завалили цветами. По залу метался измученный тревогой и волнением за жену муж Леонид, посланник небес. Сколько продержится спектакль, неизвестно. Как писала Тэффи, "ауспиции тревожны" - конденсат ненависти к Литвиновой уже стекает по занавесу театра. Удивительным образом то, что восхищает многих - могла бы наша звезда лежать на печи и примерять изумруды, а она вовсю работает, - иных раздражает. Любить и ненавидеть - вот русский девиз, но хорошо бы его иногда менять на другой: ценить и благодарить. "Не называй ее небесной и у земли не отнимай:" - есть такой романс. Я бы посвятила его Ренате - работнице, разнообразно одаренной женщине, прилежно исполняющей свою жизнь на наших глазах. Небо пусть подождет - она нужна здесь, "на миру".

Маленький театр литературы

В нынешнем году претендентов на премию "Национальный бестселлер" не было. Выбрали Пелевина

В Петербурге четвертый раз состоялось вручение литературной премии "Национальный бестселлер". В списке претендентов были известные писатели - Виктор Пелевин, Валентин Распутин; но они-то как раз и не материализовались. Стан писателей-патриотов вообще выглядел хило - не приехал даже критик Бондаренко, выдвинувший повесть Распутина "Мать Ивана, дочь Ивана" в бестселлеры, но он прислал взамен себя родного сына - с виду такого же проворного, как папенька.

Церемонию, проходившую в Зимнем саду "Астории", вели актриса Александра Куликова и режиссер Иван Дыховичный. Смотрелись они неплохо, но очень уж часто оговаривались и запинались. Не так много у нас писателей, фамилии можно и выучить. Поговаривали, что иных писателей нет в природе - например, в шорт-листе фигурировал "Илья Масодов" с гомосексуальным романом "Черти", так ходили слухи, будто это коллективный псевдоним. Игривость гомосексуалистов известна, так что, может, и впрямь нету никакого Масодова. А может, и есть. После того, как я увидела Катю Лель, поющую в День Победы песню "На безымянной высоте" - тем же натруженным ротиком, каким она выпевала "Мой мармеладный, я не права", - меня уже ничем не удивишь. Есть Масодов, нет его - интересно разве отдельным чертям.

"Ленинград - город маленький", - говорил персонаж Володина, так что уж говорить о Петербурге! Умственный Петербург нынче под микроскопом надо разглядывать: все измерено, все сосчитаны. Антикультурная и антиинтеллектуальная политика властей города направлена на то, чтобы зачистить исторический центр от интеллигенции и заселить его настоящими психами, потерявшими контроль над своим житейским аппетитом (этих несчастных иногда называют "богатыми"). С этой целью дебилизированы практически все средства массовой информации. А немногочисленных оппозиционеров запрещено показывать по государственному телевидению.

Объясняю к тому, что вдохновитель и организатор премии "Национальный бестселлер" критик и писатель Виктор Топоров - как раз из числа лидеров оппозиции. Стало быть, не видать ему никогда лицемерных улыбок В.И. Матвиенко. И вот уже бывший писатель Стогов, отрабатывая горькую пайку перерожденца, в своей телепередаче с презрением говорит о том, что-де в конце мая, перед "Нацбестом", город наводняется нетрезвыми писателями и бородатыми критиками… Эх, думаю я в таких случаях, - "трудно свой хлеб добывал человек".

Виктор Топоров упорно хлопочет о том, чтобы премия "Национальный бестселлер" была максимально чиста и прозрачна, во-первых, и открывала новые таланты, во-вторых. Открытость, безусловно, присутствует - мнение Большого жюри, по итогам которого формируется шорт-лист премии, зафиксировано в коротких рецензиях, а Малое жюри объявляет свой выбор прямо на церемонии. С талантами хуже - открыли два года назад юную реалистку Ирину Денежкину и, к несчастью, забыли закрыть: слава погубила неокрепшее дарование. В прошлом году премию получил молодой писатель Гарос-Евдокимов за небезынтересный роман "головоломка", однако идейная и творческая незрелость авторов тоже внушала опасения - не собьются ли с пути? В этом году список финалистов был совсем странен. Лидировал (по рейтингу Большого жюри) Андрей Тургенев с романом "Месяц аркашон". Новый "Тургенев" состоит из литераторов Вячеслава Курицына и Константина Богомолова, сложивших два личных невроза вместе ради того, чтобы создать историю про ловкого танцора, продающего свой дар мимесиса богатой французской вдове на Лазурном берегу. Тема продажи знакома Курицыну не понаслышке - не далее как в прошлом году питерские писатели с интересом наблюдали, как он вербовал интеллектуальных наймитов для работы в штабе В.И. Матвиенко. Но, по законам художественного замещения, вымышленный им танцор продает не ум, а тело, к тому же, в отличие от прототипа, - с успехом. Бесцветное и пустое сочинение (с эротическими сценами на твердом уровне газеты "СПИД-инфо") как бы принаряжено в нечто модно-европейское, но в Европе своих писак хватает, может, нам все-таки оставить Лазурный берег в покое? Особенно отвратительны в романе женские образы.

"Тургеневу" противостоял роман известного киносценариста и драматурга Александра Червинского "Шишкин лес". Это, безусловно, читать можно - перед нами история талантливого русского рода Николкиных, чье благополучие началось при царях и длится по сей день. Я не могла бы поставить, как иные критики, знак равенства между вымышленными Николкиными и реальными Михалковыми. Конечно, Червинский воспользовался богатой фактурой известной семьи и вдосталь поиграл в переодевания и переклички. Кроме того, он осуществил мечту доброй половины Союза кинематографистов - а именно угробил в авиакатастрофе "Алексея Николкина", знаменитого кинорежиссера. Но меня лично не оставляло ощущение, что передо мной не тяжелая драма русского "дома Атридов", а история одного приличного советского еврейского семейства с добрым дедушкой и непутевыми детишками.

В меру увлекательная, но неглубокая книга Червинского, нынешнего американского жителя, проиграла сборнику "ДПП" Виктора Пелевина (нынешнего германского жителя). Трое членов Малого жюри отдали ему свои голоса. По инерции предыдущей привязанности, скажете вы? Ведь повесть "Числа", рассказывающая нам о второстепенном психическом расстройстве ("счастливое-несчастливое" число), и рассказы, включенные в сборник, значительно уступают предыдущим книгам Пелевина. И все-таки есть что-то трогательное и симпатичное в личности этого автора. Так бывает с обаятельными и умными пьяницами - все пропьют, а нравятся по-прежнему. Вот и Пелевин вроде бы вдрызг исписался - а все-таки что-то сверкает, то наблюдательность, то искра юмора. И то, что писатель потерял былую цветастость и красочность, может быть, и не случайно - так воздействовало на него окончание переходного периода, приведшее его читателей в "едииииную Россию".

В нынешнем году явных фаворитов не было. Не потому, что писатели у нас плохие и пишут плохо. Обыкновенно пишут, на общенизком мировом уровне. Но - не о главном. Не о том, что действительно задевает живущих сегодня в России за живое. Кому удастся в это живое ткнуть - того и выберут в источник бестселлеров, без всяких жюри и премий, демократическим путем.

Торжество добродетели

Главным фильмом 2003 года был единодушно признан "Возвращение" Александра Звягинцева. И в целом премиальный пасьянс был разложен идеально

Двадцать третьего апреля в Доме музыки состоялась семнадцатая по счету церемония вручения премии "Ника". На необходимое средств не хватает, а на лишнее они всегда найдутся - это русизм. Держим две национальные кинематографические премии, две национальные киноакадемии: с каких достатков, спрашивается? Атмосфера соревнования, правда, бодрит, и немногочисленные наши кинематографисты совершенно заласканы - пролетишь на "Золотом орле", так "Ника" утешит, как утешила она нынче неповторимого артиста Виктора Сухорукова за великолепную работу в картине "Бедный, бедный Павел".

"Орел" начинает первым и проигрывает, а ушлая "Ника" учитывает все орлиные ляпы и вдобавок пристально изучает прессу, дабы познать общественное мнение. В прошлом году я как заслуженный злопыхатель РФ еще нашла, к чему придраться. В этом году пришлось созерцать почти тотальное торжество добродетели. Плох оказался только традиционный капустник, сделанный явно наспех и, как всегда, с осточертевшими каламбурами на политическую тему. Не порадовал и Геннадий Хазанов, с мудрым видом говоривший глупости. Капусту и попсу надо вытравлять из "Ники" железной рукой. Рыдать, но вытравлять, расставаясь с прошлым, как это делает провинциал, окончательно переезжающий в столицу и рвущий связи с милыми затрапезными родственничками без колебаний. Ведь домучились до приличного вида. Ведь хорошенькие Екатерина Гусева и Елена Корикова, непрерывно улыбаясь, вели церемонию и оживленно, и правильно. Ведь Юлий Гусман стал выговаривать слово "кинематографический", а просто ли это - попробуйте сами, узнаете.

Успехи, большие успехи. Солидность "Ники"-17 внушала надежду на реальное существование в нашем обществе элиты - пусть небольшой и немолодой. Дело даже не в русском кино, оно, конечно, большого значения для общества пока не имеет. А имеет значение то, что кинематографисты могут составить остров приличия в океане вульгарности, научить соседей по СМК умению держаться и делать достойные вещи. Наконец-то не было ни присяжных остряков, ни людей в черных кожаных трусах, ни подержанной эстрады. Режиссура церемонии додумалась до таких вещей, как соответствие развлекательных сюжетов содержательным: так, номинацию на лучшую звукорежиссуру предварил оригинальный номер с извлечением музыки из стеклянных бокалов с водой, а минуты в память об ушедших из жизни кинематографистов озвучил приятный вокализ певицы Пелагеи. Наконец-то тщательно, со смыслом были подобраны кадры из номинированных картин - не то, что на "Орле". Внятные постановочные усилия были заметны во время вручения "Ники" за честь и достоинство кинорежиссеру-фронтовику Петру Тодоровскому: его закружил хоровод актрис, игравших в многочисленных фильмах мастера, а потом Петр Ефимович боевым соколом прошелся "по главной улице с оркестром" - пел и маршировал с военным хором. На лицах некоторых наших актрис, правда, читались следы неудачных пластических операций, но Тодоровский тут ни при чем, у него-то все актрисы всегда были хороши натурально, как парное молоко. Таких режиссеров, как он, понимающих толк в женской доле, единицы, вот наши красавицы в отсутствии достойной работы и делают глупости, то есть портят богоданное лицо, в котором ведь сдвинешь хоть черточку - и все пропало. Вместо Божьего замысла - стандартная пошлость.

Камертоном явился в начале церемонии новый, высоколобый и весьма светский, министр культуры Александр Соколов, имевший вид человека, занявшего свой пост по праву, всерьез и надолго. Все вскрыватели конвертов были один краше другого - Олег Басилашвили, Кирилл Лавров, Зураб Соткилава, Людмила Улицкая… Среди номинаций почти не было сомнительных и спорных позиций - никаких вам "Бригад". Я, правда, несколько удивилась, увидев среди номинантов на лучшую мужскую роль Игоря Квашу (фильм "Третий вариант"). Нет, уровень профессионализма Кваши неоспорим, но что такое "Третий вариант", я, читатели, не ведаю. И что такого выдающегося сделал Андрей Панин в картине "Шик" ("Ника" за лучшую мужскую роль второго плана), не знаю. Панин как Панин, однообразный, как ноябрьский дождь.

Вообще с ролями второго плана дело обстоит неважно. Сценаристы даже первый план не шибко прописывают, а уж фигуры второго плана вообще едва намечены, и режиссерского внимания на них, как правило, идет немного. Соревнования особенного не возникает, просто знаменитым актерам, сыгравшим неглавные роли, везет больше, чем незнаменитым, поскольку они лучше запоминаются. Кто бы спорил, что Инна Чурикова и Сергей Маковецкий прекрасные мастера? Однако роли, сыгранные ими в картинах "Благословите женщину" и "Ключ от спальни", - далеко не открытия, скорее, повторение пройденного, умелая эксплуатация природного дара и нажитых запасов.

Но в целом распределение призов удивило своей обдуманной корректностью. Казалось даже, что это не сонм академиков голосовал, а чей-то дипломатичный и ловкий разум. Вручить "Нику" за лучшую музыку Сергею Шнурову ("Бумер" Петра Буслова) - значит бросить кость массам (они, правда, считают себя "продвинутой молодежью"), но нисколько не уронить репутацию, ибо Шнуров ничем не хуже никого. А "Ника" за "Открытие года" Алексею Герману-младшему (фильм "Последний поезд") - это поклон петербургскому авторскому кино, да еще в особо изысканной форме. Пасьянс разложен идеально: "Русский ковчег" Александра Сокурова получает обе "художественные" "Ники", классики общественно-полезного кино Александр Миндадзе и Вадим Абдрашитов - "Ники" за сценарную и режиссерскую работу ("Магнитные бури"), не обойден и творческий подвиг Геннадия Сидорова (уморительная Валентина Березуцкая получает "Нику" за лучшую женскую роль, сыгранную в фильме "Старухи"). А на вершине главный фильм 2003 года, и это, бесспорно, "Возвращение" Александра Звягинцева. Правда, продюсер картины Дмитрий Лесневский как-то фыркнул в адрес "Жигулей" и метров пленки от Госкино, которые положены победителю "Ники" (дескать, что нам "Жигули"!) - а вот этого-то и не стоило делать. По светским понятиям это неприлично, а по магическим соображениям - опасно. Эй, не гордитесь, сегодняшние победители, пригодится воды напиться. Так может повернуться жизнь, что и "Жигулям", и пленочке госкиношной рад будешь…

Второй раз мнение академиков "Орла" и "Ники" по основному вопросу совпадает, и это опять доказывает, что кинематографический народ един, и его раскол - злонамеренные происки врага рода человеческого. Может быть, без "Орла" "Ника" заважничает и скуксится, но пока она в явном тонусе и выглядит премией куда более национальной и кинематографической, чем ее соперник. Одно меня тревожит. Много лет я слышу названия неигровых и анимационных картин, получающих призы. И никогда, за редким исключением, я этих картин не вижу и не знаю, где их увидеть. А зритель уж тем более. Нельзя ли где-то, хоть на НТВ, хоть ночью, организовать показ основных выдающихся работ мастеров неигрового и анимационного кино? Так сказать, "Ника" предлагает и гарантирует качество. Многие с удовольствием посмотрели бы и "Нефть" Ибрагимбекова, и "Тише!" Косаковского, и других. Видите, ободренная успешным внедрением "Ники" в царство приличия, начинаю мечтать дальше. А вдруг сбудется?

И Пятый показал!

С первого апреля началось новое вещание на Петербургском телевидении - пафосный мужской голос, точь-в-точь как у больших (то есть на Первом канале), целыми днями орет о том, что ужо Пятый покажет! И Пятый показывает.

Он показывает деревянных ведущих, замедленными депрессивными голосами читающих, с оговорками и ошибками, лакированные новости; кулинарные и женские шоу, чьи формы заимствованы и не наполнены собственным содержанием; кино даже не пятой свежести; дикие по цвету и пространству студии, убогое "реалити-шоу", где скучно даже самим участникам… Во всем "пустое, рабское, слепое подражанье", секонд-хэнд, дежа вю, неуклюжая погоня за вчерашней модой.

Вменяемый Петербург давно ожидал этого позорища, но масштабы его оказались непостижными уму. Было понятно, что невозможно за полгода, с большевистской удалью уничтожив все труды всех предшественников, на ровном месте вылепить эдакого дивного питерского Голема, который сразу станет угрожать своими глиняными ручками рейтинговым колоссам. Но что в новом вещании не будет ничего - ни журналистики, ни режиссуры, ни новых оригинальных идей и лиц, ни грамотного кинопоказа, что не будет вообще ничего петербуржского, кроме дремучих провинциальных комплексов, - такого мало кто ожидал.

Какая необходимость была в том, чтобы в городе, где чуть не каждый день обрушиваются дома, тратить огромные деньги на новое скоропалительное телевидение? А никакой. Разве нельзя было постепенно обрастать новыми программами, пробовать новые формы, сохранять немногочисленные достижения прежнего ТВ, идти разумным эволюционным путем? Можно было. Так что же произошло? А произошло, граждане, накопление критической массы некомпетентности. Или, как написано в одной старинной книге, "от дерева худого не будет плода доброго". Или уж совсем откровенно говоря, бездарность не лечится.

Новое руководство Пятого канала никогда не имело дела с полнометражным вещанием. Оно не представляло себе тяжести и объема задач. Когда весь город оказался завешан портретами неизвестных с подписью "город выбирает лица своего телевидения", я без труда узнала железную руку и чугунную голову, трудившуюся летом на выборах в штабе "кандидата номер один". Валентиной Ивановной Матвиенко обкормили тогда город до отвала, суповой ложкой. Той же ложкой кормят теперь и новым ТВ по принципу "пихай сильнее - и засунешь". На всех электронных табло, на всех остановках общественного транспорта - реклама Пятого. Поминутно - самореклама в течение всего теледня. Но если в ложке тухлятина, - по доброй воле это никто есть не станет.

Я не представляю себе аудитории канала. Скажем, я домохозяйка и решила посмотреть ток-шоу "По семейным обстоятельствам". Первая странность поджидает сразу - это шоу ведет пожилой юноша, с прихотливыми интонациями и залихватской улыбкой. Ничего особо отвратительного в нем нет, и он мог бы вести какую-нибудь маргинальную культурную передачу. Но дом, семья, женские проблемы, скорее всего, мало известны ведущему, а если я ошибаюсь, отчего же так пустячна тематика, так легкомысленна вздорная речь? С таким отношением к жизненным основам надо вести программу под названием "Для вас, дуры-бабы". Ладно, допустим, я - пытливый старшеклассник и собираюсь врубиться в передачу с претенциозным названием "Игры ума". Игривость ума поручена тут популяризатору истории Льву Лурье, который расхаживает с видом квартального надзирателя возле сбившегося в кучу молодняка и вопрошает что-нибудь заковыристое типа "кто написал полонез Огинского". По статистике из ста человек двое обязательно это знают, за что Лурье их покровительственно нахваливает. В этом и состоит смысл передачи (чтоб Лурье одобрил молодежь), поскольку, будучи содранной с "Умников и умниц" Юрия Вяземского, программа не позаботилась о частностях - о точной структуре, о строгой форме и циклах развития. Хорошо, перевоплотимся в культурного обывателя, желающего узнать панораму местных событий, и перенесемся в программу "Человек в большом городе". Ходили слухи, что это задумано как наше, питерское, "Намедни". (Ну вот что делать с этими людьми? Как им объяснить, что не нужно делать питерского "Намедни", питерского "Смака" и т.д., что это тяжелый провинциальный бред, что надо искать свое, непохожее, оригинальное!) Передачу ведет известный писатель Илья Стогов. Живой и симпатичный в жизни, Стогов делается надутым, мешковатым, неестественным на экране. Он туго соображает, вяло общается, не умеет рассчитать время, занят переживанием своей ситуации, а не интересами дела. Программа, которую я посмотрела, состояла из одних банальностей - сначала две минуты покурлыкали насчет того, мертв русский рок-н-ролл или нет, потом - есть ли в Питере модная индустрия, потом принесли из зоопарка небольшого крокодила, потом зачем-то метнулись в театральные буфеты, и во всем этом беглом пустозвонстве не мелькнуло даже искры юмора или тени ума. Впрочем, тени как раз были - дизайн студии таков, что сзади Стогова, за ширмой, беспрерывно двигаются силуэты. Скорее всего, это реальные статисты, на зарплате. Хорошая работа для настоящих петербуржцев.

Если я - кинолюбитель, - Пятый канал для меня мертв. 1 апреля поздравили свежачком - утром "Мертвые души" Швейцера, вечером - "Девять с половиной недель", и в этом русле и потекло: Франция 70-х, Голливуд 80-х. Что, трудно было поклониться "Ленфильму", попросить хоть чего-нибудь родного и незамыленного? Но для правильной организации нужны деньги, разум и связи. Из всего перечисленного были только деньги.

Так, а если я поклонник авторского ТВ и хочу увидеть интересную личность на экране? Тогда прочь с "пятой кнопки". Авторское ТВ упразднено. Есть по воскресеньям "Главное" с Фесуненко (из программы "Время" двадцатилетней давности) - и будет с вас. Дискуссии, споры, схватки? Размечтались. Какие могут быть дискуссии, когда никто из официальных лиц не выдержит и пятиминутного спора с журналистом из оппозиции?

Итак, с дикими затратами создано социально бесполезное вещание. Подражательная развлекательность - главный результат действий специалистов, отвечавших "за креатив" и доказавших одно: они занимают не свое место. Тележурналистика не возникает по приказу. Не возникает из ничего и главное - идеология, интеллектуальное и творческое обеспечение эфира. Пятый показал с болезненной яркостью самую удручающую сторону Петербурга - его провинциальные комплексы и очевидный дефицит квалифицированного руководства телевидением, печатью и культурой.

Плохие времена для мужчин

Энергичный режиссер изучает процесс распада постсоветского мужчины. Но радости это ему явно не приносит

На экраны вышел фильм Владимира Хотиненко "72 метра" - гимн российским подводникам, мужественно утонувшим благодаря тому, что их лодка на внеплановых учениях столкнулась с миной времен Отечественной войны, а старший офицер не проверил спасательные костюмы. Если из этой внешне эффектной и занимательной картины отжать сто литров пафоса, получается нечто очень странное, противоречивое и весьма озадачившее и зрителей, и критиков.

Хотиненко - фигура в нашем кино положи-тельная, не принесшая буквально никакого вреда Родине. Один из загадочных питомцев Свердловского архитектурного института, он окончил Высшие режиссерские курсы в 1981 году. Мастером его значится Никита Михалков, и некоторый отпечаток его заводного, сентиментально-комического стиля можно при желании сыскать и в Хотиненко. Именно он, кстати, лихо рассекал провинциальный дворик михалковской "Родни" на пижонском мотоцикле. Хотиненко работает, может, на чей-то вкус, и грубовато, но это его собственный индивидуальный промысел. Ему пошли бы времена общественной стабильности, в которых он занялся бы крепким жанровым кино, а приходится осмыслять изменчивую, как хамелеон, российскую действительность. Владимир Хотиненко обладает явными признаками социального темперамента и один из немногих занимается реальной диагностикой и исследованием современного общества. Таких режиссеров у нас мало -Вадим Абдрашитов, Алексей Балабанов и: даже не знаю, кого еще приписать к этой не очень-то благодарной работе.

Странности фильма "72 метра", как мне кажется, связаны с глубоким кризисом общества более, чем с личной историей режиссера. Скажу еще определеннее - из картины понятно, до какой тоски запутались мужчины в современной жизни. Ведь все фильмы Владимира Хотиненко - это мужские истории; герои его картин к тому же мужчины беспокойные, ищущие, тревожные, и времена им достались не лучшие для выявления мужественности. Впрочем, двое мужиков из знаменитого перестроечного фильма Хотиненко "Зеркало для героя" (сценарий Надежды Кожушаной) попали однажды в заколдованный советский день 1949 года и поняли, что изменить жизнь невозможно, во всяком случае, это не в обычных человеческих средствах. Хочется ведь быть сильным, ясным, положительным, хочется выправлять хотя бы близлежащую действительность, но никак не выходит. Могучая враждебная сила (а она носит разнообразные маски и любит себя называть всякими именами, например, "исторически сложившимся укладом") парализует индивидуальную волю. Казалось бы, ни большой войны, ни массовых репрессий, ни ужасных катаклизмов - всего-то надо работать да семью содержать в порядке. Но не получается ни у поэта Макарова ("Макаров"), купившего одноименный пистолет и разрушившего свою психику, ни у деревенского паренька Коли Иванова, принявшего ислам как защиту от родимого свинства ("Мусульманин", оба фильма сняты по сценарию Валерия Залотухи). Жизнь перемалывает героев и делает это отчетливо и методически. Можно сказать, что они сами виноваты, но отчего-то винить их неохота, настолько они одиноки и беззащитны. Ни государства, ни общества, ни трудового коллектива -живи как хочешь. А как хотеть-то? И где враг? Окончательно распавшегося и заплутавшего героя Хотиненко показал в картине "Страстной бульвар", и это было совсем уж мучительное и тяжелое произведение.

Энергичный режиссер, который с легкостью вписался бы в когорту твердокаменных советских кинематографистов, создававших будни Петровки, 38, и праздники далекой Гражданской войны, энергично возился с распадом постсоветского мужчины, но радости это ему явно не приносило. Невеселые ребята ходили и ходят по современной России. Неудивительно, что в поисках героя кинематографисты снаряжают экспедиции в другие времена и пространства или же честно придумывают миражи, как Балабанов придумал фантом "брата", а продюсер Капица наворожил "ментов" и "агента национальной безопасности". Герой - существо бескорыстное, не может быть героем художественного произведения личность, готовая удавить ближнего за копейку ("Скупой" Мольера исчерпал возможности подобного героя). Но именно такие личности составляют активный массив нашего общества. О какой мужественности тут может идти речь? О чем вообще петь, писать романы, пьесы и стихи? Мужчина, измеряющийся деньгами, не пригоден для искусства. Значит, приходится отрываться от грешной земли, искать мужчин в облаках, на воде, под землей, под водой, среди тех, кому отвага, доблесть и бескорыстие положены по штатному расписанию. "Любите, девушки, простых романтиков", как поет Валерий Сюткин. А Владимир Хотиненко решил отвести душу с подводниками в мире, где, казалось бы, все человеческие качества идут по своей настоящей цене.

Я давно заметила: чем увереннее и однозначнее рассуждает мужчина, занимающийся любым видом публичной деятельности, тем сложнее и путанее настоящие мотивы его поступков; а уж если он произносит кошмарное мужское "я убежден, что:" - пиши пропало, ни в чем он на самом деле не убежден. Нет, я ничуть не сомневаюсь в любви Хотиненко к героям картины. Плоть военно-морского быта показана так аппетитно, так привлекательно. Но вот сон одного из героев. Под марш "Прощание славянки" бравые парни в ослепительно белой парадной форме строевым шагом погружаются в море. "Где же лодка?" -"А мы и без лодки!" -весело отвечает упрямый командир (Андрей Краско). Пафос вроде бы доведен до предела - и тут же превращен в свою противоположность, в трагический абсурд. В абсурд превращается и вся история "72 метров" - история дикой, бессмысленной гибели.

Подводный флот означает реальную мощь государства. Если государство позволяет себе иметь нищих офицеров - такое государство надо срочно закрывать и отдавать под контроль мирового сообщества. Оно безумно. Офицер Краузе (Сергей Гармаш), который не может достойно содержать семью и оттого в состоянии депрессии не удосужился проверить спасательные костюмы, вполне реален, хоть и слабо сделан по драматургии. Офицер Орлов (Марат Башаров), прибывший на борт после многодневного запоя, которому приходится напоминать в критическую минуту, что он обязан по уставу защищать гражданское население, тоже реален. Русские офицеры, которые считают возможным для себя принести присягу самостийной Украине, реальны не меньше. Так же, как полное отсутствие реакции руководства на исчезновение лодки из поля зрения- ладно, дескать, обойдется - и проведение учений в районе, нашпигованном минами.

Получается, что главный подвиг команды "Славянки" - это спасение единственного гражданского лица, врача Черненко (Сергей Маковецкий), которому отдали единственный же, оказавшийся в исправности защитный костюм. Маковецкого мы не вчера узнали, и поверить в то, что этот чертушка олицетворяет гражданское население, не в состоянии. Это, конечно, инопланетянин, явившийся проверить землян на излом и сжатие. Неуместность его пребывания на подлодке еще более обостряет абсурд картины, где самые обаятельные актеры страны (не хватает только Пореченкова), разнообразно погружаясь в воду, показывают, что в России еще остались мужчины, пригодные для героической гибели.

Итак, действительность, на которую бросает густую зловещую тень история "Курска", - это одно. А мечты Хотиненко о дружном и веселом мужском военном братстве -другое. Посредине - визуальный монстр "72 метров" с рекордным числом драматургических и актерских ошибок (думаю, не та психофизика у людей на грани смерти, нет расхлябанности, как в картине, где кажется порой, будто актеры не на глубине, а в сауне). Но дело не в этом. Фильм и не мог получиться непротиворечивым. Ведь в нашей стране о наличии положительной мужской энергетики мы узнаем только из телевизионных отчетов о катастрофах. Они там обычно бродят по развалинам, которые устроили немужчины. А в остальное время приходится любоваться на муляжи, ибо профессиональные лжецы и казнокрады, убийцы и корыстолюбцы мужчинами в высоком, Божественном смысле слова не являются.

Плохие времена для жанрового кино. Плохие времена для мужчин.

Орлы летают бригадами

Нынешний орлиный парад прошел без огонька: в творческой фантазии организаторы церемонии замечены не были

Вторая церемония вручения ежегодной премии Национальной академии кинематографических искусств и наук "Золотой орел" состоялась в первом павильоне "Мосфильма" и транслировалась по РТР.

Соответственно, трудно было не заметить отчетливый и предусмотрительный дрейф академии в сторону устоявшихся предпочтений данной телекомпании. Ведь известно, что: 1) на РТР сделали "Идиота" и "Бригаду" и позаботились о пиар-судьбе своих детищ по полной программе, а гордый Первый все думает, что он и так первый; 2) на Первом Жириновского и Новодворскую пародирует Максим Галкин, заходящий с этим также и на НТВ, когда там "Ника", а на России - Олейников и Стоянов. Вот мы и дожили до времени, когда Никита Михалков поет дифирамбы Николаю Баскову, а элита кинематографа - смеется над мужчиной, переодетым в толстую женщину, а то ли еще будет! Вкусы у РТР специфические и к лучшему не меняются. Когда в числе номинаций на лучший телесериал объявили "Бригаду", я как бы потеряла сознание и с интонациями жены Гуськова из фильма Рязанова "Гараж" прошептала: "Как - "Бригада"? Опять - "Бригада"? Почему все время "Бригада"? Эпос из жизни братвы был снят несколько лет назад и показан в 2002 году. Даже формально он не имеет права претендовать на награду 2003 года. Или количество школ, сожженных подростками, играющими в "Бригаду", таково, что кинематографические науки просто не в состоянии не поощрить высокие художественные достоинства картины? Удивительно: академики долго надевают смокинги, выливают на себя дорогие одеколоны - и идут объявлять "Бригаду" лучшим сериалом. Видимо, одеколона придется выливать все больше - чтобы отбить характерный запах. Государство у нас любит напускать на себя солидный вид, но постоянно проговаривается, кто правит страной на самом деле, проговорилось и еще раз. Правда, присутствие Франко Дзефирелли и Милоша Формана при этом мне показалось неуместным. Эти чистые люди, честные труженики, добытые на церемонию, очевидно, личным авторитетом Никиты Михалкова, подняли планку престижа премии, которая после вручения "Орла" - "Бригаде" преспокойно валялась на земле.

В целях разумной экономии Никита Михалков вел церемонию сам и один. Не дал девушкам-артисткам показать наряды "от кутюр", злодей. Они обычно так мило вертят плечиками, так щебечут, что дико волнуются. Зато очаровательно сиплый конферанс Никиты Сергеевича прошел почти без ляпов, грамотно и бодро. Правда, как-то моторно, без живинки, теплинки и человечинки, которые столь украшают представителей рода Михалковых, особенно когда они в хорошем расположении духа и не озабочены проблемами жилплощади в центре столицы.

Никаких "выдающихся достижений" в кино-2003 не было. Было несколько качественных, приличных, интересных фильмов. Среди них - мой любимец, "Бедный, бедный Павел" Виталия Мельникова, добротная историческая трагедия с выдающимися актерскими работами. Он получил четырех "орлов" - за труд художника-постановщика (Александр Загоскин), художника по костюмам (Лариса Конникова), музыку (Андрей Петров) и лучшую мужскую роль второго плана (Олег Янковский). Вообще-то Янковский сыграл (причем великолепно) центральную роль, поскольку в картине два героя, жертва и палач, Павел и Пален. Но раз уж было решено дать "орла" за лучшую мужскую роль Евгению Миронову ("Идиот"), то, натурально, академики озаботились, как бы что-то дать и "Павлу", ведь "Идиот" все-таки многосерийный телефильм, а не кино. Для поощрения телефильмов существует телепремия "Тэфи", которую и "Бригада", и "Идиот" уже заполучили. Но аппетиты РТР обширны, как Россия. Все мечи, что ни есть в печи! Чтобы развести "Идиота" с "Бригадой", даже пошли на загадочную софистику и придумали целых две номинации - лучший телефильм и лучший сериал. Сколько зерен составляют кучку и сколько серий надо фильму, дабы считаться сериалом? Ответ знает только ветер.

"Магнитным бурям" Вадима Абдрашитова по сценарию Александра Миндадзе не слишком повезло на фестивалях и в прокате, но это не страшно. Фильмы Абдрашитова -Миндадзе рано или поздно берут свое. Серьезная картина об исключительной социальной напряженности в современном российском обществе, о бессмысленной злобе "простого" человека и корчах озверевшей людской "пластмассы" вполне достойна награды за режиссуру, да и сценарий Миндадзе можно было бы отметить, но приз зачем-то отдали покойному классику, Анатолию Гребневу. Не понимаю, зачем покойникам присуждать призы, у них уже и так все в порядке.

"Орел", врученный молоденькой актрисе Ирине Пеговой ("Прогулка"), показался мне преждевременным - спору нет, актриса приятная, фактурная, но могла бы и подождать. Молодежь с ее биологическим оптимизмом всегда была в нашей стране глубоко маргинальным явлением, о чем, собственно, и рассказывает "Прогулка". Обаяние фильма могло бы завести академиков и дальше, но мощными лапами венецианского "Золотого льва" в киноэлиту был внедрен дебютант Андрей Звягинцев, и с этим пришлось считаться.

"Возвращение", получившее "Орла" как лучший фильм, - объективно сильная работа. Но не видать бы Звягинцеву признания на родине, если бы не смелость жюри Венецианского фестиваля. Он бы и в номинацию даже не попал, а уж пресса пинала бы по полной программе, до изнеможения. Все наши академии и жюри консервативны, живут по инерции, устоявшимися оценками и авторитетами. Не припомню ни одного нестандартного, оригинального решения. Зарубежный приз - по-прежнему гарант хоть какого-то уважения к режиссеру в отечестве.

Я искренне порадовалась и за оператора Михаила Кричмана, его работа в "Возвращении" - выдающаяся, но, впрочем, операторы у нас традиционно хороши, в их искусстве есть и точность, и ясность, и отсутствие ложных репутаций. Как все области художественного творчества, не имевшие никакого соприкосновения с идеологией (балет, цирк, классическая музыка), операторское искусство ничего не потеряло от смены общественно-экономической формации.

В целом, второй орлиный парад прошел тихо, без огонька. Все, что исходило из личных связей Никиты Михалкова, было, по обыкновению, солидно и красиво, все, что от РТР, - несолидно и некрасиво. В творческой фантазии организаторы церемонии замечены не были - и живенькая креативная "Ника" явно обставит их и на этот раз. Тем более за бортом "Орла" остались любопытные картины - "Старухи", "Бумер", "Небо. Самолет. Девушка" и другие, зато в номинациях вылезли какие-то "Радости и печали маленького лорда", которых в глаза никто не видел (видимо, в расклад интересов вплелся как-то и "Мосфильм"?).

Советы бесполезны, я знаю, и все-таки не связываться бы "Орлу" с телесериалами и определением их художественных достоинств. Они скромны всегда. Понятно, что включение теленоминаций - это плата за трансляцию церемонии по тому или иному каналу, но это обстоятельство и лишает данную премию львиной доли желанного престижа. Если вы расплачиваетесь призами за свой пиар - при чем тут гордый вид, пять пудов пафоса, торжественное слово "национальный"? Как-то тогда надо себя попроще держать, это принято в нормальном бизнесе.

Я лично считаю лучшим сериалом 2003 года - "Сибирочку" режиссера Владимира Грамматикова, лучшей актрисой - Ренату Литвинову ("Небо. Самолет. Девушка"), а лучшим актером - Виктора Сухорукова ("Бедный, бедный Павел), но призов у меня нет. Указанные лица могут в любое время обратиться ко мне - справку дам, с подписью.

Э, не скажите, придет время, когда мои справочки будут иметь свою цену.

Счастливчик Тим

Есть у Бога любимчики, которые живут исключительно за счет собственного таланта и труда. Среди них - голливудский фантазер, выудивший "Крупную рыбу"

Счастьем критика является отнюдь не полное исчезновение искусства, как вы думаете, а встреча с таким художественным явлением, к которому нет решительно никаких претензий, а один лишь ласковый вздох - "дай тебе Бог здоровья:". Такую лирическую привязанность я испытываю к своему далекому и не подозревающему о том другу, кинорежиссеру Тиму Бертону, чей последний фильм "Крупная рыба" вышел на российские просторы. Вот жизнь так жизнь - как на фуникулере в гору едешь, дыша свободной грудью, от победы к победе, от успеха к успеху, от одной красавицы к другой, еще краше, обрастая друзьями, не занимаясь ничем, кроме творчества, и все за счет собственного таланта и труда (при очевидном Божьем попущении, конечно).

Что ж, ничего не поделаешь, утрите завистливые слезы - есть, есть у Бога любимчики. Родился сорок пять лет назад в Лос-Анджелесе мальчик, выучился на аниматора, попал в студию Диснея, обратил на себя внимание - личными способностями, получил самостоятельную работу, справился, получил другую, тоже не подкачал, и пошло-поехало.

Киноречь Бертона, быстрая, предельно образная, изысканная, остроумная, полная гротескных перепадов и нежнейшего простодушия, понятна массам, и некоторые его картины ("Бэтмен" и "Бэтмен возвращается", "Марс атакует!", "Сонная лощина", "Планета обезьян") имели недюжинный коммерческий успех. Некоторые - любимы гурманами ("Эдвард руки-ножницы", "Эд Вуд"). Но вообще-то поклонников у Бертона много, и это не связано с национальностью, социальным положением, образованием и возрастом. Тут надо иметь особый склад души, "попадать" в его мир, хотя сделать это нетрудно - миры Бертона открыты и ждут людей.

Бертон - прирожденный художник, а значит, глаз его прежде всего ощупывает формы мира и пластически чувствует свойственные ему причудливости, странности, затейливые прелести и разнообразные уродства, в сущности мало отличающиеся от прелестей. В картинах Бертона нет никакой идеологии и не сыскать следов борьбы за какие-то внешние, вне творчества находящиеся задачи. Его созидательная сила родственна тем силам, которые когда-то весело и радостно творили Вселенную, а потом были вытеснены из нее мрачной схваткой "добра" и "зла". Они раскрашивали рыбок в теплых морях, прилаживали радугу к водопадам, выдумывали, какие бы ножки сделать жукам и в каком темпоритме класть полоски на зебру. Для Тима Бертона именно это - суть творчества. Вольная, веселая, счастливая, красочная выдумка, не имеющая целей вне собственного блистания. Обожатель сказок и комиксов, играющее дитя Голливуда, Тим Бертон искренне не въезжает ни в какие социальные драмы и не видит ни малейших проблем в области Эроса. Его герои доблестно завоевывают своих белокурых прелестниц - и все дела. Конечно, в этом веселом мире всегда есть место страхам-ужасам, но и они у Бертона такие же игровые и забавные, как он сам, с его длинным лицом, круглыми глазищами и черными непричесанными кудрями.

Так или иначе, все заветные герои Бертона, будь то дивные монстры из "Бэтмена", гений-урод с ножницами вместо рук, вдохновенно-бездарный кинорежиссер Эд Вуд, естествоиспытатель кровавой и сонной лощины Крейн или крупный врун Эдвард Блум последнего фильма, заражены главной особенностью своего создателя: творческим отношением к жизни. Преображение, борьба, неуспокоенность - вот их девиз.

А рыба - рыба появилась сразу, и так важно, так обворожительно и сказочно вильнула в синей глубине толстенным хвостом, что стало понятно: Бертон начинается. "Крупная рыба" свидетельствует - играющее дитя Голливуда подросло. Режиссер по-прежнему упивается своими выдумками, но теперь они сложены в цельное мировоззрение, в затейливый рассказ о непростых взаимоотношениях жизни и фантазии. Эдвард Блум, увесистый мужчина с лицом отменно пожившего гулены (Альберт Финни), знаменитость родного городка, провинциальный барон Мюнхаузен, на исходе своего земного пути растревожен вопросами сына, банального яппи, о том, что же на самом деле было правдой в его жизни, а что - обаятельными враками. Он снова рассказывает свои истории, и молодого Блума, игрового героя, воплощает на экране актер Юэн Макгрегор, которого хочется назвать его настоящим именем Иван. Потому что это и есть подлинный Иванушка Интернэшнл, и куролесит он, как положено, - дружит с великаном, подглядывает за ведьмой, ловит на обручальное кольцо самую большую рыбу в реке, работает в цирке, коим руководит сердитый и одинокий оборотень (великий хоббит Дени де Вито), дерется за любимую девушку среди моря нарциссов, окропляя их бойцовской кровью, вывозит из далекого Вьетнама сиамских близнецов-певичек, спасает от разорения деревушку Мираж и, разумеется, никогда не унывает.

Истории Блума могли бы показаться чистым сентиментально-юмористическим китчем, если бы не освещающее их вдохновенное сияние, то, которое бывает в детских глазах, свято верующих в сказочную действительность. Что же, все выдумал озорной старина, большой человек, проведший жизнь в маленьком городе, шалил от избытка невостребованных сил? В конце фильма, где припасен для зрителя самый остроумный фокус, мы понимаем, что - нет, не все придумал Эдвард Блум. Досочинил, дофантазировал, приукрасил, расцветил - но не на пустом месте. И какие бы необычайные обстоятельства ни изобретал для себя герой, он во всяком случае оставался самим собой, чудесным свободным человеком, которого все любили, от преданной жены до первых встречных.

"Крупная рыба" - это гимн рассказчикам-фантазерам, единицы из которых выбиваются в писатели или кинорежиссеры, а большинство остается провинциальными чудаками, врунами, придумщиками, вечными мальчишками, готовыми немедленно идти на болото искать старый ведьмин дом. Они нелегки в быту, они раздражают взрослеющих - и потому неотвратимо скучнеющих - детей. Но без фантазеров жизнь скиснет, потускнеет, превратится в пресную кашицу рациональных будней. В них плещется, как крупная рыба, память о радости творчества, на которой построен и замешан мир. Внимательный к деталям режиссер тщательно выстроил в своей картине не только первый, но и второй, третий план - наимельчайшие персонажи очерчены остро и живо, с особенной бертоновской занимательностью. Вот великан, он не просто там какой-то великан, его после фильма не забудешь - какой он нелепый, худой, печальный, какие у него впалые щеки, очаровательно-перекошенные черты лица, одно плечо выше другого, а пальтишко висит, точно на вешалке. А как хорош цирк, на котором, естественно (как, впрочем, и на всей картине в целом), лежит смеющаяся цветная тень Федерико Феллини: Бертону повезло. Жизнь покуда повернута к нему самым ласковым, самым ослепительным своим обликом, и он делится с нами полнозвучным великолепием своего искреннего и красочного мира, где прекрасное простодушно прекрасно, а ужасное уж так ужасно, что тоже прекрасно. Как далеко творчество Бертона от наших уродливых провинциальных неврозов, от перекореженных социальными катаклизмами душ наших художников, от тяжких истерических взаимоотношений с родиной, от скучных глупостей, выдаваемых за идеологию, от агрессивных приматов, изображающих героев, от претензий насчет "а зрителю надо то-то и то-то", от бесконечных попыток управлять туда-сюда культурой… О, счастливчик Тим!

Замуровали, демоны!

Не знаю, кто в нашей стране отвечает за генеральную концепцию телевизионного эфира, но после того, что мы увидели в новогодние и рождественские праздники, мне кажется, это инкогнито обязано ходить очень осторожно, скрывая свое лицо и род занятий.

Я человек слабый и никогда никого не била. Но если бы я узнала, что где-то бьют ответственного за новогодние "римейки", то самолично побежала туда и мстительно пнула бы преступника побольнее с криком: "За "Фигаро!", "За "Бременских музыкантов!", "За "Снежную королеву!", "За -"За двумя зайцами!"… А если мне скажут, что критики так писать не должны, а должны они аргументировать и разбирать, то я отвечу: сегодня я не критик. Я рассерженный зритель, у которого осквернили чистейшие воспоминания о настоящем искусстве.

Спектакль Валентина Плучека "Безумный день, или Женитьба Фигаро" не являлся шедевром, а Плучек - гением. Но, видимо, сам воздух театральной Москвы конца 20-х, которым он когда-то надышался, был настолько талантлив и пропитан творчеством, что режиссеру надолго хватило умения делать отличные вещи для широкой публики. "Фигаро" Плучека, по счастью, остался на пленке. Миллионы людей видели божественного Андрея Миронова и навсегда запомнили, что такое воздушная, искристая игра, моцартианские ритмы, пронизывающие артиста от макушки до пят, умное и умелое веселье, восхитительный ансамбль (в старом "Фигаро" играли Ширвиндт, Пельтцер, Вера Васильева, Менглет и многие другие).

Действие нового "Фигаро" (как свое главное достижение НТВ показало его в прайм-тайм 31 декабря и 7 января)происходит, очевидно, в борделе. "Граф", "графиня", "паж", "Сюзон" - это явно бордельные клички. Такие мерзостные, нарочито пышные и возбуждающие костюмы, такие томно-пошлые взгляды, такое вульгарное кокетство и развратно-хихикающая манера поведения (дескать, мы-то знаем, что делаем!) бывают в известных заведениях. Ни юмора, ни легкости, ни красоты - подделка, подмена, скверна. "Откупори шампанского бутылку иль перечти "Женитьбу Фигаро" - советовал Пушкин? Напейся политуры и посмотри новый телефильм. Вообще с какой стати Филипп Киркоров, Лолита Милявская, Анастасия Стоцкая и другие поп-идолы вообразили себя драматическими артистами? Таланта у них нет ни на грош. Драматический актер умеет забыть себя в интересах образа, он создает из самого себя нечто новое и небывалое. А эти раскрашенные духи умеют только умирать от любви к себе, показывать свои прически, наряды, гримасы и буквально извиваться в конвульсиях самоупоения. Боже, как они любят себя! Нам, землянам, это недоступно. Говорят, так любят себя демоны…

В эфире часто бывают старые картины, прекрасные комедии и мелодрамы, снятые когда-то для масс и массами любимые. Разница между ними и поп-новоделом становится все рельефнее, все ужаснее, все отчаяннее. Опять показали "Иронию судьбы" Рязанова и "Иван Васильевич меняет профессию" Гайдая. Все желающие обсудить проблему наличия драмталанта в Киркорове посмотрите внимательно, как играют Андрей Мягков или Юрий Яковлев. Комическая, почти фарсовая игра - а сколько вкуса, какие разнообразные интонации, как энергично и точно построены образы, как это на диво легко и остроумно. А то, что происходит сейчас с "популярным искусством", - это деградация.

Деградируем каждый год - достижения предъявляем аккуратно к Рождеству. В прошлом году "Вечера на хуторе близ Диканьки" (Первый канал) казались вещицей за гранью вкуса и приличия. Сегодня это смело проходит в рубрику: "Ну, еще ничего, так себе, в сравнении с "Фигаро"-то". Хотя бы на Олега Скрипку (Вакула) краем глаза смотреть возможно. Когда Александр Абдулов несколько лет назад снял фильм "Бременские музыканты", все критики единодушно сошлись во мнении, что это вынести никакому зрителю нельзя. Ошибочка, граждане! За три-четыре года культура так опустилась, что, ей-богу, ничего принципиально выдающегося по части ужаса в картине уже и нет, и Новаторское ТелеВидение смело ставит ее в эфир под Новый год.

Осмыслению эта работа Абдулова не поддается. В поисках пропитания сказочные герои из Бремена забрели очень далеко. Действие происходит в пустыне египетской и оснащено большим количеством танков, вертолетов и кривляющихся актеров. Принцессу играет какая-то безжизненная модель, трубадура - Филипп Янковский, такой получился трубадур в стиле Армани, то есть больше похожий на принцессу, чем на трубадура. Чистая, ясная, лаконичная история, когда-то придуманная Ливановым и Энтиным (о, пластиночки моего детства, в бумажных конвертах, с желтыми кружочками в центре!), превращена в некрасивое, громоздкое, длинное и невыносимое шоу ни о чем. Так плохо не играют даже на утренниках в провинциальных ТЮЗах, но актеры, конечно, тут виноваты меньше всего - у них на лицах в основном выражение полного непонимания того, куда они попали и что делают. Абдулов, конечно, не Киркоров, не олигарх пошлятины - он талантливый актер, неудачно попробовавший свои силы в режиссуре. Но кто разрешил это показывать и зачем? В искусстве тоже бывают отходы и брак, не получилось - надо списывать в убыток.

В экранизации классической украинской комедии "За двумя зайцами" когда-то беспечной походкой великого актера, который умеет шалить со вкусом, шел-танцевал по своему Кыеву Олег Борисов. В новом музыкальном телефильме с тем же названием зритель мог увидеть тяжелую поп-артиллерию - Максима Галкина, Аллу Пугачеву и Верку Сердючку. Такой изнуряющей скверны, как в "Фигаро", в этой картине нет. Это не бордель, а примерно первый курс актеров эстрады, показывающий самостоятельную работу. Иногда лихо и не без юмора, а в целом - аляповато, карикатурно, с перебором. Надо многому учиться. Учиться создавать характер, пусть и водевильный, учиться видеть задачу и цель действия, пусть и забавно-комического. Не может быть источником комизма двухчасового представления один лишь украинский акцент в понимании москалей. Смысл-то старинной комедии потерян, утонул в банальных репризах и плохой музыке. Не стоило также позволять Алле Пугачевой ударяться в экстатический самопоказ - это удручающе неинтересно. Максим Галкин всегда артистичен, но, кто видел Олега Борисова, того уже не исправишь: эстрадный артистизм не есть драматический талант.

Что касается "Верки Сердючки"… Я часто слышала, что актер, скрывающийся за этой маской, талантлив. Но талант, как все в этом мире, подвержен распаду. На мой взгляд, Верка Сердючка загубила все то, что сделала когда-то для образа Украины рок-группа "Вопли Видоплясова". Они создали в своих песнях добрую, поэтическую, солнечную, на диво обаятельную Украину. А от тупой и пошлой "Украины", воплощенной в Сердючке, хочется бежать, как от гоголевской нечисти.

Что же творится в нашем эфире? Почему нас упорно хотят развлечь любыми, чаще всего негодными, средствами - может, нас отвлекают от того, что реально происходит в нашей стране? Отчего столь трудно узнать хоть что-нибудь о действительной жизни России и так просто в стотысячный раз прослушать о связи балерины Матильды Кшесинской с фамилией Романовых? Почему Российское государственное телевидение сутками травит нас утробным юмором? И отчего одни и те же вечно моложавые и вечно бездарные куклы дружной шайкой берутся переделывать самые милые и дорогие сердцу зрителя фильмы?

На что-то деятели искусства еще способны. Вполне прилично снят Владимиром Грамматиковым сериал "Сибирочка" по повести Лидии Чарской ("Культура"). Можно от души поздравить, скажем, прекрасную актрису Анну Михалкову с удачным переходом на возрастные характерные роли. Это вот обычное, добропорядочное чистописание, нормальное "человеческое" искусство. В новогодних же представлениях проглядывал какой-то другой мир. Мир самовлюбленных, самодовольных, ко всему равнодушных, бесстыдных, жаждущих эфира, славы, поклонения духов, которые хотели бы стереть в наших головах даже память о таланте, смысле, творчестве, о настоящих и неизменных человеческих ценностях. Там, где царили Юрий Никулин, Евгений Леонов, Андрей Миронов и другие, - непрерывно беснуются ряженые бездарности. Им уже мало делать вид, что они поют. Они желают попритворяться, что они играют не хуже этих… ну, которые там были… народные, что ли, артисты. Теперь мы, дескать, народные артисты. И отчебучим вам и "Золушку", и "Снежную королеву". Все потискаем своими лапками, на всем оставим следок…

"Замуровали, демоны!" - восклицал в гайдаевском фильме Иван Васильевич, запертый в лифте. Он крестил дверь, та автоматически открывалась, и государь с удовлетворением замечал: "Вот что крест животворящий делает!" Я решила попробовать в самом деле каждый день крестить на ночь телевизор.

Жду - вдруг поможет.

Улетная девушка

В Петербурге и Москве состоялась премьера картины "Небо. Самолет. Девушка" - первые тысячи зрителей начинают плакать. На очереди - вся страна.

Вероятному успеху картины немало способствовало, не ведая того, государственное телевидение, которое так перекормило зрителя страданиями юных бандитов и уголовным шансоном, что простая история из частной жизни хороших людей ощущается на вкус, как чашка доброго старого чая в приличном обществе после баланды на зоне.

В основе сценария - мотивы знаменитой пьесы Эдварда Радзинского "104 страницы про любовь", которая сорок лет назад тайфуном прошлась по стране, и, говорят, многие актеры влюблялись друг в друга прямо на сцене. Неудивительно: пьесу писал влюбленный драматург, а его муза, Татьяна Доронина, пела и шептала на экране сочиненный Радзинским текст - бедное, но гордое счастье, известное драматургам еще со времен А.Н. Островского (безнадежно любившего актрису Никулину-Косицкую - "Гроза" была написана для нее). Итак, с Дорониной землянам в который раз было явлено чудо женственности - столь же обольстительное, сколь и обреченное.

Нынешнее чудо женственности, Рената Литвинова, обходится без влюбленных драматургов. Пьесу Радзинского она переписала основательно - хотя последовательность событий сохранена (она и он, знакомство, цепь встреч, несовпадений и примирений, гибель героини в финале), диалоги, конечно, чисто ренато-литвиновские, комичные, безумные, трогательные, путаные, где сквозь потоки и ворохи вроде бы случайных, поэтически нелепых, цветастых фраз вдруг сверкают слова удивительной чистоты и точности.

Фильм "Небо. Самолет. Девушка" поставила режиссер-дебютант Вера Сторожева, но, признаться, вычислить из увиденного особенности ее творческой манеры трудно. Три четверти экранного времени заполнены Ренатой Литвиновой, говорящей текст, написанный Ренатой Литвиновой, стало быть, дело нехитрое: мила вам Литвинова - понравится и фильм, не мила - не раздражайте себя понапрасну.

Последний раз мы видели нашу чаровницу в "Трех историях" Киры Муратовой, где она холодно сверкала в роли демонической медсестры Офелии (потом была уморительная автопародия, Альбина в "Границе" Митты, но это все-таки масскульт, не художественный кинематограф). Нынешняя Литвинова сильно очеловечилась и раздемонизировалась. Никакой искусственной красивости, никакого ледяного сияния, никакой модельной самовлюбленности - стюардесса Лара в исполнении Литвиновой выглядит славной, чуть вычурной, несколько странной девушкой с заплаканными глазами и повадкой усталого ангела. Чертовски привлекательная, она давно и привычно несчастлива, и случайно встреченный в баре паренек (Дмитрий Орлов, озвученный Константином Хабенским) для нее - что-то вроде соломинки, за которую хватается утопающий. Как говорила чрезвычайно близкая Литвиновой героиня, Бланш Дюбуа из пьесы Теннесси Уильямса "Трамвай "Желание", "я всегда зависела от доброты первого встречного". Первого встречного зовут Георгий, он хорош собой, добродушен, туповат, ревнив, эмоционально неразвит, помешан на своей работе, короче говоря - мужчина. Любит, как умеет, в отпущенную меру - этой меры хватило бы на спокойную обыкновенную семейную жизнь, но не хватает, чтобы спасти героиню от смерти.

Героев картины окружает пустота - пустое небо, пустые аэровокзалы, "пустые города, пришедшие, увы, в упадок навсегда", и, кажется, длинная тонкая фигурка мечтательной Лары, небесной ласточки в красных сапожках, с трудом удерживается на поверхности недоброй земли. Чувствуя свою обреченность, она просит любви как лекарства от пустоты, от небытия; сиротским задыхающимся голоском поет знаменитую песню о том, что "Звать любовь не надо, явится нежданно"; сама себя морочит, чтобы поверить в счастье, которого нет и быть не может. Черный в белый горошек платок на голове у Лары и скромное золотое колечко с искусственным рубином у нее на пальце (ширпотреб 70-х) вроде бы подчеркивают преемственность литвиновской героини по отношению к ее советским предшественницам. Но ее "старшие сестры" по кинематографу были куда сильнее укоренены во времени, в быту, в культурном контексте - Литвинова же выглядит Незнакомкой, Неизвестной, Девушкой Ниоткуда, явившейся в пейзаж культуры после больших катастроф. Собственно говоря, мы не знаем, что нам делать с Литвиновой. Вот на что она нам? Ее бы в шелка завернуть и на сцену "Мулен Руж", как Николь Кидман, ей бы буржуазные бриллианты навесить и в хорошей компании какие-нибудь наши "Восемь женщин" снять… размечтались. Смотрите на то, что есть - на Литвинову бедную, печальную, очеловеченную. Все равно в ней есть то неистребимое сияние, которое отличает настоящих звезд и преображает их - кстати сказать, часто неправильные - черты лица. Но тут уж не черты лица, а черти лица, ничего не попишешь - держит Литвинова картину властно и бесспорно.

Рядом с литвиновской Незнакомкой, с того света бортпроводницей, существует Знакомка, ее подруга Мышь, в превосходном исполнении Инги Стрелковой-Оболдиной. В этой коренастой, вечно недовольной девушке знакомо все, и все ее нехитрые душевные движения ясно отражаются в круглых цепких глазах. Взять хотя бы ту милую деталь, что при вынужденной остановке в гостинице Мышь прячет сумку под подушку и ночью вскакивает, дабы пересчитать с трудом накопленную денежку. Живучая как сорняк, корыстная и завистливая, земная, даже земляная, Мышь на свой лад трогательна - и наивными хитростями, и глупеньким прагматизмом, и нелепой истерической любовью к командиру (Михаил Ефремов, на удивление, еще не потратил запас природного обаяния). Здесь убедительно сравнены два вида женской несчастливости, поправимый и непоправимый. Мыши еще может повезти, поскольку все, что она хочет, достижимо и есть на земле. Ларе повезти не может, ибо то, чего хочет она, находится за чертой земного опыта. Не научились еще земляне понимать друг друга без слов и заранее чувствовать, сколько нашим встречам отпущено времени.

В стилистике фильма я нахожу некоторое сходство с ранней картиной Киры Муратовой "Короткие встречи" с той немаловажной разницей, что у Муратовой всегда разработан не только первый план, но и второй, и третий (множество лиц, мелких происшествий, общий шум жизни), а в "Небо. Самолет. Девушка" написан и воплощен только первый план, и главные герои сильно, даже, по-моему, избыточно укрупнены. Но, возможно, пустота вместо шума жизни и обилие сверхкрупных планов - специальный художественный прием.

Насколько я могу судить, у фильма есть мораль, и заключается она в том, что если женщина просит своего возлюбленного немедленно приехать, то надо вот именно немедленно приехать, поскольку это может быть не каприз взбалмошной натуры, а отчаянный крик обреченной души. Это правило всегда входило в кодекс чести порядочных людей, входит и сейчас. Остается только найти этих людей.

На премьере в Петербурге зал сначала тихо посмеивался забавностям литвиновских диалогов. Потом примолк. Потом стал подозрительно шлюпать носом. Ближе к концу понадобились платочки и салфетки для стыдливого утирания глаз. И немудрено - фильм так тонко укоряет мужчин и так умно льстит женщинам, что слезная дань неизбежна.

Как искусство проиграло жизни

Компания генерала Михалыча переехала из леса в политику

Фильм "Особенности национальной политики", показанный по ТВ в день выборов четвертой Государственной думы, обладает всеми признаками крупных мучений авторов над конечным результатом: у картины два режиссера, два оператора и масса известных актеров, которые пытаются личным обаянием хоть как-то разогнать неподвижный и неинтересный сюжет. Чувствуется, снимали долго и не без отвращения. Легкий дух умной шутки, витавший в "Особенностях национальной охоты" и "Рыбалки", покинул компанию генерала Михалыча, переехавшую из леса в политику.

Несмешно - потому, что неправда. Нет уже никаких вольных генералов, которые на свой страх и риск куда-то баллотируются, к тому же этот генерал оказывается не женат, а где вы видели неженатых генералов? Зачем немногословный и лукавый мужичок, чьи тосты вошли в пословицу, пошел на выборы и, кстати, на какие выборы? Даже это не понятно. Кто его конкуренты и почему они собираются убить генерала? Вот этот, толстый, который все время ест и дневную выручку берет пачкой долларов, - он кто? А этот, который все время в фитнесе, - он чей? А спецназ откуда взялся? А кто подменил спичрайтера и имиджмейкера, и куда они потом делись, и для чего вообще появились? Всем своим бравым видом генерал Михалыч тянет на одно из ведущих лиц "Единой России" - так с какой стати спецслужбы будут работать против него? Рваное и запутанное действие набито персонажами, которые ни для чего не нужны и никакой реальности под них не подложено, - а ведь в подобной картине какой-то, пусть юмористический, расклад политических сил был необходим. Ведь в "Охоте" все являлось точным по существу, несмотря на комические преувеличения, так что люди были счастливы, узнавая заветное. Потому как растут у нас в полях ананасы и русалки хохочут в камышах, если держишь путь на звезду Алкоголь! Нет, не туда попали родимые мужички, скисли, поскучнели, опошлились. Та компания, которую мы знали и любили, даже не могла твердо знать, когда выборы, а не то что в них участвовать.

И вообще - зачем это, о чем, для кого?

Ничего не выходит у нашего искусства, как только оно берется за темы, связанные с нашей политикой. Получается фальшиво, утрированно, грубо. Как только, к примеру, надо показать какого-то коммунистического лидера, так обязательно в ход идут бюсты Сталина, пионерские галстуки, жирные намеки на полную тупость и лживость персонажа. Но, скажем, Геннадий Зюганов - кто угодно, только не идиот. Это сложный человек. Лев Толстой с Чеховым надорвались бы, его изображая. Да и почти весь состав прежней Думы, за редким исключением, не годится для карикатуры. А в нашем кино и на телеэкране депутат - обязательно дурак, взяточник, плут, мафиозо, причем в самом примитивном и пошлом варианте.

Деятели искусства вполне имеют право не знать и не любить политику и политиков. Ну и забудьте об этой теме. Не надо очередного комического актера наряжать президентом и снимать карикатурный эпизод, без которого фильм вполне может обойтись. Президент у нас нынче несмешной, и все зрители об этом извещены. А что у нас в политике есть действительно смешного - оно в искусстве не нуждается.

В том, что искусство у нас не может овладеть политической темой, есть персональный виновник, и мы его знаем. Он у нас один, как сердце в груди. Как только он появился среди гранитных физиономий, изрыгающих жеваную бумагу, и произнес, тряхнув кудрями: "Родился я в Алма-Ате, в 1946 году… Мама русская, отец юрист…" - все и произошло. Страна первый раз утерла слезы от смеха, а великий истребитель искусства начал свое победное шествие по ту сторону разума. Жириновский - абсолютно художественное явление. Он не скоморох, не артист - он то, что иногда у больших актеров получается на сцене, он - художественный образ. Его невозможно спародировать, потому что пародия преувеличивает и утрирует, а у Жириновского уже и так все запредельно, и все его личностные особенности им самим доведены до пика выразительности. Его невозможно скомпрометировать, потому что решительно никто ничему не удивится и ничто на отношение к главному народному артисту России не повлияет. Ему невозможно возражать, поскольку на любые скудные аргументы рассудка вам ответит фонтан античного красноречия, не имеющий никаких целей, кроме собственного сверкания.

В ночь после выборов этот добродушнейший из демонов показал высокий класс искусства, одновременно присутствуя на трех телеканалах, а также явившись в Центризбирком и в собственный штаб. Да, это не вполне человеческое явление - Владимир Жириновский. Не зря он так высокомерно поглядывает на современную политическую среду. Он куда более высокого происхождения, этот древний дух. Видел он наверняка и падение Рима, выступал, как пить дать, в Конвенте… Это, скорее всего, так называемый демон-шутник, любимец князя тьмы. Им трудно не восхищаться, ему нельзя верить никогда и ни в чем.

И кто из драматургов мог бы описать это явление, кто из актеров мог бы это сыграть? По-моему, никто. На российской политической сцене действуют чрезвычайно интересные, сложные, хитросплетенные люди. В российском искусстве же царит тупой примитив.

Вот возьмем Бориса Березовского. Были в кино и на ТВ попытки изобразить некоего лукавого олигарха, весьма скучные. Между тем Березовский не прост и далеко не скучен. Однако наши актеры в большинстве своем умеют играть одну поверхность, первый план. Изображение человека, который говорит одно, делает другое, подразумевает третье, имея в виду четвертое и замышляя одновременно еще что-то пятое, для них недоступно. А без этого Березовского не сыграешь. Так и браться не надо. Лабайте, как говорится, пур ле жан ("для людей" - франц.) про то, как Миша прибыл покорять Москву своим румянцем и покорил после двадцати пяти серий.

Не вижу я и актрисы, которая могла бы справиться с фигурами масштаба и колорита Новодворской или Хакамады. Не подражать, не пародировать, а именно воплотить личностную сложность, многозначность, силу и слабость, ум и ограниченность, достоинство и уязвимость, самоуверенность и недостаток понимания. Нет, не пишут таких ролей, и актрисам приходится все хлопотать насчет лирики и женской судьбы, а это хоть и важная, но далеко не единственная составляющая пребывания современных женщин в мире. Что ж, и Новодворская, и Хакамада сами не без успеха решают задачи осуществления себя в национальном восприятии. Так же как и остальные художественные личности вроде Чубайса, Явлинского или милейшего агрария Лапшина. Ни литература, ни кино, ни театр пока ничего интересного на политические темы не произвели. Не более чем беглые шаржи. Возможно, это вообще не дело искусства. Пока что особенности национальной политики видны не вооруженным камерой глазом, и привлекать для их изображения голого Константина Хабенского и Михаила Пореченкова в рабочем комбинезончике (как это произошло в фильме) - излишняя роскошь. Парни нам еще пригодятся в настоящем деле - зрительниц соблазнять, нечего их тратить по пустякам. Хорошо сервированный Пореченков вообще мог бы напрочь отвлечь бедных русских женского рода от всякой политики. В эту сторону и двигаться бы популярному искусству, оставив попытки пародировать пародию и смешить несмешным.

А они сами себя сыграют, мастера национальной политики.

Мужская воля и русская доля

На автора фильма "Возвращение" Андрея Звягинцева разом обрушилось все: счастье, признание, награды и похвалы, но и первые волны зависти - и удачнику, выскочке

Фильм "Возвращение", получивший главные призы венецианского кинофестиваля и выдвинутый от нашей страны на "Оскара", я посмотрела в обычном кинотеатре. Зал был полон. Не сомневаюсь, зрители жаждали узнать, поехала ли у "них" там, в Венеции, крыша - или картина действительно стоит общих трудов по ее восприятию и осмыслению. На Звягинцева разом обрушилось все: счастье признания и горе утраты (накануне премьеры утонул Владимир Гарин, исполнитель роли старшего брата, Андрея), награды и похвалы, но и первые разочарованные шепоты, но и (это уж с гарантией) первые волны зависти - к счастливчику, удачнику, выскочке. ВГИКов не кончал, а прославился в одночасье, помилуйте, да он наверняка даже не член Союза кинематографистов…

А все, ребята, закончилось кино членов Союза кинематографистов. Оказалось, можно преспокойно обойтись без него и снять чистый, сильный, глубокий фильм, без тени натужной конъюнктуры, без фальшивого патриотизма, без подражательных затей. Фильм, внятный миру. Наконец-то задача решена, и среди авторов решения, конечно, продюсер картины Дмитрий Лесневский.

"Возвращение" - серьезное и пронзительное высказывание о важнейших узлах жизни. Режиссер проявил храбрость и задел ее, жизнь, за больное. А что же в нашей русской жизни может болеть больше, чем вопрос: как будет стоять наша земля без мужчин и какое же мыслимо отечество без отцов?

К двум мальчикам, Ивану и Андрею, что живут между покоем маминого дома и безжалостными законами подросткового мира, вернулся отец (Константин Лавроненко) после двенадцатилетней отлучки. Эдакий кряжистый хемингуэевский мужчина, волосы - соль с перцем, глаза стальные, ухватки звериные. Где был - не говорит, но нас, русских, не проведешь, мы отлично знаем, откуда в семьи сваливаются молчаливые папаши с волчьим прищуром и рыком: "Все, я сказал!" Вытащив мальчишек из дома, отец везет их сквозь пустые, мрачные и прекрасные пространства родимой земли на таинственный остров в Северном море. Всеми средствами отец пытается сломить волю сыновей, приобщить, приохотить к своему суровому царству, где он главный и бесспорный повелитель. Старший сын согласен на испытания, младший - нет. В круглолицем упрямце Иване (Иван Добронравов) тоже обитает мужская воля, смысл которой в одном: или ты меня сломаешь, или я тебя. По-другому у них не бывает. Тот, кто ведет себя иначе, тот баба, трус и козел. И вот три воли сплетаются в смертельной схватке - кто кого. Взаимопонимание, уступки, тепло, душевность - все это исключено из яростного первобытного мира, где надо смолить лодку и добывать пищу, где лютуют ветхие стихии и опасность ждет за каждым углом. Подчинение старшему тут - закон, и приказы обсуждать не принято. Жестокий мужской мир пугает своей грубостью, но печаль-то в том, что без этой жестокости нет и мира. Некому воевать, некому строить, некому воспитывать детей, некому любить женщин, некому отвечать за отечество, некому бить всякую нечисть, расплодившуюся на земле. Нет мужской воли - нет мужчин, а если они есть - они хотят победить друг друга.

Кажется, что, кроме тихой белокурой мамы (Наталья Вдовина) и официантки из провинциального ресторана, в фильме нет женщин. Это не так. Мужское трио "Возвращения" играет свою драму на лоне самой главной и самой жестокой женщины на свете, в сравнении с ее жестокостью мужские забавы - детские игрушки. Разумеется, это природа - важнейший и, наверное, самый потрясающий образ фильма (оператор Михаил Кричман). В отличие от прелестной, нежной и обворожительной природы Севера, явленной нам в "Кукушке" Рогожкина, природа "Возвращения" - не милая, не ручная, не соизмеримая с человеком. Русская природа. В ее якобы тихих красотах скрывается древний ужас, она следит за героями, нещадно поливая их дождем, окутывая туманами, качая на бескрайней воде их утлый челн. Она может, точно в насмешку, приманить солнечным лучом, подарить толстых рыбок, и она же способна проглотить любое существование просто так, забавляясь своей силой и человеческой беспомощностью.

И какой наивной, бессмысленной затеей предстает тогда сыновний бунт против отца. Какие, в сущности, ничтожные мелочи развели и рассорили их вплоть до трагического исхода. Вместе они были бы непобедимы, но, кроме суровой воли, для объединения нужна еще и любовь - не спрятанная в закромах души как слабость или болезнь, а живая, деятельная, открытая.

В мифическом пространстве "Возвращения" Россия - страна безлюдная. Страна огромных пространств, враждебных человеку. Зона молчания, лесная-травяная пустыня. Давно отгуляла эта земля свою вольницу, да так и осталась без хозяина, без пастыря, без Отца, затаившись в тоске и злой обиде, как это бывает с одинокими женщинами. Никого нет. Никто не придет. Призрачное возвращение отца длилось ровно одну сакральную неделю - в конце картины он исчезает даже со старой фотографии. Остаются его резко повзрослевшие сыновья - опять безотцовщина, как и миллионы их ровесников и соотечественников, сданных в детские дома, выросших у одиноких матерей, шныряющих по вокзалам, помирающих от наркоты, зарезанных в пьяной драке. И нет выхода, как не было выхода у младшенького сына в начале фильма, когда он, боящийся высоты, должен был прыгнуть с вышки в воду, понукаемый своей стаей. "Иначе ты трус и козел!" Так он и сомлел там, голый, несчастный, пока мама не забрала.

Кстати, это важно - картина, при всей ее мистической красоте, соткана из реальных и вполне убедительных происшествий и по-хорошему аскетичных диалогов (сценарий Владимира Моисеенко и Александра Новотоцкого). Характеры выписаны, обстоятельства не превышают нормативы достоверности. Никакой зауми, никакого специального философствования, никаких шифров (то есть никакого ВГИКа). Есть длинные планы, но это нисколько не раздражает. Нарастающая тревога за героев и откровенный, обжигающий трагизм финала созданы обычными драматическими средствами, известными с древних греческих времен. Профессионально безукоризненная работа.

И нет у меня желания гадать, что-то будет с Андреем Звягинцевым дальше, как-то он сумеет/не сумеет одолеть им самим взятую высоту еще раз. Серьезное дело люди сделали, и на том спасибо. Да, это невеселое кино про невеселую землю и не лучшую на свете долю. Но для желающих вечного веселья и вечной молодости многое предусмотрено сегодня. Можно бездарно подражать бездарным певцам и считать себя сфабрикованной звездой. Можно до колик объедаться заграничными кинобургерами. Целые телеканалы отведены под веселость. Но это все - подражательное, заимствованное, пережеванное. А вот в некоторых фильмах последнего времени (и "Возвращение" тут - прекрасный пример) ощущается неподражательное, органическое биение национального духа, плодотворная тревога ума, беспокойство сердца - вкупе с умением все эти дивные, но отвлеченные вещи воплощать, отливать в гармоничную форму. И это биение национального духа приходит в наше кино, почти минуя официальные инстанции, не заглядывая в обносившиеся "творческие" союзы и мало интересуясь местными крылатыми статуэтками. Живому нужно живое, а не мертвое.

На острове сокровищ

В пятидесяти километрах от Москвы, в Белых Столбах, состоялся седьмой по счету фестиваль архивного кино: благодаря Госфильмофонду избранные зрители получили изысканное и сложное удовольствие

Минимальная временная дистанция, необходимая для того, чтобы практически любой фильм был интересен для знатока, составляет лет тридцать. "Время - честный человек" - гласит пословица, но время еще и повар-эстет для гурманов: чем больше знаешь, тем интересней смотреть антикварное кино. Не много надо ума, чтобы получить небольшой натужный кайф от какого-нибудь "Властелина колец", - но дабы испытать долгое и разнообразное визуальное счастье от комедии Михаила Шапиро "60 дней" 1940 года с Николаем Черкасовым в главной роли, требуются кое-какие извилины.

Помянуть Черкасова не его признанными свершениями, вроде Александра Невского, Ивана Грозного или Дон Кихота, а наглухо запрещенной и напрочь забытой картиной - типичный прием фестиваля в Белых Столбах: здесь в почете все особенное и специальное. История о том, как чокнутого профессора, ищущего лекарство от рака, отправили на военные сборы, а он неожиданно проявил стратегический талант, как раз из числа специальных. Николай Черкасов провел жизнь как у Христа за пазухой - играл главные роли у крупных режиссеров, получал все возможные премии, писал книги о своей работе над образами и даже в семейной жизни был, кажется, счастлив. Отвратительную картину абсолютного личного благополучия в эпоху великих социальных катастроф дополняет еще одно неприятное обстоятельство: под Черкасова не подкопаешься, он действительно был великим актером. Инопланетность, иноприродность Черкасова советской культуре в фильме "60 дней" тем не менее видна отчетливо. В одной сцене Черкасов-профессор переодевается в военную форму и предстает перед командиром - долговязый, очкастый, сутулый, нелепый, не выговаривающий букву "р" (что себе думал режиссер Шапиро, на что надеялся?), совершенно невозможный в Красной Армии. Командир смотрит с глубокой тоской. "Что-то не так? " - пугается профессор. "Все не так!!" - кричит командир. Вот и в Черкасове было "все не так" - однако волей судеб это обратилось к его благу. И глядишь "60 дней", этот осколок времени 40-го года, и тут уже не до режиссуры и не до сценария - вот ночной предвоенный Ленинград, профессор возвращается домой, всюду трудятся дворники, один отпирает ворота, на Черкасове чудный светлый костюмчик с широкими штанами…

Трехсотлетие Санкт-Петербурга фестиваль почтил особой программой: были показаны недавно созданные "Ленфильмом" картины памяти режиссеров Григория Козинцева и Семена Арановича. Эти ленты, сами по себе вполне добротные, сделаны, однако, в маловыносимой питерской манере долгого скорбного плача. Жизнь кончена, культура погибла, свеча догорела, скрипки рыдают, глаза ушедших крупным планом - и в них вечный укор живым. Между тем ничего сверхъестественного не произошло - и Козинцев, и Аранович прошли немалую по длительности и насыщенную событиями жизненную дистанцию. Козинцев крупнее и значительнее Арановича, но лучами света в темном царстве они не были оба. Их есть чем помянуть, но томительно рыдать о навсегда погибшей культуре, по-моему, ни к чему. Вспоминается из Довлатова: "Вот, говорит он, какое дело… Жил-жил человек и вдруг умер. - А вы бы чего хотели? - спрашиваю". Да и положение дел на "Ленфильме" хоть и далеко от идеального, но отнюдь не трагическое. Вот украинский режиссер Юрий Терещенко, чью неигровую ленту "Вечный крест" фестиваль посмотрел в горестном молчании, пожалуй, имеет основания для скорби по Студии Довженко, да и по всей советской украинской кинематографии вообще. В этом душераздирающем действии три новеллы, три героя - недвижно лежащий много лет режиссер Леонид Осыка (его не показывают, видим только самоотверженную супругу, затем вдову), актер Борислав Брондуков после двух инсультов (его, потерявшего речь, ведет на прогулку жена) и актер Константин Степанков (безработный, ждет жену Аду Роговцеву с гастрольных заработков, лепит вареники, грустно причитая). Тут не надо специально тужиться в элегической печали - происходящее говорит само за себя.

Самая жизнерадостная программа фестиваля архивного кино называлась "Вторая древнейшая профессия встречается с первой". Имелось в виду, что представители второй древнейшей (журналистика) ознакомятся с картинами, повествующими о первой древнейшей (проституция). Между русским социалистическим киновзглядом на предмет и французским-итальянским буржуазным лежит пропасть, давно вырытая русской литературой. Наша картина 1926 года (режиссер Олег Фрелих, текст Виктора Шкловского) называется коротко и ясно: "Убитая жизнью". На заснеженном бульваре уныло кантуются несчастные голодные женщины, ценой грядущих страшных язв готовые накормить бесчисленных, всегда больных детей. В буржуйских же фильмах царит полная безмятежность, не омраченная никакими понятиями ни о грехе, ни даже о некоторой опасности древнейшей профессии для здоровья. Да и о каком грехе может идти речь, если в фильме "Ла Вьячча" играет молодая Клаудиа Кардинале, а в картине "Девушка в витрине" - молодая Марина Влади (обе ленты 1960 года)? Как они хороши, злодейки! Думаю, что мужским представителям второй древнейшей захотелось в эти мгновения не рассуждать об эволюции образа первой древнейшей в искусстве кино, а срочно раздобыть машину времени.

Любопытны были и остальные программы фестиваля, посвященные киноавангарду, теме Сталинградской битвы и гражданской войны в Испании, великим столетиям и итальянскому неореализму. Думаю, что любую из этих программ можно было бы с небольшими комментариями показать по ТВ. Ценителей киноантиквариата на самом деле немало, и плотное сотрудничество с Госфильмофондом могло бы украсить, к примеру, канал "Культура". Но, как сообщил верный рыцарь Госфильмофонда Владимир Дмитриев, "Культура" не особенно спешит открыть свои эфирные объятия инициативам энтузиастов архивного кино. А зря. К примеру, я давно так не хохотала, как на картине Билли Уайлдера "Раз, два, три" (1961год), показанной на фестивале. Уайлдер, известный у нас комедией " В джазе только девушки" ("Некоторые любят погорячее"), сделал гомерически смешной, издевательский, умный фильм о послевоенном, уже разделенном надвое Берлине, где все идиоты - и американцы, и немцы, и русские, но притом идиоты, не лишенные обаяния, как того и требует жанр. По свойству личного критического темперамента, хотелось бы, чтобы мой хохот разделило возможно большее число соотечественников, истомленных пошлостями современной визуальности.

Главное впечатление от архивного кино было впечатлением глубокого и прекрасного визуального "отпуска", точно глаза побывали на каком-то кино-Кипре. Вряд ли моя усталость от агрессивного и навязчиво примитивного мира современного изображения так уж индивидуальна. Кажется, давно зреет и нарастает некий ментальный бунт против современной визуальности даже среди тех, кто ее делает и поддерживает. Наверняка нынешние продвинутые рекламо- и клиподелатели отдыхают на Джоне Форде и Борисе Барнете. Уверенно рекомендую всем измученным потребителям визуальной информации старое кино в качестве гарантированного отдыха, а фестивалю "Белые Столбы", как водится, желаю сто лет жизни и сто миллионов денег.

Кино про Веру

В своем новом фильме Станислав Говорухин воспел женскую кротость

Действие картины Станислава Говорухина "Благословите женщину" начинается в 1935 году и заканчивается в конце пятидесятых. Красивая голая девушка купается в море и поет, и для полного счастья не хватает только того, кто и появляется на скалах, - красавца военного, полюбившего героиню сразу на всю жизнь. Это в начале. Красивая, хорошо одетая вдова средних лет встречает средних лет красавца инженера, прибывшего сделать ей предложение. Это в конце. Таким образом, фильм движется от счастья к счастью - с некоторыми испытаниями в середине. Это нормальное движение правильного советского фильма, как и Станислав Говорухин - правильный советский режиссер массовых зрелищ. Обсуждать художественные достоинства его новой картины гораздо менее интересно, чем задуматься над его системой ценностей, над его нравственным идеалом, сполна выраженным в этой работе. Дело-то нешуточное - режиссер наконец создал идеальную женщину, и женщины реальные могут теперь взглянуть на экран и сообразить, чего же от нас хотят.

Героиня фильма Вера (Светлана Ходченкова) - высокая и стройная блондинка, с мягкими, ласковыми и несколько размытыми чертами лица - обладает всеми существующими на свете женскими добродетелями. Она тиха, кротка, смиренна, безгневна, терпелива, работяща, милосердна, она любит мужа, воспитывает чужих детей как своих, все время что-то скребет, моет, чистит, шьет, прекрасно готовит и, главное, в основном молчит. Правда, ее супруг, дослужившийся в течение фильма до полковника (Александр Балуев), тоже зря не разговаривает. "Где обед" да "собирайся, завтра уезжаем". Суровый такой парень, настоящий полковник, да и Балуев уже поднаторел в изображении исчезнувшей породы русских мужчин, так что образ выходит весьма убедительный. Семья военного, понятно, кочует по стране, и в 38-м году герой служит под началом у некоего Комдива - его играет сам Станислав Говорухин. В отличие от Комдива Никиты Михалкова, Комдив Говорухина прекрасно понимает, что происходит в России, а потому пускает себе пулю в лоб, не дожидаясь неизбежного ареста. В 41-м году герои едут на поезде в сторону Бреста, начинается бомбежка, и полковник принимает командование, приказывая жене пробираться к маме. Тут супруги расстаются на несколько лет - Вера служит медсестрой, полковник попадает в плен, потом в партизаны, потом возвращается живым, таким же суровым и молчаливым, но несколько надломленным. Потом они живут у Вериной мамы, и на месте старой хаты полковник выстраивает дивный дом с террасой. Потом полковник внезапно умирает, и фильм немножко как бы заканчивается из-за полного отсутствия драматической энергии. Но тут в ход действия вбрасывается новый персонаж - известная актриса Маргарита Кунина (Инна Чурикова). Она гостила в доме еще при полковнике, а после его смерти поселяется насовсем, потому что у нее астма. А Вера идет служить в гостиницу - и постепенно вырастает до директора. Значит, они живут в доме с террасой - мама Веры (Ирина Купченко, кстати), Вера и Маргарита. Потом к ним присоединяется дочь подруги Веры, потому что подруга, как можно догадаться, внезапно умерла.

Все эти женщины наполнены самыми превосходными, самыми отборными и благоухающими добродетелями. На них нет ни пятнышка, ни крапинки. Они никогда не ссорятся, да что там! Голоса даже не повышают. Это, кажется, не очень-то женщины, а нечто вроде херувимов и серафимов. Сладкая, мягкая кротость буквально затопляет экран, чему немало способствует умильная, совсем уж незатейливая музыка композитора Евгения Доги. Но, как вы понимаете, пастораль для кино не годится. Поэтому действие получает еще два толчка - умирает мама Веры (все очень опечалены), а в гостинице поселяется инженер (Александр Михайлов). Ну, мы же не вчера начали смотреть наше кино и знаем, к чему в фильме появляется Михайлов. Разумеется, к женскому счастью.

Итак, терпение, нежность и кротость вознаграждены судьбой. Ура. Браво. Гол!

В картину вложен большой труд, вызывающий уважение (взят изрядный исторический отрезок времени, требовавший определенной достоверности), и большая наивность, вызывающая иронию. Дело в том, что идеальная героиня Говорухина неподвижна, не имеет внятных душевных движений и по законам драмы годится разве для второго плана. Встретила - полюбила, полюбила - вышла замуж, вышла замуж - преданно служит мужу. Пошла работать - стала директором. Да, Вера приютила дочь подруги - но та сама приехала к ней. По своей воле героиня не существует. Ни конфликтов, ни поступков, ни поисков, ни происшествий, ничего. Ноль. Отсутствует лицо, индивидуальность, выбор, внутренняя жизнь. Милый тростник, колеблющийся под дуновениями судьбы. Ее выбирают, ею командуют - она покорно соглашается. Это, наверное, прелестно для семейной жизни, но скучно для героини фильма.

А потому пропадает главный источник достоинств Говорухина как режиссера - драматическое напряжение и блеск актерской игры. На этот раз, кроме Балуева, никто не отличился, да и материала не было. Но Говорухин пожертвовал всем ради спетой песни, ради воплощения женского идеала, ради своей "советской элегии". Он взглянул на московское метро глазами юной провинциалки тридцатых годов. Он развернул, в качестве Комдива, газету "Красная звезда". Он показал любимое и заветное - море, сильных мужчин, женские платья из крепдешина в белый горошек. Он ведь не хуже нас с вами знает, что нынче этих самых кротких Вер насилуют в пятнадцать лет (вспомним предыдущую картину режиссера "Ворошиловский стрелок"), поэтому вознаградил ретроженщину своей мечты, чем мог.

Кому-то может показаться, что это несносная старческая сентиментальность. Однако режиссер не кажется старцем. Он, как выражался Ф.П. Карамазов, "состоит на линии мужчины". И его призыв "благословите женщину" свидетельствует о некоторых сдвигах в отечественном мужском самосознании. До сих пор в строительстве нового общества они обходились без женщин. Теперь они вроде бы собираются их благословлять - но не всех скопом, а выборочно. Требуются кроткие, самоотверженные, терпеливые и работящие. Такие, которые на приказ "собирайся, едем" - собираются и едут. Если при этом они окажутся натуральными блондинками - очень хорошо.

Рекламный постер новой картины Станислава Говорухина весьма удачно разместился на улицах предвыборного Петрограда, где, как известно, на пост губернатора претендуют две соперницы. Какую именно собирается благословить режиссер, выяснилось без особого труда на премьере. В ответ на заверение благословленной персоны, что "мы сейчас увидим новую замечательную картину великого маэстро", маэстро уверил зрителя, что он "давно знает эту замечательную, чудесную, наивную, умную женщину".

Увертюра оказалась ничем не хуже оперы.

Воскрешение императора

На Московском кинофестивале состоялась премьера замечательной картины Виталия Мельникова "Бедный, бедный Павел", посвященной трагической фигуре императора Павла I

И фильм, этот строгий, чистый, блистательный кристалл, выращен Мельниковым - семидесятипятилетним классиком "человеческого кино" "Ленфильма", тем, кто так сочувствовал простым милым людям в "Начальнике Чукотки", "Здравствуй и прощай", "Выйти замуж за капитана" и во многих других скромных и приятных лентах? Это достойно всяческого удивления. Конечно, Мельников не первый раз обращается к русской истории - он снял "Царскую охоту" и "Царевича Алексея", но такой силы нравственного чувства, такой собранности и гармоничного склада всех компонентов своего художественного высказывания он еще не достигал. Очевидно, кто-то из невидимых друзей помогал фильму воплотиться, кто-то очень хотел, чтобы судьба императора Павла предстала очам зрителя - во всяком случае, в процессе съемок были неоднократно замечены случаи явного везения, "фарта", иррациональной удачи. И вот теперь - если прокатчики как враги русского кинематографа не загубят картину - россияне имеют возможность увидеть и прочесть горькую страницу своей истории. Прямо скажем, таких страниц в русском императорском романе имеется в изобилии, и все-таки повесть о кратком правлении злосчастного правнука Петра - одна из самых пронзительно-печальных, сильно задевающих душу.

Сценарий фильма, исключительно четкий и внятный, написан самим Мельниковым по мотивам произведений Дмитрия Мережковского. Он начинается с известия о кончине "матушки-государыни" Екатерины, которое приносит гонец в захудалую Гатчину. Павел вылезает из-за двери, бледный, всклокоченный, в затрапезном халате, похожий на персонажей из жанровых картинок Федотова. Вот и кончилась жизнь, и началось житие. Сейчас молния Провидения ударит в эту тщедушную фигурку, и вся огромная, невероятная, прекрасная, ужасная Российская империя свалится на эту бедную голову…

Павла Петровича сотрясают вихри сверхъестественной мощи. "Настали времена правления мужеского, рыцарского!" Мечтатель, идеалист, безумец, игравший в строителя из бумаги не годы, а десятилетия, не знающий и не понимающий страны, доставшейся ему в управление, Павел опасен и жуток, как всякий невменяемый правитель, и обаятелен, как всякий юный дух, стремящийся преобразить к лучшему подвластную ему действительность.

Этой ролью Виктор Сухоруков переломил свою судьбу. Он уже не "брат из "Брата". Он теперь - большой русский актер, наследник славных традиций, надежда и слава нашего кино. Чем-то - может, запредельной энергетикой, остротой реакций, самозабвенностью перевоплощения, резким трагикомизмом - он напомнил мне Ролана Быкова в его лучшие годы. Во всяком случае, Сухоруков в этой картине решает далеко не арифметические задачи. Этот дикий русский сплав ума и безумия, решительности и самодурства, доверия людям и полного их непонимания, уродства и величия, нежности и гневливости мог воплотить только настоящий артист, познающий и своего персонажа и себя самого в неподдельном творческом процессе. Впрочем, хорош и весь актерский ансамбль "Бедного, бедного Павла", на вершине которого царят две исключительно выразительные фигуры. Павел-Сухоруков и его злейший враг и убийца граф Пален. Олег Янковский.

Сколько уже лет не перестаем мы удивляться Олегу Янковскому, и, казалось бы, это должно когда-нибудь закончиться. Ан нет. Удивил и на этот раз, сыграв такие бездны, что и не припомню, когда последний раз я туда заглядывала.

Темна, ох темна душа этого человека (человека ли?). Эти странные, малоподвижные, непроницаемые глаза мы встретим в первый раз на плацу, где бедный Павел энтузиастически марширует, лично указывая солдатам, как держать штандарт. Пален в толпе придворных, всматривается в новоприобретенного императора, взвешивает его на неведомых весах. Император найден довольно легким. Не так уж сложно этому древнему духу, врагу человечества, оплести наивного безумца хитрыми сетями. Спокойно, осторожно и умно одурачит он и отца и сына, милого, доброго, славного Александра (Алексей Барабаш). И слегка покачиваясь в карете, везущей его после совершенного убийства навстречу Девятнадцатому веку, Пален, без всякого выражения лица скажет вознице: "А потом будет двадцатый век". "А потом?" - спросит возница. "Поживем - увидим", - отвечает древний дух, угрюмо шествующий из века в век творить то, чему он предназначен, то есть - злодеяния.

Вокруг этих скульптурных фигур, заключающих в себе почти что римское величие, лежит миражный Рим в снегу - Российская империя. Декорация не для жизни. Сырые дворцы, в которых дрожат и цари, и слуги (трогательная сцена: Пален приходит к Александру, а у того всюду навалены большие хлеба - "Батюшка приказал, говорит, хлеб сырость вытягивает"). Пустые пространства, которые упрямо одолевают императорские гонцы. Дикий, нищий народ, однако, неутомимо пишущий доносы. Лихорадочное строительство Нового замка. Подлая придворная чернь, готовая на любую мерзость. Только мелькнет, как мимолетное видение, прекрасное личико девочки Лопухиной (Юлия Маврина), что приласкала бедную голову императора просто так, из нежности и жалости…

Зловещий карнавал в недостроенном замке. Чей-то веселый голос, обращенный к Павлу и раздающийся после того, как умер отравленный тут же, на танцах, адмирал Дерибас: " И тебя убьют". И вот - убийство.

Знаете, это надо видеть. Эту толпу мерзких пьяных тварей, идущих с факелами через парк, распаленных гадким жаром, подбадривающих друг друга нарочитыми сальностями, и неожиданно прекрасное лицо Императора, осененного, как Божьей милостью, последним спокойствием. Такое даруется святым, героям, страдальцам. "Что ж, господа, как вы меня убивать будете? Ведь я - помазанник Божий". Самые разные чувства вызывал этот Павел на протяжении фильма, бывал и смешон, и жалок, и противен, и забавен, и обаятелен, и страшен, а в конце сделался прост, велик и прекрасен. Исполнился неведомый замысел, и сын "пьяницы и блудницы" (так говорит о нем английский доктор) превратился в одного из самых злосчастных героев русской истории.

Любая империя стоит на крови. Еще можно как-то понять или оправдать империю, стоящую на крови своих врагов. Но кровь царей? Но убийство беззащитного человека? Как неумолимо преступление в Михайловском замке приведет Россию к подвалам Ипатьевского дома, а затем и в Гулаг, во тьму полной и окончательной (или все таки нет, нет, не окончательной, Господи?) богооставленности. Об этом по сути и говорит кристаллически честный и чистый фильм Виталия Мельникова, вернувший, кстати, на место историческую справедливость - что ни выдумывай, как зрителям зубы ни заговаривай, но, по крайней мере, двести лет российская история совершалась в Санкт-Петербурге.

Замечу еще, что картина прекрасно снята Сергеем Астаховым, а работа художника Александра Загоскина и художницы по костюмам Ларисы Конниковой заслуживает всяческих похвал, удивлений и наград. Фильм о бедном Павле выглядит отнюдь не бедно - как всегда, ленфильмовская голь на выдумки хитра, да и в Питере кое-что сохранилось по части императорского прошлого, кремлевские звезды гасить не надо, чтобы снять царский парад (это я на "Сибирского цирюльника" намекаю), так что оказалось - можно сделать приличную историческую картину, не разоряя бюджет страны, вот оно как

Нехорошее дело

Как "Свадьба Кречинского" стала "Джокером"

Ко мне обратился известный композитор Александр Колкер (в шутку он называет себя "личный шофер Марии Пахоменко"). Я давно знаю и уважаю его творчество, особенно эффектную музыкальную трилогию по мотивам пьес Сухово-Кобылина - "Свадьба Кречинского", "Дело", "Смерть Тарелкина". Думать, будто отечественные мюзиклы появились в театре сей момент, - это полная потеря культурной памяти. Скажем, на сцене Ленинградского театра музыкальной комедии в 70-х годах шли прекрасные работы, где играли и пели гораздо лучше, чем сегодня. Самая известная работа театра, которым руководил тогда Владимир Воробьев, - мюзикл "Свадьба Кречинского" с музыкой Колкера на либретто Кима Рыжова - позже превратилась в телефильм и отлично известна многим зрителям.

А недавно по Первому каналу прошла премьера телефильма "Джокеръ", тоже по пьесе "Свадьба Кречинского", тоже с музыкой, но другой - и поставил это Михаил Козаков.

Привожу отрывок из письма Александра Колкера, которое он направил (отчего-то) Владимиру Познеру: " Наш мюзикл поставлен более чем в пятидесяти отечественных и зарубежных театрах… История знает много примеров, когда на один классический сюжет создавалось несколько киноверсий. Но в этих случаях авторы искали свое, отличное от других, оригинальное решение. Здесь же - откровенный плагиат. Козаков взял из нашего мюзикла все, начиная от конструкции (архитектоники) сочинения и кончая музыкальной драматургией. Целые страницы либретто Рыжова перенесены в фильм Козакова. Здесь и наш музыкальный лейтмотив "игра, идет игра", и романс Лидочки Муромской, и письмо Кречинского, и разухабистые куплеты Расплюева. Украдены большинство мизансцен Воробьева - от пасторальной сцены деревенской идиллии до вальса перед венчанием. Всего этого нет в пьесе Сухово-Кобылина. Все это взято из нашего мюзикла. Что же делать в этом случае? Идти в суд? Но беда в том, что Владимир Егорович Воробьев был три года назад зверски убит бандитами у дверей своего дома, а Ким Иванович Рыжов умер четыре года назад. Они уже не могут защитить свои авторские права…"

Я пересмотрела давний телефильм, а потом - этого самого "Джокера". Такого уж явного, подсудного плагиата, который было бы легко доказать, там нет. Но вот структурные заимствования, сильные влияния, сходство образных решений очевидны. Казалось бы, что стоило просто поблагодарить ленинградцев, создавших мюзикл первыми, причем двоих из них - посмертно? Что стоило указать в титрах на источник своего вдохновения? Кстати, все эти заимствования нисколько "Джокеру" не помогли. Музыка отвратительная, предел бесцветности, играют из рук вон плохо, а Кречинский в исполнении Михаила Ефремова - совсем уж какой-то истаскавшийся, сальный прохвост. Никакого сравнения с той "Свадьбой Кречинского", может, и наивной, и старомодной нынче, но такой яркой, зажигательной, талантливой! Сочувствую Колкеру и не могу одобрить Козакова. Куда же годится культура без памяти, без преемственности, без уважения к "предыдущим другим"? Получается, как однажды сказал великий Лесков, "будто весь наш род вчера наседка под крапивой вывела".

Идиот приходит в каждый дом

"Идиот" оказался проверкой состояния актерского и режиссерского искусства

По каким законам прикажете судить телефильм "Идиот" режиссера Владимира Бортко? По тем, какие признавал над собой сам Ф.М. Достоевский, - по законам истины, художественности, гармонии, высочайшего умственного и нравственного напряжения? Такого суда фильм не выдержит. Именно того, что понимают миллионы зачарованных читателей под словом "Достоевский", в картине нет. Огромный больной дух, пронзивший сверхъестественной силой познания всю христианскую историю, сотворил миры, где все реальное вещество жизни, известное писателю, плавилось и отливалось в образы уже нездешней величины и яркости. Достоевский чрезмерен и несоизмерим - ни с кем в литературе. Режиссера же посетила опрометчивая идея, что персонажи "Идиота" - это обычные люди с обычными земными хлопотами насчет любви и пропитания. Но даже если сам автор аттестует своего героя как обыкновенного человека, это не так.

За первым планом действия и предъявления себя у каждого персонажа Достоевского идет другая, сокровенная жизнь, в которую вмешался сам автор, отдав героям свои философские безумства, свою ни с чем не сравнимую иронию или экстатические пророчества. Зачем, к примеру, так фантастически талантливо врет генерал Иволгин? Ведь не потому, что сильно опустился и просто скрывает свои грешки и страстишки под дымовой завесой. Там целая гремучая смесь отношений Достоевского к фантому русского химерического патриотизма, к Европе, к Наполеону и прочим сущностным вещам.

Может быть, судить картину по законам обычного сериала, где главное - занимательность и мораль? Тогда получилось вполне съедобное для кого-то визуальное блюдо. "Ленфильм" выдал остатки своей постановочной культуры, еще пригодные к производству массового продукта. Грамотная рекламная кампания расположила простого зрителя к усердному просмотру. Да он и так не возражал. Дай, думает, посмотрю, что там, в "Идиоте" этом понаписано - все равно ведь ни в жизнь не прочесть эдакий кирпич. Полагаю, совсем уж простой зритель был доволен - Достоевский, лишенный философии и сведенный к интриге, оказался в качестве сценариста не хуже Эжена Щедрина. То есть гораздо лучше, если иметь в виду разработку характеров. Все-таки персонажей вроде Лебедева или генерала Иволгина никакие современные писатели придумать не в силах - их и сыграли актеры из первой десятки, Владимир Ильин и Алексей Петренко, наилучшим, если учесть обстоятельства картины, образом. Но вообще-то "Идиот" оказался крупной проверкой современного состояния актерского и режиссерского искусства. Я бы охарактеризовала это состояние простым русским восклицанием "Караул!".

Сами лица, подобранные в картину, внешне довольно эффектны и выразительны - но какой-то элементарной, поверхностной выразительностью. Фотографиями актеров, занятых в сериале, можно заменить иллюстрации Ильи Глазунова к Достоевскому - глаза такие большие-большие, все так прорисовано-очерчено, живописно-живописно, аж дышать нечем. Никаких актерских открытий сериал не сделал - были взяты самые известные, самые примелькавшиеся, самые "замыленные", причем даже на совсем маленькие роли. (За исключением Ипполита - его, знаменитого бунтаря против природы, о котором тома написаны, сыграл изумительно бесцветно Евгений Семенов, молодой неизвестный мне актер, который не знает даже, что такое чахоточный кашель.)

Кое-какие статические планы у Владимира Машкова (Рогожин) и Евгения Миронова (Мышкин), особенно в начале картины, можно признать удачными - опять-таки с живописной точки зрения. Но в целом сыграли только поверхность, только первый пласт внешнего действия, только мелкие очевидные движения - ни глубины, ни объема, ни живой оригинальной мысли в образах нет. Актеры наши разучились общаться, разучились создавать ансамбль, каждый играет исключительно на камеру, славой делиться никто не хочет. Получилась обычная сериальная игра лицом: "здесь я удивился, здесь опечалился, здесь задумался, здесь рассмеялся", а что за всем этим стоит, что движет героем, что скрывается (у Достоевского всегда что-то скрывается), неизвестно. Достоевский, прочитанный и раскрашенный таким образом, стал каким-то странным писателем, рассказавшим миру запутанную и довольно бессмысленную историю - непонятно, отчего мир так взволновался.

По фильму Бортко, вышло следующее. Довольно милый внешне молодой человек, одаренный приятной способностью всегда угождать собеседнику, легкий на язык, торопливый в чувствах, болтливый и плутоватый, приезжает в некий город (не особо чувствуется, что это Петербург) и делает большие успехи в обществе. Он говорит, что болен, но ничего такого не заметно. Утверждает, что пронзен любовью то к одной женщине, то к другой, но поверить в это нет никакой возможности. Он вмешивается в гущу человеческих отношений и всем вредит, все путает, всех стравливает, при этом вроде бы страдая и отчаиваясь, что так неладно выходит. Время от времени он вещает что-то высокопарное и бессмысленное. Стесняясь напрямую объяснить женщинам, что он не может иметь с ними дело, развивает с ними какие-то сложные фантомные отношения и доводит всех до беды. Князь Мышкин в исполнении Евгения Миронова - на самом деле идиот, то есть личность, абсолютно не понимающая смысл и последствия своих действий. Но отчего тогда люди им так пленились? Когда зрители смотрели на Юрия Яковлева в "Идиоте" Пырьева или Иннокентия Смоктуновского в "Идиоте" Товстоногова, подобного вопроса не возникало. Так или иначе в этих актерах сверкала необычная, притягательная красота - у Яковлева душевная, у Смоктуновского духовная. За этот дивный лучик небесной гармонии в самом деле можно было многое отдать. А Мышкин Миронова кажется просто обманщиком, изображающим в угоду дамам и господам бескорыстного, честного юношу, но не по задуманному плану, а по вдохновению, от слабости, чтобы заслужить одобрение и симпатию. Он, видимо, вырос в тепличных условиях и жаждет от людей психологического комфорта. "Полюбите меня - я хороший" - написано на его мягком, неопределенном, подвижном лице с напряженно округленными глазами, точно высматривающими, кому бы еще понравиться, кого бы еще засыпать любезностями, зачаровать и надуть.

Впрочем, тех дам, что действуют в картине, обмануть нетрудно. И Лидия Вележева (Настасья Филипповна), и Ольга Будина (Аглая) выступают в качестве декоративных элементов. Вележева хороша собой, но где же великое страдание Настасьи Филипповны, о котором толкуют в романе? И разве страстность выражается в крике? Вообще, к сожалению, наши молодые актрисы, за редким исключением, могут убедительно сыграть разве что в экранизации повести Куприна "Яма". Сцена встречи Настасьи Филипповны с Аглаей, которую обычно называют "встречей двух королев", в картине выглядит как перебранка двух горничных из-за юродивого, который им сдуру глянулся.

О, если актеры - зеркало своего времени, плохи наши дела. Где ж она, великая русская актерская психологическая школа? Разве что Инна Чурикова… ну, конечно, Инна Чурикова, она сорок лет как Чурикова, а еще-то кто-нибудь собирается всерьез работать актером или все будем интервью раздавать, у кого мы одеваемся и что любим кушать на завтрак? Последняя, десятая серия, с великим трагическим финалом, была уже, на мой вкус, чистым позором. Ничего даже не придумано - ни режиссером, ни актерами, чтобы передать эту нечеловеческую беседу земного и небесного мужа над убитой красотой…

Да, встретилась наша пошлая, истасканная, опустившаяся и бесконечно играющая "на понижение" культура с Достоевским - и что выяснилось? А выяснилось, что ему-то уже ничем не повредишь, а нас, видимо, уже ничем не спасешь.

"…Как ужасны орлиные жизни…"

Наконец-то нарыв прорвался, и долгожданная кинематографистами церемония вручения национальной премии "Золотой орел" состоялась.

О вручении премии, слава Богу, можно забыть, поскольку помянуть эту церемонию решительно нечем: редкостная скучища. Наверное, я уже умерла и за грехи сослана на какой-то остров мертвых - подумала я на исходе второго часа телевизионной трансляции "Золотого орла". Бал на этом острове мертвых правила леди в пяти платьях от худшего модельера всех времен и народов. Дико хохоча макабрическим смехом, не оставлявшим мимических морщин на лицевой маске, явно посрамляя в своих мечтах провинциальную певичку Марлен Дитрих, леди заявила между тем, что никаких игровых картин, которые она представляет, она не видела. Вопрос о том, видит ли и понимает ли наша леди вообще что-нибудь, остался для многих зрителей дискуссионным.

Искомого орла - золоченую статуэтку - показали крупным планом. Морда у орла злобная. С другой стороны, вы видели приветливо улыбающихся орлов? "О, Морелла, усни, как ужасны орлиные жизни…" - эта строчка Бориса Поплавского когда-то пришлась по вкусу Набокову. Бессмысленно, а вот звучит, писал он. Орлиные жизни, надо думать, действительно ужасны, но не так ужасны, как жизни тех, кто тратит свое драгоценное время, дар богов, так, как его потратили организаторы церемонии вручения "Золотого орла". Все церемонии вручения отечественных премий, как правило, напоминают юбилей пожарной команды города Н. Скажем, на "Нике" полновластно царят пошлость и безвкусица - дамы противные, но жизнерадостные. "Орел" же был выдержан в строго похоронных, скорбных и сентиментальных интонациях. Все говорили, как бы изнемогая под бременем величия совершающегося. Между тем в чем же было это величие?

Академики национальной академии кинематографических искусств и наук утверждают, что всем членам Союза кинематографистов были разосланы некие опросные листы для формирования предварительного корпуса номинантов. Это фальсификация. Я, например, никаких листов не получала, и большинство моих знакомых в Питере - тоже. Кто-то удачно сэкономил на почтовых расходах - о чем я ставлю академию в известность. Но в общем непонятно, для чего была вся эта петрушка с рассылкой придумана - из тех немногочисленных художественных фильмов, что были сняты в прошлом году, выбрать наиболее приличные не составляет труда. Конкуренция невелика - разве что среди отечественных сериалов. Но и тут академики умудрились сесть в лужу, не выдвинув ни в одной номинации картину "Любовник" Валерия Тодоровского. Лучшую мужскую роль в прошлом году сыграл именно что Олег Янковский, при всей моей любви к дивной органике славного Бычкова (он получил "Орла" за "Кукушку"). Еще один ляпсус произошел тогда, когда Владиславу Галкину, исполнившему главную роль в сериале "Дальнобойщики", дали приз за лучшую мужскую роль второго плана. Это что, мифические две тысячи кинематографистов выдвинули Галкина за "Дальнобойщиков"? Так их тогда надо не то лечить, не то учить, объясняя, что такое первый план в телесериале и что такое второй план в игровом кино, а не мнения их спрашивать. Но, зная московские нравы, я примерно представляю себе, почему и на каких этапах многотрудного голосования появился Галкин (неплохой актер ограниченного диапазона) в этой номинации. Вообще-то с актерами происходят печальные, весьма драматические процессы. Плохие картины, плохие роли, мало требовательности со стороны режиссера и мало знаний о своей профессии. На самом деле призов давать не за что. Ольга Волкова ("Орел" за лучшую женскую роль второго плана в картине Сергея Овчарова "Сказ про Федота-стрельца") - прекрасная характерная актриса. Но в "Стрельце", похожем по стилистике на утренник первого января в ТЮЗе города Н., ее и не видно толком, и не слышно. В свою бытность актрисой-травести, Волкова отмачивала шуточки похлеще, чем в этом старательном капустнике. "Женская роль второго плана" - это формат, в котором проработала всю жизнь, например, Фаина Раневская. Хоть кто-нибудь сейчас стремится к такому? В который раз замечаю, что у нас призы дают, как правило, не за конкретную работу, а потому что "человек хороший". А хороших людей много, потому и премии, и призы множатся одновременно с понижением и качества работы в зрелищных искусствах, и критериев требовательности к ним.

Бессмысленно и небрежно были отобраны фрагменты номинированных картин. Я уже не говорю о ляпсусах - Владимир Дашкевич номинировался за фильм "Письма к Эльзе", а прозвучала музыка из "Остановки по требованию" - но все-таки если речь идет об актерских работах, надо выбрать моменты, показывающие актера в выигрышном свете, если о костюмах - продемонстрировать костюмы и т.д. Нет, нарвали кусков абы как. Опять, что ли, как с почтовыми расходами, имеем случай экономии? Явно сэкономили и на художественной части. Кроме Юрия Башмета, который, надо полагать, в этот день прикоснулся к своему альту бескорыстно, из любви к брандмейстеру пожарной команды города Н., и группы "Любэ", почему-то осыпанной высшей милостью (что у нас, фонограммщиков мало, что ли?), других работников смежных специальностей не наблюдалось. Я было вздрогнула, завидев Лайму Вайкуле. Точно в насмешку, певица, страдающая многочисленными дефектами речи, явилась назвать победителя в номинации "лучший звук". Но спеть, то есть, простите, раскрыть рот, изображая пение, Вайкуле не дали, и мы так и остались в неведении, вышла ли она на этот раз на Пиккадилли.

Накладок и огрехов на самом деле было немного. Ведущие что-то уныло бормотали, но бормотали грамотно. Ближе к концу церемонии прибыл Олег Меньшиков, хмурый и недовольный. Выражение лица на подобных церемониях у Меньшикова всегда одно - почему я, такой прекрасный, должен во всем этом участвовать? Скажу от имени русских зрительниц (которые три года страдают оттого, что любимого актера не снимают в кино, что является эстетическим преступлением) - не понимаем мы, Олег, почему вы, такой прекрасный, должны во всем этом участвовать. На "Орле" его объявили народным артистом России, что по сути правда, но формально - нет. Поскольку Меньшиков не работает в стационарном театре и, возможно, не является членом гильдии киноактеров, его, трижды лауреата Госпремии, некому выдвинуть на звание. Ну, ребята, если у вас там в Москве некому, давайте я выдвину? Потому что лет через тридцать у Меньшикова могут быть проблемы насчет пенсии или там… сами понимаете чего.

Операторского "Орла" (он достался отличному работнику Юрию Невскому за труды в посредственной картине "Звезда") доверили вручить Джине Лоллобриджиде - пикантное решение. Актриса, незнакомая с кириллицей, растерялась и не могла прочесть написанное. Подбежал Меньшиков (хорошее у него все-таки воспитание), подсказал. Ох ты Боже мой. Эти бедные пожилые актрисы, нарядные, как новогодние елки, совершенно потерянные, отважные, беспомощные, уродливые и все равно прекрасные, - нельзя ли все-таки их оставить в покое, слезы ведь капают.

То, что в основных номинациях победила здоровая "Кукушка" мизантропа-пацифиста Александра Рогожкина, режиссера с удивительным чутьем на актеров и темы, нормально. Но встает вопрос, прозвучавший уже после церемонии, в шоу Дмитрия Диброва, - если лучший отечественный фильм 2002 года называется "Кукушка", какого орла вы отправили на "Оскара" от России картину "Дом дураков" Кончаловского? На это президент академии Владимир Наумов и рядовой сотрудник академии Никита М. ответили, что "Кукушка" американским академикам была бы непонятна, а "Дом дураков" - напротив, понятен. Так вы что на "Оскара" выдвигаете, товарищи, - самую хорошую картину или самую понятную? И не миражом ли являются ваши представления о том, что поймут и чего не поймут американцы? Видимо, на эти вопросы кинематографические науки (что бы это значило, кстати?) еще не дали ответов. А главной кинематографической наукой и искусством одновременно является, конечно, демагогия. Сотрудник академии Никита М. уже начинает ею овладевать, но до совершенства очень далеко.

Как телевизионное зрелище "Золотой орел" - апофеоз уныния. "Ни даже глупости смешной в тебе не встретишь, свет пустой!" (А.С. Пушкин). Одни и те же слова, одни и те же реакции, безумно надоевшие конверты, о содержании которых на нашей деревне всем и всегда известно - смотреть не на что и не на кого. Дай Бог здоровья всем трудящимся кинематографистам, в том числе и тем, что получили "Золотого орла", - они в общем не лучше и не хуже других номинантов. Но вот прошла эта шумная суббота, и настало утро понедельника (так мило воспетое недавно Отаром Иоселиани в фильме "В понедельник утром"). Надеюсь, хоть кто-то из нашей маленькой кинодеревни задумался - как жить не по лжи, о чем снимать кино в люмпенизированной стране, где от Калининграда до Владивостока победоносно звучит песня "Мурка, ты мой муреночек", и стоит ли навязывать зрителю и читателю свои бесконечные и смертельно скучные разборки насчет того, чья шуба толще. "О, Морелла, усни, как ужасны орлиные жизни…"

Просто люди

В петербургском Малом драматическом театре - театре Европы состоялась премьера спектакля "Дядя Ваня". Никаких новаций, никаких сенсаций: на сцене просто люди, просто жизнь, то есть нечто для современного театра редкое

Льву Додину, режиссеру спектакля "Дядя Ваня", уже давненько ничего не надо доказывать, суетиться, изобретать надуманные решения, и процесс постановки пьесы для него, видимо, равен процессу постижения жизни. Впав "как в ересь, в неслыханную простоту", Додин отстранил все, что в театре существует помимо актеров, и дошел до предельного аскетизма - нет даже таких невинных возбудителей эмоций, как игра света или музыка. Наигрывает на гитаре приживал Телегин (Александр Завьялов) да в подпитии шикарным шаляпинским баском напевает доктор Астров (Петр Семак) - так это у автора предусмотрено в партитуре. Чехов для Додина - источник жизни, а не танцплощадка для самовыражения, и все, что Додин хотел бы поведать зрителю, происходит между автором и актерами, с Божьей и режиссерской помощью.

"Дядя Ваня" Антона Павловича Чехова - пьеса-удачница, ее всегда ставили с успехом (только на моей памяти - Товстоногов, Някрошюс и Кончаловский в кино). Она необычайно искусно и красиво построена: у каждого из пяти основных героев есть и сольные арии, и дуэты, и голос в общем хоре, а четыре действия - как четыре части симфонии. Жизнь людей, со всеми страстями и страданиями, в композициях Чехова ощущается как музыка - и Додин, воплощая эту музыку, довел своих актеров до особого состояния. Они все - живые, теплые, понятные, с ясными характерами и узнаваемой психологией, нет никаких сомнений: вот это - действительно приехавший в усадьбу отставной профессор Серебряков, человек в футляре, а это - его прелестная скучающая жена Елена, а это - несчастный влюбленный в нее дядя Ваня, проворонивший свою жизнь, и так далее. Но герои отчищены от натуралистических подробностей, от ненужных мелочей, от слишком жирной, самодостаточной "игры", и они играют, как это делают в хорошую минуту музыканты-виртуозы, - легко и прозрачно.

Одну метафору Додин все-таки "разрешил" художнику Давиду Боровскому, одевшему сцену в темное дерево, - над героями нависает железный каркас с тремя грузными стогами сена, точно образ унылой трудовой жизни, которую они на время забыли. В финале стога опустятся на планшет, как неминучая судьба, - чеховским людям надо работать, надо забыть о личном счастье, хотя оно было "так возможно, так близко" - по крайней мере для двоих.

Нельзя сказать, как это иногда любят критики, что, дескать, спектакль хоть и верен Чехову, но он "о нас", то бишь о современной интеллигенции. Нет, увы, это не мы. Это наши близкие родственники - более изящные, более благородные, более совестливые. Мне давно не встречался интеллигентный человек, которому было бы стыдно за себя, за свою жизнь, - а в мире Чехова такие страдальцы бродят толпами. Герои "Дяди Вани" в Малом драматическом, без всяких скидок, отличные люди. Кроме, конечно, профессора Серебрякова. В исполнении Игоря Иванова профессор похож на старого филина, с испугом и подозрением глядящего на чуждую ему человеческую компанию. На самом деле профессор - самое несчастное существо в спектакле, он действительно болен, беспросветно одинок, а жить по-человечески он не умеет, отгородившись позой мнимого величия, не может даже чашку чая выпить в дружеском кругу, даже пожаловаться толком на свои страдания, излить душу. Кажется, будто его постоянно терзает не только физическая, но и душевная боль, которую он задавил величественным фасадом своей невозмутимости, искусственного спокойствия. Во втором действии он приносит сам себе поднос с невероятным количеством скляночек и пузырьков с лекарствами - только и осталось бедолаге, что настаивать на своей болезни, вымаливая кроху сочувствия. Профессор лишен единственной радости - с аппетитом поговорить о себе, чем пользуются все, кроме него. Он же заключен в одиночную камеру своего "я", откуда выхода нет.

Дядя Ваня (Сергей Курышев) и Соня (Елена Калинина) на удивление в этой сценической композиции Додина никак не приподняты, не поэтизированы, не идеализированы. Это хорошие, честные люди с ясными глазами, работники, служители - но нет в них аромата, цветения, дара. Дядя Ваня действительно бывает зануден и нелеп, Соня грубовата и прямолинейна, и, при всем сочувствии их несчастьям, понимаешь, что для людей подобного склада никакого счастья и не предусмотрено даже там, на небесах, о чем горько и глухо, точно сама себя уговаривая, твердит в финале Соня. "Мы отдохнем! Мы увидим небо в алмазах…" Да, отдохнут - а потом их опять запрягут в какую-нибудь уже небесную работу. Так они созданы - как что-то надежное, правильное, но вспомогательное. Люди в помощь. Второстепенные люди. Оттого так досадно смотреть на бунт дяди Вани, вдруг решившего сыграть главную роль, полюбить, убить, рассыпаться в монологах - когда ему ничего такого не положено. И Соня напрасно распускает (в третьем действии) свои пышные, скрытые до поры волосы - она вполне хороша собой, но беспола. Рабочая пчела, и это фатально, этого - не переменить.

И вот среди этих чудаковатых, бедных, разнообразно несчастливых людей появляются двое. Настоящий мужчина и настоящая женщина. Такие, какими их сотворил Бог "по своему образу и подобию". Прекрасные, талантливые, притягательные, созданные друг для друга. Честно говоря, лучшего чеховского любовного дуэта, чем Ксения Раппопорт (Елена) и Петр Семак (Астров), я пока не видела. Провинциальный доктор с фатовскими усами, этот Астров бывает и резковат, и неуклюж в душевных движениях, что только оттеняет его силу и обаяние. Он и выпивает красиво, и поет отменно, и ругает себя выразительно, и любит широко и страстно - только, по стыдливости душевной и беспощадной привычке к рефлексии, красивых любовных слов не говорит и сердится на свою избранницу, что та вызвала в нем столь громадное волнение. А нежная, застенчивая красавица с тяжелыми веками и легкими руками (действительно верится, что она талантливая музыкантша - с таким чувством она играет на столе, как на воображаемом рояле) недаром испугана надвигающейся страстью - эти люди созданы не для пошлого флирта на лоне природы. Они сами природа. Они зажигают друг друга. Артисты на редкость заразительно играют нарастающее чувственное томление, скованное приличиями и условностями, порывы, страхи, волнения и краткое ослепительное счастье соединения. Удивительное дело - просто не припомню спектакля, где так зримо, так очевидно представлено мужское и женское начало в человеке как талант, как Божий дар, как залог и возможность счастья. Я назубок знаю пьесу, и тем не менее было жалко до слез, что этих чудесных, цветущих людей насильно оторвали друг от друга какие-то Вани, Сони и унылые профессора. Когда они жадно и отчаянно целуются в финале, все население пьесы высыпает на сцену, чтобы помешать несостоявшимся любовникам.

Конечно, они и сами виноваты - испугались, не сумели воплотить свою любовь. Но есть еще и давление среды - это у Додина получилось весьма наглядно, - давление близких, поселяющих чувство вины, давление стыда и обязательств. В который раз не вышла любовь - и сразу потускнела жизнь, и опять надо писать счета, пить водку, ругать погоду и ближних. Потускнел и доктор Астров, погас в нем чудный огонек. Но ведь были "и жизнь, и слезы, и любовь" - прозвучало и смолкло, как все на этом свете.

Одного обстоятельства я не понимаю - отчего это малый драматический театр, когда это большой драматический театр. Огромной ошибкой было не позвать в свое время Льва Додина принимать наследство Георгия Товстоногова. Ничего страшного, сделали бы какую-нибудь объединенную дирекцию Большого и Малого драматических театров. Зато классическое, ясное искусство русского психологического театра получило бы больше простора. Льву Додину это, разумеется, безразлично - он и так добился, что магистраль театра проходит через Малый драматический, - это я так, по-зрительски, по-обывательски, как дядя Ваня у Чехова, бесполезно сетую. Дескать, а какая могла быть жизнь, какая жизнь!

Записки жены академика

Свершилась шестнадцатая по счету церемония вручения кинопремии "Ника". Никаких сюрпризов нет, но есть вопрос: зачем нужны две премии?

Раскол кинематографической общественности на "золотых орлов" и "никанианцев" (у каждого стана - свои Академии, свои церемонии и статуэтки и, разумеется, свои вожди) коснулся меня лично. Мой драгоценный котик - академик-никанианец. Мы с котиком решили, что эти надменные "орлы" так нерасторопны и так бестолковы, что совершенно не могут оценить наш с котиком вклад в искусство. Хотя вообще-то я не понимаю, по какому принципу произошел раскол и для чего он нужен.

Орловский президент Владимир Наумов и никийский президент Эльдар Рязанов - известные кинорежиссеры со славным прошлым; правда, Рязанов, как мне кажется, более человечен и даже когда бывает высокопарен, то как-то добродушно. На "Золотого орла" падает тень от императорских усов Никиты Михалкова, но пользы от этой грозной тени что-то не видно, один голый пафос, тогда как усы Игоря Шабдурасулова, покровительствующие "Нике", принесли в этом году победителям ключики от машины "ВАЗ-2105"… Поневоле задумаешься.

Вот у писателей все было понятно. Там граждане с еврейскими фамилиями называются "либералы", а особи, решившие в своих грезах, что они приватизировали прилагательное "русский", - те именуются "патриотами". Но в стане кинематографистов людей с вышеуказанными фамилиями недостаточно, чтобы оформиться хоть в какую-то общность, и оттого и в том, и в другом лагере есть всего понемножку. У нас, никанианцев, на виду Юлий Гусман - развеселый и задушевный индивид, чью профессию и род занятий мне не удалось пока установить. Котик знает, конечно, но мы с ним так редко видимся! А там, у "орлов", - в первых рядах Эдуард Володарский, про него точно известно, что он вроде бы сценарист. Но я вот тут посмотрела несколько серий фильма "Пятый ангел" по его сценарию (крутят по НТВ), и мне кажется, что за такие убогие, пошлые и высокопарные тексты надо откуда-нибудь исключать, но непонятно, правда, откуда. Вообще-то наши кинематографисты по национальному признаку никогда не разделятся, они в этом хотя бы смысле - здоровая среда. Как обидно всегда читать нашу макулатуру, легкое чтиво, где киношники то и дело фигурируют в качестве монстров-убийц (особенно усердствует Александра Маринина). Ведь кинематографическая среда, по-моему, наименее криминализированная среда в России. Здесь обитают не люди, а голуби. Посидите-ка года два в Госкино, добывая денежку на фильм, и захочется кого убить, так сил не будет. А за шестнадцать лет вручения "Ники" кинематографисты так обтесались и отполировались, что в натуре могут сойти за высший свет.

Вторжение "Орла" сильно взбодрило "Нику": она отчетливо эволюционировала в сторону приличий. Третьесортная Одесса в нынешней церемонии была сведена к санитарной норме. Котик говорит, почти что не тошнило. Вышел, правда, Аркадий Арканов, но его репризы ограничивались узким пространством номинации за лучшую работу художника по костюмам (получил Руслан Хвастов за "Чеховские мотивы", больше картина ничего не взяла, и мне жаль - люблю героическую, крутую и совершенно оригинальную Муратову). Показали традиционный кинокапустник, без которого премило можно было обойтись, но нельзя же так резко рвать с прошлым, тем более - учитывая любовь населения к дешевым каламбурам. Продефилировали также два отрывка из мюзиклов, идущих сейчас в столице, - и хотя, на мой вкус, люди в черных кожаных трусах на вручении национальной премии неуместны, трудно в Москве вовсе игнорировать шум жизни, то есть масскульта. Внятно и грамотно были сделаны "нарезки" из фильмов. Приемлемо держались ведущие, Алексей Кортнев и Евгения Крюкова, правда, та золотая середина, что лежит между мучительной скованностью и мнимо-оживленной развязностью и называется "артистизм", еще не освоена нашими актерами в полной мере. Живым монументом самому себе возвышался первый президент России Борис Николаевич, которого на моей памяти хоронили раз пятнадцать, от чего он только крепчал и здоровел…

Да, с переездом из Дома кино в Дом музыки никанианцы подтянулись, выпрямили спины, и если бы еще со сцены перестало звучать слово "кинематографицкий" и все ударения легли на свои законные места, то и не знаю, к чему бы было и придираться. Пока что тяжба за эпитет "национальный" явно клонится в сторону победы "Ники". Все-таки шестнадцатилетний опыт организационной работы - это ценность, которую напрасно презирает гордый "Орел", попросту не имеющий в распоряжении толковых людей для обычной административной рутины. Верхушка "Орла", видимо, искренне думает, что живет в русской сказке, где махнул правым рукавом - улочка, махнул левым - переулочек. Следовало бы помнить, что, если вы в России и перед вами стоит человек, который ласково улыбается, как кашалот, и говорит, что все сделано, - это значит, не сделано ничего.

А тут мы с котиком действительно получили анкеты на всех этапах голосования, и в Петербурге было предусмотрено специальное дупло для заполненных бюллетеней, и мы с котиком долго думали над номинантами. Принято считать, что хорошего кино в России мало. Да нет, его ровно столько же, сколько в Америке и Европе, те же пять-шесть фильмов, которые как-то можно отнести к искусству. Нам не хватает "молока", обычного зрительского питания, национального валового кинопродукта, а "сливки"-то есть. С мужской ролью трудностей не было никаких, поскольку в Олеге Янковском ("Ника" за "Любовника") до сих пор живет настоящий профессиональный азарт. Янковский доказал, что, коли всегда играть на пределе возможностей, этот предел отодвигается все дальше и дальше. С женской ролью трудности были. Выбирать между Ренатой Литвиновой ("Небо. Самолет. Девушка") и Ниной Усатовой ("Кавказская рулетка") я лично не в состоянии - люблю и почитаю обеих несравненных и несравнимых между собой актрис. Так что мне понятно психологическое облегчение академиков, проголосовавших за обворожительную саамку Анни-Кристину Юусо ("Кукушка") и тем избавивших общество от ненужного противопоставления аристократии (Литвинова) и народа (Усатова).

Коснусь щекотливого момента. В нескольких номинациях участвовали имена ушедших из жизни кинематографистов. По-моему, есть что-то нехорошее, неправильное в соревновании мертвых и живых. Перед мертвыми всегда чувствуешь некую вину, и рука не поднимается голосовать против них или всерьез обсуждать достоинства их работ, оказавшихся последними. Поэтому мертвые всегда в преимуществе, а это странно в профессиональном соревновании. Следовало бы почтить мертвых как-то иначе, специально предусматривая это в церемонии, а соревноваться предоставить живым. Разве Сергей Бодров-младший в "Войне" сыграл лучшую мужскую роль второго плана? Нет, это сделал Юрий Кузнецов в картине "Дневник камикадзе", а Сергей сыграл выдающуюся роль в российской жизни конца ХХ - начала ХХI века, и не стоило его трагедию приплетать к суете сует, какому-то голосованию и каким-то статуэткам. Однако выступление его отца, Сергея Бодрова-старшего, было в высшей степени достойным, и, как писал Достоевский, "на минутку ложь стала правдой", то есть собрание эгоистичных художников превратилось в сообщество порядочных людей общей судьбы и общих нравственных ценностей.

Хитроумные никанианцы обставили "Орла" и по части патриотизма, пригласив известнейшего и много лет держащегося особняком писателя Бориса Васильева ("Ника" за честь и достоинство). "Вы взорвали мое одиночество", - сказал Васильев, тронув, я думаю, тысячи сердец.

Фильм "согласия и примирения", который объединил людей самых разных вкусов и убеждений, в прошлом году был один, и никанианцы не стали отмахиваться от этого факта на том основании, что, дескать, картина уже увенчана одной "национальной премией". "Кукушка" взяла пять "Ник" (работа художника, сценарий, женская роль, работа режиссера, лучший фильм), и встает вопрос: достаточно ли у Александра Рогожкина жилплощади для хранения призов? Сомневаюсь, поскольку отчасти знакома с бытом питерских кинорежиссеров. Но, главное, мой котик отличился! Он вышел в буфет - наверное, для того, чтобы съесть пюре из шпината (котик на диете). И видит - идет Рогожкин и в сторону, явно противоположную той, где дают призы. Оказывается, он опоздал, и охрана его не пустила в зал. Мой котик (он такой доброжелательный у меня, такой любезный!) и говорит: Александр, пойдемте выпьем сок из сельдерея. Присели они за столик, и тут прибежали взмыленные администраторы и стали у котика спрашивать, не видел ли он Рогожкина. Да вот познакомьтесь - показал котик на главного героя церемонии, которого забраковали прямо на входе. Нет, не понять светским москвичам наших питерских маньяков, приезжающих в Москву за призами и покупающих билет на обратный поезд в тот же день. Так Сокуров прибыл за "Триумфом" и тотчас же убыл ("Я, - говорит, - посмотрел, как они мне улыбались и что при этом стояло в глазах, - ой, думаю, пора домой"). Так Рогожкин, хмурый медведь, сообщил, прижав к боку "Нику", что ему осталось сорок минут до отъезда. А раскланяться, а повертеться, а с нужными людьми побалакать, а поулыбаться? Одно слово - маньяки! Триста лет одиночества!

И что же в итоге? Конечно, нет никаких двух лагерей в нашем кинематографе. Есть одни, родные до боли, российские - бывшие советские - кинематографисты. И "Золотой орел", и "Ника" так или иначе питаются от бюджета. Это непозволительная роскошь для России. Если кинематографисты на деле, а не на словах радеют за своих зрителей, они обязаны объединиться и на сэкономленные средства создать что-нибудь полезное. И перестать терроризировать министра культуры, который так боится поссориться с кем-нибудь из кинотитанов, что на глазах превращается в толстовского царя Федора Иоанновича ("Я хотел всех примирить, все сгладить… Боже, боже, зачем поставил ты меня царем!").

Ах, сколько я понаписала, котик рассердится, скажет, ну что ты все время меня со всеми ссоришь - этот добрый, великодушный человек, Боже, как мало я его ценю. Немедленно отправляюсь варить протертый суп из брокколи - прости, котик!

* В роли "котика" - муж автора, тележурналист и кинокритик Сергей Шолохов.

"…И плыть нам вечно"

19 апреля в кинотеатре "Ролан" состоится премьера уникального художественного эксперимента - картины Александра Сокурова "Русский ковчег"

С этим фильмом мне непонятно ничего: и почему его включили в конкурс Каннского фестиваля 2002 года, где соревнуются более-менее обычные игровые картины, к которым "Русский ковчег" не имеет отношения, и отчего некоторые русские журналисты, посмотревшие его, возненавидели фильм до потери вменяемости, и что привиделось в "Ковчеге" американцам, устроившим ему полный триумф, и как вообще это можно было снять на едином дыхании за полтора часа, и что тут делать критику со своими привычными критериями.

23 декабря 2001 года Эрмитаж, заполненный тысячами актеров и статистов, представлял собой изумительное зрелище, достойное романтической кисти Виктора Гюго. Несколько раз начинали - и приходилось останавливать съемку из-за помех. Наконец, оператор Стедикама Тильман Бюттнер двинулся по извилистому маршруту, где фигуранты должны были превратиться в нарядные призраки царей, поэтов, хранителей Эрмитажа, гвардейцев, придворных, музыкантов, слиться в едином сне с реальными людьми - посетителями музея и представить видение Александра Сокурова в девяностоминутном изображении, снятом непрерывным планом. Если бы в кадр попала нога какого-нибудь ошалевшего ассистента, пришлось бы ее оставить, но дело сделалось без ляпов и крупных накладок. Что сняли тогда - то и запечатлелось навсегда. Ни переделать, ни переиграть. На пресс-конференцию после съемок Сокурова почти что принесли.

Самое внешнее и для смысла картины не столь существенное впечатление - это впечатление грандиозной, немыслимой постановочной роскоши (конечно, типичная питерская обманка, ведь бюджет "Ковчега" примерно раз в двадцать меньше, чем у "Сибирского цирюльника"). Никаких расфокусов, никаких знаменитых коричневых сокуровских туманов, ничего зыбкого и неуловимого. Мираж русской культуры петербургской эпохи празднует себя полнозвучно и многоцветно, и не сразу понимаешь вплетенную в этот прекрасный мираж глубокую авторскую печаль. Сцена, когда Хозрев-мирза в присутствии двора на староперсидском языке приносит извинение Николаю Первому за беспорядки (во время которых был убит русский посол Грибоедов), весело и затейливо танцующие на бегу маленькие дочери Николая Второго или пышный финальный бал завораживают глаза. Но это визуальное обворожение повсюду сопровождает автор, представленный голосом самого режиссера.

Это личный ковчег Александра Сокурова. Он взял туда то, что хотел взять. Вот любит он балерину Аллу Осипенко - и берет ее на борт, как блуждающую по музею чудную сумашайку, которая разговаривает с картинами, блестя глазами и мечтательно улыбаясь. Сокурову нравятся такие люди - несуетные, тихие, грустные, с неисправимой провинциальной серьезностью относящиеся к искусству. Он сам такой. Занятно, однако, что старомодный провинциал Сокуров, которого тошнит от одного только слова "постмодернизм", прилежно осваивает самые передовые технологии, фанатично предан кино как неизвестному еще искусству и становится все более интересен миру (вот только что с огромным успехом его ретроспектива прошла в Бразилии, вы подумайте - Бразилия и Сокуров!), а наши модные культовые стильные столичные взбиватели пустоты неинтересны даже самим себе.

Голос автора вначале рассказывает из темноты с некоторым лукавством, будто он знать не знает и не помнит, что произошло и где же он теперь оказался. Мы видим, как дамы и кавалеры высаживаются из карет, и, следуя за ними, движемся вместе с голосом узкими коридорами и лестницами. Там автор встречает своего проводника, собеседника и оппонента. Высокий худой господин в сюртуке, с изящными руками, скептическим прищуром и насмешливо-прихотливыми интонациями - это Сергей Дрейден и Европеец. (Отдаленный прототип персонажа - маркиз де Кюстин, автор увесистых, остроумно-злых мемуаров о николаевской России.) Европеец, пререкаясь и советуясь с автором, пройдет до конца представления. Посмеиваясь вначале русскому варварству, которое в подражательном ажиотаже развело на диком и нищем севере поддельный Ренессанс, Европеец в ходе путешествия потеряет самонадеянность и проникнется даже теплым чувством к трагическому мираклю русской Европы. Там, за стенами ковчега - темные волны бездны, и не все дверцы можно приоткрывать, иные ведут в инферно блокады, в мрак истории. А здесь, во дворце - уютно, чинно, спокойно, императоры - домашние, милые, правят чинную домашнюю жизнь, всю в зелени, цветах и музыке. Правда, время от времени Европейцу попадаются непонятные люди ("Боже, как они плохо одеты!" - поражается тот), которые без толку бродят по дворцу и глазеют на картины, будто что-то в них, бедолаги, понимают. Но сейчас, сию минуту, в "домашнем" спектакле Александра Сокурова времена пересекутся в красивой и странной игре, в провокационной визионерской мистерии, разыгранной, кстати, не без удивительной для Сокурова шутливости.

Сокуров задумал сложную, по меньшей мере, двойственную интонацию экранного повествования. Он и создает иллюзию, и разрушает ее. Исторические персонажи (Петр, Екатерина, оба Николая, Орбели и другие) сделаны похожими и вроде бы узнаваемыми, сняты на почтительном расстоянии и соединены с игровым Европейцем Дрейдена, настоящим голосом Сокурова и реальными, сегодняшними людьми. Все происходит и всерьез и как будто, на самом деле и понарошку, сейчас и всегда, строго по плану и хаотично-бесцельно, реально и фантастично - одновременно. Но это и есть русская Европа, Санкт-Петербург, фантастичный и действительный, то, чего не могло быть и что возникло и осуществилось. Фейерверк императоров и поэтов, быстро и ярко сгоревший, дорогой и болезненный мираж. Населяя свой воображаемый (но теперь и действительный!) визуальный ковчег экземплярами исторической флоры и фауны, Сокуров достаточно щедр - руководитель Мариинского театра, всемирно прославленный дирижер, "король демонов" Валерий Гергиев (он правит прощальный бал на ковчеге) и реальный директор Эрмитажа, благополучный и неутомимый Михаил Пиотровский, соседствуют с бледнолицыми и печальными питерскими интеллигентами "из бывших" (Сергей Дрейден, Алла Осипенко, Лев Елисеев) и с вереницами натуральных школьников и матросов, нынешних экскурсантов, явившихся во Дворец точно с другой планеты.

В идеале автор и камера должны были совпасть, быть одним индивидуумом, но это было совершенно невозможно, а потому в картине действуют, собственно, два удивляющихся европейца - персонаж и оператор Бюттнер, и это обстоятельство в некоторых местах сместило изображение в сторону прекрасно сделанной игровой экскурсии, но не задушевной авторской мистерии. Это же обстоятельство сильно облегчает восприятие картины в мире, так что неизвестно, по какому разделу ("достоинств" или "недостатков") его числить.

Мир "ковчега" - это мир культуры, маниакально приверженной красоте. Здесь нет природы и мелочей быта, войн и раздоров, рождения и смерти - только их прекрасные отражения и преображения на картинах и росписи стен. Это какой-то нижний, приготовительный этаж рая для тех, кто любил гармонию еще при жизни. Вообще-то его нигде нет, возможно, он где-то есть, и, несомненно, многие из нас чувствуют этот скромный приготовительный рай, ловя его по старым музеям и старому искусству всю жизнь. Самая выразительная сцена "Русского ковчега", на мой вкус - это великолепный финал бала, уход огромной блистающей толпы по главной лестнице. Будто закончился трехсотлетний спектакль, и фигуранты отправляются в вечность, спокойно и неспешно обмениваясь репликами и поклонами, готовясь к новым ролям на театре истории. Ведь "…и плыть нам вечно, и жить нам вечно" - как замечает в последнее мгновение фильма сам Автор, которому всегда видней.

Время убить

У сильно размножившегося отечественного сериала главный товар остается прежним - убийство

На рынке легкого чтения это произошло уже давно - к концу девяностых годов Александра Маринина победила Стивена Кинга, затем подтянулись Донцова с Дашковой, и читатель получил свою родную макулатуру. Литература у нас по-прежнему - впередсмотрящая мать всех искусств. Отечественный же сериал одолел наконец донну Мексику и дона Бразилию только в этом году. Кроме премьер, были и повторы: телевидение прокрутило, кажется, все хиты прошлых лет. Таким образом, там, за стеклом, все время шла параллельная сериальная жизнь. Я заглядывала в нее с ласковым любопытством естествоиспытателя.

С точки зрения композиции сериалы бывают двух видов: в одном сюжет более или менее равномерно тянется по всем сериям ("Клетка", "Бригада", "Закон", "Следствие ведут знатоки"), в другом каждая серия имеет локальный сюжет и объединяется в целое с помощью основных героев ("Каменская", "Улицы разбитых фонарей", "Дальнобойщики"). Для людей, смотрящих сериалы нерегулярно, второй вид явно предпочтительнее. Поскольку попытка сформировать в уме целое из трех-четырех просмотренных фрагментов успеха не приносит. Периодически заглядывая в "Знатоков", я обнаруживала там искусственно (и ужасно!) состаренного Игоря Скляра, который то пел, то плакал, естественно состарившегося Георгия Мартынюка, который, как всегда, ответственно думал над действительностью, несчастного Гошу Куценко, который то шел в отказку, то кричал, что все расскажет, - но над чем думали и рыдали все эти люди, понять так и не удалось. Все-таки разумнее было бы в каждой серии, слегка и в сжатой форме, но освежать сюжет в памяти зрителя, как поступили создатели сериала "Закон" - пропустив несколько серий, я каждый раз встречалась с приятным фактом, что обо мне, беглянке, позаботились и вежливо объясняют случившееся за время моего отсутствия.

Запутаться же в параллельной сериальной жизни легко. Основные путаники - актеры. Они метеорами носятся по эфиру, и сообразить, кого они сегодня изображают - дитя света или гада ползучего, не так-то просто. Главный путаник- артист Андрей Панин. Он меня совершенно замучил, поскольку с одними и теми же выражениями лица играл и злодеев, и борцов за справедливость. В конце концов, я научилась не верить никаким словам и поступкам героев Панина и на всякий случай держать его за лицо тотально подозрительное. Здесь зарыта вообще-то собака проблемы. Когда-то реформаторы театра, Станиславский и Немирович-Данченко, отказались от системы устойчивых амплуа во имя свободного творчества. Актер обязан играть разное, считали они, иначе - рутина, штампы, заезженные ходы мысли. В игровом художественном кино такой подход работает. В сериалах - не особенно. Меняющий маски актер вызывает тревожность и недоверие. Но наши режиссеры упрямо считают свои сериалы обычным, игровым художественным кино, только маленечко длинным, как и Маринина с Дашковой упрямо верят, что их книги - художественная литература, только не занудная, а интересная читателю. Но это не совсем так. Художественность требует сгущения, обобщения, концентрации мыслей и образов - массовая культура требует их упрощения и облегчения. Это другое занятие. Интересное, занимательное, может быть, необходимое - но другое. И для сериалов нужны в основном другие актеры - не наши, родные, "старорежимные", которых хлебом не корми - дай поперевоплощаться, а специальные, сериальные.

Идеальный сериальный актер для меня - уникальный Андрей Руденский ("Остановка по требованию", "Клетка", "Время любить"). Это, ей-Богу, феномен какой-то. Я даже не назову ничего похожего или подобного в прошлом. Разве что немые черно-белые мелодрамы начала века, где злодей, с орхидеей в петлице, поднимал левую бровь, и было понятно, что сейчас он совершит очередную подлость. Руденский классически и не по-русски красив и вдобавок напрочь лишен того, что мы привыкли считать "темпераментом". Он едва шевелит чертами лица и произносит все неземные сериальные тексты с бесстрастием диктора. И это волшебным образом оказывается куда более убедительным, чем страсти, рвущиеся в клочья другими актерами. Сквозь замороженный абрис очередного мерзавца-красавца у Руденского вдруг проступает ирония умного и воспитанного человека, которому вкус не позволяет всерьез участвовать во всяких глупостях. Его минимализм не надоедает.

Главное в сериалах не художественность, а занимательность и мораль. Зрителя надо увлечь рассказом, но при этом зритель обязан четко понимать, кто положительный герой, а кто отрицательный, какие действия героев приводят к краху, какие к успеху, что такое хорошо и что такое плохо. С занимательностью кое-какие подвижки в отечестве есть. С моралью неважно.

Дело в том, что источник занимательности авторы сериалов, как правило, видят в одном - в убийстве. Кое-как проходит еще мошенничество. Убийцам и мошенникам, для морального баланса, надо противопоставлять настоящих героев, так сказать, рыцарей-джедаев, хранителей порядка и законности в Галактике. Но далеко не все сериальщики считают это необходимым.

По части джедаев есть некоторые удачи. Хорошо смотрелся замечательный актер мастерской Петра Фоменко Юрий Степанов ("Гражданин начальник"), сыгравший сугубо положительного героя непафосно и обаятельно, на контрасте своей приятной внешности очеловеченного Винни-Пуха и жесткой светлой воли настоящего борца и работника. И действительной победой можно счесть образ Судьи в превосходном исполнении Дмитрия Назарова ("Закон").

Когда я смотрела этот сериал режиссера Александра Велединского, то вообще решила, что Российское государственное телевидение пришло в себя после долгих лет поисков вменяемости. Что оно очнулось от тяжелого криминального сна, в котором на его экранах звучало "Гоп-стоп, мы подошли из-за угла", и осознало, наконец, свою ответственность за обучение обывателя нормам цивилизованной жизни. Закон - это о главном, закон - это сердце цивилизации, пик ее развития. Поэтому увлекательный рассказ о нормах права, о его сути, о смысле и достоинстве суда в беззаконной, беспутной, бессовестной стране, где живет постоянно деградирующее население, - ясное, прямое, неоспоримое благо. "Закон" - не только лучший в нравственном отношении отечественный сериал года, он оказался лучшим и по художественной части. (Я, господа, видела на сцене Олега Борисова, и меня ведь не убедишь, что Сергей Безруков - выдающийся артист.) Со всей ответственностью утверждаю, что работа Дмитрия Назарова и Виктора Ракова в "Законе" - отличная работа, после которой не стыдно быть актером.

Но как я ошибалась в отношении Российского телевидения. Сразу после "Закона" была показана "Бригада", эпос из жизни проклятой русской "братвы", которая превратила Россию в вонючую зону.

Здоровых мужчин, которые зарабатывают на жизнь убийством и грабежом, я ненавижу с такой силой, что охотно бы вбила осиновый кол в каждую их могилу. Но еще более, чем братву, я ненавижу паразитическую индустрию, индустрию зоны, все эти убогие и тошнотворные песни, книги, фильмы, которые братву эстетизируют, пропагандируют, возвеличивают и от нее питаются. Сто тысяч раз презренное занятие! О жизни братвы я хочу знать не больше, чем о жизни глистов. На ком они женятся, кто их мамаша, есть ли у них деточки, как поживают их кореша во Владимирском централе, о чем они мечтают - мне интересно так же, как быт солитера в кишечнике. С великими мучениями мне удалось просмотреть несколько серий этой жизни глистов. Оказалось, у "Бригады" большой рейтинг, с чем я население и поздравляю. Какого же порядка вы, россияне, хотите, о какой справедливости грезите, на что после этого жалуетесь, если ваши заветные герои таковы? И как не стыдно эстетизировать и поэтизировать явную и откровенную мразь, прилепляя к ней личики хорошеньких комедиантов?

Когда же государственное телевидение поймет: или закон, или бригада. Или вы просвещаете зрителя, или его развращаете. Третьего не дано.

Мы с вами до сих пор рассуждали о мужских образах в сериалах. А как там поживают женщины? Женщины поживают так себе. Тоже в основном тюрьма да сума. Красавица Ирина Апексимова прошла вообще все круги ада в беспросветном сериале "Клетка" (ОРТ). Сколочен сериал довольно эффектно, ничего не скажешь, но, честно говоря, развернутая во всех подробностях и частностях лексики жизнь лесбиянок в тюрьме несколько ошарашивает. Все-таки прайм-тайм, а повтор вообще шел днем - стоит ли так очевидно показывать зрителю физиологию зоны? Или наш зритель все это страстно любит и без зоны на экране впадет в депрессию и пропьет рейтинг?

Конечно, мы крепко надеемся на "Идиота" Федора Достоевского - Владимира Бортко. Два года назад на страницах "МН" я предлагала Никите Михалкову вместо пустой траты времени в Союзе кинематографистов снять сериал по "Братьям Карамазовым". И вот что-то сбылось: не Михалков, но Бортко, не "Братьев Карамазовых", но "Идиота", однако… верной дорогой пошли товарищи.

Особенно хорошо в этом романе Достоевского то обстоятельство, что он не имеет никакого, ну ни малейшего отношения к нашей жизни. Ни людей таких нет, ни чувств. Короче, ближе к весне - мы отдохнем.

Последняя лошадь

Выдвинутый на "Оскара" "Дом дураков" Кончаловского выходит на экраны и озадачивает зрителей

Вокруг "Дома дураков" уже наросло некоторое волнение: картина получила "Льва" в Венеции за режиссуру и выдвинута от России на соискание благосклонности нашего американского дядюшки Оскара. Есть мнение, что это выдвижение инспирировано Н.С. Михалковым и не соответствует реальной ценности фильма. Конечно, я болела за родную питерскую "Кукушку" Рогожкина и шла на картину Кончаловского предубежденной: режиссер давно - пожалуй, с "Сибириады"- не был замечен в творческих взлетах. Однако это оказалась непростая история, и дело тут не в "Оскаре", а в судьбе русского авторского кино. На мой взгляд, с этим фильмом многое в этой судьбе заканчивается навсегда. В прагматичном скептике и себялюбце обнаружился задавленный Голливудом шестидесятник, прогрессивный режиссер в кожаной куртке, который спел даже как бы некоторую песню о заветном. А заветное для Кончаловского и есть оно - кино.

"Дом дураков" я посмотрела "на "вечернем сеансе, в небольшом городке" Санкт-Петербурге. Зрителей в кинотеатре собралось немного, но зато, я думаю, с каждым из них можно было бы запросто подружиться - ясно, что только большой любитель авторского кинематографа может отправиться на картину о судьбе пациентов психоневрологического интерната во время чеченской войны. Вообще-то никаких особых ужасов в "Доме дураков" нет - пациенты безумны в границах приличия и согласно возможностям отечественных гримеров и актеров, а кровь льется весьма умеренно (один труп, один выбитый глаз у главаря чеченцев и одна раненая нога у литовской снайперши). Конечно, это не о войне - в этом Кончаловский ничего никогда не понимал и понимать не собирался. Режиссер не любит войну. Режиссер любит стройных девушек, которые со временем превращаются в разбитных дамочек и пишут мемуары в семьсот страниц о своей жизни с ним. Понятно, что такая же участь подстерегает и Юлию Высоцкую, играющую в "Доме дураков" главную роль. Но, глядя на ее сияющее, свежее, яблочно-сливочное лицо, помнить об этой участи не хочется. Героиня Высоцкой оказалась в дурдоме зазря. Эта очень красивая и очень здоровая девушка с чудесными зубами прекрасно бы смотрелась в музыкальной комедии. Напрасно она, убеждая нас в своем безумии, немного кривит рот и мечтает о любви Брайана Адамса. Да на этом основании полстраны можно посадить в такой интернат. Прототипы образа - Дурочка в "Андрее Рублеве" Тарковского, Ася Клячина Кончаловского, героиня Бьорк из "Танцующей в темноте" Ларса фон Триера (это только наиболее очевидные, можно еще назвать десяток) - восходят к единому первообразу Психеи, Души, которая сохраняет чистоту в обезумевшем мире, хотя и сама этим безумием повреждена. Юлия Высоцкая - Жанна (разумеется, Жанна - как еще может зваться героическая героиня?) получилась самой милой и здоровой из всех Дурочек-Психей авторского кинематографа. Впрочем, и остальных пациентов держат в интернате напрасно. Так безобразно наигрывать признаки безумия могут только симулянты. Благородный доктор (Владас Багдонас) запер в своем царстве и невинного старенького Боженьку (А.Адоскин), и демшизу Вику (яркая М. Полицеймако), и прочие ходячие метафоры. Все эти символы, метафоры и аллегории, ряженные в сумасшедших, абсолютно аполитичны и охотно скрывают в своих рядах прибившегося к ним переодетого бандита-чеченца. Дурдом отечества нам сладок и приятен и открыт для всех желающих присоединиться. В конце фильма обитатели сыты, веселы и счастливы - два штурма, чеченский и русский, прошли без потерь. Одинокая лошадь, которая бродит по авторскому кино с его основания и которую давно пора пристрелить, мирно пасется во дворе. И тут-то и понимаешь, что "Дом дураков" имеет весьма малое и косвенное отношение к мукам отечественной действительности или там спорам о России. Это "кино про кино", своеобразный цитатник авторского кинематографа лет за сорок. Тут есть все - Феллини и Тарковский, Форман и Герман, Кустурица и фон Триер, нашлось место и для молодого Кончаловского. Этот мир - с его лошадьми, дождями, зеленым и яблоками, безумными девушками в свадебных платьях, разнообразными милыми уродцами, с его гуманизмом, аполитичностью, непременным тезисом о том, что только идиоты есть настоящие люди, с его поисками специальной национальной душевности - собран Кончаловским из самых своих явных опознавательных знаков и доведен до логического конца. Собственно говоря, дурочка с аккордеоном в спущенных чулочках, которая вечно собирается замуж, да так и не выходит, - это символ не России, а русского авторского кино, трогательного, герметичного, провинциального, мечтательного. Кончаловский сам лично создавал такое кино сорок лет и сейчас с ним прощается на наших глазах. Последнее яблоко приносит дурочка старому Боженьке, и он держит его в слабых руках как образ земного шара, произнося монолог соответствующей высокопарности. Последнюю розу дарит Принц Адамс своей русской замарашке. Последняя лошадь щиплет последнюю травку. Последний бородатый карлик бежит по коридору последнего сумасшедшего дома. Все эти прелести уже не поддаются - после фильма Кончаловского - художественному употреблению. Красиво и стильно попрощался режиссер со своим любимым кинематографом. Без этой истовой и вдохновенной любви "Дом дураков" рисковал превратиться в склад заезженных штампов. Но нет, в этом мире есть жизнь - цитатная, вторичная, уязвимая, аутичная, но жизнь. Собственно, это можно сказать о многих наших известных режиссерах старшего возраста. Они могут воспроизводить только тот тип кинематографа, который освоили прежде, но из-за их профессионализма и киногеничности такое автоцитатное кино все-таки можно смотреть, и не без удовольствия.

У меня есть только одно недоумение. Как известно, братья Михалковы в детстве учились музыке. Чем же объяснить их упорное пристрастие к угрюмой синтетике Эдуарда Артемьева? Даже Голливуд перешел на живое звучание симфонического оркестра. А в "Доме дураков" - опять однообразные артемьевские переливы. Впрочем, возможно, и композитор выбран режиссером специально для прощания с любимым кино. Теперь было бы замечательно, если бы Андрей Кончаловский, имея на руках такой козырь, как Юлия Высоцкая, попробовал свои силы в музыкальной комедии - жанре с огромным русским будущим.

Что до "Оскара", то получит его, скорее всего, Аки Каурисмяки ("Человек без прошлого"). Этот негодяйский финн делает одну картину лучше другой, и международная кинообщественность явно созрела, чтобы его остановить. Остановить неугомонного творца можно только вручением "Оскара". Вцепившись в заветного голден-дядюшку, режиссер обычно успокаивается и перестает надоедать публике своими произведениями.

Надеюсь, Андрею Кончаловскому такая судьба не грозит.

В Баку все спокойно

Пиршеством дружбы закончился в столице Азербайджана кинофестиваль стран СНГ и Балтии "Восток-Запад", детище Рустама Ибрагимбекова

Я была в Баку лет тридцать назад: того города нет. В нынешнем царит усталое спокойствие индивидуума, много пережившего и оттого несколько оцепеневшего. Сегодня Баку никуда не спешит. Все городские часы стоят. Количество пустых такси превосходит самое смелое воображение. Город чисто метен, но вечером тускл - экономия света. В гостинице "Азербайджан", где поселены были гости фестиваля, в холле висит портрет президента Гейдара Алиева на фоне некоторых красот его солнечного края. Портрет Алиева, с приветливой улыбкой и телефонной трубкой возле уха, размещен и на фасаде Главпочтамта. Это сильно. Маркировать функцию здания изображением действующего президента - гениальное азербайджанское ноу-хау. Надо перенять. Как бы выиграли наши города, если бы на ресторанах, к примеру, красовался Президент России с вилкой в руке, на библиотеках - с книгой и т. д., фантазируйте сами. Третий портрет Гейдара Алиева встретился мне на персональной выставке художника-гиперреалиста по имени Муэззин 1960 года рождения. Ранняя мудрость художника удивляет. Возле Портрета стояли букеты свежих роз, а напротив Портрета чинно сидели люди и обсуждали увиденное. Деньги здесь называются "манаты", и для их обретения никаких паспортов в обменнике не требуется. Тысяча рублей превращаются в сто пятьдесят тысяч манатов. Чайник чая - две тысячи манатов, билет в музей искусств - двенадцать тысяч, полкило черной икры - двести двадцать пять тысяч. Приезжий сразу смекает, что жить можно. Тем более что Азербайджан - самая лояльная к России страна СНГ, и никакой вздорной нетерпимости к русским и русскому там - во всяком случае на поверхности - нет. А путешественнику большего и не надо. Поздно пить боржом и искать любви в ближнем зарубежье.

Кинофестиваль "Восток-Запад", созданный сценаристом, драматургом и общественным деятелем Рустамом Ибрагимбековым, отличается полным отсутствием каких бы то ни было претензий. Нет ни жюри, ни конкурса, ни приглашенных звезд, ни массовидной прессы: фестивальные показы происходили в зале кинотеатра "Азербайджан" вместимостью человек в сто. Что насобирали, то и показали, кто приехал, того и кормили - так что "мерси Баку", как говаривала одна гостья. Принцип подбора фильмов и приглашения гостей я не постигла, но, проникшись глубоким спокойствием города, где даже лифты несколько секунд медлят, прежде чем открыть двери, поняла, что вся эта суета мне решительно безразлична. Двадцать пять градусов драгоценного Цельсия и оливковые деревья на набережной составляли природный фон исключительной симпатичности, а что касается фона исторического, то, спрашивается, оно нам нужно, да?

Прошли те времена, когда советские интеллигенты, личности, по своей светозарной отзывчивости уверенно приближавшиеся к ангелам, говоря словами поэта, "плакали горько над каждым цветком, над маленькой тучкой жемчужной". Цветной мираж многонационального пантеона искусств был создан снаружи - советской империей, изнутри - советской интеллигенцией. Ни того, ни другого больше нет. Россия все решительней идет в сторону разнообразной, в том числе психологической самодостаточности. Русские были бы готовы смотреть собственное хорошо сделанное кино в любых количествах, но такого кино по-прежнему плачевно мало. Однако мечтать, что оголодавшие россияне пойдут на узбекский или эстонский фильм, не приходится. Они и в советские времена не шибко на это ходили. У кино стран бывшего СССР нет отчетливых перспектив. Поэтому - уж если режиссер "из бывших" отыскал деньги на картину, ему не до конъюнктуры, он делает что-то сильно заветное, наболевшее, из собственных душевных энергий сотканное. Лучший фильм фестивальной программы -

"Маймыл" ("Обезьяна") киргизского режиссера Актанбека Абдыкалыкова - как раз и есть такое личное, лирическое повествование о грустной жизни захудалого советского полустанка, о юности, которая прекрасна даже в нищете и убожестве, о цене ветхого, пошлого бытия, которое отчего-то трогает до слез. Чистая, красивая работа в феллиниевском духе имеет множество зарубежных наград, сделана строго и выразительно, но кто ее увидит, где аудитория этого фильма - не знаю. Хоть бы канал "Культура" отважился, показал лучшее кино наших "бывших".

Вот этой пронзительной ноты искреннего высказывания в русских картинах, показанных на фестивале "Восток-Запад", не было почти вовсе. "Олигарх" Лунгина, "Копейка" Дыховичного, "Займемся любовью" Евстигнеева, "Дикарка" Павлова, "Желтый карлик" Астрахана - все это картины разного уровня профессионализма, но есть у них общая черта. Это не о заветном, не о своем, а о чем-то и о ком-то. Понять, для чего режиссеры сняли эти фильмы, что хотели заявить о времени, стране и своей душе, в чем их волнение, какая ими двигала страсть, какая пленяла мысль, мне трудно. Вот Абдыкалыков снял картину про свою жалкую и незабвенную советскую юность, снял в никуда, без надежды на миллионы глаз и нули в сумме прописью - понимаю и сочувствую. Эстонец Арво Ихо в неуклюжем эпосе "Сердце медведицы" рассказал о своей жаркой и безграничной любви к северной природе - тоже понимаю. А отчего я должна сочувствовать проходимцу -"олигарху" в плохом исполнении посредственного актера или стае юных обезьян, одержимых половой истерией, которую они называют "любовью", - не понимаю. Вообще русские картины на фестивале представляли собой, как выразился по другому поводу писатель Василий Розанов, "сон волка в мерзлую ночь о том, что за морем". Исключением стал фильм маститого Андрея Хржановского "Полтора кота", фильм сложный по эстетике, смешанной стилистике на основе рисунков, фотографий, стихотворений и высказываний Иосифа Бродского. (Пока Хржановский снял получасовой "пилот", в идеале картина планируется полнометражной.) Понятно, что для российского интеллигента Бродский есть нечто заветное, так сказать, факел и знамя гордого индивидуализма. Но в изобретательных узорах этой картины таилось некое расплывчатое благодушие, на мой вкус, мало подходящее к острой и ядовитой личности поэта. Бродский предстал неким анимационным мальчиком, который, точно бедный Евгений, убегает от нового Медного всадника - истукана Ленина. Впрочем, это только заявка на будущее, и судить о фильме рано - надеюсь, знаменитый режиссер развернет свои фантазии в полном объеме.

Героем фестиваля стал узбекский режиссер Юсуп Разыков - он показал целых две картины нового урожая: "Танец мужчин" и "Товарищ Бойкенжаев". " Танец мужчин" - это расписной киноковер на темы сочной, устроенной мудро и цветисто, народной обрядовой жизни. Красиво и не без юмора. А вот "Товарищ Бойкенжаев" принес фестивалю полтора часа веселья, ибо это сатирическая комедия. Маленькому, дебильному и простодушному человечку родом из детдома, который подвизался в провинциальном городке исполнением роли В.И. Ленина на парадах, поручено строительство грандиозного интернационального кладбища, где, по мысли начальства, все должны лежать рядом - русские, узбеки, евреи… Эпопея со строительством кладбища и поиском нужного для открытия покойника и составляет уморительно разыгранный сюжет, аллегорически воплощающий судьбу коммунистического миража в Средней Азии. От Бойкенжаева и его интернационального кладбища бегут даже полумертвые и совсем мертвые, и только старенький мулла терпеливо ждет своего часа, когда он прочтет поминальную молитву первому покойнику интернационального кладбища - нетрудно догадаться, кто им стал. Этот фильм вполне можно показать по ТВ, он легкий, понятный и веселый, но только опять-таки - кому это может быть нужно? Лично мне было интересно смотреть восточное кино - американское надоело, - но зрителя уже приучили, и ему трудно перестроиться. Хотя кино Индии или Турции было бы нашему зрителю гораздо ближе. На фестивале я видела, к примеру, картину турецкого режиссера Али Озгентурка "Балалайка" - ну чистая хурма. Это дорожная история - русские девушки с водкой и песнями едут в автобусе на заработки в Турцию. Понятно, на какие заработки. Режиссер очень им сочувствует, потому что на этих заработках нет места хорошим девушкам. Соединение грамотного рассказа и удивительного простодушия забавляет - у нас в России такое нежное, нравоучительное простодушие - большая редкость. Наши режиссеры, как правило, холодны и злы - не умеют плакать над маленькими горестями бедных девушек. Где ты, оазис нашей души, ушедшее счастье - индийское кино?!

…Возили нас в горы. Три часа туда - в фисташковой роще ели худых горных кур, - три часа обратно - смотрели место, приобретенное Ибрагимбековым для строительства дачи. Живописно. Видела невероятное: в баре гостиницы "Азербайджан" писатель Чингиз Абдуллаев отмечал с друзьями показ на ОРТ последней серии "Дронго". Писатель выглядел солидно. Со спины чем-то напоминает Юлиана Семенова. По вечерам я читала приобретенную за сорок тысяч манатов книгу Ибн Хашима "Жизнеописание пророка Мухаммада". Чудесное чтение. Особенно мне понравилась одна фраза- рефрен всей книги, эта фраза есть почти на каждой странице, и ею я и завершу свой отчет о кинофестивале стран СНГ и Балтии "Восток-Запад": "Один Аллах знает, что из этого было на самом деле!"

Это не Березовский

В российский прокат выходит фильм Павла Лунгина "Олигарх", не имеющий ничего общего с действительностью

Это не был Березовский еще тогда, когда несколько лет назад в свет вышла книга Юлия Дубова "Большая пайка" с героем по имени Платон. Дубов, один из основателей "ЛогоВАЗа", сочинил свой увесистый кирпич о черной романтике русского бизнеса явно не для того, чтобы он лег в основание легенды о Борисе Абрамовиче. Платон - лицо собирательное, более всего, надо полагать, похожее на самого Юлия Дубова (обратите внимание на античные имена: Юлий-Платон), но с некоторыми черточками и чертовщинками бывших друзей автора.

Уже в книге действовал некий олицетворенный дух, некая квинтэссенция бессмысленной экспансии, некий "дубовый листок", что оторвался "от ветки родимой" (см. стих М. Лермонтова) и рвется владеть миром, поскольку владеть своей безумной душой он не может. Снятый по мотивам "Большой пайки" эпос Павла Лунгина "Олигарх" довершил начатый Дубовым процесс: герой окончательно извлечен из жизни и доставлен в епархию искусства.

Чтобы понять, насколько это две большие разницы, достаточно вспомнить гражданина Березовского Бориса Абрамовича, 1946 г.р., уроженца г. Москвы и звезду РФ Владимира Машкова, сыгравшего Платона Маковского, главу концерна "Инфокар", в "Олигархе". Если бы правда жизни хоть в какой-то степени владела умом Лунгина, то в главной роли он снял бы ну Газарова или Сухорукова, или другого какого мастера монстров. Однако Лунгин сделал все, чтобы своего героя предельно романтизировать, очистить, приподнять над действительностью. Олигарх - в народе бранное слово типа "аллигатор". "Близка аллигатора хищная пасть, спасайся, несчастный, ты можешь пропасть!" (см. стих Сергея Михалкова). Но по фильму выходит, "олигарх" - это что-то вроде термина, обозначающего тип темперамента (хочет всего и сразу) или собирательной клички определенной группы людей на зоне (есть же на зоне "быки", "петухи", "мужики" - а на большой русской зоне, где мы все проживаем, есть еще и "олигархи"). Олигарх - это сорвавшийся с цепи мужчина, почти лишенный рефлексии, с безграничным самолюбием и честолюбием, игрок и аферист, которому нужна полная власть в избранной им сфере действия. Если настоящих олигархов в России штук десять и над художественным изображением их психики сломались бы и Гоголь с Достоевским, то олигархов "по Лунгину" - пруд пруди, и личности у них довольно немудреные. Ведь нынче куда ни кинешь взгляд - обязательно встретишь ополоумевшего самца, который обязательно "трудоголик" (лучше бы водку пил), непременно сто раз женатый и все на красотках, который мчится по жизни как поезд-беглец - без цели, без смысла, без Бога. Обыкновенная гормональная трагедия.

Но для Лунгина жизненная сила и напор воли - ценности весомые. А герой, выделяющийся над ландшафтом, занимает его ум давно, с первой картины (" Такси-блюз"). Поэтому романтизация "олигарха" произведена им последовательно и рельефно. Без полутонов.

Уральский следователь Шмаков, лукавый и смышленый Иванушка-недурачок (всегда одинаковый и всегда отличный Андрей Краско), вызван кремлевской интригой в Москву разобраться в деятельности Платона Маковского, а затем и в его мнимой гибели. Тихо сияя невозмутимыми голубыми глазами, Шмаков допрашивает друзей и врагов Платона, из чего вырисовывается дайджест жизни героя за последние пятнадцать лет. Таким образом, в текущей реальности герой практически неощутим. Он действует либо за много лет "до своей смерти", либо несколько дней "спустя". Ничем низменным он не занимается, согласно известной литературоведческой шутке о том, что у романтического героя есть только голова и половые органы. Правда, свои органы герой использует лишь в молодости, соблазнив дивную Машу (Мария Миронова). С ростом могущества интерес к дамам утрачен - сидя во временном изгнании под Парижем (невероятных размеров барочный дворец), герой исступленно смотрит отечественное телевидение, равнодушный к призывам пикантной красотки насчет пойти вместе поужинать. Однако именно женщина спасает героя в трудную минуту: заинтересовавшись хорошенькой журналисткой, Платон пересаживается к ней в машину и таким образом избегает смерти. Ест герой в кадре один раз - мороженое. Зато много и со вкусом передвигается - сажает на мель пароход в приступе ревности, везет отбитые у братвы первые машины на товарном поезде, гарцует на слоне в день сорокачетырехлетия. О голове Платона, о его "гениальности" много говорят персонажи фильма. Гениальность сыграть невозможно, поэтому умственная деятельность героя сведена к нескольким анекдотическим выдумкам насчет того, как извлечь деньги из воздуха. Бизнес Платона - воздушный, мифический, неуловимый, ирреальный. Каким-то чудом подложные диссертации и вареные джинсы превращаются в автомобили, автомобили- в веники, веники - в миллионные долларовые счета, дворцы, телеканалы, выборы президента. Когда в конце фильма герой идет пить водку на собственную могилу под сияние полной луны, романтический китч-мираж его существования замыкается в явное кольцо.

Герой так приподнят и возвеличен, что и враги у него - карикатурные, опереточные вроде проходимца-гэбиста Корецкого (Александр Балуев даже не пытается оживить это чучело) или тупого быкообразного губернатора Ломова (весьма убедительный Владимир Гусев). А лица друзей как-то смазаны, приглушены, разве что выделяется волчьим взглядом и коварной улыбкой цивилизованный разбойник Лари (Левани Учейнишвили). Так что история погубленной деньгами дружбы, на мой вкус, не прозвучала в фильме. Прозвучало другое - тема игрока, который не может остановиться. Хорошо вышло в "Олигархе" это особенное, "игровое", спрессованное, обезумевшее время, чей вывихнутый ход знаком каждому, кто садился играть к вечеру и обнаруживал себя утром - в лихорадке, с дрожащими руками. Хорош и последний "крупняк" у Машкова, когда его герой, небритый, окровавленный, изможденный, но не сломленный, бредет по шоссе обратно в Москву доигрывать свою битву неизвестно за что. Но сказать, что титанический образ, задуманный режиссером, вполне получился, не берусь.

Актеры нынче измельчали и в массе своей стали похожи, извините, на дрессированных мартышек. Крупных трагических и драматических ролей играть почти что и некому. В идеале Платона Маковского мог бы сыграть Владимир Высоцкий или Олег Борисов. В реальности играет трудолюбивый и способный Владимир Машков. Энергии в нем хоть отбавляй, а вот психологизма, мимической игры, подробных и неожиданных оценок, разнообразия состояний и того ненаигранного подтекста, что обеспечивается всем золотым запасом актерской личности, для этой роли маловато. Впрочем, актерским мастерством, в общем, при желании, можно овладеть - есть же специальные книги. Вот Том Круз старался-старался и превратился из хорошенькой куколки в приличного артиста. Так что у Машкова тоже есть свои шансы.

С точки зрения искусства кино, в "Олигархе" ничего принципиально нового нет. Много откровенных цитат: так, сцена на пароходе напоминает "Жестокий романс", а совместное плавание двух рассерженных влюбленных - аналогичный эпизод из "Утомленных солнцем". Выразителен кадр, когда уральский следователь меланхолично жует соленый грибочек под проливным дождем и томительным соло саксофона (композитор Леонид Десятников). Для каждого эпизода подобрана новая фактура, иногда без всякого правдоподобия (вряд ли возможно, к примеру, что знакомство одного из руководителей "Инфокара" с "Ассоциацией содействия малому бизнесу" происходило на… карусели). С точки зрения композиции, много лишнего, а кремлевские злодеи вылеплены совсем уж с первобытной простотой.

Но, рисуя энергично и густо свой романтический комикс, режиссер прежде всего выяснял какие-то собственные отношения с жизнью, вот что интересно. Павел Лунгин - поэт социального примирения. Он создал историю драматической дружбы звероподобного таксиста с гениальным саксофонистом ("Такси-блюз"). Заставил русского скинхеда разглядеть человеческую незаурядность старого шута и циника, советского композитора Наума Хейфеца ("Луна-парк"). Привел французского музыканта в дикую перестроечную Россию, где все-таки навалом кайфа и даже мафиози любить умеют ("Линия жизни"). Наконец, показал в "Свадьбе" картину полной дегенерации простонародья, с любовью и верой в его жизненную силу и душевную красоту. А теперь подарил зрителю приукрашенного и романтизированного "олигарха" - не какого-то черта лысого, обыкновенного, из романа "Бесы", а цыганистого красавца в черных кудрях и ветром удачи в парусах судьбы. Что ж, кино и действительность разной природы и пересекаются они редко - так же редко, как чувство истины и любовь к жиз ни в отдельно взятом режиссере.

Выбор Выборга

На Х Выборгском фестивале отечественного кино "Окно в Европу" победила "Кукушка" Александра Рогожкина

В ста пятидесяти километрах от Санкт-Петербурга, на границе с Финляндией, расположен небольшой бойкий город с древней историей. Его военно-стратегическое значение нынче полностью поглощено торговым, и редкий выборжец не размовляет на мудреной финской мове. Моральное разложение в советском понимании - то есть фарцовку и эксплуатацию древней женской профессии - Выборг знавал еще тогда, когда Егора Гайдара принимали в пионеры. Поэтому город уже давно, что называется, перебесился и производит вполне благопристойное впечатление. Церкви отреставрированы. Залив, многочисленными бухтами врезающийся в черту города, довольно чист, во всяком случае, не издает известного запаха. Страшный русский шансон не орет на каждом углу, но время от времени раздается с борта корабля, причаленного невдалеке от гостиницы "Дружба". Один известный телеведущий посетил кораблик и сообщил, что это - многопрофильный публичный дом (от 900 р/ч), но пошедшие по его стопам заявили, что ничего подобного. Финны, набегающие уикендами на Выборг, охотно метут с прилавков все - и конфеты фабрики имени Крупской, и льняные скатерти из Орши, и прочие недорогие и добротные изделия, которые пока еще водятся в отечестве.

"Недорого и добротно" - было бы хорошим девизом и для отечественного кинематографа, впрочем, не будем равнять искусство с конфетами: искусство не обязано быть сладким и полезным. Отборщики фестиваля "Окно в Европу" сделали немало для того, чтобы впечатление от конкурсной и внеконкурсной программы было весьма благоприятным. На открытии был показан фильм Александра Сокурова "Русский ковчег", на закрытии - "Олигарх" Павла Лунгина; эти картины (внеконкурсные) впервые встретились с отечественным зрителем. В конкурсной программе оказались новорожденные "Копейка" Дыховичного, "Жизнь забавами полна" Петра Тодоровского и "Дневник камикадзе" Месхиева. Фестивалей нынче много, и заманить к себе интересный фильм не так-то просто, но репутация "Окна в Европу" как фестиваля уютного, камерного и доброжелательного начала приносить через десять лет весомые проценты. Жаль, что этому не смогли порадоваться ушедшие из жизни режиссеры Савва Кулиш и Станислав Ростоцкий - основатели фестиваля: их детище заметно окрепло.

Все девять дней фестиваля стояла удушливая жара. Сама Европа терпела невиданный потоп, но из окна в нее не донеслось ни единой капли дождя. Оно бы и ладно, если бы в главных фестивальных точках - гостинице "Дружба" и кинотеатре "Выборг-палас" - существовали кондиционеры. Но их не было, и, пожалуй, это можно счесть самым крупным недостатком фестиваля.

Что касается современного кино, то шедевров в этом сезоне вроде бы нет. И диких провалов незаметно. Не могу сказать, что какой-то фильм, показанный в Выборге, я страстно полюбила или, напротив, всей душой возненавидела. Кажется, у нас в кинематографе мало-помалу установился некий определенный уровень грамотности - кино явно улучшается и с точки зрения аудиовизуального профессионализма, и по части поисков жанра и связей с действительностью. Этот уровень грамотности установлен двумя потоками сил, исходящих примерно в равной степени из Москвы и Петербурга.

Московские режиссеры младшего и среднего возраста (как правило, потомственные кинематографисты) в основном стремятся модернизировать формы своих кинорассказов. Каждый кадр фильма нарочито и искусственно выстроен, планы длятся пару секунд, действие стремительно, среда - только городская, женщины - только красивые, машины - только навороченные, все новенькое, блестящее, без соринки и пылинки. Такое кино листаешь, как гламурный журнал, - не читая. Его нельзя судить по законам психологической драмы, как это сделали критики с триллер-хоррором "Одиночество крови" Романа Прыгунова. Этот фильм - невинное и наивное подражание итальянскому мастеру-ужастеру Дарио Ардженто, но Ардженто пропитан тысячелетней культурой, откуда и растут его изысканные ужасы, а Прыгунов - десятилетним поглощением визуального дизайнерского мусора. Занятная картина Филиппа Янковского "В движении", посвященная судьбе плутоватого и обаятельного столичного журналиста, справедливо была отмечена жюри (председатель - Роман Балаян) специальным призом за дебют. Янковский удачно выбрал героя - молодой прожигатель своей сладкой жизни в исполнении Константина Хабенского непрост, неоднозначен, за его метаморфозами интересно следить. Но опять эти проклятые дизайнерские квартиры с какими-то шкурами вместо одеял и уродскими светильниками! В результате, когда я увидела у Петра Тодоровского ("Жизнь забавами полна") на окне простую человеческую герань, счастье образовалось прямо на сетчатке глаза. Ругай не ругай "дедушкино кино", однако "дедушки" твердо знают визуальные привычки своего зрителя, сформированные годами, - и у них планы длятся не меньше десяти секунд, действие идет не быстро и не медленно, актеры успевают кое-что прожить и изобразить, а главное - умеют старые мастера, хотя бы на период съемок, вырываться за пределы Садового кольца. И жизнелюбие у "дедушек" удивительное. В умилительном провинциальном мире П. Тодоровского женщины в коротких юбчонках, с аппетитными грудками, по-прежнему весело цокают каблучками в поисках счастья.

Главное достижение московского "мажорского" кино на сегодня - "Антикиллер" Егора Кончаловского. Этот везучий племянник своего дяди прорвался даже в прокат, который, кажется, готов умереть, только бы не сдаваться русскому кино. На сложные боевые отношения "баркаса", "короля", "отца", "баклана", "лиса", "амбала", "кента", "гангрены" и прочей нечисти (все это - кликухи персонажей картины) собрался поглазеть, кажется, весь Выборг. Скажу честно - в тесноте и духоте я не въехала в сюжет. Герой картины Лис (Гоша Куценко, когда-то блеснувший в черной комедии "Мама, не горюй" и с тех пор клонирующий этот блеск уже до полного потускнения) как-то хитро стравливает между собой бандитские кланы. Ни детей, ни животных, ни любви, ни природы - кровища и мордобой в промышленных количествах.

Петербургские инспирации в уровень российского кино связаны с неуклонной и здоровой эволюцией его авторов (режиссеров среднего поколения). Они работают много, хорошо и понятно, при этом - сохраняют лицо и не играют на понижение, заманивая побрякушками невзыскательного зрителя. Разумеется, такие режиссеры есть и в Москве (скажем, умелый лирик Валерий Тодоровский) - но в Питере их скопилось погуще. В центре "Дневника камикадзе" Дмитрия Месхиева - столкновение двух извечных русских типов, смирного и хищного. Сильный мужчина, кинодраматург, безбожник, жизнелюб, бабник, запутавшийся в долгах (Сергей Шакуров) провоцирует искусительными речами своего придурочного, слабого, больного двоюродного брата (Юрий Кузнецов). И тут сила и слабость, смирение и хищничество меняются местами. В жалком неудачнике, цепляющемся за религиозные догматы, обнаруживаются бездны. Это - без всяких преувеличений. Отличный мастер второго плана, в последние годы специализирующийся на изображении честных майоров милиции, Юрий Кузнецов у Месхиева взлетел до трагических высот. Исключительный внутренний накал этой работы, дотошное воплощение мельчайших душевных движений - в лучших традициях русской актерской школы- жюри оценило по максимуму (и, говорят, практически единодушно): Кузнецов получил приз за мужскую роль. А лучшую женскую роль сыграла женщина народности саами, саамка Анна-Кристина Юусо ("Кукушка"). С женскими образами в кино по-прежнему неважно. Спрос есть, конечно, на молодых и свежих: то все подряд снимали Чулпан Хаматову, потом Ольгу Будину, теперь переключились на Викторию Толстоганову. Актриса очень хороша собой прямо-таки по голливудским стандартам и занята чуть ли не в каждой второй картине. Добавить к сказанному мне пока нечего. "Кукушка", антивоенная сказка, - счастливый фильм Александра Рогожкина. С такой страстной влюбленностью показать природу и людей мог только городской мизантроп-утопист. Несмотря на временную дистанцию (действие фильма происходит во время Отечественной войны), в "Кукушке" воплощена современная мечта пожираемого обществом человека - сбежать в чистый мир, в золотой век, в тишину, к ветхим стихиям и вечным истинам. Профессиональное жюри и суд зрителей сошлись в одной точке - "Кукушке". Главный приз "Окна в Европу" совпал с выбором зрителя (публика после каждого фильма заполняла бюллетени, оценивая картины по десятибалльной системе).

Примерно раз в два года в отечественное кинополе является классик, Кира Георгиевна Муратова, с новым художественным фильмом. Двенадцатую свою картину Муратова назвала "Чеховские мотивы" (приз за лучшую режиссуру). Чехов заснят и заигран почти что насмерть, вот и Сергей Соловьев представил на фестивале свой проект - фрагменты будущей картины "О любви" по известным чеховским вещам. Но Муратова нашла незаигранного Чехова - сценарий написан по мотивам рассказа "Тяжелые люди" и драматического наброска "Татьяна Репина". Изысканная черно-белая трагикомедия обывательской жизни, где в море язвительной иронии попадаются искры нежности, заслуживает спокойного и подробного рассуждения, которому здесь не место. Не с руки мне говорить в двух словах и о таком уникальном художественном эксперименте, каков "Русский ковчег" Сокурова. Бывают сложные явления в искусстве, которые с размаху не раскусишь.

А вот "Копейка" Ивана Дыховичного по сценарию Владимира Сорокина, на мой вкус, совсем проста. Там не то что тайных смыслов нет, там даже явного смысла негусто. Длиннющий, композиционно неуклюжий комикс из жизни нарисованных людей, случайных обладателей машины-"копейки", состоит из реприз и трюков, иногда смешных, но чаще утомительных. Какой уж там из демонического Владимира Сорокина шутник, а из Дыховичного- комедиограф! Возможно, я ошибаюсь, но фильм пронизан брезгливой и злой иронией вкупе с высокомерным презрением к людям, причем без особых на то оснований. Герои фильма сплошь дураки и пошляки - и генералы, и гэбисты, и торговцы, и каталы, и диссиденты. Все эти твари только воображают, что они отличаются друг от друга, но мочатся, пьют и совокупляются с механическим однообразием. Этот пошлейший сорокинский демонизм скрывает простое отсутствие у писателя жизненного опыта, да и элементарной наблюдательности. Ни живого лица, ни человеческой речи.

Что касается "Олигарха" - энергичной и непростой попытки Павла Лунгина осмыслить русских "аллигаторов" как закономерное явление общественной жизни, а не как упавших с Марса монстров, - подождем московской премьеры фильма: предвидятся большие споры.

За утренним кофе я часто слышала, как пожилые журналисты и критики уныло бормотали: "Кукушка" меня разочаровала. "Русский ковчег" меня разочаровал", - и думала: вот оно, то самое место, где заканчивается кино. Начинаясь с грез сценариста, азарта режиссера, огня в глазах актера, продолжаясь целой маленькой жизнью на съемках и т.д. - кино заканчивается в тоскливых очах замученного искусством строчкогона, бубнящего свое: "Кукушка" меня разочаровала". Счастливые выборгские зрители ничего этого не слушали и не читали. Они смотрели на Сергея Шакурова, Михаила Ефремова, Дмитрия Харатьяна, Константина Хабенского - и радовались, что у них есть такие парни. Парни радовались, что у них есть такие зрители. С которыми не стыдно пройти даже сквозь окно в Европу.

Война, любовь и другие кошмары

Победой фильмов Алексея Балабанова "Война" ("Золотая роза") и Валерия Тодоровского "Любовник" (Гран-при) в Сочи завершился тринадцатый "Кинотавр"

На прелестях приморской жизни в нашей стране, увы, часто лежит печать социальной дегенерации, и отдохнуть в городе Сочи может разве что слепоглухой с луженым желудком. Отчего-то легкое и приятное дело обирания ближнего своего имеет в Сочи исключительно угрюмый характер: обслуга с хмурым лицом разносит тяжелую и дорогую пищу под скверную поп-музыку, орущую до двух-трех часов ночи. Однажды утром в буфете гостиницы "Жемчужина", где и размещается "Кинотавр", меня встретили фразой: "Яйца закончились", которую я не слышала с эпохи застоя. Вдобавок приличных номеров в "Жемчужине" хватает лишь на трех-четырех почетных гостей, остальные номера - это обычный совок.

Давно следовало бы упразднить международную часть "Кинотавра", дабы не стращать невинных иноземцев красотами южнорусского сервиса. Тем не менее иноземцы еще появляются: я своими глазами видела длинноногого Дольфа Лундгрена в синих спортивных трусах, и обыватель, который в прошлом году, созерцая телодвижения Ван Дамма, вздыхал: "Ой, какой он маленький…", в этом году удовлетворенно крякал: "У, какой большой!"

На тринадцатом "Кинотавре" было много развлечений. Во-первых, прибыла Алла Пугачева и подолгу сидела в пляжном кафе, попивая то кофе, то пиво, то с Максимом Г., то с Филиппом К. Вместе с примадонной на берегу появились как из-под земли несколько ее двойниц, которые охотно фотографировались за Пугачеву. Разобрать, кто настоящая, а кто двойница, было не так просто, поскольку женский тип, к коему относится Алла Борисовна, - один из самых распространенных на Руси. Во-вторых, в этом году "Кинотавр" зачем-то сдружился с медиахолдингом "Совершенно секретно", и этот самый холдинг пронзил наш тихий киномеждусобойчик искрами мрачного кича: когда мирный кинематографист на слабых ногах под утро возвращался в номер, его ожидала очередная листовка "СС" под названием, скажем, "Кто взрывает Россию?".

Вот не хочу я знать, кто взрывает Россию. Я хочу обсудить с товарищами, перекрикивая песню "Владимирский централ" или "Люби меня по-французски", почему способный сценарист Геннадий Островский (фильм "Любовник") не доделал ни кульминацию, ни развязку в своей работе. Законы драматургии - это серьезно и вечно, а кому нужны дурные тайны дегенеративной жизни, которая не в состоянии выработать хоть сколько-нибудь приличный слой культуры, дабы прикрыть им свое убожество?

В-третьих, самым специальным развлечением стал спектакль "Губы" московского Театра Луны, поскольку в мюзикле Александра Журбина, состряпанном по мотивам романа Владимира Набокова "Камера обскура", выступил в небольшой роли сам Марк Рудинштейн, отец-основатель "Кинотавра". Всю жизнь Набоков бегал от пошлости, и наконец она его настигла и отомстила за высокомерие. Дух писателя пробовал было взбунтоваться, и перед спектаклем разразилась гроза с проливным дождем, но это не помешало зрителю собраться в Зимнем театре, а актерам разыграть немыслимую пошлятину. Рудинштейн появился и спел ариозо о том, что "нет, я не вор, не похититель - я женской свежести ценитель". Встреча с прекрасным состоялась.

Решение жюри основного конкурса под председательством благородного Глеба Панфилова показалось мне вполне вменяемым. Не оказалось в тринадцати картинах лучшей женской роли - и приз остался неврученным. Единственный более-менее разработанный женский образ был в интересном фильме Игоря Масленникова "Письма к Эльзе", повествующем о печальных странствиях девочки-души, современной Психеи - Дюймовочки, что нашла свой приют, как и положено романтическому созданию, в доме для душевнобольных. Но об актерском мастерстве Юлии Мавриной, сыгравшей эту роль, говорить, конечно, рано - девочке еще и 18 не исполнилось, и образ сотворен в основном обаянием ее неиспорченной природы под руководством такого мастера - создателя актрис, как добрый и почтенный Масленников.

Крупных ролей в этом году не было вообще - ни мужских, ни женских, за исключением видной работы Олега Янковского в "Любовнике". Янковский феноменально киногеничен, камера всегда его любит и охотно считывает малейшие оттенки чувств и нюансы реакций, но такой сильной игры зритель у актера не видел давненько. Валерий Тодоровский снял на этот раз чисто мужской фильм о трагедии человека, обнаружившего после смерти жены, что вся его жизнь оказалась построенной на лжи и самый близкий человек был самым далеким. Время и место действия сделаны с большой мерой обобщения, так что Янковский играет не "нашего соседа", но некую квинтэссенцию эгоистического мужского сознания в ситуации тяжелого психического потрясения, играет остро и с явным соревновательным азартом, однако соревноваться ему не с кем. Справедливый приз за мужскую роль, лучшую, но и единственную.

Да и откуда взяться ролям? Вот, например, картина "Звезда" Николая Лебедева, военно-спортивный клип по некогда известной повести Эммануила Казакевича. 1944 год, разведотряд отправляется в тыл врага с важным заданием. Показано в хорошем боевом темпе, как задание выполняется, но ни характеров, ни отношений внутри группы нет. Безликие бойцы обмениваются коротенькими репликами и на каждого - по одной какой-нибудь красочке. Один все время улыбается, другой знает немецкий, третий азиат, четвертый - и не помню даже. От скуки я принялась считать, сколько длятся планы картины, и обнаружила, что в среднем - от двух до шести секунд. Представляете, какое мельтешение за минуту? То есть я успеваю рассмотреть происходящее, но ни пережить, ни прочувствовать его не могу. Наши кинематографисты сейчас стали усердно молиться богу по имени Экшн (действие) и ради этого кровавого идола готовы сдать лучшее, что было в нашем кино, - подробные, психологически выстроенные актерские работы. Такое же лихорадочное мельтешение во имя Экшена существует и в молодежном фильме Дениса Евстигнеева "Займемся любовью". У картины есть некоторые достоинства - так, она куда лучше "Мамы", предыдущего фильма Евстигнеева. Но, как многие режиссеры из операторов, Евстигнеев не разбирается в драматургии и доверчиво экранизирует дешевые эффекты, придуманные сценаристом Арифом Алиевым. Идея-то была неплохая, реальная - показать трагикомическое положение юноши, органически не способного вписаться в стаю юных обезьян. Но эту идею утопили в искусственных перипетиях и вульгарном тексте. Ну почему, почему никто не сомневается в периодической таблице Менделеева, но мало кто верует в существование законов драмы?! Каких успехов мог бы достичь даровитый Юрий Грымов ("Коллекционер"), если бы поверил, что законы композиции бывают не только пространственные, но и временные, что сумма кадров не является фильмом, а отсутствие работы с актерами обращает кинофильм в натюрморт. В результате даже великий Алексей Петренко в картине Грымова стал мертвокукольным, неинтересным.

Говорят, что победа "Войны" Алексея Балабанова была с перевесом всего в один голос. В таком случае это был голос разума, не поддавшегося на прозвучавшие в СМИ обвинения этой картины в пропаганде насилия или шовинизма, которые, по-моему, несправедливы. "Война" - простой и страшный фильм, диагностирующий болезнь войны в современной жизни, - сделан человеком с выдающимся чувством кино. Во всяком случае это единственный социально значимый фильм нынешнего "Кинотавра". Дыхания жизни во всех его программах было немного, куда меньше, чем бесплодных жанровых мучений. И каких-то принципиальных перемен ждать не приходится, судя по конкурсу дебютов. Если отмести анекдотические случаи вроде опуса актрисы-модели Наташи П. под названием "Дорога" (любопытно, известно ли было дебютантке о существовании одноименного фильма итальянского режиссера Федерико Ф.?) или неловкой попытки тележурналиста Александра Г. освоить новую профессию, останется то же самое, давно знакомое, очень странное кино с некоторыми проблесками таланта, на которое мы обречены и надолго. Победившего в конкурсной программе дебютов "Змея" Валерия Мурадова зимой брали на кинофестиваль в Берлин, и он туда не попал, как говорят, только из-за нерасторопности Минкульта, так что "Змей" можно было взять в основной конкурс, а конкурс дебютов превратить в информационный показ. Вряд ли стоит волновать начинающих симуляцией соревнования, которого нет.

Заключительный банкет "Кинотавра" был последним шоком. Мы сидели на щедрой южной земле, где фрукты, овощи и вино стоили копейки, а на столах красовались несвежие котлеты, порезанные ломтиками, и омерзительная водка "Вальс Бостон", созданная под покровительством Александра Розенбаума. Неужели не стыдно так принимать людей? Я отправилась гулять на свои. Последнее, что я запомнила, - то была звезда экрана Ольга Дроздова. На рассвете, в ярко-красном платье и красных же туфельках, она медленно входила в бушующее море, так сказать, обратным путем Афродиты. И, слава Богу, разум меня оставил.

Гоп-стоп нон-стоп

Всю неделю пресса обсуждает уход с РТР генерального директора канала Александра Акопова, вежливо названного руководителем канала Олегом Добродеевым "самым успешным продюсером развлекательного телевидения". Хотя, по некоторым нашим сведениям, отставка эта и произошла в результате одного из недавно показанных концертов. Пока многие гадают, останутся ли на российском телевидении такие вершины развлекательного ТВ, как, скажем, "Аншлаг" или "Моя семья", публицист Татьяна МОСКВИНА выступила в питерском журнале "Pulse" с не бесспорной, но очень близкой многим оценкой телеразвлечений.

Государственные любимцы и государственное телевидение

Недавно мне приснился Борис Березовский. (Это я и без вас знаю, что нездорова, но творческие люди ведь и обязаны болеть и страдать за всех!) Там, во сне, шло грандиозное шоу на лестницах какого-то барочного дворца, а Борису Абрамовичу поручили сыграть главную комедийную роль. И вот зрители не без волнения стали смотреть начало игры Березовского и вздохнули с облегчением: он явно играл очень хорошо.

Для участия в шоу русской истории требуется много силы и самоотверженности, это нелегко выдержать даже физически - и в этом смысле Березовский молодец. Если бы он не захотел личной славы и воздержался от показывания своего образа в эфире, мог продержаться куда дольше. Но вообще-то мне судьба Бориса Абрамовича совершенно безразлична - а вот тому обстоятельству, что из светской Москвы исчезла, наконец, его противная жена Елена, я искренне рада. Обычные миллиардерские жены - особы довольно милые, с изящным лицемерием как бы извиняющиеся за свое богатство. Но эта бездельная красотка в бриллиантах ничего не стеснялась, нахально лезла под телекамеры и фотоаппараты как супермодель и к тому же изображала из себя покровительницу всех искусств и особенно артистов. Как говорится у Булгакова, "его превосходительство любил домашних птиц и брал под покровительство хорошеньких девиц". И вот наши бедные звезды вроде Олега Меньшикова или Евгения Миронова были вынуждены делить свой досуг с капризной барыней, поскольку до такого героизма, как отказ от обеда с женой Березовского, никто не поднимался. Это сейчас все осмелели - а три года назад картина была другая.

Итак, значит, дело идет к тому, что все практически телевидение станет государственным. Но тут у меня встает во весь свой беспокойный рост один вопрос: а что нам, зрителям, с этого будет? Что хорошего-то в государственном телевидении? Оно что, более художественное, более профессиональное, более качественное? Оно в состоянии обойтись без Аллы Пугачевой? Оно какие-то новые формы ищет или поддерживает творческий поиск молодежи?

Естественно, я отвечаю на эти вопросы категорическим "нет". Более того: "Голубой огонек", показанный в Новый год по Российскому государственному телевидению, поверг меня в пучину изумленного ужаса. На экране государственного телевидения появился, в числе прочих дежурных кошмаров, Александр Розенбаум и спел "Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…" с хором МВД. Это что, граждане, такое - мы спим или умерли? Блатную, уголовную песню поют на Новый год в качестве, видимо, достижения отечественной культуры.

И тут же, рядом с густопсовой пошлятиной нашего позорного шоу-бизнеса, не стесняется появиться министр культуры… Властным структурам, которые отвечают за телевидение, пора очнуться. На государственном телевидении не может быть места для блатной романтики, для фанерщиков, поющих в нижнем белье, для юмористов, разыгрывающих бородатые пошлейшие анекдоты, и для прочих достижений отечественного шоу-бизнеса, который должен быть выметен с экранов государственного телевидения, что называется, поганой метлой.

Особенно страшны певцы. Как такие могли образоваться в музыкальной, певучей стране России - непонятно, но, наверное, это форма Божьего гнева. Я вообще-то не хотела жить долго. Но придется. Я хочу дожить до светлого дня, когда я не увижу больше на экране ни Игоря Николаева, ни Валерия Леонтьева, ни Софию Ротару, ни Иосифа Кобзона, ни прочих, певших, когда я ходила в школу.

Мне уже на пенсию скоро, а они все поют, с лицами, стянутыми на затылок, глазами, подозрительно блестящими от вдохновения, похожие на автоматические куклы из страшных сказок немецких романтиков. И все так же звонко хохочет Людмила Гурченко, и перья на ее шее колышутся все так же кокетливо. И Алла Пугачева все воображает себя неотразимой и обращается к своим новым лирическим героям, "мальчикам", с капризными требованиями и любовными жалобами… И круглоглазый робот с крашеными волосами воет "Я за тебя умру" в окружении сотни полуголых Барби, и за которую именно он собирается умереть, непонятно.

И все длится и длится этот ужасный "день сурка", в который мы попадаем каждые праздники. Так вот, на государственном телевидении "день сурка" обязан закончиться. Государственное телевидение не имеет права быть рассадником пошлости и бескультурья. Государство должно насаждать культуру, как картофель при Екатерине, без всяких там "рейтингов". Выдумали тоже - "рейтинги". Что покажут, то и будут смотреть.

А то совсем люди отъехали - седьмого января, в Рождество, по ОРТ закатили День спасателя (в честь Министерства по чрезвычайным ситуациям). День спасателя несколько затмил день Спасителя и был ознаменован, как это повелось нынче на Руси, концертом популярных исполнителей - в числе прочих монстров там появилась амфибия по имени Витас, которая спела бессмысленную песню "Блаженный гуру". Какой, к лешему, блаженный гуру в Рождество? Кто выпустил этих зверей из клеток МТВ и МУЗТВ, где им только и место?

Если уж государство выдавливает из эфира Гусинских - Березовских, так оно обязано показать великолепную и всеблагую цель, с которой это делается. А так - не все ли мне равно, кто заправляет телевизионным гоп-стопом? Чем Борис Абрамович тогда хуже Михаила Юрьевича, с их одной на всех Аллой Борисовной?

Да ничем.

Вторник, 27 марта 2007

Ведущие: Николай Нелюбин, Наталья Костицина

Гости: Татьяна Москвина

Н. НЕЛЮБИН: 11 часов 14 минут в Петербурге, у микрофона Николай Нелюбин, рядом со мной Наталья Костицина, добрый день, Наташа.

Н. КОСТИЦИНА: Но рядом с нами!..

Н. НЕЛЮБИН: Рядом с нами - журналист, критик, драматург, писатель, масса, масса разных амплуа - Татьяна Москвина, доброе утро!

Н. КОСТИЦИНА: Самая талантливая женщина Петербурга, самая умная, самая язвительная, самая критичная, самая-самая! Ее стиль всегда можно узнать среди многих. Стиль, который из-под пера ее. Здравствуйте, Татьяна! Ну, праздник же, праздник!

Н. НЕЛЮБИН: Международный День театра.

Н. КОСТИЦИНА: Праздник для нас - ваше появление, тем более в день театра!

Т. МОСКВИНА: Да дайте с людьми поздороваться (смеется), пираньи. Добрый день, дорогие слушатели. Действительно, я, Татьяна Москвина, литератор «широкого профиля», как я себя называю.

Н. КОСТИЦИНА: Но именно в День театра, поскольку все-таки, ну, вот приурочили даже мы к этому все-таки здесь на самом деле пираньи мы, да. 30-31 марта сразу возьмите себе на заметку в ДК Ленсовета будет спектакль по пьесе Татьяны Москвиной «Па-де-де» в постановке Станислава Говорухина. И как раз я обратила внимание, там такой подзаголовочек - это «пьеса для добродушного театра», т.е. это вот такие мечты о добродушном театре, Татьяна?

Т. МОСКВИНА: Да нет, это три миниатюры, вполне традиционные, потому что наши драматурги русские писали маленькие пьесы, и они эти маленькие пьесы страшно устойчивые, как маленькие животные. Островский, Гоголь, Чехов, потом Розов и Володин писали диалоги, небольшие сценки. Там нет таких больших мыслей, страстей, там быт и нравы конкретного времени, и почему-то они необычайно устойчивы. И ругали там, скажем, Островского того же за трилогию о Бальзаминове: «Что вы пишите какую-то ерунду, кругом такие события?..» А вот чиновник ходит этот Бальзаминов в поисках богатой невесты по пятьдесят лет, сто…

Н. КОСТИЦИНА: Все тянутся и смотрят.

Т. МОСКВИНА: И всем это интересно. А это просто… У меня тоже вот в русле этой традиции. «Добродушный театр» это не то, что там какие-то мечты, это очень такие иногда даже и грустные истории, но они как сказать, в них нет ничего надуманного, все это могло быть, было. Кстати, на нашем радио поставили, в воскресение была премьера, там другие, наши актеры играли, не московские.

Н. КОСТИЦИНА: На нашем радио, на петербуржском радио?

Т. МОСКВИНА: На нашем радио.

Н. КОСТИЦИНА: Ой-ой-ой, с его традициями спектаклей!

Т. МОСКВИНА: Да, вот эта великая редакция драматическая, она поставила. И там, скажем, Саша Лыков играл, я послушала, думаю как хорошо, жалко, что эти пьесы пока не идут в Петербурге. Потому что они питерские, несмотря на то, что там нет никакого сугубо уж такого крутого колорита. И надеюсь, что имеет какое-то общезначимое значение.

Н. КОСТИЦИНА: Нет, по крайней мере, вот те критики…

Т. МОСКВИНА: И все-таки, все-таки, в Москве Говорухин поставил.

Н. КОСТИЦИНА: Да.

Т. МОСКВИНА: Они так лихо играют, интересно. У нас два с половиной года аншлаг, вот, это я так злорадно говорю потому что…

Н. КОСТИЦИНА: Нет, что у некоторых, да.

Т. МОСКВИНА: Первый раз поставили, у меня четыре пьесы вот эта первая вылезла, ну, она так специально и сделана. Я так писала даже в отчаянии, что если этого вам не надо, собаки то, что же вам надо? (смеется) Но, зная инерцию театра, и что очень трудно новое имя чтоб появилось. И вот значит, поставили - и лихо да, с такими эстрадными приемами. Они славно играют, там, например, Дарья Михайлова играет, Даша Михайлова очень симпатичная актриса во второй пьеске, Мартиросян. Там хорошие актеры, вот, ну мне жалко, что наши не сыграли.

Н. КОСТИЦИНА: И что они не почувствовали, московские? Ведь очень многие критики пишут, что связаны все эти пьесы таким меланхоличным питерским отношением, настроением.

Т. МОСКВИНА: Я не скажу, нет, почему, там нет меланхолии. Там просто… Для нас эти типы все родные, а для них они немножко смотрят с некоторой дистанцией. Но Станислав Сергеевич человек опытный, я была счастлива с ним пообщаться, с человеком такого большого стиля, из прежней жизни.

Н. КОСТИЦИНА: Суровый?

Т. МОСКВИНА: Нет, конечно, он не суровый. У него знаете, есть такие приемы-подходы. Он так немного заслоняется, загораживается своим этим видом капитана, с этой своей трубочкой, своей невозмутимостью. Он, конечно, в это играет. Но играет хорошо, хорошо играет, отличный артист.

Н. НЕЛЮБИН: Татьяна Владимировна, коль скоро мы заговорили про отношение Питера и Москвы и скажем так перехода каких-то московских традиций к нам, а может и питерских в Москву, как вы относитесь к последним вещам, которые происходят в городе? Вы, я помню, достаточно ярко высказывались, например насчет Газпромсити, вот только не помню, «за» или «против»?

Т. МОСКВИНА: Я бесконечно ярко высказываюсь, совершено в экстремистском духе, что никакой башни быть не должно, и все. Периодически мне говорят вот там выставка каких-то проектов, надо посмотреть, как эта будет выглядеть башня. Я отвечаю: «Мне все равно как будет выглядеть эта башня, мне главное, чтобы ее не было». И консервативные позиции занимаю давно. Стою на них принципиально, не надо нам пускаться по волне подражания какой-то быстротекущей моде, быстротекущим амбициям. То, что кажется замечательным какой-то группе людей сегодня, покажется комичным завтра. Мы - город консервативный и это хорошо, в этом наше своеобразие, даже большевики, как говорится, пощадили исторический центр Петербурга и сейчас дела, в общем, обстоят неплохо, сравнительно неплохо. Как посмотришь на многие другие примеры, есть в Москве просто… Уже там домика не найдешь родного. У нас… Невозможно снять исторический фильм, при всем хитроумии наших операторов, не найти этих десяти метров.

Н. КОСТИЦИНА: Это в Москве?

Т. МОСКВИНА: В Москве. У нас до сих пор снимают еще и так и так. Ну, кое-что поснимать всякие вывески, но можно найти даже целые районы и кварталы, и надо за это держаться, надо это ценить.

Н. КОСТИЦИНА: Но многие же возразят, скажут, ну, елки зеленые, ну, что вот консервировать город? Отстаем от прогресса.

Т. МОСКВИНА: На это надо сказать реально следующее. Вот мы, те, которые «против», нас много, мы имеем право тоже участвовать в принятии решений, заявлять свою позицию, участвовать в общественных дискуссиях. И если какой-то проект вызывает такое количество негодования, проект должен быть остановлен, потому что у нас нет сейчас некой такой вышней власти, которая бы как Петр Великий сказал: «Да будет так» - у нас другие времена, мы берем власть из самих себя. Она уже сверху не спускается, нет залогов от небес. Поэтому никто никакое лица, какими бы полномочиями не было облечено, оно обличено полномочиями нашей воли, оно не имеет право принимать такие решения вот единолично или как какая-то группа лиц. Мы тоже имеем право на свою долю участи и должны спокойно, твердо, не волнуясь говорить свое решительно «Нет!»

Н. НЕЛЮБИН: Мы прервемся на рекламу ненадолго, а потом продолжим.

(перерыв на рекламу)

Н. НЕЛЮБИН: В Петербурге 11.23 мы продолжаем беседу с Татьяной Москвиной, в студии Николай Нелюбин, Наталья Костицина. Татьяна Владимировна, скажите, пожалуйста. Сегодня Международный день театра. Как традиционно у нас в Питере этот праздник отмечают, и как лично вы будете его праздновать?

Т. МОСКВИНА: Да у нас ничего особенного нету, я думаю, что те, кто вспомнят, выпьют себе по рюмочке за театральных деятелей, впрочем…

Н. КОСТИЦИНА: Всплакнут.

Т. МОСКВИНА: Как вы понимаете, театральные деятели могут выпить по рюмочке и без всякого Дня театра. Ну, это достаточно условный день, он ничем так особенно не памятен театральным деятелям.

Н. КОСТИЦИНА: Единственно, он омрачен в этом году смертью как раз Михаила Ульянова.

Т. МОСКВИНА: Да, Михаил Александрович умер вчера, долго, тяжело болел. В общем, отлетают орлы, отлетают, осталось совсем немного конечно. Это был ярчайший, талантливейший артист, наверно, лучшее, что было в красной России. Он все символизировал, хотя он и белого генерала играл и великолепно, как вы помните в «Беге», генерала Черноту. Но, в общем, конечно, он председатель, маршал, он у нас ассоциировался с таким воином народным.

Н. КОСТИЦИНА: Слушай, а я вспоминаю его в «Варшавской мелодии», этот спектакль часто повторяют.

Т. МОСКВИНА: Конечно, «Антоний и Клеопатра», великолепный Антоний, совершенно бешенный темперамент, прекрасное это лицо с иронически вздернутой этой бровью.

Н. КОСТИЦИНА: А Турандот!

Т. МОСКВИНА: Ну что и говорить, понимаете, такая школа уходит, отлетает. Да я думаю, что так во всем мире. Вот посмотрите, какие были во Франции актеры прежней-то опоры, или даже и в Америке. Разве можно там сравнить Джека Николсона с каким-нибудь там, прости Господи, Брэдом Питом? Ну что за актер, Дэмон, Пит, ну?

Н. КОСТИЦИНА: Слушай, Татьяна, ну ты же печатаешься в «Аргументах недели», вот в этой федеральной газете.

Т. МОСКВИНА: Я не печатаюсь, а я завотделом культуры этой газеты.

Н. КОСТИЦИНА: Ой, прости, прости.

Т. МОСКВИНА: Печатаюсь я там, поскольку, естественно… Редактор, если я не написала статью, редактор чувствует себя неуютно и начинает метаться.

Н. КОСТИЦИНА: Но в основном там обзоры московских премьер. Есть что-то интересное?

Т. МОСКВИНА: Не поняла.

Н. КОСТИЦИНА: Из московских премьер, из последних, есть какие-то интересные вещи?

Т. МОСКВИНА: Нет, пока не нет, пока ничего не могу уверенно рекомендовать и московский театр сейчас в каком-то странном таком состоянии. Была волна «обновления» такого мнимого, новаторства такого, таких вот лихих экспериментов, «двадцать пятый виток издевательства над русской классикой» я это назвала, и все. И она замерла, удалось ее как-то остановить, сбить. Новая драма, которая тоже так о себе лихо заявляла, тоже захлебнулась вот. А там нормальная идет работа, и вот там есть такой хорошее направление нормального бульварного театра, да.

Н. КОСТИЦИНА: Крепкого.

Т. МОСКВИНА: Крепкого, да, с хорошими актерскими работами. Ставить приходится в основном иностранные пьесы, потому что там англичане хорошо работают, как правило, в такой драматургии, потому что эти новые драматурги пишут «монологи людоедов», наши, русские. Ну, кто пойдет, да, на «монолог людоеда»? Ну, придет там двести человек и все. А репертуарному монстру надо работать каждый день. Поэтому и ставят английские пьесы, хорошо так бодро играют, без пошлости, потому что в антрепризе там «шакалят», а в театре Маяковского нет. Там - Михаил Филиппов, Симонова, Ольга Прокофьева, Даниил Спиваковский - хорошие крепкие работы. Это не тот театр, где забьется сердце, где ты так просто умрешь от восторга, зарыдаешь, но это театр где тебе хорошо, ты смотришь с удовольствием, такое приятное чувство. Мне это направление нравится, потому что без него куда, понимаете? Нужно какое-то нормальное повседневное питание.

Н. НЕЛЮБИН: Татьяна Владимировна давайте к делам «богемным», так их назовем. 30-го марта вот известно, что у нас в Петербург будет торжественная церемония, называется она «Пара города». И самым ярким успешным парам Петербурга будет эта премия вручаться. Ну, и среди номинантов - Сергей Шолохов и вы, Андрей и Лариса Анановы, Игорь Корнелюк-Марина Корнелюк, ну и многие другие. Как вы относитесь к такого рода мероприятиям?

Т. МОСКВИНА: Как говорится, «вы черкни лишнее» из этого списка (смеется). Ну, как я могу относиться ко всей этой гламурной лабуде? Ну, какая «пара города»? Ну, что это все такое? Почему вдруг, что, почему сейчас? Не понимаю. С тоской думаю, что придется идти, и всегда мне как-то грустно и очень жарко, душно, от людей сколько энергии…

Н. КОСТИЦИНА: Нет такого ощущения, знаете, приятности, что отметили, обратили внимание?…

Т. МОСКВИНА: Слушайте, Наташа, я вас умоляю… «обратили внимание» (смеются). Как будто у нас в городе… У нас в городе это очень узкий круг известных людей, потому что и этот круг все редеет, потому что вот если были еще из прежних времен известные. А новых-то не прибавляется, потому что разрушено информационное пространство. Ну, вам, как работникам радио это прекрасно известно - разрушено информационное поле. Вот то немногое, что принесла перестройка, т.е. некое вот поле, да, общение, дискуссии, поток информации - все это разрушено. Ничего нет, ни одного телевизионного канала, какие-то клочки на радио, какой-то там один журнал - ничего нет. Мы по Интернету списываемся куда бежать, чего делать, что происходит, и ничего не знаем. Иногда только в новостях обычно по НТВ. Разрушено, поэтому, а как делать новые имена? Как будут зажигаться звезды? У нас есть талантливейшие артисты, музыканты, никто о них не знает, им некуда пойти, никто в них не будет ни денег вкладывать, они без воздуха, так вот тихонько вот себе трудятся. И откуда зажгутся вот эти самые новые, никто не будет этим заниматься, никто никакой канал абсолютно. Поэтому пар-то больше не будет, понимаете. Которые проскочили, вот они проскочили и все. Дальше все закрылось, безмолвие.

Н. КОСТИЦИНА: Ну, какая-то мрачная уж совсем перспектива.

Т. МОСКВИНА: Конечно, она и будет мрачная, если не восстановится хоть как-то информационное пространство. А как может быть? В любом сибирском городе несколько местных каналов, у нас ни одного! «Пятерка» стала федеральной, городские новости не нужны.

Н. КОСТИЦИНА: Ну, «Сотка»?

Т. МОСКВИНА: А что «Сотка»? «Сотку» не принимали и в лучшие времена, каждый третий только телевизор принимал. А что «Сотка»? Она показывает сейчас «Женский взгляд» Оксаны Пушкиной, сериал «Дальнобойщики». Там же сменился менеджмент, прекрасно знаете, вся эта гидропоника телевизионная…

Н. КОСТИЦИНА: Уходим на новости?

Н. НЕЛЮБИН: Да, уходим на московские новости. А потом продолжим. Напомню, в студии у нас Татьяна Москвина.

(перерыв на новости)

Н. НЕЛЮБИН: 11.35 в Петербурге. У микрофонов по-прежнему Николай Нелюбин и Наталья Костицина и в международный День театра наш гость - Татьяна Москвина. Здравствуйте, еще раз, Татьяна Владимировна!

Т. МОСКВИНА: Здравствуйте!

Н. КОСТИЦИНА: Добрый день! Напомню, напомню, я тут как болванчик. 30-31 - на, важная информация - марта в ДК Ленсовета как раз спектакль «Па-де-де» по пьесе Татьяны Москвиной в постановке Станислава Говорухина…

Т. МОСКВИНА: ДК Ленсовета тот, что у станции метро «Петроградская».

Н. КОСТИЦИНА: Да.

Н. НЕЛЮБИН: 327-82-51 - телефон прямого эфира, я думаю, что можно уже слушателей наших подключать к беседе и не так часто у нас бывают такие люди. Поэтому, давайте, спрашивайте, задавайте вопросы. 327-82-51, телефон прямого эфира и у вас есть возможность задать вопрос лично Татьяне Москвиной. Алле, вы в эфире, как вас зовут?

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день, Георг. Ну, во-первых, я действительно хочу поздравить вашу гостью с Днем театра, я очень уважаю ее творчество. И хотел, прежде чем задать вопрос уточнить одну вещь. Вот то, что умер артист Ульянов в этот день. Я верующий человек, и с точки зрения христиан, когда какой-нибудь иерарх умирает в святой день, то это считается, что он, действительно, хороший был иерарх. Поэтому вы знаете, конечно, больно, но это на самом деле говорит о том, что Михаил Ульянов был действительно человеком театра. А вопрос следующего рода. Вот то, что говорила госпожа Москвина по поводу того, что мы сейчас являемся источником власти. Как она полагает, как скоро все-таки большинство населения России начнет ощущать себя хозяевами страны, а не рабами?

Н. НЕЛЮБИН: Спасибо, Георг.

Н. КОСТИЦИНА: Я уточню, Михаил Ульянов все-таки умер 26-го, накануне Дня театра.

Т. МОСКВИНА: Да, и День театра не является в общем священным. То, что Михаил Александрович - это такой маршал искусства это, безусловно. Так что тут и доказательств никаких не надо, вспомните только его в любой роли. Какие еще нужны подтверждения и доказательства? Он был создан для любви и славы. И он получил любовь и славу полной мерой. Жизнь его состоялась, это была красивая, достойная и ясная жизнь, просто не отбрасывающая никакой тени. Ну, он, кстати, и многим руководил. Он руководи театром Вахтангова, он был представителем Союза театральных деятелей долгое время, и я ни одного недоброго слова о нем не слышала просто.

Н. НЕЛЮБИН: Ну а что касается того, когда власть-то будет?

Т. МОСКВИНА: Что касается… Хотя человека звали Георг, это был очень русский вопрос, «счастье сейчас», да. Это такой немножко хлыстовский уклон русской души.

Н. КОСТИЦИНА: Ну, у нас писатели - пророки.

Т. МОСКВИНА: Что Богородица - Она здесь и Христос тоже здесь, и все должно быть сейчас. Это на самом деле долгая и трудная работа. Все не так плохо, вы знаете. Несмотря на то, что много горького и тоскливого в жизни и вообще в жизни, в нашей русской тем более, все не так плохо. Понимаете, важно только не гоняться за какими-то пустыми химерами, а просто-напросто жить иначе. Вот я, например, слышу все время какие-то сетования по поводу того, какой там ужасный телевизор. И даже люди, которые сидят молодые, сидят в Интернете и жалуются на просмотренный им только что телевизор. Ну, подними ты вот эту тяжелую нижнюю часть себя и пойди и живи иначе. Не смотри ты на Петросяна, чтобы потому ругать этого Петросяна. Вот это «жить иначе». Вот они говорят «деньги, деньги», одуревшие там из каждого клочка земли. Вот корысть хотят извлечь, врут бесконечно. А ты живи иначе, не ври, и не надо так это с ума сходить по деньгам. Потому что если по ним с ума сходить, так все отберут, такова злая ирония судьбы, как правило. Тот, кто так страстно хочет денег, в конце концов, всего лишается.

Н. НЕЛЮБИН: Я думаю, Георг получил исчерпывающий ответ на свой вопрос. 327-82-51 - телефон прямого эфира, следующий звонок. Алле, как вас зовут?

СЛУШАТЕЛЬНИЦА: Здравствуйте, меня зовут Ирина Александровна.

Н. НЕЛЮБИН: Здравствуйте, Ирина Александровна, ваш вопрос.

СЛУШАТЕЛЬНИЦА: У меня вопрос такой. Ну, вот ваша творческая пара, я ей желаю всегда успехов в конкурсе. Но мне кажется что Шолохов - оптимист, вы - немножко пессимист по своему отношению к искусству.

Н. КОСТИЦИНА: И как вы уживаетесь, да, вы хотите спросить?

СЛУШАТЕЛЬНИЦА: Мне так кажется. Бывают ли у вас творческие споры на кухне? Спасибо.

Т. МОСКВИНА: Да. Мы много разговариваем. Уже какое-то страшное количество лет мы.. Мы ж познакомились в начале 80-х годов в аспирантуре. Сергей Леонидович писал диссертацию про Пушкина, а я про Николая Александровича Островского, мы были такие пижоны. Кругом люди писали там «Героическое в советском кинематографе», «Образ Ленина»… У него - Пушкин, у меня - Островский. Спокойненько пережили мы, значит… естественно, мы почувствовали сразу симпатию друг к друг и это, конечно, была позиция. Укрыться в классической ясности. И выбрали надо сказать двух самых ясных - это два солнца наших, два Александра, вот. Нет, тут разница такая у нас в характерах. Тут дело не в пессимизме и оптимизме, а дело в том, что я более резка и прямолинейна, а Серей Леонидович более уклончив и светск. Т.е. он что-то может быть и так сказать может что-то сказать легко, отшутиться отмолчаться, какие-то приятные балетные па проделать, а я как мясник с топором начинаю рубить там… вот со своей какой-то удручающей меня саму прямолинейностью. И хотя я могу и иначе, я могу сложнее, вот, но приходится иногда это делать. Вот я хочу быть понятной, хочу за что-то сражаться. Я воин. Сережа совсем другой. Он церемониймейстер какой-то, организатор праздников. Поэтому очень хорошо, что не похожи, не повторяем друг друга, но просто не скучно нам, как бы мы ни спорили.

Н. КОСТИЦИНА: Как-то вот влезает в творческую лабораторию?

Т. МОСКВИНА: Нет, ну что вы, что вы? Мы вообще такого мещанского кошмара у нас нет и быть не может. Никаких нет вопросов о том, где ты был, когда вернешься? Бесконечных звонков по мобильному, как эти жены и мужья себе позволяют. Нет, мы же свободные люди, что вы. Если человеку нужно он сам скажет, где он был, а если он не хочет говорить, зачем заставить его врать?

Н. НЕЛЮБИН: 327-82-51 - телефон прямого эфира. Давайте послушаем еще один вопрос, как вас зовут? Вы в эфире.

СЛУШАТЕЛЬ: Это Иванов. Я хотел спросить у этого товарища. «Я, - говорит - в аспирантуре была, защитила диссертацию по Пушкину». Что она открыла у Пушкина нового?

Н. КОСТИЦИНА: Господин Иванов, а вы вообще слышали то, о чем говорила Татьяна Москвина?

Т. МОСКВИНА: Я могу ответить.

Н. КОСТИЦИНА: Это первое. Во-вторых, мне казалось, что, по крайней мере, наша аудитория она знает кто у нас сегодня в студии. Товарищ Москвина!

Т. МОСКВИНА: Совершенно товарищ не обязан меня знать, и я ведь его не знаю. Несмотря на то, что у него такая приятная фамилия Иванов. Я занималась изучением Островского, Александра Николаевича, автора 49 пьес, и открыла много интересного в нем того, о чем не писали, потому что наследие его так велико и обширно, что довольно трудно справиться, а в настоящий момент островсковедов почти не осталось. Потому что молодые люди они предпочитают Грибоедова с одной пьесой, там, Чехова с пятью. А 49 - это ж надо все изучать. У меня были серьезные открытия по поводу его пьес 60-х годов, по поводу исторических хроник. Это подтверждено, у меня есть научные работы. Так что тут я смело сморю в лицо товарища Иванова, и нисколько не стесняясь с ясным взором говорю: «За Пушкина, товарищ, не скажу, за него Сергей Леонидович ответственный». И кстати открыл! Открыл, у него было научное открытие, да, и профессор Бялый его похвалил. Об имени Иван в «Маленьких трагедиях» Почему в «маленьких трагедиях» в «Скупом рыцаре» слугу Альбера зовут Иван, почему? Ааа? Шолохов знает! Он написал, в научном сборнике было это, почему и как, и почему Иван зовут слугу Альбера? Там действие происходит в средние века. Так что Сергей Леонидович Шолохов может смело смотреть в лицо товарища Иванова и говорить да, имею открытие. Небольшое, но знаете, что в пушкинистике сказать хоть какую-нибудь закорючку! Там это такое, знаете…

Н. НЕЛЮБИН: Почет.

Т. МОСКВИНА: Да, respect (смеются)

Н. НЕЛЮБИН: 327-82-51 - телефон прямого эфира. Еще один звонок. Как вас зовут, доброе утро.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте, Георгий беспокоит.

Н. НЕЛЮБИН: Га Григорий, ваш вопрос.

СЛУШАТЕЛЬ: Таня, я вас обожаю. Очень приятно, что вы есть в нашем городе, такой человек. И острый и с хорошим слогом и знающий театр. Но вот я не про театр, а вот мы говорили. Вы говорили про вот эту башню. Вот можно ли провести такая идея, такой вербальный конкурс о том, чтобы в нашем городе, что необходимо сделать, чтобы был город более уютным. Вот чтобы в нем проживание было приятное…

Н. НЕЛЮБИН: Т.е. вы Татьяне Владимировне предлагаете конкурс-то проводить?

Н. КОСТИЦИНА: «Если бы я была губернатором», сочинение на тему.

Т. МОСКВИНА: Здравствуйте, я ваш губернатор виртуальный. А это у меня была такая идея. Знаете. Как в средние века был Папа и Анти-Папа. Так вот назначить Анти-губернатора Санкт-Петербурга. Но я подумала, а кто бы меня мог назначить? Если Владимир Путин назначил Валентину Матвиенко, то меня может назначить только Никита Михалков. Я подумала, я поеду к нему за разрешением, ну он такой русский царь. Да такой, мифический. И он назначит мифического анти-губернатора, у нас будет анти-правительство, будем издавать анти-распоряжения. Понимаете, нужно созреть для конечно какого-то действительно реального действующего общественного совета. Вот товарищи из «Яблока» они думали, что парламент городской, парламент может стать. Но пока до этого далеко, да. А вот если бы сначала бы общественный совет, который бы занимался такими делами. Которого бы слушали. Не назначенный, не там собранный по приказу Комитета по печати, какой-то стихийный, естественно возникающий. В конце концов, мы же знаем, кто у нас о чем беспокоится, а кому на все наплевать. Мы же знаем этих беспокойных людей. Вот эта, понимаете, тянем мы за собой, к сожалению, вот такой груз прежних ошибок еще там многовековой давности. Вот когда Чернышевского, публициста Чернышевского автора романа «Что делать?» кипучего человека очень энергичного, толкового, вместо того чтобы привлечь его к государственной работе его разыграли эту комедию, посадили в тюрьму, сломали шпагу. Что получили? Получили огромное количество в любленных в него молодых людей, получили «Народную волю», и в конце концов и 17-й год получили! Потому что все вспоминали эту шпагу этого Чернышевского. Такой энергии приспособить человека к государственной работе, поручить ему… Он писатель был, может быть, и так себе, но радетель-то за землю он был совершенно отменный!

Н. НЕЛЮБИН: Татьяна Владимировна, как это не прискорбно…

Т. МОСКВИНА: Как! Все?!

Н. НЕЛЮБИН: Наше время подходит к концу у нас остается 9-10 секунд. Напомню нашим слушателям, что в гостях у нас был театральный критик, драматург Татьяна Москвина.

Т. МОСКВИНА: Да, драматург. Приходите на пьесу «Па-де-де» 30-31 марта в ДК Ленсовета, там вы можете познакомиться с тремя веселыми историями.

Н. КОСТИЦИНА: Ну, кстати три книги по крайней мере вот те книги которые есть в магазинах. Специально тут зашла в «Буквоед» - и «Похвала плохому шоколаду», и «Смерть - это все мужчины», и «Вред любви очевиден», и «Люблю и ненавижу».

Т. МОСКВИНА: «Всем стоять!»

(смеются)

Н. КОСТИЦИНА: «Всем стоять!» - это произведение Татьяны Москвиной и они есть в книжных магазинах нашего города. С праздником, Татьяна!

Н. НЕЛЮБИН: Да, эфир провели Николай Нелюбин, Наталья Костицина. Всем спасибо!


Вредный человек

Он никогда не заискивал перед зрителем ни на сцене, ни на экране, не старался нравиться и не играл на понижение. В его душе словно стоял образ подлинной, высшей правды о смысле и назначении искусства, с ним он и сверял себя. Слова о высшей мере и высшей правде редко бывают уместными, если речь идет о таком замусоренном и девальвированном виде творчества, как актерское, но именно они и нужны в разговоре об Олеге Борисове. Он не навевал современникам сладких снов и не звал подражать его героям, как подобию идеала. Борисов был актером антимодельного рода. Таких, похожих, подобных не было до него и пока что не видно после. Огромное, абсолютно одинокое «я», лишенное специфической актерской размытости, пустоты, бесформенности. Отделано, оформлено, ритмически и композиционно выстроено было все творчество Борисова, каждая его роль - но опубликованные после смерти дневники выдают могучий живописный источник трудов артиста. На счастье зрителя актерской работой занялся острый, немелкий, гордый, способный к развитию дух.

Отдадим себе отчет в том, что это редкость, драгоценность. Духовный труд и актерская стезя сочетаются неважно, конфликтно. Духу противна пошлость актерства, артистизму надоедает требовательность духа и его, как правило, резко враждебные отношения с действительностью. Думающий, образованный актер нередко додумывается до полного отвращения к своему занятию, но «казус Борисова» был осложнен еще и выдающейся силой его дарования. Смешно, но судьба этого артиста сложилась бы мощнее и удачнее, будь он чуть менее одарен. Однако Борисов был одарен слишком, чересчур, пугающе. Даже мудрейшего Товстоногова он иной раз смущал, и тот выбирал для опоры то добротного и внутренне спокойного Басилашвили, то умело хладнокровного классика Лебедева. Но уж если в спектакле требовалось, как в баньке, поддать жару - это мог только Борисов…

Хороших, крупных ролей в кино Олег Борисов сыграл немало. И все-таки не отделаться от ощущения, что настоящего полнозвучия в развороте его кинематографической судьбы нет, как была она у Лоренса Оливье или Джона Гилгуда - актеров одного с ним масштаба (а может статься, наш-то мог сбыться и крупнее их, на иных ландшафтах, с другой исторической пищей!). Причиной такого неполнозвучия трудно счесть что-либо, кроме провинциальности советского кинематографа 70-90-х годов. Как и все мы, Борисов был прочно заперт в исторических обстоятельствах своего времени, изолирован от мира. Мелкий сиюминутный пейзаж часто казался нашим сценаристам и режиссерам важным, истинным. Борисов преодолевал и мелкость, и сиюминутность - внутри своего образа, но целиком перетворить картину не мог. Тем не менее в любых фильмах Олег Борисов был ключевой фигурой: сущность произведения, его нерв, боль, острота, направление мысли проходили через него и мимо пройти не могли. И как же иначе - великого актера (а цену ему знали все в профессиональной среде) не приглашали просто так, для красоты, да и какая в Борисове могла поместиться красота. Это не Павел Кадочников, не Олег Стриженов - ближе, наверное, к Николаю Черкасову, но без самовлюбленной, холодной остраненности этого классического актера. «Уюта - нет. Покоя - нет» - слова Александра Блока подходят всему творчеству Олега Борисова. Он был несоразмерен, он был чрезвычаен, он менял пространство окрест себя: все оживало, вскипало, обжигало, теряло застывшую вялую форму. Сущностный смысл драмы - потеря равновесия из-за самовольства героя и проживание им собственной истории - обретался в Борисове, видимо, от рождения, так же как ум, темперамент и нервическая сила. Он и начал, как герой (в комедии «За двумя зайцами», 1961), и закончил, как герой («Мне скучно, бес», 1993); прожил, стало быть, тридцать два года в кинематографе, от 60-х с их оттепельными надеждами - к 90-м, к краху всего советского строя и переделу мира по новым лекалам.

Вот как раз оттепельные надежды, иллюзии, мечты о братстве и улучшении мира - это не к Борисову. А с темой краха, крушения, гибели, борьбы и противостояния - да, это сюда. И с провокациями всех родов, и с воинственностью всех сортов, с насмешками всех видов - сюда, сюда. Здесь - человек, отдельное существование, воинствующая индивидуальность. Нужны воины - нужен Борисов, не нужны воины - отойдите в сторону и не суйте пальцы в огонь…

Изначально диапазон Олега Борисова был довольно обширен, его, остроумного, подвижного, легкого (видевшие актера на сцене согласятся, что он был почти что невесом и бесплотен, как дух или привидение), приглашали играть в комедиях. Эльдар Рязанов снял Борисова в картине «Дайте жалобную книгу» (1964). Передовой журналист, стремившийся революционным путем преобразить советский общепит, добивался полного успеха: в городе открывался новый ресторан смелого, прогрессивного дизайна (о, 60-е! без слез на этот дизайн глядеть невозможно!) и хозяйка его дарила Борисова своей благосклонностью. То была Лариса Голубкина - на момент 64-го это кое-чего стоило. Борисов играл хорошо, и все-таки что-то было не так. Герой не сочетался с пространством - сердился чересчур, язвил слишком, влюблялся понарошку. Казалось, вот-вот Борисов уйдет отсюда в другой фильм, где ему самое место, а не здесь. Его словно что-то раздражало - то ли фальшивый оптимизм ленты, то ли банальная комедийная условность. Он мог бы прекрасно играть в комедиях, конечно. Только не в этих, не в советских, и дело было даже не в режиссуре, а в изначальном сценарном материале. Шекспир, Мольер, Островский ему бы подошли - но случился в его киножизни только Гоголь («Женитьба» Виталия Мельникова, 1977). Черт Иванович Кочкарев, которого играет Борисов, убедительно контрастировал с Дураком Ивановичем Подколесиным (Алексей Петренко), и лихорадочное, безумное существование персонажа вдохновляло артиста (он любил таких героев - буйных, заводных, кипящих), но то Гоголь, это уж Олегу Ивановичу по закону было положено. Я говорю о другом - о потенциальной способности Борисова играть в высокой комедии, которая не сбылась. Могла пойти веточка, но засохла, не было питания. Так что не раз я слышала, как знатоки, настоящие знатоки, понимающие толк в актерской игре (как бывают знатоки вин или лошадей), восклицали о Борисове: ну да, Товстоногов, БДТ, но помните «За двумя зайцами», вот где была прелесть!

Спорить абсолютно не о чем - действительно, чудный киевский проходимец, игрок, авантюрист, озорник, любимый герой классической украинской комедии в воплощении Борисова был чистейшей прелести чистейший образец. Пожалуй, это первый и последний случай чисто жанровой роли в судьбе актера. Прямо скажем, дальнейшее его творчество мало ассоциировалось с легкокрылой веселостью и комедийной беспечностью. Но по молодости сверкание этого гордого духа еще не ожесточилось в битвах, могло от избытка сил метнуть и светлую, веселую искру. В начале 70-х годов об этом пришлось забыть. «Проверка на дорогах» Алексея Германа и телевизионный фильм «Крах инженера Гарина» явили нам тот образ, что, собственно, и встает пред глазами при словах - Олег Борисов.

Гордая, воинствующая индивидуальность, не согласная на примирение, не способная на компромисс. Конфликтность, положенная от рождения в колыбель, как дар злой феи. Раздор героя с миром не мелок и не на пустом месте возникает - в нем заложен высокий и грозный смысл бытия человека вообще. Действительно, к чему было ломать человеческую комедию, столь убыточную и затратную, если человеку не дано его возлюбленное и Достоевским еще воспетое «самостоятельное хотение»? Для иных персонажей Борисова жизненным девизом было - «не взлюби ближнего, как самого себя». Суд над другими людьми исходил из общего для многих героев артиста высокомерия. И я бы хотела убрать оттенок презрения к этому понятию. Высокомерие - измерение жизни высокой меркой - свойство благородное. Правда, как все благородное, оно склонно к вырождению. Так, в зверский эгоизм и злобно-исступленное отрицание мира выродился благородный гений инженера Гарина. История, рассказанная Алексеем Толстым, жанровая, невероятная, лихая, но Борисов делал своего героя предельно ясным и знакомым. Помилуйте, в каждой советской конторе сидели такие инженеры Гарины, на чьи гениальные изобретения всем было плевать, сидели, ядовито усмехаясь и ожидая своего часа. Самое удивительное, что они его дождались - в эпоху реформ, и Борисов мог сыграть, если бы дожил, такого «победителя» - хотя бы в картине Павла Лунгина «Олигарх». То, что там пытается сыграть Владимир Машков, - в средствах, может быть, только одного Борисова…

Странный это был актер. Возьмем хотя бы его внешность: обыкновенное ли перед вами лицо или нет? Если брать в статике - что ж, такие случались нередко в толпе совслужащих, и Борисов игрывал инженеров, рабочих, следователей, тянущих лямку повседневности. Но это была мнимая повседневность - будни всех героев Борисова были буднями войны, а не мира. В динамике это лицо оказывалось сверхъестественно выразительным, дьявольски подвижным, гротескным. Оттого он блистательно исполнял роли необыкновенных, даже и не вполне человеческих существ - старого пирата Джона Сильвера («Остров сокровищ»), олицетворенную советскую власть, черта Гудионова («Слуга»), хитрюгу композитора Наума Хейфеца («Луна-парк»), царя Иоанна Грозного («Гроза над Русью») и других. Сложнее всего Борисову было с откровенной лирикой, в условиях психологической и сюжетной тишины, привольнее и счастливее - с взрывами страстей после фазы вынужденного их подавления, с насмешкой над окружающими и с горестным вглядыванием-вчувствованием в глубины своей непростой души. Да, есть вещи, которые этот великий актер сыграть бы не смог - к примеру, человеческую элементарность, скудость умственного и нравственного рельефа. Ну не смог бы! Вышел бы очередной волк в овечьей шкуре. Непрост был сам Олег Иванович как частное лицо, а уж его дар и вовсе отчаянно сопротивлялся упрощению и элементарности. Явно тосковал этот дар по высшей степени умственной и душевной сложности - по Шекспиру, по Достоевскому. Борисов сыграл Шекспира и Достоевского на театре, гениально сыграл (принц Гарри в «Короле Генрихе IV» и ростовщик в «Кроткой»), а в кино выпал ему только Версилов (сериал «Подросток» режиссера Е. Ташкова). Кино часто популяризирует достижения артиста в театре, вот и Версилов Борисова в прилежной, но не самобытной, без вложения личного огня экранизации романа Достоевского стал вестью о том, что сделал и что еще мог бы сделать артист в театре. Борисов был хорош, остроумен, ядовит, страстен, но в полную мощь не развернулся. Уж скорее Следователь из пророческой картины «Остановился поезд» В. Абдрашитова по сценарию А. Миндадзе был «из Достоевского» по температуре накаливания и мощи высоких страстей. Абдрашитов, видимо, души не чаял в этом актере и снял его и в «Остановился поезд», и в «Параде планет», и в «Слуге». Но если в «Параде планет» Борисов - часть мужской компании, осмысляющей-проживающей кризис середины жизни, ее нерв, хотя нерв несколько обобщенный, так, «человек вообще» в советском варианте, то Следователь яростно несет личную энергию, личную мысль об отрицании всего строя этой жизни, подписывает ей смертный приговор. От щуплой фигурки потертого провинциала, нищего трудяги-следака, приехавшего выяснять обстоятельства крушения поезда, с его сухими саркастическими интонациями и раскаленными от гнева глазами, било током. Он ненавидел всю эту фальшивую жизнь с дохлым партийным глянцем на фасаде и кучей ленивых и тупых обывателей внутри. Эти развращенные безнаказанностью и всеобщим попустительством твари не могли выполнять элементарные профессиональные обязанности. Останавливался поезд, останавливались порядок, родина, ход жизни… Следователь был один как перст в своей ненависти - воин в пустыне.

Впрочем, одиночество было положено героям Борисова не как награда или наказание, но как естественная среда обитания. Даже если они были укоренены в самой чаще жизни, взгляд их то и дело посверкивал звериной тоской или ангельским/демоническим отчуждением. Вот директор из «Дневника директора школы» (режиссер Б. Фрумин, 1975) или инженер Муравин («По главной улице с оркестром», режиссер П. Тодоровский, 1986) - славные ребята, трудовые пчелы вроде бы, не отщепенцы какие-нибудь, правда, задиристы, лица хоть и строгие, но добрые, могут и взглянуть ласково, и вспыхнуть смущенной улыбкой. Но и в них горит тот самый огонь, который ни с чем не спутаешь, огонь, разведенный ими из Божьей искры, и в них угольком жжется вечный бунт самостоятельного человека, вечного воина. У Борисова был отменный вкус, и он чувствовал, что уместно и что неуместно в той или иной роли, он не портил лишней самостоятельностью ни одной картины, однако спрятать музыку своей души было некуда. Ясным оказывалось, что не по лени, инертности или безволию инженер Муравин, одаренный человек, отказывался стать профессиональным композитором и уступал свои мелодии в аренду другим. Просто ему был противен этот «профессиональный» мир суеты, корысти и пошлости, где надо бороться зубами и ногами за естественное право человека сочинять мелодии для своего удовольствия и сообщать их другим людям…

Однажды Олег Борисов снялся в иностранном фильме. Он назывался «Единственный свидетель», режиссер Михаил Пандурски. Это странная история. Сделанная для болгарского ТВ в 1988 году, картина была показана на Венецианском фестивале 1990 года, и Олег Борисов получил «Золотого льва» за лучшую мужскую роль. Между тем это как-то не произвело никакого впечатления на отечество - о факте получения советским артистом престижного киноприза отчего-то писали мало и скупо, «Единственный свидетель» выпал из внимания критики и родного контекста.

Лучшая ли это роль Борисова? Да нет, конечно. Но и того, что есть в фильме, оказалось достаточно, чтобы артист вызвал уважение к своей работе без всяких скидок на «местный колорит».

«Единственный свидетель» - «перестроечное» кино: оно показывает полумертвое, деградирующее общество, лишенное и возвышенных идеалов, и простецкого житейского аппетита. Все тут живут, точно сжав зубы от ненависти и отвращения к самим себе. Герой Борисова, рабочий, случайно оказывается свидетелем гадкого инцидента - шофер автобуса, не злодей, но просто замотанный бытом жлоб, срывает злобу на пассажирах, оскорбляет их, орет, угрожает. Дело получает огласку. От того, как поведет себя единственный свидетель - единственный, кто не уклонился, не сбежал, а готов прийти в суд, - зависят судьбы людей…

За всю картину Борисов произносит два-три десятка фраз. Он молчит и смотрит на окружающих. Его обвиняют то в глупом правдоискательстве, то в соглашательстве, а он молчит. «Ты вредный человек! Вредный!» - кричит ему родной сын, а он все равно молчит. И при этом ни на градус не снижает температуры внутреннего горения: изумительно собирает, держит вялый, рассыпающийся кадр, словно бы просто так, ничем, чудом каким-то. Но понятно: вот и пришла она, роковая минута, когда переламывается вся жизнь от одного поступка, от одного слова.

В «Единственном свидетеле» много долгих планов Борисова, который идет-бредет по родной земле, по замершей заводской территории, по останкам варварской индустриализации, мимо развалившихся бараков, мимо железнодорожных путей, ведущих в никуда, ржавых цистерн и тому подобного. Идет напряженно и растерянно, будто пытаясь понять непостижимое: что случилось с этой землей, как она могла так опуститься, опоганиться? Частный случай испытания героя взмывает тут, как оно нередко бывало у Борисова, к общим высоким думам и скорбным чувствам.

Индивидуализм мог привести героев Олега Борисова на грань преступления, но в нем не чувствовалось никакого их за то осуждения: поток ослепительной личностной игры завораживал сам по себе. Так завораживал изощренный и хитроумный бес Гудионов в «Слуге». Инфернальные блики, всег-да явные на лицах тех героев Олега Борисова, кто вырвался из-под контроля мира («Крах инженера Гарина», «Подросток»), стали основным тоном этой роли, одной из самых зловещих в кино переходного периода: блистательный этюд о маскарадной, дьявольской природе так называемой советской власти. Герой Борисова, хозяин этой жалкой жизни, самозабвенно царит на устроенном им карнавале, и фейерверки его злой и насмешливой воли начинают поглощать людей, пространство, время… Гротескная актерская игра тревожит масштабом символики и нервической остротой.

В «Луна-парке» он создал незабываемого, неподражаемого, несокрушимого Наума Хейфеца, бывшего советского композитора, когда-то укреплявшего мелодическую мощь родной власти, а ныне лихо и со вкусом проживающего остатки былой славы. Защита человеческой самости здесь превращается в сатирическую песнь о беспредельной силе эгоистического цинизма. Веселый огонек полного наплевательства на все и всех горит в жадных до жизни глазах. Его личностный потенциал столь огромен, что в сравнении с ним остальные персонажи кажутся букашками. То, что Богом данное проедено, пропито, растрачено, профукано, ничуть его не смущает. Этот неопрятный, злой и визгливый клоун - великий, необычный человек! Что-то озорное, умное, проницательное, пленительно живое носится, бесится, танцует, поет, играет в обрюзгшем лице старого циника и лжеца…

Зрелость мастерства Олега Борисова бесспорна даже на самом внешнем уровне, уровне мимической игры - такие тут выдаются пируэты, фейерверки и контрапункты, что только диву даешься. Но, на мой взгляд, будто и какая-то червоточинка завелась в этих зрелых плодах борисовского таланта. Эти герои были вовсе лишены человеческого - в том приятно-добром значении слова, что мы иной раз в него вкладываем. Прожженные циники и комедианты, они были незаурядны, талантливы, но навеки и наглухо закрыты от мира, света, понимания других и, что главное, ничуть от этого не страдали. Даже пройдоха Сильвер искренне привязывался к юнге Джиму, даже разбойник Рафферти (телесериал «Рафферти») знал минуты сомнения и печали. А у этих героев - лишь неуемная жажда власти, денег, злое шутовство и постоянное оскорбительное подчеркивание своего превосходства. Чистая сатира, и превосходно выполненная, однако бездн настоящих не разверзалось. А он мог и бездны разверзать - зритель спектакля «Кроткая» (режиссер Лев Додин) это знает.

Жизнь Олега Борисова, как жизнь миллионов людей, уложилась в исторические рамки бытия советского государства. Он был не чужой этой земле и уж тем более - культуре. Но его «весть», его «послание» (а оно всегда есть в великих актерах) со многим в «правильной», официальной культуре враждовали, не всегда находя себе место и в искусстве непарадном и «неправильном». Так или иначе, все надеялись на человека: пусть он и не построит коммунизм, но куда-то ведь пойдет и что-то найдет при этом - настоящую правду, подлинную нравственность, истинную веру…

«Я» - вот что встанет на пути этого мифического человека, таково мнение артиста Борисова. Встанет как проклятие или благословение, но неотменимо и непреодолимо. «Я» запрет человека в одиночную камеру, разорвет связи с людьми, уничтожит даже надежду на любовь. «Я» поможет выстоять в войне против врагов, ибо оно дает колоссальную силу, но это же «я» замучает, опозорит, а то и превратит в марионетку эгоцентризма, в чертову куклу, в безумца и шута.

Весть о силах и слабостях, чарах и ужасах этого «я» - борисовская весть миру. Лучшего актера, чем он, мне видеть не доводилось. Наверное, и не доведется.

Памяти Андрея Краско

Так и слышалось, как при известии о внезапной смерти Андрея Краско с горечью и досадой крякнула Россия: «Эх, да что ж такое!» - и дальше непечатно. Краско полюбили не за роли, а как-то всего целиком - с его светлыми умными глазами, насмешливой и притом мягкой речью, феноменальной естественностью, повадкой простого-непростого мужичка. Он не запоминался, а прямо-таки врезался в память с любого своего появления на экране: узнавание было мгновенным. Резко очерченный национальный тип, натуральный народный артист и форменный «русак», - наш человек во всем.

Наивному глазу частенько кажется, что такие артисты и «не играют ничего» - в заблуждение вводит полное отсутствие наигрыша и совершенное владение своими средствами. Но возьмите две роли Краско - бравого командира подлодки в фильме «72 метра» и хитрого дворника Маркела в сериале «Доктор Живаго». Что между ними общего, похожего? Командир - чистый, ясный кристалл: такой никогда не подведет, не обманет и погибнет с улыбкой на губах, как и жил. С отчаянной и грозной веселостью в сцене, как бы пригрезившейся во сне, он приказывает: «Оркестр! "Прощание славянки"!» И подводники, бодро и красиво чеканя шаг, уходят в море. И очевидно, что именно такие люди, как этот командир, когда-то не сдали «Варяг», да и вообще ничего и никого не сдали. Погибали при исполнении - такая должность. А Маркел - совсем другое дело: хитрющий, затаенный, крепкий задним умом. Такой и обмануть, и предать может за милую душу, несмотря на искреннюю привязанность к господам. Тут иная русская перспектива открывается - на людей, закрученных многовековым рабством в тугой узел, на лукавую дворню, всегда готовую наступить своим барам на пышный хвост. Но, став полным хозяином в квартире господ, у которых когда-то исправно служил дворником, Маркел хоть и куражится, а тоскует, всей неказистой душой ощущая неправедность, неладность новых времен. Так что работа артиста, столь обманчивая в своей натуральности, на самом деле представляет высшую степень сложности, пик художественного обобщения.

Андрей Краско был серьезный, глубокий артист с хорошей школой - он учился в ЛГИТМиКе, у Льва Додина, в те поры, когда было чему поучиться и было с кем соревноваться. Помню его в учебном спектакле «Бесплодные усилия любви» по Шекспиру, где он играл комическую роль простолюдина в блестящей компании Скляра, Бехтерева, Акимовой и прочих додинских питомцев. Но от этой плеяды он отбился, хотя, конечно, постоянная практика в театре дисциплинировала бы его размашистую натуру, гармонизировала личность. Но кое-что он бы и потерял на этом пути, это без сомнения. Скажем, свободу.

А он любил свободу. Любил той надрывной, страстной любовью, которая живет полнозвучно, может быть, только в русском сердце. Свободу как личный полет сквозь «метры и рубли». Я его заприметила с «Блокпоста» Рогожкина, где Краско в первый раз играл командира. Странный был командир, голова перевязана хипповским платком, глаза полубезумные, на губах рассеянная лукавая улыбка. «На Московском государстве без лукавинки не проживешь!» (Н. Лесков). Но в дурдоме русского военного раздолбайства он был как островок чего-то сохранного. Не то совести, не то долга. Он это не выговаривал, а так - жило в нем, посверкивало.

Сыграл он и много и мало. По объему - изрядно, а по существу - недостаточно: так сложились обстоятельства. По ряду причин кинематограф, и сам по себе жесткий к актерам, забывающий их внезапно, часто выкидывающий за ненадобностью, в России девяностых годов вообще стал мало чувствителен к ценности актерского творчества. И как раз ярчайшим национальным типам в кино места было немного: ну что, спрашивается, сыграл Алексей Петренко? Чуть больше повезло Юрию Кузнецову, а вот Виктору Проскурину - совсем нет. А Владимир Гостюхин, Петр Зайченко, Владимир Ильин, Дмитрий Назаров, Юрий Степанов? Только сериалы и спасли как-то. Да что там, когда Никита Михалков девять лет ничего не играл (с «Ревизора» до «Статского советника»!). Сериалами и Андрей Краско спасался. Ничего предосудительного, разумеется, в этом нет, но не стоит забывать, что только в художественном кино происходит концентрация мысли, времени, образов - сериал их неминуемо разжижает. Если сравнить силу творчества с градусом алкоголя, то подлинное кино - это водка крепостью в 40 градусов, а в сериале вещество искусства сравнимо по крепости с кефиром…

Однажды, в самом начале нулевых годов, Краско сыграл на сцене то, что было ему на роду написано - героя «Москва-Петушки» Венички Ерофеева, в спектакле-призраке, который чуть-чуть покочевал по маленьким сценам. Очевидцы говорят - идеально. Еще бы!

Диапазон Андрея Краско был отменно велик. Разумеется, комедия - хотя в чистых комедиях он, пожалуй что, и не играл. Но, например, напарник «агента национальной безопасности», неуклюжий, «тормозной» Иванушка был сыгран блистательно смешно. Контраст между ловким удачливым красавцем-победителем Лехой и его нелепым, вечно не догоняющим смысл приказов, но ужасно милым и добродушным другом получился воистину сказочный. Но Краско владел и сатирическими интонациями - так он воплотил тупого самодовольного обывателя в «Копейке» Ивана Дыховичного. Хотя и тут ядовитые краски смягчались светлой и теплой волной чудесного, мягкого обаяния Краско. Это уж искусству не поддается - это дар. Любой забулдыга и ханурик в исполнении артиста становился озорным, веселым, забавным. Прелестно говорят в наших сказках: «русским духом пахнет». Глядя на Краско, казалось, что этот «русский дух», в хорошую минуту играя с жизнью, как солнце играет с водами быстрой реки, сверкает, искрится, резвится, потеряв всю свою дикую мрачную страстность… Но была у артиста и другая тема, чрезвычайно сейчас важная - тема спокойного и гордого человеческого достоинства. Следователь из «Олигарха» Павла Лунгина, провинциальный недотепа, превращался в неумолимого и строгого судью не только отдельного богача - всех зарвавшихся, съехавших с катушек времен. Он судил эти времена по закону, написанному в душе, - отчетливо, методично, как имеющий полное право. Точно это сама провинциальная Россия явилась судить обезумевшую столицу - по закону совести.

В последнее время актер, после длительного периода безработицы, буквально обрушился в непривычную для себя ситуацию избытка предложений. Распоряжаться ею не успел научиться - так, с размаху и полетел с горы. Уже был на грани дикой, лихорадочной растраты индивидуальности, за которой - превращение в медийную куклу, выход в полный тираж. Нет. Не перешагнул. Стоп-кадр. Снято.

Перемирие

Неужели в душе Алексея Балабанова закончилась война? Оказалось, что в душе он хранит недюжинные запасы чистой нежности, что позволило ему снять легкую, умную, печальную картину «Мне не больно» - картину о повседневной жизни обычных людей.

Действие происходит сегодня в Петербурге, снятом в основном с любимой точки зрения Балабанова - с точки зрения воды. Но на этот раз нет в изображении Питера ни мрачной, имперской, инфернальной красоты, ни коммунальной эстетики помоек и заброшенных углов. Город показан молодыми, свежими, чистыми глазами, которые слишком увлечены жизнью, чтоб замечать, в каких декорациях она происходит. Ракурсы выбраны оригинальные, а осточертевшего в последнее время приторного любования Петербургом - нету (оператор Сергей Астахов).

Миша и Олег дали объявление в газеты - дескать, сделаем быстро, качественно и недорого ремонт, дизайн, перепланировку и что угодно (только бы заплатили хоть немножко). Они не обманщики, так, преувеличивают малость, но у них в маленькой фирме есть настоящий архитектор по имени Аля (пять с плюсом Инге Стрелковой-Оболдиной за эту великолепно отделанную рольку!). Девушка она дикая, мужиковатая, косолапая, сердитая, одевается, как бомжиха, говорить на русском языке не умеет, и вообще видно, как сильно задубела эта человеческая особь в боях за место под солнцем. Но талант! Сняли «два друга и подруга» квартирку по случаю, и пошли по заказчикам. Так герой, забавный веселый паренек в очках (Александр Яценко) и повстречался с героиней Литвиновой, живущей на содержании у «папика».

То, что у нашего Миши поплыла голова от лунной девы с бледными губами и бесстрастным голосом, неудивительно. Но нетрудно поверить и в то, что она не на шутку вцепилась в него как в образ милой, теплой и навсегда уходящей от нее жизни. Однако главная тема картины не в этом, вполне убедительно снятом и сыгранном притяжении.

Главная тема абсолютно простодушно заявлена уже в самом названии фильма. «Мне не больно» - так говорят люди из гордости или из страха показаться слабыми, когда скрывают свою боль. Ведь на самом деле жить - очень больно.

Ужас потери близких, личного несчастья, отвержения, обиды непонимания ничем не лечится. Нет врачей, нет лекарств! Разве что напиться в компании друзей или уткнуться в грудь другого живого человека и всласть поплакать. Люди храбрятся, держатся, стараются не выдавать себя - и вдруг точно судорога пройдет по лицу: больно! И звероватый, огромный парень (симпатичнейший теленок - Дмитрий Дюжев) станет рассказывать про мерзавца, который убил его друзей, а расхристанная шалава в поезде завоет, как ей погано - полгода жила с человеком, а он оказался таким гадом… Живое болит и просит тепла на душу, забывая, что от тепла-то еще хуже, ведь боль глушит только холод.

Удивительно трогательный образ нарисовал в эпизоде и Никита Михалков (видно, как томится человек по актерской работе!). Он играет мощного, крутого, властного снаружи человека, который весь изранен и беззащитен внутри. Купить-то можно только квартиру, а больше - ничего. Ни любовь, ни здоровье близких, ни даже спокойный сон за деньги не купишь. Михалков плачет прямо в кадре (такого еще не было), и стоит отметить, что на этот раз, в отличие от «Статского советника», ему сделали хороший грим.

Рената Литвинова продолжает удивлять разнообразием своих артистических проявлений - эта роль не похожа на предыдущие. Конечно, любая роль Литвиновой - это цепь ракурсов и картинок, но нанизанная на общую мелодию актрисы. Здесь эта музыка - радостная и обреченная любовь к свободе женщины-беглянки. Выбор мальчика в герои-любовники - это ее личное, собственное «против всех». Не хочу того, что выгодно и правильно, а хочу самостоятельного хотения…

На мой взгляд, в сценарии Валерия Мнацаканова есть серьезный недостаток - болезнь героини заявлена как данность, что плохо для художественного произведения. Герои художественных произведений, в отличие от людей, просто так не болеют - болезнь всегда для чего-то нужна, имеет свои причины. Как правило, болезнь является за любовью, не наоборот. И тем не менее свою вариацию «Дамы с камелиями» Литвинова сыграла со вкусом - роскошная, нежная, искристо-ледяная, бедная и вольная пленница судьбы. Надеюсь, литвиновская обреченность в этой картине примирила сердитых зрительниц с ее по-прежнему феноменальной фотогеничностью.

Молодая энергия растворяется в воздухе умирания, в мертвом городе полно живых людей, и жизнь находит некое мелодраматическое перемирие со смертью, как то и положено в итальянской опере. Больно и хорошо. Или, как пела Снегурочка, - люблю и таю…

Смысл? Он давно сформулирован, и не нами, а Блоком: «Радость-страданье - сердцу закон непреложный». К счастью, по мелодраматической канве сюжета рассыпаны маленькие салюты беззлобного юмора. Хороша и актерская игра - без жирных подчеркиваний и нажимов, естественная и разумная. Так что «радость- страданье» смотрится на сей раз привлекательно и легко. Алексей Балабанов сделал неожиданную картину, а, позвольте напомнить, неожиданность - это хоть и не главный, но непременный признак таланта. А война в его внутреннем мире, конечно, не закончилась.

Но надо же и отдыхать иногда. Смотреть на воду, на старые камни, на милых обреченных женщин. Перемирие, перекур, отпуск по ранению…

Вольно!

Однажды мне довелось увидеть Бориса Абрамовича Березовского.

Это случилось 9 ноября 1998 года. В Москве, в помещении верхнего буфета Театра имени Моссовета, после спектакля «Горе от ума». Там Олег Меньшиков праздновал свой день рождения, и вот, желающие поздравить артиста прибыли и соединились в некое общество. По тем временам - высшее. Судите сами: Никита С. Михалков, Борис А. Березовский с женой Еленой, писатель Виктор Пелевин, драматург Евгений Гришковец, артисты Нонна Мордюкова, Александр Балуев, Владимир Ильин, Евгений Миронов, литератор и жена А. Вознесенского Зоя Богуславская и многие другие. Почти что бал! У всех приближенных к принцу Грезе было приподнятое настроение.

Автор «Чапаева и пустоты» держал Меньшикова за руки и, почему-то поминутно целуя его то в левую, то в правую щеку, пытался рассказать буддистскую притчу про ад цветных металлов, который предназначен специально для актеров. «Но это к вам не относится!» - патетически восклицал писатель, мужественно удерживавшийся на ногах, тогда как все его измученное многолетней интоксикацией тело молило хозяина об ином. Михалков, с трудом вытерпевший часа полтора всеобщего внимания не к себе, наконец не выдержал и отправился к роялю петь песни Шпаликова, властной рукой оттянув жар вечеринки от чужих черных глаз к своим зеленым. А Борис Абрамович сказал тост в честь артиста, запомнившийся, кстати, Пелевину, потому что тот вставил кое-что из этого текста в свой роман «Поколение П.».

IM

Березовский был таким же, как на экране телевизора, - маленький, аутичный, кажущийся печальным, ничего не излучающий. Он поблагодарил Меньшикова за доставленное сегодня удовольствие. «Я даже не заснул, как обычно, - признался олигарх. - Вы, Олег, уносите нас в прекрасное, фантастическое царство, где мы забываем, насколько мерзка жизнь… - Тут Березовский саркастически и скорбно засмеялся. - Вы даже не представляете, насколько она мерзкая, эта жизнь…» И он выдержал хорошую артистическую паузу, чтобы мы представили, насколько жизнь мерзка.

Впервые за весь вечер я почувствовала раздражение. «Может, это именно ваша жизнь мерзка?» - хотелось мне спросить у Бориса Абрамовича. Я архаична и не люблю, когда стреляют в солнце, плюют в воду и обзывают жизнь. В тот день я была весела и счастлива. «Горе от ума» с Меньшиковым я, бедняжка, смотрела пятый раз…

Я вспоминаю, как в восьмидесятых, учась на театроведческом факультете, придумала фантомную писательницу по имени Аграфена Свистунова и сочиняла для местной стенгазеты разные интервью от ее имени. Например, ее спрашивали: «Аграфена Ивановна, а вы страдали при советской власти, в эпоху застоя?», на что моя девушка отвечала: «Да, конечно, страдала. Молодой человек, на которого я рассчитывала, на мне не женился, а женился совсем другой, на которого я, признаться, совсем не рассчитывала». Вот и про девяностые годы я могу сказать - это для меня годы личной, собственной, никому, кроме Бога, не подотчетной, свободной жизни. С множеством страданий и радостей, с потерями и обретениями. И, рассуждая про эти годы, про их вкус и цвет, надо понимать - для каждого человека, для каждой семьи тут своя история.

История того, как мы распорядились дарами, - например, свободой слова, которая реально была нешуточной, свободой передвижения и свободой зарабатывать, личным временем, своими талантами, у кого они были. С меня же на Божьем суде не спросят ни за Ельцина, ни за Березовского. С меня спросят за меня.

В 1990 году родила я ребенка Николая. Это был занятный год. Зарплаты стали расти, а «промтовары» (так в СССР назывались все несъедобные вещи) - исчезать. Народ бегал по магазинам и скупал все - отрезы тканей, постельное белье, драгметаллы, посуду. Я, помнится, тоже решила принять участие в общем процессе. Деньги были. Я купила ярко-красный кооперативный джемпер с люрексом, обтянутую бархатом брошку с розочками в дивном мещанском стиле и полотенце с множеством цветных полосочек. Все эти вещи живы до сих пор. Не то чтобы я была непрактична, как чокнутый профессор, - я вела свой корабль довольно уверенной рукой. Другое: какое-то дурацкое, необъяснимое чувство, что «а, пустяки, обойдется». Дал Бог ротик, даст и кусочек. Проживем!

Тем более, у меня была такая роскошь, как живой собственный муж, и муж шевелился, зарабатывал - в 1992 году мы меняем квартиру. Блочную распашонку на первом этаже в Купчине - на трехкомнатную (фактически четырехкомнатную) на Петроградской стороне, доплата три тысячи долларов всего. Пару лет квартира стоит как игрушечка, потом начинается обвал - последние пионеры, что мы понимаем в ремонтах? Да что мы все вообще понимаем в том, как теперь жить, в этой самой свободной России?

Я - мать, жена, у меня двое детей на руках, мальчики. Замуж я вышла в 1988 году, в солидном уже возрасте - мне было 29 лет. Стало быть, разбойничьи девяностые - мое золотое время. Я ничем не болею вообще, только толстею потихоньку. Мне повезло, я знаю - я из меньшинства, из тех, кто живет по своей воле, и в силу особенностей своей личности я остро и, может быть, чрезмерно, переживаю жизнь всем чувственным аппаратом. Поэтому наиболее адекватно передала бы мои переживания какая-нибудь песенка, где в куплете - тоска зеленая, а в припеве - бешеное веселье.

Один за другим уходят «отцы», покровители, помощники, те, кто заботился, пестовал, бескорыстно тратил время. В 1996 году умирает мой драгоценный учитель Евгений Соломонович Калмановский, оригинальный мыслитель, театровед и писатель. В этом же году - Анатолий Яковлевич Альтшуллер, возглавлявший сектор источниковедения в Российском институте истории искусств, где я тогда работала. 1999 год уносит родного папу, Владимира Евгеньевича. «Сережа, - сказала я как-то мужу в тоске, - смотри, мы остаемся за старших, а какие из нас на хрен старшие?!» Некому жаловаться. Некогда плакать. Надо заполнять огромную пустоту, русскую дыру, заполнять ее собой, своим дыханием, словами, письмами, страстями, делами, мыслями, песнями - иначе она сожрет тебя. Пока о свободе только мечтали, не могли разглядеть в цветном тумане ее другого лица - вызывающего тоску и страх. В общей русской судьбе - все злило, мучило, оттого что - не исправить, не повлиять. И надо с этим жить, с этим и с этими - с людьми с этими, бок о бок. А они такие противные, Господи! А других нету, вот как.

Все, что выползло и раскорячилось на русской дороге в девяностых - выползло из-под черепа рожденных в тридцатыхвосьмидесятых. Гигантская проекция всех скрытых комплексов советского человека, фантасмагорическая реализация грез «начальников» и полная сбыча мечт бывшей «сферы обслуживания». Их домики, их песенки, их киношка, их мораль, их вкусы вообще. К сожалению, это мусор. К сожалению, потому что мещанский стиль может давать эстетически ценные плоды, но обывательский угар девяностых оказался бесплоден. Подвел излишний размах, русский беспредел. Фикус хорош в горшке, на окошке домика. Фикус, отлитый в бронзе, двадцати метров вышиной, стоящий на главной площади городка, решительно нехорош. Обыватель, вырвавшись на свободу, потерял уют, меру, цель (затаиться и выжить), потерял место в иерархии. Потому что больше не было иерархии. Плевать ему было на Родину вообще. Это отдельные публицисты, верные пациенты доктора Чехова, волновались о том о сем. А люди посмеивались в усы и прибирали, что где плохо лежало. А запустение России продолжалось. К руинам русской православной цивилизации стали добавляться руины русской советской. Неужели я дожила до «обратите внимание - перед вами остатки пионерского лагеря», невероятно. Не может быть. Я не любила яркие, фасадные приметы советского строя - лозунги, плакаты, статуи, демонстрации. Это был кислый, неуклюжий дизайн, выполненный циничными мастерами без задора, скучно и аляповато. Но другие, не фасадные, а реальные ценности исчезающей советской цивилизации было жаль отчаянно - действительную грамотность, «книжность» населения, тип человека-правдолюбца, поучительный, чистый кинематограф, реалистический жизнеподобный театр… При этом было очень приятно познакомиться с продуктами, которые явились на Русь дружной вереницей, от авокадо до яиц перепелиных. Началось великое соитие с товарами и услугами. Материя взяла реванш. Дух потеснился - а сочетать и то и другое мы пока не умеем. Мы, в сущности, варвары, ужасно неловкие, косолапые. Или авокадо, или в библиотеку - а так, чтоб вместе?! Как это?!

Ну, Бог с нами. Я все хотела дописаться до Бога, мудрствовала о Боге. В 1995 году совершила каторжный, монастырский труд: завершила исследование «Бог в творчестве А. Н. Островского». Четыре авторских листа и приложение. В приложении была таблица - я подсчитала, сколько раз в каждой пьесе Островского упоминается «Бог». Три месяца жизни, ни капли алкоголя. В июле этого же года довелось мне креститься - и самым чудесным образом.

Никита Михалков вывозил часть гостей Московского фестиваля на Волгу, к Макарьевскому монастырю. Веселый самолет, набитый именитыми гостями, среди которых красовался и сам Ричард Гир, тогда слывший звездой, прибыл в Нижний Новгород. Нас покормили и погрузили на корабль, который всю ночь болтался по Волге, изображая далекое путешествие - на самом деле до монастыря от города плыть около двух часов. Все мероприятия с Никитой Сергеевичем напоминают «день сурка», включающий обязательные элементы - казачьи песни, возлияния, соло про шмеля. Это хорошо, напоминает вечность, пиры богов. Там тоже нет ничего нового. Вот, значит, мы веселились всю ночь, а утром приплыли к Макарию-на-желтых-водах. И пошли под шатры, где разливали уху в деревянные миски, и опять запел каза- чий хор. И тут муж Сережа вдруг спросил - «Матушка, а ты креститься не хочешь?» Пошел, пошептался что-то с матушкой-настоятельницей - и взяли и окрестили меня, в монастыре, в воскресенье! Долго, подробно, как по чину следует. И в желтой - действительно - местной воде искупали меня. Чуть на свой пароход я не опоздала.

Грянуло солнце с неба, а по трансляции громыхал шаляпинский бас. Передо мной расстилалась Волга, за спиной был родной монастырь. Я глотала холодное сладкое шампанское и плакала. Моя Россия, ты не оставила меня, ты здесь, ты со мной.

Чудо чистой Божьей жизни невыносимым счастьем обжигало сердце.

Мальчик без штанов: новые приоритеты

Святая Русь! Обыкновенный разум Судьбы твоей вместить в себя не в силах!

Н. Кукольник. «Рука всевышнего отечество спасла»

*

Вышла после «Урги» Никиты Михалкова, облегченно вздохнув.

Слава Богу, русских не обосрали.

Смесь легкомысленных приколов и показной сентиментальности у Михалкова иногда возвышается до убедительного союза чувствительности и юмора. Русский в гениальном исполнении Владимира Гостюхина лучший тому пример. Одно дело декламировать, что «умом Россию не понять», и совсем другое - сотворить такого смешного и трогательного человечка.

Да, это он, любимый наш «мальчик без штанов» из щедринского сна, вечный мученик истории. Среди мирового существования, отлитого в определенные формы, он - без формы, без места, без обряда, без порядка. Неподвижные маски Востока выгодно оттеняют его беспокойную подвижность. Сотни выражений сменяются на его лице ежесекундно, пока люди Востока, не двинув и бровью, плывут в потоке своей величавой обрядности. А он мается-болтается, комок неоформленной души. Но, однако, какая в этих измученных глазах отзывчивость, готовность к восприятию, жадное любопытство к мучительнице-жизни, тоска по теплу. Кстати сказать, в конкретных обстоятельствах его жизни (как персонажа определенного сюжета) нет ничего особого и чрезвычайного, его страдальческая тоска надиндивидуальна.

*

Громадное число людей мира живет по порядку, по обряду, по закону - то есть как заведено. Русские так жить не могут, потому что у них мало что заведено. А если заведется вдруг, так скоро разведется. Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса. С одной стороны, бесформенность есть невыносимая мука. Мука эта будет долгое время и неизбывна, ибо общего порядка нет. И даже если он начнет заводиться, это будет очень молодой порядок: он не даст ощущения накатанного, удобного, автоматического житья.

С другой стороны, от постоянных попыток выстроить свои индивидуальные взаимоотношения с жизнью, русские лица покрывает интересная бледность, выражение их усложняется и частенько являет собой характерное сочетание оживленного любопытства (вплоть до игривости) с особой печатью страдальческого беспокойства.

Век ли, вечно ли Россия обречена трудному самоосознанию и самоопределению в семье народов земного сообщества? Труд этот - в мысленном пространстве, где, в отличие от реальности, существуют и двигаются целостные формы. Где «Россия», «Европа», «Америка», «Запад», «Восток» суть развитые образы человеческого воображения и провиденциальной воли.

*

Осторожно топоча по скользким дорожкам немытого Петербурга, я отлетаю в сияющие пространства увлекательных споров о России и живо ощущаю, насколько натуральна, невыдумана сообщность людей-разумов. Россия Пушкина, Россия Достоевского, Россия Мусоргского, Россия Нестерова, Россия Блока… и так далее… а ведь будто есть где-то точка совмещения всех «России»… и все шлифуется, все совершенствуется черный алмаз духовного образа страннейшей из стран. «Вернитесь на землю!» - скажете вы. А что на земле? На земле критик Писарев когда еще сказал: «Во-первых, мы бедны, а во-вторых, глупы».

Можно сказать совершенно наоборот, то есть: во-первых, мы богаты, а во-вторых, умны. И тоже будет похоже на правду. Вообще, не знаю, замечали ли вы, что ни скажи про Россию и русский народ - все будет похоже на правду.

Глупы? Глупы. Умны? Умны. Ленивы? Ленивы. Работящи? Работящи. Добры? Добры. Жестоки? Жестоки… Господи, думаешь, может, русских не одна нация, а две? Две нации, совмещенных под одной шапкой. Которая горит.

Тут автор что хотел сказать. Он хотел сказать, что, вооружившись дедуктивным методом восхождения от частного к общему и пытаясь восходить от русской действительности к обобщениям, мы можем с читателем заплутать. Но, оседлав индукцию и спустившись с высот обобщений к действительности, мы рискуем не застать действительность на месте. Поэтому мы пойдем русским, то есть особенным путем. Несколько вкругаля.

*

Когда из уст маленького круглолицего человека, возглавлявшего партию Люцифера, впервые вылезли слова «приоритет общечеловеческих ценностей», - я подумала, что либо уже скончалась и присутствую на заседании чистилища (я ведь на чистилище рассчитываю), либо провиденциальные силы крепко взялись за Россию.

С какой стати, каким чудом, с чьего попущения раздались эти сладкие слова? Какая плененная царевна взломала решетки своей темницы? Какой спящий богатырь икнул, очнувшись от векового сна?

И - ничего. Кострома не вздрогнула, Смоленск не почесался. А ведь все, что стряслось потом, что помчалось-понеслось на вытаращенных наших глазах, было просто-запросто следствием таинственного «приоритета» неведомых «общечеловеческих ценностей».

Опять же любители дедукции укажут мне на коммерческий ларек, сверкающий ночными огнями посреди русской грязи, и спросят: «Это - ваши хваленые "общечеловеческие ценности"?»

А именно. Разве деньги - не бесспорная общечеловеческая ценность? Несчастие еще не униженье. Русь никогда унижена не будет. (Н. Кукольник. «Рука всевышнего отечество спасла»)

«Общечеловеческие ценности» вернулись на Святую Русь оживленной и разномастной гурьбою. Каждая из светлых ценностей вела за собою своего демонического двойника.

За радостными бликами восстановленных крестов - свобода вероисповедания! - тянулись сектанты, лжепророки, темные безумцы. За святыми страницами дорогих книг - свобода слова! - влеклось болтливое и кровожадное мракобесие. За оправданием плоти и весны - привет божественному Эросу! - шла торговля гениталиями.

А за то, что «стало видимо далеко во все стороны света» и другой чужой незнаемый мир сделался так близко, - русские расплатились тем болезненным чувством, что нередко зовут «чувством национального унижения».

*

У них-то… а у нас-то… Мальчик без штанов… ты мне вот что скажи: правда ли, что у вашего царя такие губернии есть, в которых яблоки и вишенье по дорогам растут и прохожие не рвут их?

Мальчик в штанах. Здесь, под Бромбергом, этого нет, но матушка моя, которая родом из-под Вюрцбурга, сказывала, что в тамошней стороне все дороги обсажены плодовыми деревьями…

Мальчик без штанов. Да неужто деревья по дороге растут и так-таки никто даже яблочка не сорвет?

Мальчик в штанах (изумленно). Но кто же имеет право сорвать вещь, которая нe принадлежит ему в собственность?!

Мальчик без штанов. Ну, у нас, брат, не так. У нас бы не только яблоки съели, а и ветки-то бы все обломали! У нас, намеднись, дядя Софрон мимо кружки с керосином шел - и тот весь выпил! (М. Е. Салтыков-Щедрин. «За рубежом»)

Великому и ужасному Щедрину даром не нужна была подобная слава - если бы он, бедный, знал, что спустя сто с лишним лет, читая эти его строки, редкий русский не расхохочется!

Сто лет, боги мои, сто лет! Да за сто лет работы всю Россию можно было засадить вишневыми деревьями, чтоб эта вишня уже в рот не лезла, чтоб ее девать было некуда, чтоб ее сушили и возами отправляли в Москву… А мы чем занимались.

Нет-с, это вам не «унижение великого народа» - это совесть болит после беспримерной исторической гулянки. И каждый раз, когда русский в тоске мотает головой, повторяя свое треклятое: «у них-то… а у нас-то…», - начинает тихо прорастать рациональное зернышко.

Натурально, рядом со всяким тихо прорастающим рациональным зернышком тут же расцветает чертополох иррационализма. Не без того.

*

Идти ли нам своим особенным путем или не-своим и не-особенным? Никаким другим путем, кроме своего особенного, мы не пойдем, потому что не можем. Какие бы формы общежития не перенимала наша страдальческая бесформенность, какие мировые законы мы бы ни внедряли, что бы ни копировали, - все неумолимо обернется своим и особенным. Бессмысленно при таком обороте дел еще и дополнительно заботиться о своеобразии. Резко оригинальный человек не заботится специально о своей оригинальности (иначе он позер и фуфло), а ведет себя в согласии с законами общежития и по возможности проще. От декларации прав человека, хороших дорог, суда присяжных и собственности на землю никаких бед с русским духом не приключится.

Истерический «патриотизм», если он не шарлатанство, есть психическая болезнь части национального сознания, смесь паранойи и шизофрении с поиском вечно русофобствующего врага и стойкой манией величия. Это неизлечимо. Этой части национального сознания суждено скончаться в сумасшедшем доме, на руках плачущих врачей.

Величие потому и величие, что оно не ищет врагов, не опровергает критики, не вступает в полемику, не ищет подтверждений, не слушает славословий, не замечает непризнания.

*

Корреспондент. Борис Николаевич, что будет, если народ не примет Конституцию?

Ельцин. Я этого не допускаю. («ТВ-новости». 12 декабря 1993 года.)

Если на одном полюсе кривой оси координат помещается психоделический патриотизм, то на другом располагается более молодая, менее оформленная космополитическая идеология, хорошо представленная художницей-жизнью в типах романтического жулья, которое условно именуется «русские миллионеры».

Иван. Отчего это он все молчит?

Таврило. «Молчит». Чудак ты… Как же ты хочешь, чтоб он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать? Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем: ну, он и молчит. Он и живет здесь не подолгу от этого от самого; да и не жил бы, кабы не дела. (А. Н. Островский. «Бесприданница»)

Мокию Парменычу Кнурову можно было молчать, так неоспоримо было его право на жизнь, так много было умельцев говорить за него. Романтическое крыло отечественной буржуазии, отлитое в чудных образах печальноглазого Чайльд-Гарольда Тарасова, особо почему-то ненавидимого мной Германа Стерлигова или вечно улыбающегося, как Джоконда, Борового, - это крыло страстно любит поговорить. Не надеяться же им на московских (по выражению Градского) «журналюг», которые твои щи съедят да в твою ж тарелку и плюнут.

Нет, они говорят сами обо всем, потому как все знают, все понимают, все умеют. Единственно, когда их спрашивают, как же стать миллионером, они, скромно потупившись и невольно усмехнувшись, отвечают: трудиться. За ротой этих романтиков идут полки менее художественно оформленных и говорливых, но с тою же святой убежденностью, что «общечеловеческие ценности» у них, что называется, - в кармане.

Но именно потому, что они, ценности, слишком реальны, что нет никаких препятствий к их отъему, что разрыв этих деятелей с жизнью фатален, - так двусмыслен их взгляд, так преувеличенно напористы речи. Святое искусство, почтительно кланяясь и заверяя в уважении, потихоньку скрещивает пальцы в кармане.

*

Все знают, что Штольц - молодец, а любят Обломова. Сердцу не прикажешь. «Оно, конечно, - говорит искусство, - надо трудиться. А может быть, на самом деле надо лежать на диване и не приносить тем самым никакого вреда Родине?»

Совсем бесполезный человек - Александр Сергеевич Макаров, поэт из фильма Владимира Хотиненко «Макаров» - все равно бесконечно выше стоит на лестнице мироздания, чем опереточный злодей-буржуй Савелий Тимофеевич - чванливый и претенциозный глупец, натуральный, слегка прикрытый приличными одеждами бандит.

Ох, ох. Как волка ни корми, он все в лес глядит. «Ну, не люблю я тебя» - читается в глазах больших и малых художников, обращенных к милостиво протянутой руке. Глубокая тоска звучит в благодарных речах о таких хороших банках, вложивших деньги, о таких чудесных продюсерах, заключивших контракт, о таких милых предпринимателях, недавно подаривших инвалидам что-то. Непонятно, правда, куда инвалиды все это подевали - ведь, судя по количеству заверений и уверений о помощи инвалидам, наши инвалиды должны кушать из золотой посуды… Глядит, глядит в лес неблагодарный русский волк…

То ли ему, кроме задранного ягненка и полной луны, ничего не надо. То ли он смутно вспоминает когда-то звучавшие речи о «Грядущем Хаме» и подозревает, что Хам наконец грянул. То ли, по звериной своей сути, понимает самоуверенность, но не выносит самодовольства… Но что-то чудится, будто брачный контракт между искусством и капиталом грозит чьими-то преждевременными похоронами. И это единственный случай в моей жизни, когда я рада буду оказаться неправой.

Он Русь любил, а русских не любил. И, кажется, был прав. (Н. Кукольник. «Рука всевышнего отечество спасла»)

*

На заре туманной юности-перестройки мне довелось участвовать в первом молодежном номере журнала «Искусство кино» со статьей «Отечественные заметки», где я писала о «духовном образе нации», как он тогда мне представлялся. В частности, там я вспоминала эпизод «Набег» из фильма Тарковского «Андрей Рублев», когда один из защищающихся вдруг изумленно кричит своему врагу: «Братцы! Да вы же русские!» - «Я тебе покажу, сволочь владимирская», - отвечает тот.

Далее, из своего восемьдесят восьмого года, я рассуждала так: «Местное сознание при всем обаянии своем (люблю не отвлеченную химеру, а то, что знаю, свой кусочек земли) может обернуться бедой, этим самым "я тебе покажу, сволочь владимирская". Не грозит ли оно нам? Нет, пожалуй, пока нет. Бродят-ходят, не дают покоя скрепляющие идеи и чувства. Скрепляет и ощущение общей драмы, общее стояние на краю…»

Кто поручится теперь, что в Казани и Петропавловске Камчатском, Красноярске и Липецке человек не получит свое перышко под ребрышко с восклицанием: «Я тебе покажу, сволочь московская»? И в этом случае, говоря «Россия», - о чем мы говорим? Может, пора объявлять республику Санкт-Петербург? Может, пора ноги уносить от «темного царства»?

Нет. Если русским так нужна воодушевляющая идея, то ее нетрудно сервировать. Например, объявить Петербург тем самым местом, где идеальная Россия должна встретиться с идеальной Европой. Никакое другое место не выполнит сей прекрасной, почетной и образцовой задачи. Для нас главное - не расставаться с идеалами, раз иначе мы не можем. А судя по всему, не можем.

Даже вымороченное поколение, которое выбрало «пепси» с ужасающей пустотой в трезвых глазах, полной неспособностью к чувствам и рукой, все ищущей кобуру, - даже они, вследствие какого-то трагического выброса в атмосферу, желают чего-то идеального, с болезненной жадностью пожирая реальность…

Неужели точность земного, твердого, благожелательного к человеку закона так-таки несовместима с горними томлениями духа? Ведь можно же «гулять» раз в месяц, согласно гениальному рецепту из рассказа Н. С. Лескова «Чертогон», но после, в чистой рубашке, под образа - и опять за честную работенку, чертей-то повыгнав. Ведь можно возлюбить самого себя лучшего, идеального, а не в нынешнем копаться, все отыскивая грошовые бездны. И ведь, наверное, возможно принимать свой пуп за центр мироздания не все 365 дней, а только через день.

Читатель и друг. Мы прожили с тобою эпохи и эры. Как говаривал возлюбленный Томас Манн, «нынче, когда нас всех призвали под знамена…» Нынче придется каждый день молить добрых ангелов о ниспослании сил. Во всех случаях, когда национальное угрожает общечеловеческому, мы будем обязаны предпочесть общечеловеческое национальному и не бояться прямоты и банальности нашего выбора. «Кто чего боится, то с тем и случится». (Анна Ахматова)

Русский Бог могуч, да и русский черт не спит.

Мальчик в штанах. Решительно ничего не понимаю!

Мальчик без штанов. Где тебе понять. Сказывал уж я тебе, что ты за грош черту душу продал - вот он теперь тебе и застит свет.

Мальчик в штанах. «Сказывал»! Но ведь и я вам говорил, что вы тому же черту задаром душу отдали… кажется, что и эта афера не особенно лестная…

Мальчик без штанов. Так то задаром, а не за грош. Задаром-то я отдал - стало быть, и опять могу назад взять… (М. Е. Салтыков-Щедрин. «За рубежом»)

В безударном слоге

«Барабаниада»

Труднее всего писать о том, что вызывает умеренную симпатию - никогда не подберешь нужных слов. Всегда с интересом, без гнева смотрю работы Сергея Овчарова, ценя его отменное трудолюбие, крепкие знания, живую способность к забавной выдумке и комическому трюку. Привязанность Овчарова к русской истории, русскому юмору лишена какой бы то ни было агрессии, а чувство национального не сопровождено болезненной страстностью.

При этом фильмы Овчарова - в моем восприятии - будто рассыпаются на цепь хороших находок, остроумных придумок, забавных трюков. И остается ощущение культурной игры, не лишенной приятности, но и не занимающей сильно, не волнующей всерьез. После словообильного «Оно» создать фильм без единого слова, и не из истории, а из современности самой ближайшей, - согласитесь, изобретательно. «Барабаниада» прекрасно свидетельствует о творческой подвижности режиссера. Завязка фильма шла под сплошной хохот в зале Дома кино. Но чем дальше, тем смех слышался все реже, а досады прибавлялось: все казалось, добавь фильму еще небольшое что-то, и он сделается в своем роде совершенством. Что-то такое, что сцепляет истинно творческие произведения, не дает им распасться на комбинацию эпизодов. И что это такое?..

Маленький барабанщик из похоронного оркестра получил в дар от таинственного покойника огромный, чудесный и вечно барабанящий барабан. Сценка на кладбище, с уморительными типажами из оркестра, идет под третью часть первой симфонии Малера, и от соединения этой издевательской музыки и юмористических бытовых зарисовок высекается воодушевляющая искра. Задан такой просторный интервал игры, такая мера комической точности, что ждешь ее соблюдения. В следующей сцене ведется комическая война между бедным барабанщиком и его разъяренными соседями - причем звучит первая часть сороковой симфонии Моцарта. Тоже смешно. А дальше барабанщик уходит с барабаном на просторы родины, и крепость комической атмосферы, созданной вначале, постепенно развеивается.

Александр Половцев - барабанщик - выразительный, любопытный актер. Но не в духе Китона, Линдера или Никулина, то есть не создающий комическую маску такой степени обобщения, какая подразумевается в фильме. А Овчаров всегда играет с обобщениями, у него нет характеров. Если наш барабанщик -новый, современный Иванушка-дурачок, то эта задача вряд ли под силу актеру, чье удлиненное, нервное, печальное лицо, скорее, напоминает о Пьеро из парижского кабаре.

Барабан на протяжении фильма многократно превращается - в дом, стол, колесо, чан для белья, кухонную плиту. Каждый раз наблюдать за развертыванием того или иного трюка довольно любопытно. Кажется, в Голливуде были специальные люди, придумывающие «гэги» - юмористические микроэпизоды действия. Овчаров среди них не ударил бы в грязь лицом. А вот на что эти «гэги» нанизаны? Что познал Иванушка, странствуя по России начала девяностых годов?

Содержание его странствий - довольно мелкая социальная сатира, нисколько не оригинальная. Действие крутится вокруг нищих в подземных переходах, бомжей на свалке, начальства в казенных машинах, визита иностранной делегации и так далее. Это было и в кино (скажем, у Рязанова в «Небесах обетованных»), это и в других видах-формах искусства затаскано-изъезжено.

В конце концов герой порвал от злости барабан, но трудно было понять, к добру это или к худу, поскольку - что означал барабан, вряд ли кто-нибудь понял. Фильм не заканчивается, а обрывается, что говорит об отсутствии в нем внутреннего движения мысли, художественного развития. А внешне - затейливо. Поэтому при всем увлечении частными комическими выдумками Сергея Овчарова (сошлюсь хотя бы на эпизод «барабанщик в столовой» - в киноинститутах можно показывать, объясняя, что такое комедийный трюк) пишу о нем как бы «в безударном слоге». Я немного узнала из картины про историю барабана, но совсем ничего - про современную Россию.

Караул

«Жизнь с идиотом»

Картина Александра Рогожкина «Жизнь с идиотом» (по мотивам произведения Виктора Ерофеева) продолжает главную тему режиссера - тему взаимоотношений палача и жертвы. Однако со времен «Караула» взгляд режиссера на мир изменился до последнего предела, а именно: палачи и жертвы сделались ему одинаково отвратительны.

Три персонажа в исполнении Александра Романцова, Анжелики Неволиной и Сергея Мигицко - точно два паука и муха в грязной банке. Они ползают в экстазе взаимопожирания по тесному, замызганному и неописуемо гадкому пространству, вызывая чувство брезгливого омерзения. Понимаю, что многие искусствоведы снисходительно усмехнутся подобному примитиву мысли, но я живу с убеждением, что, коли человеку что-то дорого и мило в Божьем мире, он унесет это в свое творчество и положит в красный угол. Так или иначе, прямо или косвенно, с крестьянской простотой или аристократическим лукавством. Конечно, художник может заместо ромашек добра полюбить орхидеи зла. Но без любви ему не обойтись в творчестве, а творчество есть творчество ценностей. Даже Питер Гринуэй любит Шекспира и кое-что из живописи. Но что любит Александр Рогожкин - этого мы, как говаривали древние римляне, «не знаем и не узнаем».

В истории, рассказанной в фильме, нет ерофеевс-ких политических аллюзий. Хотя идиота, которого приводит на жительство в свой дом «интеллигент», зовут Вовочкой и он два раза оглядывается с интересом на мемориальную ленинскую доску, но отнюдь не большевизм есть обьект ненависти режиссера. Может, взят более крупный масштаб отрицания, и Романцов изображает вообще символ «русской интеллигенции», а Мигицко бедный - символ «униженных и оскорбленных», предмет вечного попечительства пресловутой интеллигенции? Но символы не трахаются, неимоверно стеная при этом.

Нет, история тут не политическая и не символическая, а клиническая. Идиот дерганный и болтливый приводит домой идиота флегматичного и молчаливого. Молчаливый трахает сначала кукольную жену болтливого, затем его самого. Потом они вдвоем убивают жену. Все это подробно, ритмически однообразно, без тени юмора. После сцены убийства черно-белый фильм становится цветным, чтобы зритель разглядел лужи крови. Утешает только то, что к этому моменту может остаться лишь зритель специальный, которому надо посмотреть русское кинцо по долгу службы.

Эта странная эманация душевного подполья, эти пароксизмы лирического отвращения режиссера к кому-то или чему-то, нам неизвестному, заслуживали бы одного удивления и сожаления (на что тратит режис - сер свои силы? Жизнь так коротка), если бы не рассыпанные тут и там шпильки по адресу какой-то «интеллигенции», которая читает Пруста, знает разные умные слова и тому подобное. Шпильки художественно несостоявшиеся, но достаточно назойливо присутствующие в словесном ряду. Интересно, с каких высот режиссер позволяет себе эти шпильки отпускать? Насколько мне известно, в наше время на этих высотах, кроме А. И. Солженицына, никого нет. Да и этот последний, кажется, уже с них поопустился. Сейчас, в наши дни, насмехаться над несчастными и нищими людьми, получившими кое-какое образование на свою голову и кое-какой вкус к рефлексии, - просто постыдное занятие. Впрочем, и насмешки никакой не получилось, а именно что невнятная и глухая ненависть, которая в поисках псевдосамовыражения приплела сюда известный набор слов. Сам смутный объект ненависти остается неразгаданным. Конечно, у меня есть некоторые предположения. Но я ими с вами не поделюсь. Все, что мне хочется, - окончательно выгнать этот фильм из своей жизни, заперев дверь.

Раз, два, три - игра закончена

По отношению к романам Бориса Акунина и последующим их экранизациям у меня никогда не возникало сильных эмоций и очевидных мыслей - это для меня сфера досуга, что-то вроде раскладывания пасьянса. (А без эмоций откуда же взяться вдохновенным рассуждениям?) Акунин - конструктор: разложил литературу на составляющие и сделал из элементов деконструируемого принципа занимательности свою игру. Из русской прозы всех рангов Акунин черпает смелой рукой - в одном сочинении я обнаружила персонажей рассказов Всеволода Гаршина, художников Рябинина и Гельфрейха, перенесенных из мест обитания в игру без всяких намеков или ссылок на их происхождение. Интересно, что при этой операции - перехода из первородного художественного пространства в акунинскую конструкцию - гаршинские герои потеряли свою оригинальную прелесть, ту нервическую яркость и живость, которую им придавало перо автора, они сделались как будто вылепленными из воска, но при этом сохранили основной рельеф. Так, в общем, выглядят и все герои Акунина - восковые персоны или карточные символы, с нарисованными двумя-тремя чертами для опознания.

Но в одном герое, в Эрасте Фандорине, есть и еще что-то, сверх деловитой конструкции - вещество мечты, волнующей и самого автора. Он тоже собран из элементов, свинчен из механических деталей, но странным образом вдруг несколько ожил, точно на него упала капля чудодейственной воды. Разочарованный красавец с седыми висками, укрепляющий тело японской гимнастикой, а душу - усердным служением Отечеству, обладает редким для героя русской литературы свойством: он умеет владеть собой. Личный порядок против общественного хаоса, японская гимнастика как средство служения России! Хорошо и оригинально.

О том, что «фандоринские» романы Акунина чрезвычайно годятся для кинематографа, говорили давно. Да, в общем, трудно возразить, тут вопрос другой - для какого кинематографа? Ведь достаточно очевидно, что этот материал не ставит художественных задач, и все виды занимательности, примененные автором, кинематографу известны, отработаны им. «Игру в Россию» Никита Михалков придумал задолго до Акунина - ведь сценарий «Сибирского цирюльника» написан еще в 1987 году, и уже тогда не блистал оригинальностью. Романы Акунина могли пригодиться массовому кинопроизводству, конструирующему свой принцип занимательности, - и как только оно возникло, они и пригодились.

Вначале была «Азазель» - и у автора, и у его интерпретаторов. В романе действует юный Фандорин, начинающий свой путь пока без японских вливаний и русской тоски и раскрывающий мировой заговор Ужасной леди. В телевизионном сериале режиссера Александра Адабашьяна юного героя сыграл Илья Носков, а Ужасную леди - Марина Неелова. Адабашьян, известный художник кино, не ведет отчетливой жизни в области режиссуры кинематографа, но для пространства телесериалов его возможности вполне достаточны: «Азазель» проскочила в безмерный зрительский желудок, не причинив никаких неудобств. Любовь зрителя к царской России, отформатированной в поп-культуре, - фактор устойчивый. Другое дело, что сериал по Акунину возможен только малый, поскольку ни в одном романе автора (кроме последнего по времени романа «Алмазная колесница») нет развитой любовной интриги, матери всех сериалов. Десяти-, если не ошибаюсь, серийная «Азазель» казалась сильно растянутой.

Из этого сериала я не помню почти ничего, кроме улыбающегося (в предвкушении «Бригады»?) Сергея Безрукова (Бриллинг) и неописуемого выражения лица Марины Нееловой (Ужасная леди), когда она, будучи разоблаченной, шептала «Вот так-то, мой мальчик», глядя на юнца Фандорина откуда-то из глубин мудрого и горького опыта. Это вообще интересная проблема - сериалы и культурная память.

Сериалы производятся в большом, промышленном количестве и употребляются миллионами. Но эти миллионы ничего не помнят, поскольку потребление основано на хроническом и обязательном повторе, а память так устроена, что хорошо воспринимает различие и уникальность опыта, но не повтор. Человек не может вспоминать вкус лимонада, который пьет каждый день, хотя это неотъемлемая частица его повседневной жизни. Недержание сериалов в культурной памяти естественно. Актерская сериальная слава «по гамбургскому счету» ничего не стоит, выветривается моментально. Что была «Азазель», что ее не было - можно сказать и так. Но на деле Первый канал продолжал осваивать пространство массовой игры, и здесь «Азазель» была одним из этих осторожно-уверенных шагов.

В «Азазели» мы сразу встретим основной акунинский прием, который им не изобретен, но использован крупно. Главными злодеями у него почти всегда оказываются «наименее подозреваемые», как и положено, но соль в том, что им по роду занятий категорически запрещено делать зло: управительница благотворительного детского приюта («Азазель»), честный скромный офицер («Турецкий гамбит»), высший полицейский чин, в титуле князя («Статский советник»). Это маски, за которыми скрываются бесы, и маски полностью противоположные лицам. Врачи-убийцы Агаты Кристи убивали по вполне ясным мотивам корысти и страха - но игра акунинских злодеев крупнее, им подавай власть над Россией, мировое господство. Личная корысть неактуальна или раздута до непостижимых размеров. На карнавализацию зла, меняющего обличия, акунинский герой отвечает индивидуальным артистизмом - он отважно переодевается и притворяется для успеха действия, оставаясь самим собой, светлым и бескорыстным любителем чистой игры. Может быть, оттого он в мире автора награжден особой милостью Фортуны - страховкой, обязательным конечным выигрышем.

Этот мотив новый в мире занимательного. Фандорин - и это подчеркивается всякий раз - всегда выигрывает в любые азартные игры. Такой уж ему положен бонус от судьбы, и он соблюдается неукоснительно. Фортуна, которая, как известно, изменчива, коварна и неблагодарна, из ветреной любовницы становится верной женой. Ни при каких обстоятельствах бонуса у Фандорина не отберут. Личные заслуги тут ни при чем - так назначено. Такое распоряжение. В чем его смысл? Исключительно - в существовании игры, которую герой никогда бы не выиграл без страховки. Сколько ни наращивай мускулы и разум, миром правят злодеи, и без специальной защиты Фандорину не сделать и двух шажков. Страховка героя - conditio sine qua non самой игры, где добро имеет какие-то непонятные, не из него самого исходящие, дополнительные преимущества…

Вообще-то это нечестно. Старинная тяжба добра и зла долгое время велась по традиционной установке на отвязность зла и правильность добра. Добро не должно было мухлевать, использовать грязные средства и коварные приемы. Злу, разумеется, все это было преспокойно разрешено. Когда добро проигрывало (примерно каждые 95 игр из 100), оно объявляло, что это и есть главный выигрыш. Постепенно игра пришла в упадок. Стало непонятно, что делать: разрешить добру тоже мухлевать? Пропадет разница между игроками. Единственный выход из ситуации и есть тот, что придумал Акунин - обратиться за помощью не к методам зла, а к древним богам, укрепить добро силой судьбы. Оно сможет выиграть не потому, что убедит кого-либо в своей чистоте и красоте (плевать в игре на эти нежности), а потому, что за нее встанет дракон Рока.

Просто так, как говорится, с дуба рухнувши, Рок не будет раздавать свои роковые привилегии. Эту привилегию может вымолить Автор для одинокого, отдельного, особенного, очень заветного Героя.

Стало быть, при попытках воплощения такого героя в кино все-таки ждешь какой-то необычайности, яркости отпечатка, особой привлекательности. Илья Носков, обаятельный и способный артист, такого букета нам не связал. Эстафетная палочка перешла к Егору Бероеву, сыгравшему Эраста Фандорина в картине режиссера Джаника Файзиева «Турецкий гамбит» (2004).

«Гамбит» чуть долее продержится в культурной памяти, чем «Азазель», из-за новизны ситуации: вслед за картиной «Ночной Дозор» он оказался в числе лидеров отечественного проката. Массовый зритель пришел в кино и посмотрел не американский, а свой фильм. Это запомнится.

Все понятно с этим кино - стиль «Первого канала», клиповая эстетика, да-да-да… И все-таки следы жизни там существуют. Какая-то веселая молодая энергия закодирована в фильме и передается веселому молодому зрителю. Нет у меня желания его ненавидеть.

«Турецкий гамбит» - второй по времени «фандоринский» роман. Эраст Петрович там по-прежнему молод, хоть виски его и посеребрила седина встречи с «Азазелью» (имя демона и тайной организации, разоблаченной Фандориным ценой потери личного счастья). Он служит вольноопределяющимся на русско-турецкой войне, но правительство уже взяло его на заметку из-за выдающихся дедуктивных способностей.

Прямо сказать, этих способностей мы в картине не увидим. Фандорин весь фильм будет что-то пытаться угадать методом тыка, а в конце прибудет откуда-то с внезапной готовой разгадкой. Он очень симпатичен - милый паренек, ловкий, загорелый, кареглазый, отзывчивый, никакой «замороженности». Егор Бероев славный артист и, надеюсь, найдет свою дорогу в искусстве. Он ничего не испортил в «Турецком гамбите» - да только это не Фандорин. Он слишком нормальный для него, такого парня можно встретить на улице, хотя он будет заметен в компании из-за своей очевидной половой привлекательности. Но для увеличения зрительского аппетита в картине собрана целая команда артистов, в этом отношении мало уступающая главному герою: тут и Балуев, и Куценко, и Башаров, и Певцов, и Краско, и Гуськов, так что на этом фоне Бероев несколько тускнеет.

Да и не в Фандорине дело - парни играют в войну, и девчонка им помогает, война идет на Востоке (актуальная фактура), и «чужие» с лицом Гоши Куценко (Измаил-бей) так же крепки и хороши, как «свои» с лицом Александра Балуева и Дмитрия Певцова. «Турецкий гамбит» показывает русскую армию в привлекательном виде - с заботливыми командирами и храбрыми солдатами, с подвигами и приключениями, с честью и отвагой, с галантностью и азартом, с попечением о дамах. Уже этого одного достаточно для успеха. Победить на Востоке, который неотвратимо побеждает в реальной современной России, - значит умело разбудить вещество мечты.

Но победителем в соревновании актерских талантов в экстремальных условиях клиповой эстетики становится между тем Александр Лыков (Перепелкин - он же таинственный Анвар-эфенди). Пространства игры у Лыкова так же мало, как и у остальных, в ключевой сцене разоблачения ему следует всего лишь сменить маску, и из маленького, прилежного, нелепого офицеришки превратиться в турецкого гения шпионажа. Однако Лыков делает это блистательно, с таким юмором, остротой реакций, точностью, обаянием, что самый простодушный подростковый зритель приходит в восторг. Александр Лыков - артист с хитринкой, он бережет свой талант. Прославившись исполнением роли мента Казановы (сериал «Улицы разбитых фонарей»), он вовремя покинул сладкий мир массовых грез и занялся оригинальными театральными экспериментами. Два я видела и удивилась огромному потенциалу артиста, нещадно тратившего себя в моноспектаклях для ста зрителей. Лыков сберег возможности внутреннего роста - кино Первого канала такого роста не предполагает. Оно использует лишь устойчивые маски и наработанный где-то вне его актерский «вес».

О, как нужно ловко и умно крутиться артисту сегодня. Заработал в одном месте, потратил в другом, и массы нельзя оставлять без впечатлений от себя, и уходить к ним навеки опасно - потеряешь личность. В отличие от занятых в «Гамбите» звезд, уже сильно надкушенных (или и вовсе скушанных) поп-культурой, Лыков выглядит свеженьким, владеющим собой и своим талантом.

Итак, вроде бы даже намечалась последовательность - две картины с молодым Фандориным подряд, хоть и с перерывом. Долго запрягали («Азазель» вышла в 1996 году, и почти сразу начались толки об экранизации), а доехали быстро. Игра началась, но тут же и закончилась: «Статским советником» режиссера Филиппа Янковского (2005). Здесь появляется другой Фандорин, никакой связи с предшественниками не имеющий. Никакой алхимией Бероева в Меньшикова не превратишь - это другой герой.

«Статский советник», с его пустынной зимней Россией, населенной только властями и террористами, с величаво-гротескной фигурой крупного беса, Пожарского-Михалкова, с мрачной атмосферой преступного «фарта» буйных мужчин, истребляющих друг друга, - достаточно грамотный эквивалент акунинского романа. И Фандорин-Меньшиков вполне ладит с обязательной претензией на оригинальность, необычность героя. Он в большей степени Фандорин, чем другие - и все-таки это скорее щегольской и мастерский силуэт героя, нежели сам герой.

Не быть этому Фандорину мечтой очкариков, и ни одна категория зрителей не войдет с ним в процесс идентификации. Элегантный, как идеальная модель, ироничный и брезгливо отстраненный от политической и всякой прочей грязи, Фандорин Меньшикова напрочь лишен внутреннего пламени. Он действует, ибо так положено богами сюжета - но его, кажется, не покидает изумление от самого факта своего участия в этом действии. Меньшиков никогда и не играл обыкновенных людей, и странность его Фандорина не наиграна, не фальшива - он неподдельно странен, этот пришелец ниоткуда, ледяная марионетка рока. В то, что он может угадать три карты сряду, что его не возьмет пуля и он не разобьется, упав с крыши, веришь безоговорочно. В то, что он может увлечься аппетитной дамочкой, беспокоиться о судьбах Отечества и ненавидеть зло - нет. Этот черноглазый фантом не похож на друга человечества. Он здесь не по доброй воле. Его заставили…

Игровой мир «Статского советника» сумрачен и холоден. Здесь горит фальшивым бенгальским блеском великий лицемер и прохиндей Пожарский, хорошенькие женщины помогают террору чем могут, нарядная безжизненная зима выгодно оттеняет варварский азарт к истреблению, заложенный программой в основных игроков. Невозможно себе представить, чтобы в этом мире любили, варили варенье, слушали щебет птиц, гладили по шерстке домашнего кота. Под стать миру и его герой - сумрачный, холодный, с блистательно отделанным «фасадом» - безжизненный «советник». Как полномочный представитель иного и притом явно высшего мира, он знает, что «зло пожирает само себя», и этот закон неотменим - с загадочной, слабой улыбкой Фандорин напомнит это князю Пожарскому, воображающему себя победителем. Пожарский Никиты Михалкова красочен и цветаст, но элементарен, это мономаниакальный тип, существо об одной идее, одной страсти (я главный), завернутое в карнавальное домино. Ненависть его к Фандорину основана на соперничестве в игровом пространстве и презрении к методам противоположной команды, к «чистоплюйству», «нежности». Настоящих источников фандоринской силы он не чувствует, хоть и буквально поводит в картине чутким носом, вынюхивая опасность. А фандоринская сила в том, что он не от мира сего - хотя князь опрометчиво полагает, что это слабость. «Я не дам вам победить, потому что вы - бес», - хладнокровно говорит Фандорин Пожарскому. Князь впадает в буйную насмешливость - и это все ваши аргументы? Да кто вам поверит, скажи вы, что обер-полицмейстер Москвы - бес? Да вас упекут в сумасшедший дом («самашедший» - ернически интонирует Михалков). Но герой и не собирается действовать в реальном времени - он элегантно самоустраняется и ждет самовыполнения закона. Срабатывает, однако!

Игра, затеянная автором, в фильме воплощена без явных искажений. Русское измерение игры запутанно и противоречиво, о чем и в романе, и в картине скажет Фандорин, - беда России в том, что добро здесь защищают подлецы и мерзавцы, а злу служат герои и мученики. Эта дикая рокировка парализует представителя высшего закона, находящегося в несколько сомнамбулическом состоянии от такого положения дел. Чтобы защитить добро, его еще надо обнаружить, добыть из мутной русской взвеси, пообчистить и потом уже ему служить. А можно поступить иначе - отойти в сторону и подождать, когда зло пожрет само себя, поскольку закон сбоев не дает. Но самопожирание зла - это взрыв, и после каждого такого взрыва сильно уменьшается наличное вещество жизни вообще. В конце фильма размещены два финала: в одном Фандорин отказывается служить государству, в другом соглашается - как говорится, на любой вкус. Хочешь - играй, не хочешь - не играй, разница невелика.

Мало того, что фантомен герой - фантомно и пространство игры, та самая «Россия», о спасении/защите которой столько говорится в фильме. Здесь пусто и холодно, и никто, кроме полиции и бунтовщиков, не живет. Даже энергичного вора (Козырь - Владимир Машков) приходится откуда-то импортировать - он приезжает из другого, более разнообразного пространства, а здесь воров нет - одни убийцы с интересными лицами. Кому здесь служить и что спасать?

Итак, думаю, что наладить с помощью Акунина творческое цветение кинематографа нереально, да никто, впрочем, и не собирался этого делать. А вот разжиться игровыми методами у этого автора очень даже можно, но, видимо, на короткий срок. Странно даже представить, чтобы сейчас начали одна за другой выходить экранизации акунинских романов - «Смерть Ахиллеса», «Коронация»… зачем? Как будто все ясно. В России акунинский проект достиг апогея и отцветает, но, конечно, если в игру вступит Голливуд (слышно было, что права на экранизацию Акунина приобрела компания Пола Верхувена), он наберет новые обороты. Любопытно будет взглянуть.

Модель исчезновения

В 1994 году по российским СМИ разнеслась сенсационная весть: живая легенда, национальное достояние, певица Алла Пугачева выходит замуж за молодого певца Филиппа Киркорова. Запись акта гражданского состояния произошла в Петербурге в присутствии первого мэра города Анатолия Собчака, венчание - в Израиле. Новобрачные дали многочисленные интервью, где торжественно подтвердили факт хорошей большой любви, случившейся с ними.

Самый элементарный свадебный ритуал требует подготовки и усилий: понятно, что в нашем случае подготовка была нешуточная. Реальный и на всю страну знаменитый политик Собчак в это время никак не являлся свадебным генералом, да и венчать многажды разведенную женщину по канонам православия не так-то просто. Диковинный этот брак стал по сути первым публичным проектом обустройства частной жизни в России. За десять лет фигуранты этого брака отработали на публику целый спектакль - с завязками, перипетиями и кульминациями, с искусным вбросом в игру новых персонажей, с песнями друг о друге, весомо намекающими на некие душевные переживания внутри любовной драмы. Принципиальная новизна спектакля заключалась именно в том, что он был премьерным. Известные люди в России и до этого влюблялись, женились, расходились неукоснительно - в количестве, достаточном, чтобы обеспечить богатым материалом современную индустрию рассказов о «тайнах сердца». Но то было сырье, спонтанная действительность, сложенная из личных чувств и поступков, - сырье, поступившее в переработку значительно позднее своего реального возникновения. Любовные истории таились в глубине времени, как уголь или нефть, чтобы затем опытные геологи нашли, рьяные старатели добыли, а неутомимые труженики обработали и продали драгоценное топливо массовой информации: письма, фотографии, свидетельства очевидцев, следы в творчестве. Но экспериментальная фабрика Пугачева/Киркоров обошлась без посторонних технологов, выстроив замкнутый цикл собственного кустарного мифопроизводства. Вопрос, на каком «сырье» работает фабрика - то есть существует ли настоящая лирическая история между этой женщиной и этим мужчиной - достался будущим историкам.

В действительности, обнаружить/опознать действительность почти невозможно. Одни и те же события своей жизни человек волен трактовать в зависимости от желаемого итога или господствующего настроения; объяснить себя самому себе, оправдать себя в своих и неведомых глазах - серьезная, часто изнурительная операция, которую сподручней делать другим, чем себе. Чужую жизнь судить легко и приятно - тем более легко, что в поставках материала перебоев нет. Этот материал (частная жизнь людей на публике) можно считать чистым обманом, подделкой. Но подделываются-то исключительно ценные вещи, дорогие бренды, знаменитые марки, так что по объему продаж нетрудно догадаться, где горячая точка спроса.

Одно время я ломала голову над вопросом - неужели кто-то верит, например, в роман между Аллой Пугачевой и Максимом Галкиным? Понятно, что большинство людей (и не только на русском свете) - ну, малоумные. Скорбные головой. Но неужто до такой степени? Неужто им можно скормить любой мираж? Подумав, поняла: нет, не любой мираж пойдет в ход, но избранный. Часть аудитории охотно принимает известия о личной жизни успешных женщин в возрасте, притом в сознании этой части, как правило, еще работает советский фильтр приличного-неприличного, а потому ей вполне достаточно фактов совместного распевания Пугачевой и Галкиным лирических песен и посещения вечеринок. По прецеденту, солидная дама теперь отправится в ресторан с молоденьким кавалером на законно заложенных мифологических основаниях: имеет право. Общественное осуждение этого вечного сюжета - в виде знаменитого обличительного восклицания «он тебе в сыновья годится!» - хотя и встречается в современности реже, чем привидения, в отдельном сознании тем не менее присутствует как устойчивый фантом. То есть означенная дама сама себе говорит - «он мне в сыновья годится», а потом добавляет - «ну и что? Им можно, а мне нельзя?». Существует и другая, провокативно-соблазнительная функция фантомных публичных «проектов»: массы не только подтверждают с их помощью свою реальность, но и напрямую подражают им. Точно платоновские «эйдосы» - чистые идеи вещей, фантомные проекты воплощаются, спускаясь в массы, с искажениями и помехами, превращаясь, тем не менее, в действительность. Союз Аллы Пугачевой и Максима Галкина как раз и является таковым «эйдосом», чистой идеей, рассчитанной на потустороннее, по ту сторону экрана и журнальной страницы, воплощение, на материализацию в широко закрытых глазах массовой аудитории. Подделывается в данном случае существенное, а именно: традиция, порядок вещей, или, скажем современнее - модель поведения. Шутка Ф. М. Достоевского о том, что русский человек не может смошенничать без высшей санкции, без санкции истины, абсолютно верна - русский поиск, как правило, это поиск оправдания. Из всех высоких инстанций, где массовый человек ищет оправдание, самая благожелательная и мобильная (так для того и существующая) инстанция - сфера поп-культуры. Здесь выдают санкции на проживание частной жизни в формах подготовленных моделей, производят счастливое упрощение бытия, а главное, принимают человека как он есть, не воспитывая и не критикуя. Поп-культура - страна торжествующей демократии, властители избраны массами и держатся за счет масс; тут реально важен каждый голос, а выборы идут хронически - так что процесс задабривания и улещивания избирателя непрерывен. Естественно, модели поведения, которые предлагает поп-культура (их пока немного в стране-подростке), всегда приятные, разрешающие, сладкие и неизлечимо оптимистические. Они построены на полном отсутствии идеи высшего суда и последующего наказания за недолжное. Есть Игра (например, игра «мужчина и женщина»), есть правила Игры, есть и вероятность выигрыша. Человека надо убедить, что он играет свою игру, хотя трудно ответить на вопрос: а что же в этой игре своего-то?

Мера обособления частной жизни человека различна в разных временах и странах. Собственно, тенденции тут только две: открытость и замкнутость. Открытость, явленность, прозрачность частной жизни естественна для человеческих сообществ - каким образом можно скрыть свою частную жизнь, к примеру, в архаической деревне (ауле, кишлаке, становище)? «Никуда на деревне не спрятаться, не уйти от придирчивых глаз» - справедливо напевает герой картины «Дело было в Пенькове», и советская деревня по этой части не уступала обыкновенной русской. Такие колоссы цивилизации, как армия и монастырь, также не предполагают секретной частной жизни в своих рядах. Для замкнутости, «тайнизации» частной жизни требуется обособление человека, развитие индивидуальной трактовки своего бытия, чувство личного достоинства - или специально предусмотренная «царская» привилегия. Человек, охраняющий свою частную жизнь, конечно, отливает чем-то героическим, ведь грозные инструменты вскрытия - Исповедь (церковь), Допрос (государство) и Сплетня (сообщество) всегда наготове. Но, с другой стороны, всякое общество убеждено, что частная тайна - это постыдная тайна; хорошего не скрывают - за секретным покровом спрятаны пороки, ошибки, преступления, несчастья, грехи. Родина великой оптической иллюзии - Великая Британия, - обогатив человечество образами «леди» и «джентльмена», которые не могут делать ничего такого, о чем нельзя было бы рассказать за вечерним чаем, создала также целую литературу исследования «скелетов в шкафу», расположенных прямо за спиной у леди и джентльмена.

Сегодня мир по прежнему разделен во всех своих проявлениях и признаках, кроме одного - состоялось его информационное объединение. Общее информационное пространство, питающееся действительностью, но не совпадающее с ней, может то, чего до сих пор не было. Вот все было под солнцем, а этого не было: события частной жизни человека мгновенно могут стать известны миллионам других людей. Значит, возможна сознательная «игра на миллионы», и вот Россия входит в эту игру.

За двадцать лет, с 1985 по 2005 год, освоено все - производство собственных сериалов и копирование западных реалити- и ток-шоу, индустрия популярной музыки и эстетика гламурных журналов; слово «пиар» стало обиходным, а технология политики сделалась профессией. Каждый день тысячи людей появляются в эфире с рассказами о своей жизни, образуя гигантский массив болтовни, взбаламученного житейского моря, где малым каплям не приходится и мечтать о собственной участи. К «грязи реальной» добавляется к тому же «грязь фантастическая» - многие подобные рассказы сочинены, инсценированы креаторами эфира. Протест бесполезен, ведь в больших системах индивидуальное поведение отдельных частиц не важно - так учит физика, а социальная «физика» только подтверждает справедливость этого правила. Курс на забалтывание бытия, обесценку слова - в сущности, на тотальную компрометацию Логоса - выполняется неукоснительно. «Своя жизнь» - жизнь, которую можно публично рассказать, не стесняясь обнаруживать даже интимное, которую за деньги разрешают подсматривать, - теряет цену. Поэтому цену приходится срочно набивать. Для набивания цены требуются герои, обязанные показывать, как им удалось из этой залапанной и опозоренной жизни выжать счастье и успех - или хотя бы фарт и кайф.

И тут в Новороссии обнаруживается весомый дефицит: дефицит мифологии. Героев, готовых положить частную жизнь на алтарь мифа, достаточно - но где тот алтарь и каков этот миф? К тому же не всякий миф можно накормить собой. К примеру, новороссийский миф Безопасности не предполагает участия в нем частной жизни граждан. Он на том и стоит, что за видимой стороной государства скрывается то, что «на самом деле», и это «самое дело» неизвестно и непостижимо. Шайка таинственных рыцарей ведет страну секретным путем - куда-то, - а все, что творится в обозримом пространстве, есть сложный отвлекающий маневр. (В эту игру, конечно, отдельному индивидууму не пристроиться.) Кроме того, миф Безопасности чисто мужской, женщинам он чужд, а смутное подозрение, что судьба России на этот раз зависит от женского выбора, с ходом времени нарастает: недаром героинями новорусских мифов становятся по большей части женщины. Рассмотрим два пламенных примера - «эффект Волочковой» и «казус Собчак».

Анастасия Волочкова, балерина вагановской школы, классического репертуара, переходит из Мариинского театра в Большой. Вскоре Большой театр расторгает контракт с Волочковой, и та обращается в суд и в СМИ за справедливостью. Возможно, законных оснований для расторжения контракта и не было - судя по всему, театр стремился прежде всего изгнать чужака. Вибрации Волочковой явно грозили разрушить классический мир балета, поменять тип славы, положенной здесь от века. Слава в классическом балете, строго ограниченная кругом знатоков и любителей, находится в прямой, ясной, неумолимой связи с талантом и трудом. Здесь не может быть никаких фантомов: что заслужил, то и получил. Волочкова же откровенно жаждала другой, безграничной, поп-культурной славы, основанной на обожании мифологического образа. И она ее получает, становясь эдакой «бедной Настей» - простой хорошей девушкой, которая танцует и которую обидели злые люди (кстати, тут же варганится сериал «Место под солнцем», где Волочкова играет несправедливо гонимую девушку-балерину, жертву интриг).

Творятся чудеса: красивая, ухоженная, злая, тщеславная, надменная, не знающая сомнений в себе женщина в глазах миллионов выглядит хорошей, несчастной, обиженной. Ее надо поддержать, защитить, и вот уже толпы бушуют вокруг «бедной Насти» с воплем «Мы тебя любим». На чем основан мираж? Как всегда, на реальности - в любой профессии девушкам не так-то просто добиться успеха. Девушки - жертвы, так положено, а хорошие девушки - хорошие жертвы. Офелия гибла и пела, и пела, сплетая венки. Вдобавок в дело были замешаны мифические лишние килограммы (дирекция объявила, что Волочкова весит больше положенного) - и удар пришелся в самую болевую точку, в самый острый женский психоз. «Они» отказывают женщинам в праве на счастье из-за проклятых «лишних килограммов»! «Бедная Настя» оказывается в эпицентре сражения полов. Пусть действительность плодит чудовищ в девичьем образе, символические очертания образа не могут быть поколеблены, а потому Волочкова становится символом хорошей девушки, обиженной именно мужским миром - как назло, должностные лица Большого театра, боровшиеся с бедной Настей, имели такую степень лицевой выразительности, которая вполне могла бы им позволить участие в картинах Роу и Птушко в качестве второстепенной нечисти. Новое «Морозко» для бедной Настеньки написал, можно сказать, сам народ - сама Волочкова вряд ли полностью осознавала суть событий.

Ксения Собчак, напротив, богатая девушка, у нее все есть, ей не надо бороться за место под солнцем в мужском мире. Большой сильный мужчина, ее отец, Анатолий Собчак (как мы помним, именно он благословил брак Аллы и Филиппа) как бы передал ей отвоеванное пространство по наследству. Богатая девушка - гадкая девушка: именно такая фря в русских сказках равнодушно проходит мимо яблоньки и печки, просящих о подмоге, и не умеет сготовить Морозке путного пирожка. Ксения Собчак долгое время там и обитает, в отстойнике для богатых девушек, и народ, терпеливо читая о похищенных у нее драгоценностях на сумму 100 000 у. е. (или 200 000 у. е.- какая разница?), спокойно ждет неминучей кары. Дамы пожимают плечами, недоумевая, как особа с лошадиным лицом и вечными черными корнями у обесцвеченных волос умудрилась стать «профессиональной содержанкой» (так пишут газеты, я тут ни при чем, честь девушки для меня - святое). И вдруг происходит волшебное превращение - Ксения нисходит к людям, и, забросив сладкую жизнь, как честный наемный работник берется вести реалити-шоу «Дом». Теперь она уже не пройдет мимо яблоньки! Она соединилась с жизнью сказочных человечков прочными узами. А человечки, обитающие в реалити-шоу, воистину сказочные. Они разлучены с действительностью абсолютно. Их существование уже не подчиняется законам физики и экономики, в нем действуют феи, ангелы, бесы, домовые, лярвы, мавки и прочие любители поиграть в людишек. И Ксения Собчак становится чем-то вроде мавки/лярвы/феи. В этом качестве она прекрасно ускользает от осуждения и порицания - от мавки можно шарахаться или стараться задобрить, но хулить ее глупо и небезопасно.

Да, развитой мифологии в Новороссии мало, но площадка под нее подготовлена, проведен полный нулевой цикл, что ли. «Модель исчезновения» построена, испытана и готова к воплощению. Герои этого периода - переходные, они, сделав свое дело, сгинут, передав знамя другим. Основные свойства построенной модели просматриваются легко.

Казалось бы, функция судьбы передоверена от неизвестных инстанций к телевидению, которое распоряжается деньгами, славой и любовью. (Это не настоящие деньги, слава, любовь, а игровые знаки, фишки, условные обозначения.) Телевидение же - дело рук человека, и потому человек вроде бы вправе рассчитывать на реальный элемент сознательного моделирования игры. Но я думаю, телевидение вовсе не заменитель судьбы, а всего лишь ее очередная арена, сцена, площадка. А сама судьба как была, так и осталась изобретением демонов, желающих лишить человека его единственного богатства - свободной воли. Конечно, можно сказать, что по своей свободной воле человеки построят такую дрянь, что и демонам мало не покажется. Но все-таки играть в свою игру как-то почетнее и ответственнее, чем фигурировать в чужой. Тем более, это воистину чужая игра - ее креаторы озабочены прежде всего нарушением нормального обмена веществ человеческой жизни, превращением ее в неестественную, вычурную штучку. Элемент дурного волшебства, неизменный в этой игре, когда вследствие ничтожных затрат вы достигаете существенных целей - получаете деньги, находите полового партнера, узнаете тайны собственной жизни, - успешно приканчивает реальность. Люди не ощущают опасности, они вообще не понимают, что происходит. Они по-прежнему хотят простых, необходимых вещей - а если для обретения их надо съесть червяка в комнате с такими же придурками на глазах у миллионов зрителей, то что же делать, такова нынче плата за проезд. Подумаешь, ерунда какая! «Они» больше не требуют, чтобы ты горячо любил свою Родину, жил, учился и боролся, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия (текст клятвы вступающих в ряды пионеров Советского Союза), не расстреливают за «валютные спекуляции», не нависают грозовой тучей над половыми играми. Можно выиграть на фу-фу приличные деньги и купить, например, машину. А что машина, купленная на деньги от фу-фу, это не машина, а олицетворенное фу-фу, кто же это знает. Чтоб это знать, надо быть мудрецом, сторонящимся демонских забав.

Итак, модель исчезновения проходит испытания в походных условиях: это что-то вроде чудодейственной мясорубки. На входе: сырая человечья жизнь, с мечтами, грехами, ошибками и подвигами, с яростным желанием созидания, с иллюзиями любви, с действительной заботой о близких, с азартом, ложью и смутной печалью истины, со временем и пространством. На выходе - искусственный фарш, без цвета, вкуса и запаха, без времени и пространства. Вместо творчества здесь - спецпроекты: литературные, кинематографические, театральные, шоу-бизнесовые, где фигура единоличного творца уже не актуальна. Вместо любви - сложная игра, которой обучают в школе гламура: на экзамене надо рассказать двадцать пять признаков, по которым вы понимаете, что ваш парень вам изменяет, двенадцать причин, по которым нельзя отказываться от орального секса, а также написать сочинение на вольную тему «Сколько должно быть сумочек в гардеробе у настоящей женщины, если она уже сделала липосакцию и копит на блефаропластику?». Там, где модель работает - человек исчезает.

Радиус действия модели пока ограничен, но постоянно растет по мере поглощения очередных порций мяса.

Кто хочет жить по своей и Божьей воле, пусть поторопится.

НОВАЯ ДРАМА

Если понимать под новой драматургией всю совокупность пьес нового, то есть неудаленного, нашего, ближнего времени, то здесь есть предмет для профессионального разговора. Но, кроме новой драмы, существует «новая драма» - сообщество предприимчивых людей, сочинивших свой способ построения современников в шеренгу попарно. Лидеры блока «новая драма» желают контролировать театральный процесс. С этой целью одни пьесы объявляются «новой драмой» (чем-то ценным, модным, прогрессивным), а другие остаются за бортом корабля современности.

Ничего удивительного, если вспомнить, что всегда в театре любого времени шел какой-то хлам имени этого времени. И вот «новая драма», не заморачиваясь на какие-то там разборки с законами действия, просто учит и провоцирует драмоделов на изготовление этого хлама. Что главное для этого хлама? Подольститься к московской черни, пощекотать ее приятнее. Что самое приятное сейчас для этой черни? А изображение поганой жизни, лишенной света. Эстетическая «прописка» поганой жизни - вот главная задача блока «новая драма». Не драма им нужна, а нужно возвеличить, оправдать, умножить ничтожную, извращенную, опустошенную, темную жизнь. Под лозунгами «дадим правду на сцене!» сбивают с толку молодежь, которая перестает учиться, изучать образцы. Недаром в бездарное, убогое это пространство вбиваются крупные деньги - в хорошее дело деньги не вбиваются, на хорошее дело их еле-еле наскрести можно.

Старообрядцы, когда приезжали их агитировать за новую веру, совещались и выпускали пару ответчиков - сурового вида, и борода комковата и празелень. Ответчики чинно кашляли и отвечали: «НЕ ПРИЕМЛЕМ». После чего разговор прекращался.

Вот и я говорю «новой драме»: «НЕ ПРИЕМЛЮ». Вот весь мой разговор.

Порядочному интеллигентному человеку жить в России очень трудно, во всяком случае, начиная с 1917 года. Даже элементарно выжить, шкурку сберечь - непросто. На этой земле хозяйничают другие, чужие люди, и жизнь здешняя - чужая жизнь. Эту мысль Александр Рогожкин проводит убедительно и последовательно, в двух временных пластах: перед нами фильм о жизни Дома искусств в двадцатые годы и съемки этого фильма в годы нулевые века двадцать первого. В сравнении с чекистскими кошмарами наше время смотрится как забавный фарс, в центре которого уморительный продюсер (актер Андрей Ташков) и нелепый вроде бы, но себе на уме режиссер (актер Леонид Громов). Одно плохо: люди измельчали, надорвались как-то, пытаясь эту чужую жизнь сделать своей. Люди были интереснее, честнее, ярче, круче, красивее, талантливее - в годы двадцатые. А жить лучше сейчас. «Вот тут и вертись!» - как говорил учитель Медведенко у Чехова. Хорошее оригинальное произведение, что с сериалами бывает редко. Жаль, что порезали в эфире. Зато Рогожкин издал «Свою чужую жизнь» как повесть. Есть книжка, тоже хорошая, я читала.

Художество - наука точная, и анализ современного общества, сделанный Садиловой, сродни химическому. Нет ни господ, ни слуг, но лишь те, кому повезло или не повезло, а что касается содержимого всякой черепной коробки, то по этой части на русских просторах доктор Фрейд отдыхает давно, запуганный доктором Чеховым. Адская смесь инфантилизма, униженности, хитроумия, житейского аппетита и жарких идиотских фантазий - психология страшной «няни» - великолепно воплощена Мариной Зубановой. Жесткий, честный, реалистический ответ честного реалистического кино - сладкому миру придурочных грез вроде суперсериала «Моя прекрасная няня».

По сравнению с трагическим накалом и эпической мощью «Утомленных солнцем» даже признанная удача Никиты Михалкова - «Неоконченная пьеса для механического пианино» - кажется школьным сочинением. «Утомленные солнцем» - это русский вариант «Гибели Богов» с исключительным проникновением в тайну русской истории и русского человека, вбирающий, кажется, все достижения европейского кинематографа двух последних десятилетий.

Шутник

Опыт эстетической атрибуции В. В. Жириновского

Знакомясь с высказываниями о В.В.Жириновском тружеников фантомных профессий - политологов, социологов, политтехнологов, обществоведов, - я постоянно ловила себя на чувстве, описанном в романе «Идиот» Ф. М. Достоевского. Князь Мышкин сетовал там на речи атеистов, оставляющих у него стойкое ощущение, что они говорят «не про то». Вот и аналитические статьи про «феномен Жириновского», «секрет успеха Жириновского», как будто в чем-то и верные, словно расположены в других ментальных и эмоциональных полях, чем те, на которых гуляет наш герой. Конечно, кто спорит, политический деятель, способный сказать другому политическому деятелю: «Ты бы помолчал, чучело!» - является феноменом, обладает «секретом успеха», и успех этот не из числа обыкновенных. Новейшая услуга известной компании мобильной связи: вы можете заказать поздравление любимой девушке «голосом Жириновского». Никому в стране не надо объяснять, что такое голос Жириновского, интонации Жириновского, лексика Жириновского - даже на имитации этого и на подражании этому многие «двуногие, безрогие» скромных дарований зарабатывают на прожитье. Если судить по количеству пародий и отражений, то придется признать, что на современном политическом Олимпе России нет личности более крупной и оригинальной, чем этот «шестой ребенок»1.

Между тем среди интеллигенции всех уровней и вообще среди людей с интеллектуальными претензиями восхищаться Жириновским не принято. Наслаждение от пребывания лидера ЛДПР в эфире проходит по ведомству сомнительных удовольствий. В этом же ряду стоят котлета с макаронами, сборники анекдотов «про это», песни Кати Лель, полные блондинки в бархатных платьях, самозабвенная утренняя мастурбация и хоровое исполнение кантаты «Ой, мороз, мороз» на поминках. Как правило, интеллигенция не понимает Жириновского и живо ощущает в нем, несмотря на всю его эстетическую прелесть, нечто враждебное и чужое.

Что именно?

Владимир Вольфович по всем формальным признакам принадлежит как раз к интеллигенции. Он не варвар или невежда, он образованный человек, юрист, владеет несколькими языками, в том числе русским - и блистательно. Что бы он ни выкрикивал в экстазе, он не перепутает падежи, не поставит неверное ударение. Речь его остра, живописна, ритмична, прошита энергичными стежками уморительных афоризмов и убийственных определений. Но при этом он существует вне всех форм и норм интеллигентной среды, вне кумиров ее, идеалов, желаний, страхов и надежд. Через и сквозь все это Жириновский обращается к своей аудитории, к «бедным русским»2, от которых он далек так же, как Москва от Индийского океана. «Бедные русские» это знают прекрасно. Им ни разу не пришло в голову потребовать от своего любимца исполнения хоть какого-нибудь предвыборного обещания или попенять ему на это неисполнение. Они давно усвоили правила игры. Его игры. Потому что это - его игра.

1

Противники Жириновского часто попадают впросак, пытаясь поймать его на нелогичности, непоследовательности, противоречии между словом и делом. Однажды я видела, как на программе «К барьеру!» (НТВ) банкир Лебедев укорял Жириновского якобы имеющейся у того обширной жилплощадью в Москве. Нормальный ход банального мышления: раз Жириновский позволяет себе всех обвинять в продажности и воровстве, не сказать ли врачу «исцелися сам», не посоветовать ли «господину Жириновскому сперва покаяться и сдать тридцать три московские квартиры, а потом уже защищать бедных русских»? Чудак человек. И невдомек ему, что вовсе не на демагогии социальной справедливости построил себя Владимир Вольфович, и плевать аудитории, сколько у него квартир - три, тридцать три, триста тридцать три. Сидит сейчас у черно-белого телевизора (купил в 1979-м, когда еще не так пил и жена не ушла) дядя Коля с настойкой боярышника или средством для чистки ковров, отхлебывает, хмыкает и бурчит: «Ну и чего, ну и квартиры у Вольфовича… а че, вам, значит, все, а Вольфовичу - ничего?!»

У других оппонентов Жириновского тоже в заводе дохлый вид спорта - выяснять, что в таком-то месяце и году говорил Жириновский и как при этом голосовала его партия, какие вопиющие к небесам обнаруживались нестыковки. Аудитория честно в это не въезжает, поскольку всем ясно как Божий день, что Жириновский говорит одно, а делает другое. Что бы с нами со всеми сталось, если бы он делал, что говорит! Или говорил, что делает!

Нет, никто никаких дел Жириновского и знать не хочет. И никакой компромат на него невозможен. Во-первых, никто ничему не удивится. Во-вторых, не поверит. Ибо - не нужно, совсем не нужно. Все обычные критерии требовательности «бедных русских» к политикам заканчиваются там, где начинается Жириновский. Он надышал, обворожил, выговорил, наволхвовал себе уж такую особенную территорию, зону, сферу и является в эфир вместе с ней, и все нападки здравого смысла ему - как об стенку горох.

Кто его знает, как обстоят дела в плотной реальности. Наверняка, надо думать, Владимир Вольфович там своего не упустил. Недаром астролог Линда Гудмен заметила о типичных представителях зодиакального созвездия Телец, к которым относится и наш герой: «Вряд ли вы когда-нибудь встретите Тельца в очереди за бесплатным супом». В любом случае материальное благополучие Жириновского имеет бесспорную и честную основу самоотверженного, неистового, абсолютно самостоятельного труда. Пятнадцать лет политического творчества, ораторского искусства, личным артистическим гением, потом и криком заработанная проходка на четырех выборах в Госдуму! Да какая проходка - с запасом, с ветерком. Ни разу не пришлось Владимиру Вольфовичу волноваться, перешагнет он треклятый пятипроцентный барьер или нет. Народным политическим артистом становится человек, не сильно похожий на среднестатистического русского, оригинальнейшая личность, позволяющая себе вести себя по законам вольной художественной импровизации. Под обвинения в клоунаде, нацизме, психических и сексуальных отклонениях и семи смертных грехах Жириновский три пятилетки осуществляет мечту принца Гамлета - он, именно он, связывает разорванную нить времен, и по нему можно изучать историю новейшего российского парламентаризма. Правильно сказал о нем однажды Борис Немцов - «классик».

2

Эволюция? Нет, не то слово. Не идет оно Владимиру Вольфовичу. Я бы употребила куда более подходящее ему великолепно античное - «метаморфозы». Каким он выскочил когда-то к своему народу, смех вспомнить. Какой-то истероид в кудряшках сомнительного рыжего оттенка, личико блинчиком и речи - диарея врасплох. Кайф в нем, конечно, был уже тогда. Среди гранитных физиономий, изрыгающих чугунные казенные речи, появилось все-таки живое лицо. Говорил он о самом себе, с чувством и аппетитом. «Родился я в Алма-Ате, в 1946 году, мама русская, отец юрист». Страна первый раз утерла слезы от смеха, а Владимир Вольфович начал победоносное шествие по ту сторону разума.

Говорят, проект «ЛДПР» возник в недрах КГБ для воплощения идеи управляемой демократии. Я в этом сомневаюсь. Мне кажется, это Жириновский возник в недрах КГБ и сказал, что у него есть проект. Излагал он его приблизительно часов шесть. После чего у тогдашнего тамошнего руководства что-то щелкнуло в голове. Реальность куда-то поплыла, и руководство, неопределенно улыбаясь, прошептало что-нибудь вроде: «Это очень интересно, Владимир Вольфович, давайте попробуем. Детали позже»…

Рыжина с него давно сошла, уступив место благородной серебристости. Нынче Жириновский - одно загляденье. Римские патриции отдыхают. Профиль чеканный, фас лепной, губы высокомерной скобкой, костюмчики сидят как влитые, интонации отшлифованы до алмазного блеска.

И глаза из-под насупленных бровей - умные-преумные и хитрые. Дядя Коля доволен: «Ишь ты, Вольфович-то какой стал… полированный».

Да, изрядная произошла шлифовка-полировка, так и тут наш герой - в ногу с народом. И мы научились отличать Армани от Берлускони, и тыкать пальцами в компьютерные клавиши, и баловаться боулингом, дайвингом и серфингом. Но, шлифуясь-полируясь, многие утратили, если имели, одно дивное свойство, которое Жириновский сохранил в неприкосновенности, - дар искренней, моментальной и остроумной реакции на ситуацию.

Помню какое-то 1 мая. Происшествий нет, выборов нет, телевизионщики от скуки бегают по известным людям и спрашивают, как они собираются проводить праздники. Наш сидит на даче, говорит, что ждет родственников. «А вы любите родственников, Владимир Вольфович?» Мгновенно, без паузы: «Нет, не люблю. А за что их любить? Злые, завистливые. Но ничего не поделаешь, родные! Родная кровь!»

В чем прелесть этого ответа, который никто из публичных политиков не позволил бы себе никогда? А вот в этом. В его неожиданности, невероятности. Это классическая реприза, и за способность Жириновского спонтанно продуцировать подобные тексты его и обожают все СМИ разом. Но при этом реприза имеет вид искренности, продиктованной подлинным чувством. Это личное чувство - и оно же массовое. Миллионы россиян собираются встретить Первомай с родственниками, которых терпеть не могут, но: «Ничего не поделаешь, родные! Родная кровь!» А Жириновский берет и откровенно формулирует скрытые эмоции этих миллионов. Вот что такое талантливая демагогия. Это не ругательство, а искусство разговаривать с массами и для масс, и здесь лидеру ЛДПР не было и нет равных.

Но массы массами, а любой ценитель словесности не может не заметить в речах Жириновского и лексическую, и ритмическую изысканность. И еще что-то, какие-то веселые вихри энергичного, насмешливого и незлого духа, пляшущего без явной корысти, для собственного удовольствия. Вот идет последняя перед выборами 2003 года программа «Свобода слова» (НТВ). Парад амбиций, потоки заверений, мартиролог проблем. Всерьез озабочен продовольственной безопасностью России солидный руководитель Аграрной партии Михаил Лапшин. Но он знает (пиарщики подсказали), что нельзя все время народ грузить, надо иногда чего-нибудь пошутить, не так, разумеется, как злодейский Вольфович, а по-доброму, по-крестьянски. И Лапшин говорит, что на плакате партии изображена девушка, красивая, здоровая, а почему она такая красивая и здоровая? Потому что кушает только отечественные продукты.

Что-то в этом киче зацепило Жириновского. «Ну, и где ваша девушка? - осведомляется он. - Нет девушки. И хлеба нет. Ничего нет. Одна ложь. Коровы сдохли, трава завяла. (Лапшину.) Водички попей, успокойся! Ничего нет, всюду красные бароны сидят. Себе наворовали и сидят. В хлеву. Чучела. И одна ложь. Развалили страну! Где девушка? Ничего у них нет. И не будет. (С удовольствием глядя на возмущенное лицо Лапшина.) Валидольчику ему дайте, валидольчику! А то он тут у нас окочурится еще…»

Вот что это за текст? Это, откровенно говоря, черт знает что, а не текст. Разве ж так можно вести себя в приличном обществе, да еще будучи в эфире федерального канала! Но публика и по ту, и по эту сторону экрана начинает как-то странно себя вести. Чего-то люди сгибаются пополам, машут руками, едва переводя дыхание.

Невозможно объяснить, почему все это так безумно, так невыносимо смешно. Словами этот эффект не передать. Но ясно, что шутник что-то сделал сейчас с этим солидным пожилым мужчиной, который с таким титаническим самоуважением к себе относился, такое себе выработал попечительное лицо, с оттенком строгой ласковости, так на словах хлопотал о чем-то полезном и правильном. А все прахом пошло. Подлый арлекин сбил с господина шляпу, загоготал, кувыркнулся - и кажется уже, что нет никакой Аграрной партии и не было никогда, а есть - на самом деле - надутые, важничающие чучела…

«Валидольчику, валидольчику!»

3

Известно, что В. В. Жириновский написал несколько книг. Читать их скучно, нет там искомой радости, какие-то геополитические фантазмы, и вообще, без этого голоса сочиненные им (или, скорее, кем-то записанные) слова не живут. Но одна книга Жириновского все-таки доставила мне минуты чистого счастья.

Она издана несколько лет назад и представляет собой проект сексуального обустройства России. Авторство книги сомнений не вызывает. Такого никто, кроме нашего героя, измыслить не мог.

Вначале автор яркими красками рисует ужасное положение отечественных девушек. Наша девушка никем не защищена, ни семьей, ни обществом. Она постоянно подвергается сексуальному насилию, о ее замужестве никто не заботится, она вынуждена зарабатывать на пропитание неквалифицированным трудом. Кроме того, выйти замуж нынче очень трудно - женщин гораздо больше, чем мужчин. И некрасивых куда больше, чем красивых. Что же делать? А делать вот что. У каждой, даже самой непривлекательной, девушки есть капитал - молодость и невинность. Это хороший товар. На него всегда может найтись покупатель. Но нужен не случайный мародер, не растлитель, а порядочный господин с хорошим материальным положением. Он должен предложить девушке свое попечение, помощь, заботу - в обмен на молодость и невинность. И, когда она согласится, подарить девушке Серебряное колечко, которое она отныне будет носить - для того чтобы все знали: девушка обустроена, у нее есть покровитель и ее девственность побывала в надежных руках. А то ведь сейчас не разобрать, искренне недоумевает автор, кто девушка, кто не девушка. Покровитель носительницы Серебряного колечка обязан следить за ее судьбой, он может впоследствии выдать воспитанницу замуж, и таким образом вместо помоечного хаоса современных внебрачных отношений воцарятся покой и порядок. Но бывает так, печалится автор, что девушка уже потеряла девственность в результате насилия или неосторожности. И некому вручить ей Серебряное колечко. Но и тут есть выход, а как вы думаете! Всем несчастным девушкам, утратившим невинность в результате насилия или неосторожности, готов вручить Серебряное колечко лидер ЛДПР Владимир Вольфович Жириновский прямо в центральном офисе своей партии. Но на этом гений нашего героя не останавливается. Возникает следующий вопрос: а что делать зрелым женщинам в расцвете лет, если они потеряли тем или иным образом мужа, или не имеют его, или имеют, а толку никакого? Сколько вреда Родине причиняют гормональные страдания женщин, готовых изливать любовь и ласку и даже некоторые материальные блага на, увы, отсутствующих партнеров! И здесь мы имеем выход: следует учредить негласный институт пажей, то есть молодых людей, которые собираются сделать карьеру и нуждаются в помощи и покровительстве. И все это они без труда могут получить от прекрасных зрелых дам по взаимному согласию, без обиняков и путаницы, на основе общей пользы… Как вы думаете, за кого я голосую на выборах?!

4

Часто приходится слышать, как Жириновского называют талантливым актером. Это не совсем так или даже совсем не так.

В обстоятельствах реального искусства, где он должен «исполнять роль», Жириновский тускнеет, гаснет, теряет себя. Он снимался в кино - например, в плохонькой видеокомедии Валерия Комиссарова «Корабль двойников». Ничего не было похожего даже отдаленно на нашего, настоящего Жириновского. Ему было неловко, непривольно. То, что придумал режиссер, по кипению страстей и плотности человеческих лиц и амбиций не могло идти ни в какое сравнение с обычной для нашего героя средой, с политической действительностью. Разреженный воздух недодуманной, полусмешной комической халтуры расхолаживал Жириновского, привыкшего к другим температурам существования. И к окружающим его актерам он относился снисходительно, с презрительно-легкой симпатией, как столичный генерал относится к бедным, но честным провинциальным родственникам.

В отечественных картинах нет-нет да и появляются персонажи, наделенные вроде бы некоторыми чертами нашего героя. Политические проходимцы, опасные популисты, полусумасшедшие демагоги, готовые на все ради избирательских процентов (укажу, например, на роль, которую играет Владимир Ильин в фильме «Стрингер»). Смотреть неинтересно. Первообраз бурлит водопадом, а его искусственные отражения - как маленькие лужицы.

В чем-то актерский труд и публичная деятельность Владимира Вольфовича схожи. Зритель ждет от него представления, выходок, реприз, нуждается в заветном и привычном его поведении. Но различие существенно. Жириновский не актер, он - то, что бывает у больших актеров в минуту вдохновения, он - художественный образ, причем художественный образ, существующий в реальности. Эфир эту - политическую - реальность организует и транслирует, но не производит. Эту реальность создают энергичные, властные, амбициозные люди, собирающиеся вместе для битвы своих самолюбий. Они на самом деле влияют на жизнь, на положение страны, на распределение денег и мест, на умы, на информацию. И шутник играет здесь, а не в специальных, для игры отведенных, условных местах, на которые билеты продают.

Ему надобна реальность, потому что он сам нереален.

Мы выучили, как «Отче наш», про Алма-Ату, про шестого ребенка, турецкий язык и заслуженного юриста, мы видели жену его, знаем про сына, пятнадцать лет слышим о ЛДПР, но все это… как-то так… в дымке…

Несколько лет назад я видела репортаж из дома Жириновского. Он сидел в небрежно расстегнутой рубашечке, а на коленях у него была игрушечная собачка, огромная, с большими мягкими ушами. И Владимир Вольфович все время эту собачку гладил. И отвечал на вопросы про семью. Сын?

Да что сын, разве может что-нибудь путное выйти из детей известных людей. Кто сам пробивается, тот молодец, а эти, у которых уже все есть, они ленивые, вялые, да… И собачку гладит. И забыть эту картину невозможно, поскольку более остроумной пародии на семейные телерепортажи я не видела. Эта собачка… И эта партия… Как весело заметил один журналист, «о помощниках депутатов Госдумы от ЛДПР и о самих депутатах мы узнаем, когда на их трупах правоохранительные органы обнаруживают соответствующие удостоверения».

Ничего нам не надо знать, когда ярые молнии прорезают экран и начинается это. Когда Жириновского корят чем-то, что он говорил вчера или когда-то, он имеет вид оскорбленной невинности. С ним, как с алкоголем, надо понимать, что нет ни вчера, ни завтра, а только сегодня, здесь, сейчас и сейчас надо пить, петь, хохотать, бузить, а завтра - черт его знает, будет ли оно. Пересказать его импровизации трудно. Сажусь в машину, шофер такой румяный, возбужденный, будто хорошо принял. «Сейчас Жириновский по "Эху Москвы" такое выдал!» Что выдал? А… ну… в общем, выдал! И правильно. Что рассказывать о пол-литре? Если пил, сам знаешь, а если не пил - что тебе и объяснять-то!

Жириновский - и сам лично, и его миф - обладает моментальным и сильным воздействием на людей. Однажды он случайно зашел на программу «Большая стирка», где обсуждался вопрос, как говорить детям «про это»; на самом деле случайно - перепутал студии. Боже, как люди обрадовались, как заулыбались, зааплодировали. Один факт появления этого шестого ребенка радостным хмельком поджег ленивую кровь и убогий эфир. Все-таки в середине 40-х годов российский генофонд еще на что-то был способен - Никита Михалков, Владимир Жириновский…

Он бывает всякий. Может в серьезной аналитической программе сделаться спокойным и рассудительным. Мне довелось узреть, как однажды Владимир Вольфович рассказывал о дорогах - как, когда, зачем и какие надо за Уралом проложить. Абсолютно убедительно, подробно, красноречиво, со знанием дела. Солидный, ответственный политический деятель, хоть завтра в премьер-министры. Но нельзя. Мы его обожаем, но… Не зря на парламентских выборах Жириновский всегда получает в три раза больше голосов, чем на президентских. Дядя Коля горестно вздыхает: «Прости, Вольфович, никак нельзя тебе в президенты. Ты, как я, - психический».

5

Насчет психики - вопрос интересный.

Никакого аутизма. Людей и ситуацию Жириновский понимает отлично. Вот сражается он с Хакамадой («К барьеру!»). Хакамада возмущена тем, что Жириновский вышел на трибуну в Думе и от имени воображаемого врага России оскорбил русский народ, озвучил некий план уничтожения отечества, заключив речь словами: «Так думают наши противники». Этот ораторский прием показался деятелю СПС провокационным и запрещенным. Стоят, значит, кричат друг на друга. Хакамада, человек честный и неглупый, но очень уж прямолинейный и ограниченный в понимании, кричит всерьез. А шутник… Закончив очередной риторический канкан, он смотрит на противницу ласково и говорит добродушно: «Ну давай, давай, Ириша, японская девочка, а то с ума сойдешь». Дескать, говори, возмущайся, хлопочи, все равно тебя никто не услышит и никакие твои либеральные идеи в этой стране не пройдут (после выборов Хакамада сказала, что именно об этом Жириновский ей много лет твердит «за кулисами»). Но это было и в интонации, смешавшей искреннюю симпатию и не менее искреннее, чуть презрительное сочувствие к глубине непонимания. Нет, он, конечно, прекрасно знает, кто почем.

Он бывает дьявольски остроумен, а остроумие невозможно без постижения жизни. Чтобы вывернуть банальность наизнанку, поиграть штампами, оригинально повернуть ход речи, нужен ум, и острый ум. «Почему у нас в России войны, революции? Почему сейчас такая коррупция? Женщины виноваты. Потому что женщины все время требуют денег. А денег нет!» (За эту тираду журналисты Питера присудили Жириновскому приз в номинации «Воробьиное слово-2003».) Развитый ум обычно справляется с психикой и уж тем более в состоянии контролировать публичное поведение своего носителя.

Однако мы видим, что в Жириновском есть нечто вне ума. На него буквально что-то «накатывает», как на хлыстовских радениях. Я вообще думаю, что Россия - страна по преимуществу сектантская, и суть хлыстовской ереси чрезвычайно соблазнительна для национального характера. Хлысты не ждут пришествия Господа. Они выбирают «христа» и «богородицу» из числа реально живущих соплеменников, считая их воплощением воли Божьей. Во время сборищ-радений избранники доходят до предельного экстаза, и тут на них «накатывает» (считается, что Святой дух). Они начинают кричать, биться в судорогах, пророчествовать, а прочие благоговейно восклицают: «Накатил, накатил!» Воля ваша, это русизм. На русских избранников все время нечто «накатывает», и они начинают пророчествовать - вспомним хотя бы русский рок-н-ролл 80-х годов, типичное хлыстовское радение.

В том духе, который «накатывает» на Жириновского, ничего мрачного, угрожающего, исступленного нет. В нем есть и веселость, и остроумие. Ничего особенно уж преступного я не усматриваю в том, чтобы вылить на политического пустозвона с кондитерскими кудрями стакан сока или посоветовать пожилой общественной мечтательнице, ничего не понимающей в реальной России, идти работать в библиотеку. Но, кто спорит, так себя порядочные люди не ведут.

Это неприлично. Он неприличен.

«Предатели, изменники, шпионы, враги России! Фальшивые патриоты! В самолет - и вон из страны!»

«Патриоты» (Глазьев и Рогозин), к которым обращена эта речь, фальшивы до мозга костей, до печенок, до кончиков ногтей. Это существа кромешные, беспросветные, и темная ночь смотрит из их гляделок. Но разве можно так говорить? Так говорить нельзя.

Вслед за Жириновским идею неприличного поведения в якобы приличном обществе пробовали освоить эпигоны. Развлечение оказалось недолгим, на пару сезонов. Слишком живо чувствовалась разница между органическим даром и подражательством. Ведь безудержная реактивность Владимира Вольфовича не наиграна им, а свойственна ему.

Изображает, притворяется? Дудки. Ничего он не изображает. Никем он не притворяется.

Не считает нужным ограничивать себя, нарочно пестует свою нервную раздражительность, вдохновляется ею, заражает ею аудиторию, заводит ее, разогревает до нужной температуры. Налаживает эдакую радугу-дугу, по которой побегут нервные импульсы от него к зрителям и обратно. Все, получилось. Теперь каждое слово, каждая пауза, смешок, жест будут встречены горячим взрывом. Смотри на арлекинов!..

6

Глаголы «повесить» и «расстрелять» Жириновский употребляет так часто, мило и непосредственно, будто говорит «отшлепать» и «поставить в угол». Между тем деятельность его вполне прозрачна. Он не заказывал убийств, не распоряжался взрывать журналистов, не расхищал государственное имущество ни в каких размерах. Решительно всем известно, что Жириновский извлекает выгоду из того, что заработал сам - из членства в своей партии, из мест, завоеванных им для этой партии в Думе, и голосов, подаваемых этой партией за тот или иной проект. Вождь таинственных либеральных демократов весь на виду, как на ладони, и его открытость, искренность, эмоциональная чрезмерность кажутся несовместимыми с подлинным злодейством. Проще говоря, я сильно сомневаюсь, что лидер ЛДПР, получив такую возможность в реальности, действительно кого-нибудь повесил бы или расстрелял. Проверять это на своей шкуре, ваша правда, не хочется. Однако и сомнения мои небеспочвенны.

Что-то очень знакомое чудится мне и в облике, и в речах Владимира Вольфовича. Не зря он так надменно поглядывает на собратьев по Думе.

Он куда более высокого происхождения, чем они. О, это давний дух. Видел он падение Рима, бушевал, как пить дать, в Конвенте… Для вящего эффекта он выступает обычно в кризисных, драматических обстоятельствах, вот и в России он появился в переломную, переходную эпоху. Сквозь зыбкий, меняющийся контур реального человеческого лица - советского мальчика из Алма-Аты, одаренного, нелепого, нервного, с массой комплексов, обид и метаний, сделавшего уже в зрелом возрасте феноменальную политическую карьеру, - проступает насмешливый и высокомерный лик древнего демона.

Кто-то сказал о Жириновском: «Нам повезло. Наш Гитлер оказался довольно добродушным и очень любящим деньги». Но это значит, что он и не был Гитлером - ни по природе, ни по предназначению. Никакие деньги не останавливали типчиков вроде Гитлера, Ленина и прочих Тельцов.

Это так называемый демон-шутник, один из сонма шутников, любимцев тьмы, которые забавляют даже кое-кого в мирах света. Как правило, он не пачкает себя жестокостью и насилием. Он играет с людьми беззлобно, упиваясь фонтанами своего красноречия, не имеющего никаких целей вне собственного блистания. Он жаждет восторгов, обожания, хвалы, честно зарабатывая их на сцене театра мировой истории в человеческой комедии.

На его пестром маскарадном одеянии нет пятен крови. Ну разве так что-нибудь, случайно, не со зла… Им трудно не восхищаться, ему нельзя верить никогда и ни в чем.

В ночь после выборов 2003 года этот добродушнейший из демонов показал высокий класс демонического искусства размножения обликов, появившись одновременно на всех телеканалах, а также навестив Центризбирком и собственный штаб. Он сиял от удовольствия. Игра удалась.

На что ему сдалась эта жалкая страна, где нищие птицы сидят на двух трубах - нефтяной и газовой, какая ему радость переругиваться тут на обломках скороспелой советской империи с унылыми казнокрадами - ему, видавшему настоящие империи? Не знаю. Наверное, по людишкам соскучился…

Он знает, что люди бедны и глупы, и так было всегда, и так будет всегда. Никакого удовольствия от истребления этих несчастных тварей он получать не собирается. Это же его зрители, его публика-дура, даже не подозревающая, какими драгоценными запасами она обладает. Запасами восхищения, сердечного интереса, любви - вот где топливо, вот где настоящая энергия для шутника. Без этой энергии он устает, скисает, томится. Поэтому ему не нужна интеллигенция, не способная аплодировать и улюлюкать. Интеллигенция - это же критики, а кто из артистов не знает, что критики, за редким исключением, ничего не понимают в искусстве. Ему нужны бедные, потрепанные, грязненькие, пьяные, обманутые вкладчики, набитые дураки, которые заполняют галерку и вопят: «Кончай муру, шутника давай!» Они всегда платят за вход свою копейку, пенс, цент, су, сольдо. Они имеют право поглазеть на своего героя…

Из всех многочисленных попыток описать неизвестную нам потустороннюю действительность самыми убедительными мне кажутся речи черта из «Братьев Карамазовых» Ф. М. Достоевского. Вообще, этот персонаж, как и булгаковский Воланд со свитой, кажется мне весьма близким не к традиционно мрачному царству князя тьмы, а к мирам демона-шутника. По ряду признаков - среди которых отказ от явного богохульства (а это непременная черта дьявола), ироническая беззлобность, наклонность к театральщине, розыгрышам и карнавализации, снисходительное отношение к людям (а князь тьмы - враг рода человеческого), юмор, легкость поведения, тщательное внимание к «костюмчикам» - и черт Достоевского, и компания, написанная Булгаковым, из этих, из шутников. Но самые точные наблюдения и определения демонов-шутников можно найти в прозе В. В. Набокова. Частенько писатель ронял замечания о фокусниках, бросающих разноцветную тень, избегающих как скучного добра, так и угрюмого зла, о равнодушных забавниках, создающих карикатуры на жизнь и пародии на судьбу, о режиссерах вечно изменчивых миров, где отсветы соединяются в бессмысленные и смешные композиции, о цинизме, доведенном до искусства, о сущностях, чье призвание - дразнить и раздражать, о кривлянии далеко не безобидных арлекинов…

Но вернемся к черту Достоевского. Он говорит брату Ивану занятную фразу: «Все, что у вас есть, - есть и у нас, это я уж тебе по дружбе одну тайну нашу открываю, хоть и запрещено». Однако, кроме сходства, имеется и существенная разница между тем и этим светом - «люблю ваш земной реализм», поскольку «здесь моя жизнь протекает вроде чего-то как бы и в самом деле». Тут - дважды два четыре, газеты, врачи, ревматизм, купчихи, ставящие в церкви свечки, а там - «все какие-то неопределенные уравнения». Вот удовольствие, которое получает от своего воплощения В. В. Жириновский, кажется мне чем-то сродни этому удовольствию. Вроде бы что-то как будто в самом деле. Ты, «неопределенное уравнение», замотанное в вечных комедиях, вдруг - русский, юрист, лидер партии, заседаешь в Думе, даешь интервью, ругаешься с чучелами… Здорово. Смешно.

Прислушиваются ли власти к словам вождя «либеральных демократов» и любимца «бедных русских»? Определенно, да. Из пестрой ленты речей Жириновского всегда можно выкроить локальный положительный сегмент. Какой-нибудь вполне грамотный совет о том, как распорядиться сделать в России нечто более или менее разумное. Он и вообще всегда готов объяснить, что делать. Можно построить дороги, можно усмирить мятежную провинцию, можно подкинуть бедным на бедность и прищучить богачей, отчего нет! Так всегда поступали вменяемые императоры, умевшие пасти свои стада. А он знает свое дело, главное дело Арлекина - хорошенько отлупить надутого Панталоне и рассмешить галерку.

Нетрудно вообразить, как раздражают этого высокопоставленного демона мелкие болотные черти, претендующие на управление Россией. Суются со своими жалкими претензиями, портят игру, морочат публику, твари. Чин чина почитай, отдай честь генералу, салага! - ну уж, Владимир Вольфович, не обессудьте, раз вам помстилось воплотиться в России, придется потерпеть. Здесь у нас ни один сверчок не желает знать свой шесток…

Сколько продлится шутка, неведомо. На моей памяти Жириновского записывали в отставку много раз. Социологи хмуро выдавали скудные проценты, политологи рассуждали, что электоральная база вождя ЛДПР хиреет и чахнет день ото дня, и сам он становился вялым, рассеянным, ничего не «накатывало», он злился, скучал и проваливался из эфира куда-то - не знаю куда, туда, где шутники отдыхают. А потом появлялся медовым огурчиком, лихо крыл супостатов, делал свои тридцать два фуэте, и общество опять с изумлением смотрело на его выросший за день, точно бамбук, веселый рейтинг.

«И ничего они не сделают, эта "Единая Россия", все они за четыре года - ничего не сделают, бывшие коммунисты, две империи развалили, страну разграбили, что они могут? Ничего. И тогда к власти придем мы, наша партия, чистая, честная, да!»

Картинный полупрофиль, стрельнул веселым глазом, фирменная улыбка.

- И я всех расстреляю.

Как я развалила Советский Союз

До 1991 года я за границей не была (если не считать студенческую поездку в Венгрию с актерами курса эстрады, которые научили меня всему, что должен уметь образованный театральный человек - а именно: пить водку, не меняя выражения лица, и ругаться матом в рифму). А в роковом девяносто первом мой муж получил синекуру в Гарвардском университете - что-то вроде полугодовой аспирантуры. Он прилежно учил английский, прервавшись в дни путча на общенациональные переживания, а я беспечно пасла годовалого ребенка, время от времени совершенствуя умения, переданные мне актерами курса эстрады. Хотя американская мечта позволяла моему мужу взять с собой жену, мне в это как-то не верилось. Чтоб вот так сразу и в Америку? Надо же как-то постепенно… начать, например, с Дании…

Договорились, что я прилечу в декабре. Муж оставил мне приятную даже на вид сумму денег и огромное количество вспомогательных телефонов. Гуд бай, май лав! И тут обнаружилось два обстоятельства.

Во-первых, сила притяжения родной земли угрожающе возросла. Я не могла получить ничего - ни визы, ни билетов. Нужные люди заболевали, убывали, пропадали просто так, без предлога. Было ощущение, что я очерчена магическим кругом. Во-вторых, как известно, в Советском Союзе была материя двух видов - продтовары (еда) и промтовары (все остальное), и если промтовары исчезли в 1990-м, продтовары стали нас покидать как раз в 1991-м. С коляской и рюкзаком за плечами я с утра отправлялась за едой, которая могла появиться внезапно в любом месте и тут же испариться. Однажды после двухчасовой охоты мне удалось добыть феноменальный продуктовый набор: миноги и хурму. Это не была голодная смерть, однако это была очень затейливая жизнь - питаться несколько дней миногами и хурмой!

Наконец виза была получена, но билетов в Америку не было никаких до конца года. Я купила карту мира и задумалась, обнаружив Берингов пролив. Возникла идея попасть в Америку со стороны этого пролива, поскольку виза-то у меня была и меня обязаны были пустить! Однако никаких путей сообщения возле пролива не пролегало. «Собаки? Олени? Местное население? Водка нужна!» - так размышляла я, сидя за столиком в Доме кино и обсуждая ситуацию с товарищами. Постепенно моя горестная фигура стала достопримечательностью Дома кино. «Вот, - показывали на меня, сидящую как всегда за картой мира, - к мужу хочет».

В общем, однажды возникли Люди. Двое. Они приказали мне 22 декабря ехать с ними в аэропорт, хотя они ничего гарантировать не могут. Как была, в джинсах, с дамской сумочкой, в разбитых ботиках и шубе из неизвестного зверя, я с Людьми приехала в аэропорт. Мы погасили в машине свет и сидели часа два. Люди вели разговоры. Я такого больше не слышала никогда.

- Ты думаешь? - спрашивал Первый у Второго.

- А что тут думать? Тут думай не думай, дело ясное. Думать он собрался.

- Ну, это как сказать. Возможен и другой путь. Не так все просто.

- Другой путь - он знаешь где? Не смеши меня. Нет, вот сколько тебя знаю, ты в своем репертуаре.

Так прошло два часа. Внезапно Второй сказал Первому: «Пора выдвигаться». Они ушли, а через сорок минут я сидела в самолете, не понимая ничего. Помню, что кто-то вдруг выкрикнул мою фамилию, помню пачку денег, которую я сунула Людям… Самолет летел, я наливалась неизвестными дринками и дремала, оглушенная событиями…

…Черный таможенник, грозный и приветливый, как дух Америки, посмотрел на меня вопросительно. Я улыбнулась и показала на сумочку - единственный мой багаж. Так я прибыла в Америку - без багажа, без копейки денег, в драных джинсах. Духу Америки это явно понравилось. «Добро пожаловать!» - сказал он мне, посмеиваясь.

«Ну, что будем делать?» - спросил меня уже совсем американизированный муженек. Он был в мексиканском свитере и с длинными волосами - не стригся из экономии. (В другое время я бы сказала ему все что надо, но он опоздал к залу ожидания минут на двадцать, и вы можете себе представить, что я за это время пережила и каким спасителем он мне показался, так что было не до волос.) Я вспомнила, как ведут себя американские туристы в России (водка, Кремль, икра, балалайка), и дала симметричный ответ: «Статуя Свободы. Бродвей. Кино. Попкорн!» И мы пошли по плану. Ботики мои попали в урну в первый же день моей американской жизни. После питания миногами в замерзшем отечестве мне понравилось в Америке вообще все.

А через неделю, в гостях у нью-йоркских друзей, мы посмотрели новости из дома… Вот оно что. Вот почему держала меня родная земля. Стоило мне уехать, как Советский Союз развалился!

Смутное чувство вины я заглушила ударным трудом. В конце концов, преступление недоказуемо. И вообще, во всем виноваты те Двое из машины, которые пропихнули меня в самолет.

Где-то они теперь, голубчики мои?

Присутствие духа : 130

Москвина всегда стояла за справедливость. В Москве по поводу последней книги нашенского кровного философа Александра Секацкого всполошились глянцевые издания: GQ гудит, Playboy крыльями хлопает. Но что же дома молчок, возмутилась Татьяна. Это несправедливо! И взялась восстановить порядок в местной галактике.

Знающие Александра Секацкого обычно относятся к нему с большой иронической нежностью. Нежность естественно возникает из понимания: перед тобой редкое, драгоценное, ни на кого и ни на что не похожее существо - оригинальный мыслитель. Но именно поэтому ирония ставит бесполезную эту нежность на место в качестве декоративного приятного тумана, из которого грозной скалой выступает острое лицо, высеченное мастером человеческих фасадов. А там, за фасадом, живет прекрасный и опасный, как старинное оружие - дух, разум, spirit. В случае Секацкого дух не отягчен материей душевности - того, что в нас плачет, поет, болеет, влюбляется, делает глупости, - а его тощая, легкая, проspiritованная плоть не более чем рыцарские доспехи.

Я представляю его себе так: рыцарь идет по ледяной пустыне, вызывает на поединок дракона, одинокий рыцарь - сам себе и Росинант, и Санчо Панса, и Дульсинея Тобосская; может статься, и сам себе дракон. На поединок никто не является, но рыцарь продолжает путь с удовольствием, по дороге пронзая копьем афоризмов всякую падаль. Он не живет здесь. Он разглядывает формы испорченного бытия, бесстрашно и беспощадно - шпион, разведчик, номад с Других берегов.

Мир тотально подменен, его вещи фальсифицированы. Но где-то ведь есть платоновская пещера, где хранятся эйдосы, идеалы, чистые идеи вещей. Там есть невидимая фотография, неизмеряемое пространством время и неслышимая музыка - возможно, если до этого мира пока не добраться, то до него можно… додуматься. Думать, думать, и чугунная морда реальности возьмет да и просквозит чистым воздухом настоящей Софии, возлюбленной всяким настоящим философом. На лице Секацкого читается готовность оказаться в этом мире немедленно. Чудо петербургское! Сын военного летчика Куприяна Секацкого, исключенный с философского факультета Ленинградского университета в середине 80-х за антисоветскую пропаганду и ставший нынче его доцентом и гордостью, он из тех достоевских людей, которым «не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить». Если бы я узнала, что Секацкий где-то как-то подшустрил для личной выгоды, я бы упала в обморок. Корыстной соображаловки в нем нет до степени изумления. Да ему и не нужен почет от пластмассовой цивилизации - ему подавай золотую славу, на века.

Однажды я наблюдала такую сценку: господин Ля-Ля, ничтожный писака, стал вязаться к философу с дурацкими претензиями - дескать, а что это вы так непонятно пишете? (клевета! Секацкий пишет упруго и ясно, с немецкой основательностью и галльским острословием). Александр, спокойный, как удав, молвил - да-да, я читал вас, господин Ля-Ля, все это понятно, техника сиюминутного реагирования… но где же ваша чаша Грааля? Писака поперхнулся, а общество покатилось со смеху - для господина этого «чашей Грааля» было корыто для свиней из интеллигенции, куда власти сливают помои (он его вскоре отыскал). Но я теперь всякий раз, когда бес мелкого толкает меня на убогое, повседневное существование в слове, вспоминаю Секацкого с его чашей. Он прав, двигаться можно и должно только вперед и выше, гладить против шерсти, а играть по крупному. Почему дух так унижен сегодня, а мыслители (в лучшем случае) загнаны в университетские резервации? А потому, что измельчавший и выродившийся мир не выдержит сколько нибудь дружного духовного напора - развалится. Духовная угроза существует, целых несколько людей в России носят ее в себе и кормят собой. Есть эта угроза и в Секацком. Он опасен - особенно для слабых умов.

На сегодняшний день познакомиться с уникальным мыслителем можно по его книгам, из которых наиболее доступны: «Три шага в сторону» (Амфора, 2001), «Сила взрывной волны» (Лимбус, 2004) и «Прикладная метафизика» (Амфора, 2005). Древние утверждали, что божество опознается по запаху излучаемого им божественного озона - так и настоящий мыслитель узнается по чувству радости, легкости и особого наслаждения. «Холодное, легкое, чистое пламя победы моей над судьбой» (Ахматова). Вот и читая Секацкого, становишься легким, веселым и холодным. Таковы ободряющие свойства присутствия духа - лучшего друга человечества.

Этот долговязый софист, фигурирующий под собственным именем уже в добром десятке питерских повестей и романов (ярок, хорош - писатели пленяются), не одно поколение соблазнил платиновым блеском своего изощренного ума. Но принял ли кто-нибудь от него главный завет, знаменитую «честность самоотчета»? Себе врать не смей, учит сын военного летчика Куприяна. Вот что ты сегодня сделал, прочел, осмыслил? Где твоя чаша Грааля? Ничего не сделал и не осмыслил? Тогда хоть почитай Секацкого, что ли. ..А черта не дразни

Писатель Татьяна Москвина - о демонологии и машинах-оборотнях

Народные поверья о бытовании нечистой силы, если судить о них по «Русскому демонологическому словарю», полны таких живых подробностей, что почти не остается сомнений: фантастический элемент в них прочно сплавлен с реальным. То есть, конечно, сочиняли, но что-то и видели, слышали, а то и в сговор вступали.

«Один мужик пошел вечером в баню, а уж про баню эту знали, что она - с анчутками…». Анчутка - злой банный дух, если разъярится, может и кожу содрать, но чаще бьет или пугает, оттого православные и не ходят в баню с крестом и на ночь глядя. А иные самоуверенные мужские тела, воображающие, что они сегодня правят миром, как раз любят на ночь в баньку закатиться. Я уже десятки историй слышала о несчастных случаях при таких помывках. Так не лучше ли придерживаться старинных рекомендаций, особенно если про баню ходит слава, что она «с анчутками»?

Мало нынче веры на Руси, и то правда. Но и суеверия обмельчали. «Бога люби, а черта не дразни» - советовали предки. Поэтично и умно! А современные люди чаще всего ни Богу свечка, ни черту кочерга. И Бога не любят, и черта дразнят. Вот, например, известно про лешего, что он - кудрявый, лохматый, с маленькими рожками, большой любитель женского пола и очень смешлив, но царство свое охраняет люто. Так если ты строишь трехэтажную дачную хрень на природе и рубишь вековые деревья, что тебе стоит задобрить, улестить хозяина, чтоб не было ни беды, ни злого случая?

В общем, демонологический словарь надо изучить крепко - и, кстати, дополнить. Несомненно, в наше время к старым баламутам добавились новые. Кроме домового, водяного и лешего очевидно существование автомобильного, мобильного, компьютерного и телевизионного. Рассказы о проделках этих шутников - менее телесно воплощенных, но куда более грамотных и хитрых, чем старички «нечистики», - еще ждут своих собирателей и исследователей.

Наверняка на свете есть машины-оборотни, проклятые мобильники и заколдованные телевизоры. Проклятый мобильник сам рассылает сообщения с «двенадцатью лихорадками», автооборотень завозит владельца к чертям в пекло, а заколдованный телевизор, если его в полночь поставить в красный угол вместо иконы и три раза сказать «Явись!», покажет самого дьявола и его последнюю пресс-конференцию для воздушных демонов.

Каким пестрым и душистым предстает мир в народных байках про нечистую силу! Чего стоит хотя бы такая деталь: Сатана, оказывается, часто рукоприкладствует, бьет своих подчиненных, оттого-то так много бесов с увечьями - хромых, с оторванными хвостами. В аду не принято учить, разъяснять приказы, так что бесы доходят до всего своим умом, в крайнем случае собираются на болоте и гуторят промеж своих, как выполнить очередной невыполнимый приказ хозяина. Нравы в аду суровые, расслабухи никакой, но одного это губит, а иному силу дает, недаром некоторые из тех, кто выжил в ГУЛАГе - земном советском аналоге ада, потом стали титанами. Видимо, от повышенной самостоятельности нечистая сила и выигрывает на земле у силы чистой, изнеженной в райских кущах, расслабленной от вечной любви и ласки Отца.

Тот, кто чествует домового, кланяется лесу, бережется Коровьей Смерти и ходит в церковь не потому, что «надо бы в церковь сходить», а по жизненно важной необходимости - набраться обороны от нечисти; кто знает, что черт ликом черен и страшен (сам видал), а Божьи ангелы собой пригожи и пахнут приятно, - без шуток счастливый человек. Простодушная народная вера обеспечивает наиболее сильное и пластичное переживание жизни. Если в вас такой веры нет, я не виновата.

«Пишущая женщина - ужасно интересно: как если бы корова или река заговорили…»

Александр Гаррос

Татьяна Москвина - блестящий питерский критик, эссеист, радиожурналист, актриса («Дневник его жены», к примеру), драматург и писатель: роман с говорящим названием из стихотворения Бродского «Смерть это все мужчины» стал пару лет назад весьма заметным событием. Рассматривая проблему женской прозы, «Эксперт» закономерно обратился к ней:

- Татьяна, я понимаю некоторую, э-э, неполиткорректность деления прозы на мужскую и женскую - действительно, сплошь и рядом гендерный фактор никакой роли тут не играет… Но мне кажется, что именно в России есть огромный раздел именно женской прозы - причем охватывающий совершенно разные жанры. Это, по-моему, такая проза, написанная женщинами, в которой Мужчина (не один конкретный, а Мужчина как понятие) является универсальной точкой отсчета - повествование ли в жанре «все мужики сволочи» перед нами, пособие ли «как женить на себе миллионера»… и так далее. А вы что думаете про такое определение?

- При чем бы тут была политкорректность? Дело ведь в невежестве читателей, всерьез полагающих, что «весь наш род русский вчера наседка под крапивой вывела». Женская проза - явление обширное, имеющее большую историю. Если вы откроете журналы девятнадцатого века, вы найдете там огромное количество женской прозы - от графини Салиас де Турнемир до милейшей Тэффи. В двадцатом веке женскую прозу пишут Вера Панова, Ирина Грекова, Людмила Уварова, Алла Драбкина и так далее. Это целый мир, никакого отношения не имеющий к макулатуре насчет «все мужики сволочи» и «как женить на себе миллионера». Одни воспитанницы Антона Павловича Чехова Екатерина Шаврова, Лидия Авилова, Татьяна Щепкина-Куперник чего стоят! Талантливейшие были люди, и было им ох как непросто пробиться к читателю сквозь плотные ряды гениев первой степени. Но пробивались тем не менее со своим женским словом, издавали журналы, переводили, учились, превозмогали болезни, бедность, насмешки. Надо иметь совесть и уважать достойных женщин-литераторов, которые внесли и вносят свою посильную лепту в русское слово, а не пороть высокомерную чушь про женскую прозу.

- Да я никого пока еще не хотел обидеть! Но согласитесь, что именно эта проза, как ее ни назови, на нашем книжном рынке занимает огромный сегмент - больший, пожалуй, чем где-либо еще: женский иронический и не очень детектив, уверенно превосходящий коллег-мужчин по «валовому продукту», разнообразные «дневники», от Ирины Денежкиной до Луизы Ложкиной, всяческие отчеты с Рублевки, моду на которые запустила Оксана Робски… Отчего так? Как это, по-вашему, связано с характером страны в целом?

- Женщины наши работают хорошо и много и этим часто отличаются от гордых мужчин, которые уверены в том, что они и так прекрасны, а потому позволяют себе спиваться и распадаться. Кто работает, тот и есть, не правда ли? Не нахожу, что женской прозы много, мужской гораздо больше, но мужчины стали тревожиться насчет конкуренции, вот и пытаются, задавая наводящие вопросы, понять, возможно ли как-то придушить соперниц или придется мириться.

- Чувствую себя матерым агентом мировой партии мужчинской власти… А вот в том, что в середине 90?х в жанре детектива лидировал эдакий «крутой мужской роман», все эти Бешеные и Комбаты, а с конца прошлого десятилетия лидерство перехватили дамы, вам видится некий социопсихологический знак?

- Общество устало - нет, слабое слово - охренело от агрессии. Агрессия - это мужчины. Быть мужчиной значит быть агрессором. Это не клевета, а медицинский факт. Желание несколько отдохнуть в женском мире и сказалось на потребности в женских историях.

- Я, кстати, совсем не хочу сказать, что ваша «Смерть это все мужчины» - специальная женская проза… но вы ведь там использовали определенные ее схемы, нет? Вас не смущало, что из-за этого ваш роман читатели и критики могут взять да и классифицировать - вот так поверхностно, по гендерному принципу?

- А только мужчины ругаются словом «женский». Я нисколько не боюсь, если мою прозу так называют, не считаю это обидным. Поймите, быть женщиной и писать о женском - это не наказание, не унижение, не жизнь второго сорта, я не обязана кланяться и извиняться за то, что пишу о своем. Хочу и пишу. Слово-то у меня. А вы как хотите танцуйте, объясняйте мне меня, шипите или ликуйте. Мне-то какое дело?

- А в нашей литературе есть, ну кроме одной отдельно взятой Арбатовой, феминистическое направление?

- Феминизм - это же что-то вроде эрзац-религии, а зачем мне эрзац? Я простой русский православный человек женского пола. Поэтому специально не отслеживаю «феминистические тенденции». Это идеология, это неинтересно. Ерунда, шелуха. Это все пройдет бесследно. Интересны чувства, мысли, отношения, личное переживание мира. Писательницы - вот что для меня чрезвычайно интересно, писательницы разных стран, времен, судеб. Преодоление чисто природного предназначения, удивительная прививка духа к природе, чудовищный эксперимент, который редко бывает удачным. Пишущая женщина - ужасно интересно. Вот как если бы корова или река заговорили… А что там у них на уме? Русские писательницы - интересно вдвойне. Такая россыпь судеб! Я хотела бы написать о ком-то из них. О какой-нибудь малоизвестной, неудачливой, несчастной, приехавшей в столицу за своим маленьким местом в литературе. Нынешние монстры, увешанные премиями, или жуткие проекты «Эксмо» мне безразличны. Что о них говорить! Женская проза! Это уже не женщины и это уже не проза, это чистый бизнес. Интересны по-настоящему только искренность, самопознание, личное безумие, несчастье, унижение. Этот неудачный по определению подвиг - стать писательницей. Красиво и поэтично! При чем бы тут были Робски с Арбатовой и Донцова с Вильмонт, самоуверенные и самодовольные? И они, конечно, нужны. И они по-своему молодцы - работают ведь, вместо того чтобы водку пить. Но поэзии в этом нет. А где нет поэзии - там нет и меня.

"Когда закончится борьба гадов, мы рискуем не узнать город"


Можно обезопасить исторический центр Петербурга от особой предприимчивости властей и строительных компаний. Так считает писатель, критик, журналист Татьяна Москвина, встреча с которой состоялась в Доме книги на Невском, 62. Ее рецепт прост. Для этого всего-навсего нужно, во-первых, правильно распределить деньги и, во-вторых, вылить холодной водицы из святого источника на слишком горячие головы земных хозяев новой жизни.

Но сейчас, видно, все источники засыпаны, да и сохранение культурного наследия слишком дорого обходится городу. Куда проще (да и дешевле) признать архитектурный памятник объектом, находящимся в аварийном состоянии и не подлежащим реставрации. На месте этой "рухляди" можно возвести новый дом, краше прежнего. И все будут довольны: и строительные компании, и представители властных структур. Петербург - вообще памятник под открытым небом, здесь этого "исторического добра" навалом, одним больше, одним меньше - не существенно. Да вот незадача, пока туристы ездят сюда не современными архитектурными изысками любоваться. Новая строительная политика может ударить по туристическому бизнесу, считает Татьяна Москвина.

"Все приезжают посмотреть на Петербург, каким он сложился за 200 лет, - говорит писательница. - Петербург - это город, принадлежащий человечеству. Смотреть на проблему сохранения исторического центра надо не с точки зрения сиюминутных интересов администрации, строительных компаний, а с точки зрения интересов мировой культуры". По мнению Москвиной, в эти интересы явно не вписывается покорение всевозможными фирмами Невского проспекта. Губернатор только расточает нужные речи, мол, сохраним и приумножим. На деле же все оказывается иначе.

- Я помню, как Валентина Ивановна говорила, что будет создана "Красная книга Петербурга", в которую будут занесены те магазины, кафе, памятные места, которые нельзя ни в коем случае трогать, - рассказывает писательница. - Это хороший ораторский прием - удовлетворить желание публики. Сказать что-то сейчас, чтоб все подумали: "как хорошо - у нас будет Красная книга". А что это за книга, на каких законных основаниях объекты будут туда попадать? Никакой конкретики. Особенно не по себе, когда приходят такие компании, как "Арбат Престиж". Какого черта на Невском проспекте находится "Арбат Престиж"? Его на Арбате нет… В результате в центре мы не имеем ничего своеобразного. Такая нивелировка. Неужели ей нельзя противостоять? Конечно, можно. Но для того, чтобы противостоять, нужна воля, позиция.

По словам Москвиной, на смену одних фирм и фирмочек приходят другие, чей товар хуже и дороже. "Когда закончится борьба гадов, то мы просто рискуем не узнать город. На мой взгляд, дело литераторов и других творческих натур - волноваться там, где еще никто не волнуется, и кричать там, где люди еще только рассуждают". Такой ответственный подход к делу может помочь восстановить разрушенное информационное пространство в городе. Как отметила писательница, общение сейчас затруднено, публичные дискуссии не проводятся, позиции многих людей не прояснены (либо их никто не спрашивает, либо они отмалчиваются), нет того радио или телевидения, из которого мы всегда бы могли узнать об острых злободневных темах. "Беспокойная энергия может оказать свое воздействие. На данном историческом этапе еще не все так плохо, есть шанс что-то изменить".

Формула Манон


Статья о повести Прево написана для буклета Мариинского театра, выпущенного к премьере балета «Манон» Ф. Массне наверное, только с полным крушением логоцентрической цивилизации исчезнет в читающем человечестве слава аббата Прево, сочинившего книжку про Манон Леско. Имя аббата Прево (а было оно: Антуан Франсуа) давно утонуло в реке времен, оставив на память читателю пикантный привкус забавного парадокса - аббат, а сочинил такую знойную историю любви, впрочем, то был французский аббат восемнадцатого столетия, стало быть, удивляться нечему. Франция восемнадцатого столетия только и делала, что клялась разумом, а под шумок сводила с ума человечество. Имя аббата исчезло также, как имя героя его дивной книги, и он остался безымянным «кавалером де Грие». И автор, и его герой будто пожертвовали свои имена Той, что и стала спутницей человечества - обольстительному призраку Манон.

«… но я претерплю тысячу смертей, а не забуду неблагодарной Манон…»

Творение аббата Прево под названием «История кавалера де Грие и Манон Леско» увидело свет летом 1731 года и тут же его стали называть «историей Манон Леско». Большинство русских переводов книги озаглавлены просто: «Манон Леско». Все фиоритуры и обертона эссеистики, посвященной этому сочинению, проникнуты только Манон. Все порождения и отражения книги Прево - оперы, балеты, спектакли, фильмы - носят имя Манон. Чему-то иному, нежели простая литературная одаренность

Прево, мы обязаны появлением этого мегаобраза, восхищавшего таких знатоков женственности, как Мопассан и Тургенев. По существу, в счастливые мгновения творчества аббат Прево постиг и воплотил таинственную формулу обольщения читателя.

«…Любовь, любовь!., неужели ты никогда не уживешься с благоразумием?..» Все, что читатель узнает о Манон, он узнает со слов кавалера де Грие. Читатель видит ее глазами влюбленного юноши - и между взором читателя и словами кавалера нет никакого несносного автора, подмечающего «объективные» черты, всякие там родинки, щиколки, ресницы, предплечья, цвет глаз, тип волос и форму носа. Ничего подобного нет на этих бессмертных страницах. Ни одного слова, характеризующего в реалистическом духе внешность Манон читатель не отыщет.

Роковая любовь простодушного шевалье не имеет внешности вообще. Семнадцатилетний де Грие, закончивший с отличием курс философских наук, случайно, во дворе провинциальной гостиницы, встречает девушку. «Она показалась мне столь очаровательной, что я, который никогда прежде не задумывался над различием полов… мгновенно воспылал чувством, охватившим меня до самозабвения». Кавалер в состоянии отметить «нежность ее взоров» и «очаровательный налет печали в ее речах», но и не более того. Она прелестна, изящна, мила и нежна - это все, что надо знать читателю, который вправе вообразить себе именно тот образ, что отвечает его собственным представлениям о прелести, изяществе и нежности.

Но вот, после предательства Манон, кавалер не видит ее более года, опять вернувшись в мир учения. Изменница является на публичные испытания в Сорбонну. «То была она, по еще милее, еще ослепительнее в своей красоте, чем когда-либо. Ей шел осьмнадцатый год; пленительность ее превосходила всякое описание: столь была она изящна, нежна, привлекательна; сама любовь!» Ничего более определенного не будет. Отвлеченные слова о нежности и прелести - все, что нам следует знать о зримом облике Манон Леско. Автор предлагает читателю полную свободу воображения. Если бы он сделал свою героиню блондинкой, огорчились бы те, у кого «сама любовь» - брюнетка или шатенка; будь она высока ростом - увлеченные маленькими дамами перестали бы воспринимать слова де Грие всерьез и так далее. В существовании подлинного литературного героя обязательно должна быть пустота, заполняемая читателем, и пустота Манон очерчена приятно-сладкими словами об изяществе и нежности.

«И я презрел бы все царства мира - за одно счастье быть любимым ею!»

Не особо подробен и психологический портрет Манон. Страсть к развлечениям и удовольствиям, эмоциональная подвижность - она часто заливается слезами или хохочет, милое легкомыслие в принятии важнейших жизненных решений, и главное - удивительное простодушие и доверчивость к быстротекущему потоку жизни. Манон не имеет никаких целей вне этого потока. Ее пресловутое коварство, неблагодарность и измены - естественное движение птички, летящей туда, где насыплют больше зернышек. Лишь пламенная страсть кавалера, отражаясь в ее зеркальной пустоте, зажигает отраженным огнем некоторое подобие душевной жизни в Манон.

«…когда я стал ее уверять, что ничто не может разлучить нас и что я решил следовать за ней хоть на край света, дабы заботиться о ней, служить ей, любить ее и неразрывно связать воедино наши злосчастные участи, бедная девушка была охвачена таким порывом нежности и скорби, что я испугался за ее жизнь. Все движения души ее выражались в ее очах. Она неподвижно устремила их на меня. Несколько раз слова готовы были сорваться у нее с языка, но она не имела силы их выговорить. Несколько слов все-таки ей удалось произнести. В них звучали восхищение моей любовью, нежные жалобы на ее чрезмерность, удивление, что она могла возбудить столь сильную страсть, настояния, чтобы я отказался от намерения последовать за нею и искал иного, более достойного меня счастия, которого, говорила она, она не в силах мне дать…»

Главное свойство Манон - вызывать жажду исключительного обладания. Все мужское население книги неравнодушно к ней - богачи, презрительно обозначенные одними инициалами (Б. или Г. М.), их сыновья, случайно встреченные иностранцы, слуги, тюремщики, губернаторы; но никто не может дать за Манон такую великую цену, как де Грие. Чрезмерность его любви заполняет пустоту Манон, и вместо того чтобы стать дорогой и беззаботной парижской содержанкой, к чему стремилось ее существо, она становится символом вечно милой возлюбленной, и более того - образом-призраком коварной, пустой, изменчивой и неимоверно желанной человеку земной жизни, «житейской прелести».

Философичность повести Прево - повести о чарующей пустоте жизни - то и дело проступает сквозь затейливую авантюрную вязь сюжета. В самом начале встречаются юные существа, почти дети, отправленные служить Богу. Манон везут в монастырь, кавалер - накануне принятия духовного сана. Страсть подменяет им путь - и они мчатся в Париж, положившись на любовь и удачу, на Амура и Фортуну, по словам де Грие. В награду за свое безрассудство, любовники получают все, что подвластно Амуру и Фортуне: наслаждения и горести, счастье и несчастье, богатство и нищету, дворцы и тюрьмы, друзей и врагов, слезы, карты, шпаги, нежные ласки и удары судьбы - короче говоря, весь мыслимый узор бытия! В испытаниях пытливый ум кавалера закаляется. Курс философии и богословия пройден не зря. Он уже может дать достойную отповедь своему добродетельному другу, явившемуся отвращать юношу от пучины порока.

«…цель добродетели бесконечно выше цели любви? Кто отрицает это? Но разве в этом суть? Ведь речь идет о той силе, с которой как добродетель, так и любовь могут переносить страдания! Давайте судить по результатам: отступники от сурового долга добродетели встречаются на каждом шагу, но сколь мало найдете вы отступников от любви!…Любовь, хотя и обманывает весьма часто, обещает, по крайней мере, утехи и радости, тогда как религия сулит лишь молитвы и печальные размышления… Человеку не требуется долгих размышлений для того, чтобы познать, что из всех наслаждений самые сладостные суть наслаждения любви… Вы можете доказать с полной убедительностью, что радости любви преходящи, что они запретны, что они повлекут за собой вечные муки… «о признайте, что пока в нас бьется сердце, наше совершеннейшее блаженство находится здесь, на земле».

И что же возразил безумному кавалеру его истинный друг? Ровным счетом ничего. А что тут вообще можно возразить? Тезис влюбленного кавалера о том, что «пока в нас бьется сердце, наше совершеннейшее блаженство находится здесь, на земле», автор и не подтверждает, и не опровергает. Его герои, де Грие и Манон, истинные дети своего времени, когда наслаждение мыслилось первостепенной ценностью и целью существования, а роскошь - естественной средой обитания. Земное блаженство де Грие - в любви и обладании Манон, и он это блаженство получает. Он видит яркий горячечный «сон жизни», полный страстей, приключений и превратностей судьбы; Амур и Фортуна забавляются им, швыряя от счастья к несчастью; он теряет волю, покой, свободу, честь, семью, отчизну; наконец, он теряет и «кумир своего сердца». «Любовь есть сон, а сон - одно мгновенье; и рано ль, поздно ль пробужденье, а должен, наконец, проснуться человек» (Тютчев). Герой получил сполна, по всей сути своих убеждений - он изведал самые сладостные наслаждения, вкусил все дары того блаженства, что находится «здесь, на земле». За это надобно платить - и тема расплаты за наслаждения с очаровательной непосредственностью раздваивается в сочинении аббата Прево на бренную потребность в денежках, за которыми лихорадочно и с переменным успехом гоняются наши герои, и на возвышенные печали и скорби, которыми приходится платить кавалеру за минуты «нежных ласк» возлюбленной Манон. Неистребимой горечью пропитан милый сон о земном блаженстве: всякому обладанию здесь грозит утрата. На каждый вожделенный предмет находится тьма охотников; желания неутолимы, страдания нескончаемы. Человек, сделавший свои страсти единственной целью и ценностью жизни, остается с ними наедине; он отворачивается от мира, и мир отворачивается от него - наступает великое одиночество всякой любви. Ритм истории кавалера де Грие и Манон Л еско - чреда обретений и утрат, и мера утраты постоянно возрастает. Детям, затерянным в заколдованном лесу жизни, приходится платить все дороже за мгновенья беззаботных наслаждений, все жесточее и суровее ветер судьбы, выметающий их из привольной парижской жизни, а затем из Франции - в Новый свет, но и там нет для них покоя. Никто не помогает им всерьез, никто их не бережет, не восхищается их любовью. Лишь однажды от простых людей услышит де Грие добрые слова. «Один из слуг говорил хозяину: «А ведь никак это тот самый красавчик, что полтора месяца назад проезжал здесь с той пригожей девицей. Уж как он любил eel Уж как они ласкали друг дружку, бедные детки! Жаль, ей-богу, что их разлучили».

Пропали бедные детки, горечью и печалью изошла их любовь, потеряна свобода, даже обманом и плутовством полученные золотые монетки - и те утекли сквозь их беспомощные юные пальчики. Что ж, соглашаясь на «блаженство здесь, на земле» - соглашаешься и на расплату за него.

«…Поистине, я потерял все, что прочие люди чтут и лелеют; но я владел сердцем Манон, единственным благом, которое я чтил…Не веяли вселенная - отчизна для верных любовников? Не обретают ли они друг в друге отца, мать, родных, друзей, богатство и благоденствие?»

Назидательная повесть о том, как черт подсунул герою свою куклу и сбил его со стези добродетели, непременно должен был бы закончиться раскаянием и разочарованием героя. Ничего такого не происходит. В пронзительном и величественном финале, когда де Грие в унылой и бесплодной равнине Нового света с помощью шпаги зарывает тело умершей возлюбленной (вызвав тем самым спустя века вдохновенное восклицание Марины Цветаевой «…была зарыта шпагой, не лопатой - Манон Леско!»), - нет и тени раскаяния. «Я схоронил навеки в лоне земли то, что было на ней самого совершенного и самого милого».

Манон вовсе не чертова кукла. В этом образе звучат потаенные, туманные ноты извечной, бродящей в человечестве идеи о каком-то, некогда бывшем падении высшего женского божества, приведшего затем к постоянному падению женственности на земле. Чем-то пленилась заблудшая богиня и запуталась в бесчисленных небесных сферах - а ее земные отражения плутают в чаще земного бытия, отдаваясь случайным прохожим с милой, растерянной улыбкой на нежных устах. Манон - заблудившаяся, заплутавшая, растерянная и потерянная женственность. Ее чарующая небесная пустота притягивает полноту земной страсти, повинуясь строгим законам метафизики. Чары обя заны чаровать, а прелесть - прельщать: вызывающее страсть не может само пылать страстью. Чрезмерная любовь де Грие заполняет Манон, очеловечивает и оживляет ее - и она же ее уничтожает. Такова арифметика земного блаженства. Рано или поздно, так или иначе, страсть уничтожит свой источник. «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал. Один - жестокостью, другой - отравою похвал. Коварным поцелуем - трус, а смелый - наповал». (Оскар Уайльд, «Баллада Редингской тюрьмы»). Если все могучие силы, заключенные в натуре каждого человека, направить на извлечение им блаженства из другого человека - взаимное уничтожение неизбежно.

Два атома страсти, сложенные в извечную молекулу, - де Грие и Манон - Тот, кто любит и Та, кто вызывает любовь, составляют горькую и таинственную формулу земного счастья, его основной парадокс, заключающийся в том, что оно есть - но его нет. Тот, кто любит, всегда желает невозможного, ибо он требует постоянства и верности от Той, кто вызывает любовь - а, стало быть, по природе своей враждебна всякому постоянству. Полюбив чувственную, кокетливую и ветреную девушку, де Грие с маниакальным упорством превращает ее в преданную, верную и постоянную. Наконец, уже будучи в Америке, он желает обвенчаться с нею. Однако небеса отказываются участвовать в злоключениях двух пленников земли. Манон умирает - и умирает без всяких реалистических оснований, как и жила без них, умирает, дабы предотвратить превращение себя в свою полную противоположность, чтобы не стать из коварной Манон - верной мадам де Грие.

Расставшись первый раз с Манон, сокрушенный кавалер мечтает о жизни мирной и одинокой. «В него входила уединенная хижина, роща и прозрачный ручей на краю сада; библиотека избранных книг; небольшое число достойных и здравомыслящих друзей; стол умеренный и простой… однако, размышляя о столь мудром устроении моей будущей жизни, я почувствовал, что сердце мое жаждет еще чего-то, и, дабы уж ничего не оставалось желать в моем прелестнейшем уединении, надо было только удалиться туда вместе с Манон…» Но Манон враждебна всему содержанию сей мирной жизни, где появляется Манон - там прости-прощай библиотека, круг друзей, умеренный стол и прозрачный ручей на краю сада. Смерть останавливает обращение Манон в добродетельную супругу, застигает ее на пороге «уединенной хижины, рощи и ручья», мудрости, мира и покоя, оставив человечеству заветный «соблазн Манон» во всей его неприкосновенности. Мечтательные пустоты, расставленные автором в его пылком и красноречивом сочинении - суть ловушки для уловления личного опыта соблазна всякого читателя. «Формула Манон» гласит о несовместимости прелести и верности, о призрачности земного блаженства, о том, что любящий «здесь, на земле» всегда будет и счастлив и несчастен, а любимое, заблудшее и потерянное божество, всегда ускользнет из жарких объятий - туда, туда, откуда и являются бедному человеческому сердцу пытки страстей, обманные ласки, пустые надежды, внезапные удары судьбы - словом, все соблазнительные тени вечной драмы Бытия.


Лицом к лицу

Александр Сокуров

Ведущий Виктор Резунков

Виктор Резунков: Сегодня в петербургской студии Радио Свобода в гостях кинорежиссер Александр Сокуров. Вопросы ему задают независимый журналист Татьяна Москвина и корреспондент агентства "Франс-Пресс" Марина Коренева.

У меня сразу к вам вопрос для начала: что из того, что сейчас происходит в России, у вас вызывает беспокойство, а что радость?

Александр Сокуров: Я совсем не готов отвечать на такие вопросы. Знаете, трудно сказать, что не вызывает беспокойство. Кажется, беспокоит все. Радует то, что мы работаем, каждый по-своему, каждый в силу своих возможностей. Радует, что мы еще работаем, и это кажется мне очень важным.

Виктор Резунков: Спасибо. Александр Николаевич Сокуров родился 14 июня 1951 года в Иркутской области, в деревне Подорвиха, в семье военного. С 1969 по 1975 год работал на Горьковском телевидении помощником, затем ассистентом режиссера. Окончил исторический факультет Горьковского университета, а в 1978 году - режиссерский факультет ВГИКа. В том же году Александр Сокуров поставил дебютный документальный фильм "Мария"(?), который увидел свет (как и еще 11 его картин, снятых за 9 лет) только с началом перестройки, в 1987 году. К сегодняшнему дню Александр Сокуров лауреат многочисленных премий, обладатель наград международных кинофестивалей. Его имя включено Европейской Киноакадемией в число 100 лучших режиссеров мирового кино.

Вы согласны с такой краткой биографией, Александр Николаевич?

Александр Сокуров: Наверное, достаточно.

Виктор Резунков: Хорошо. Слово - петербургскому корреспонденту агентства "Франс-Пресс" Марине Кореневой.

Марина Коренева: Александр Николаевич, судя по всему, тема власти вас очень интересует, судя по вашим фильмам. Что такое для вас власть? И когда вы лично сталкиваетесь с властью, вам ближе какая позиция - бороться, уклоняться или же соглашаться?

Александр Сокуров: Это сложный вопрос. Власть - это для меня в первую очередь человек. Не институт, не система, а в первую очередь человек. Может быть, это просто природа моя сказывается - мне интересен человек. Мне кажется, что далеко не всегда собственно система что-то определяет, чаще всего все же сам человек определяет, его характер. И это самое сложное и самое важное, самое непростое, потому что, когда во власти оказывается человек с ярким, сильным характером, она более предсказуема; может быть, не менее безопасна, но более предсказуема. Когда у власти оказывается человек, у которого черты характера не выражены, как-то спрятаны, удалены, который не искренен в своем состоянии, то тогда беды можно ожидать скорее. И я сторонник внимательного отношения к власти и равнозначных отношений с ней.

Я считаю, что надо стараться как-то на своем уровне всегда осуществлять контакт с властью, если это необходимо в силу каких-то твоих гражданских обязанностей, гражданского статуса, хотя бы для того, чтобы иметь возможность донести до власти свое личное, частное мнение. Оно может не совпадать с мнением твоей профессиональной среды, твоих коллег, твоих ровесников, но донесение этого мнения очень важно для внутреннего гражданского здоровья человека. Если это необходимо, если в этом есть некая неизбежность, то человек должен входить в конфликт с властью, если он чувствует, что все возможные неконфликтные формы, лично им для себя определенные, уже исчерпаны. Тогда это должно быть, но это должно иметь открытую форму, это не должно быть частным внутренним твоим делом, должен быть общественный резонанс, какая-то общественно-публичная форма должна быть всегда, просто исходя из соображений целесообразности.

Но еще раз хочу подчеркнуть, что для меня власть - это не система, а власть для меня - конкретный человек с конкретным характером. И, кстати, власть имеющий человек гораздо более уязвим, гораздо более слаб, чем обычные люди, в таком персональном, индивидуальном смысле.

Виктор Резунков: Александр Николаевич, а у вас не исчерпан диалог с властью?

Александр Сокуров: Вы знаете, я ведь не знаю, что у меня хотят спросить. У меня всегда много моих вопросов, и вопросов моих личных интересов, как преломляется человек в разных обстоятельствах, как преломляется его поведение, его моральные какие-то убеждения, как вообще он меняется. Это одно из самых противоречивых испытаний, через которые вообще человеческая личность может пройти, - испытание властью. Ничего более сложного и более противоречивого в жизни человека не бывает, на самом деле, если говорить о личности, которая на самом деле многослойна, в ней много всего, и это очень непростые процессы. Это самое страшное испытание, конечно.

Нет, я думаю, что нет. Именно потому, что это односторонний интерес - мой интерес как художественного автора, как русского человека по сути своей (не о крови я говорю сейчас, а по сути своей), как русскоговорящего человека, для которого русский язык является фундаментальным явлением русской культуры, русская история является важной и основательной. Много накапливается всего, но, к сожалению, на большую часть вопросов нет ответов. Ты можешь сам иметь эти ответы, знать эти ответы, и они могут тебя даже не очень интересовать, но сама власть на большую часть вопросов ответов не дает.

Виктор Резунков: Вопрос независимого журналиста Татьяны Москвиной.

Татьяна Москвина: Александр Николаевич, мы живем в мире, где обострилось чувство национального, и обострилось оно, к сожалению, болезненно. То есть речь не идет о каком-то совершенствовании и накоплении национального своеобразия, развития, только в редких случаях, а идет речь о таком враждебном противостоянии своего и чужого, противостоянии такого рода, что кажется, что договориться невозможно. И национальное может быть прекрасным, а может быть ужасным, может обнаруживать самые разные свои направления. В "Молохе", хотя там был один день из жизни Гитлера, конечно, шла речь и о германском пути, германском духе, Тельце. Так или иначе речь шла и о русской истории, о русском духе. В вашем новом фильме "Солнце" будет грандиозное противостояние и союз американского рационализма и страннейшего японского мистического духа. Скажите, что такое для вас быть русским? Как вы для себя определяете, что такое - быть русским? И как вы думаете, возможно ли национальностям хоть как-то договориться, есть ли пути разговоров в современном мире?

Александр Сокуров: Какой день тяжелых вопросов! На самом деле очень важно, конечно. Вы знаете, когда себя вспоминаешь, может быть, в школьном возрасте или в юности, то культура и жизнь твоя кажется тебе более понятной, не более простой, но более понятной. И вот эта полярность, она как-то тебя не очень беспокоит, и не очень ты об этом думаешь, я имею в виду национальную проблема. А когда становишься взрослее, ты понимаешь, что все, конечно, не так просто. Господь создал всех едиными, одинаковыми, но затем стала работать природа, все, что связано с природой, и стала нас разъединять, разводить по разным пространствам, в разных местах мы стали все жить. И мне кажется, что это очень важная часть современного человека - его вот эта вот внутренняя национальная определенность. Современные цивилизационные условия приводят к тому, что сегодня нет той национальности, национальной группы, которой было бы легко жить. Каждая национальная группа испытывает очень большие трудности, а если еще есть груз прошлых ошибок, то все становится какой-то раной, все становится очень непростым и тяжелым.

Я уверен, что люди должны жить там, где природа их определила. Я уверен, что противопоказано и не мудро смешиваться. Я уверен, что надо понимать, ценить эту деликатность и совершенно чрезвычайное разнообразие, которое заложено в каждом национальном узле, что национальность, национальный характер - это туго связанный узел, и его нельзя развязывать ни в коем случае. Уверен, что людям нельзя так резко передвигаться сегодня, опасно менять место укорененности своей. Если кому-то судьба определила, что он определяется от своего национального двора, от своей национальной почвы, как говорят, и оказывается в другой среде, в среде другого народа, он должен быть стократно осторожен, он должен быть чрезвычайно деликатен, абсолютно деликатен. Если он понимает, что он живет среди уязвленного народа, среди народа, который испытывает очень большие внутренние проблемы, который неустроен сам по себе, у которого разрушенное, разоренное хозяйство, у которого плохая, ненадежная молодежь, то надо быть крайне осторожным.

Я сейчас говорю это о людях, которые приезжают в Россию из других, может быть, республик, из других районов России и представляет большой этнический контраст по отношению к русским. Я говорю это с просьбой к ним внимательно посмотреть на то, что есть сами русские и как эти русские сами живут, и в чем эти русские виноваты, в чем они не виноваты, что, собственно, представляет их жизнь. Ну, это такой тяжелый разрушающий все момент жизни современной. Это испытание для России, которое она, конечно, не выдержит. Потому что волна за волной накатываются эти проблемы, все они решаются психиатрическим каким-то образом, на мой взгляд, абсолютно психиатрическим, спазматическими какими-то действиями. Никакого ума в решении этих конфликтных и прочих проблем нет, никакого выхода из кавказской проблемы, если касаться этой проблемы, нет и не будет, если радикально, кардинально не изменится карта, политическая карта современная. И это приведет, конечно, к полному разрушению не только российского государства, но и, собственно говоря, русского народа как такового. Потому что цепь вот этих вот стратегических, даже не тактических, а стратегических поражений, которые терпит, собственно говоря, эта вот "российскость", она не бесконечна. Это беда, это просто очень и очень большая беда. И если не переменится политическая карта, эта схема, то, конечно, гибель абсолютно неизбежна, и любой историк, я думаю, вам это скажет, а не только кинорежиссер.

Татьяна Москвина: Александр Николаевич, в вашей картине "Генерал Макартур и император Хирохито" говорится о том, как остановить кровопролитие и огромную потерю человеческих жизней, то есть люди такого уровня, люди высокого уровня, благородные люди могут договориться. Или это все-таки ваша вера скорее, чем реальность?

Александр Сокуров: Исторически, да, действительно, один из очень важных мотивов нашей картины "Солнце" - это история о том, как в самый страшный, самый критический момент доброй волей, доброй силой двух людей было остановлено истребление одного народа и огромные жертвы среди тех американцев, кто с оружием пришел на территорию Японии. Это беспрецедентный и совершенно не имеющий аналогов (в истории XX века точно) вариант решения таких вопросов. Мне кажется, что вообще в истории и властоведении, если так можно сказать, нет таких вопросов, которые невозможно было бы решить словами сначала. Нет такой проблемы, которую люди не могли бы решить, если у них добрая воля, воля добра, сила добра. Нет такой проблемы, но для этого просто надо, чтобы политическая категория какая-то перестала быть выше, чем жизнь человека, вот и все. И в современной русской жизни я не вижу никаких особых сложностей, чтобы можно было прекратить любую войну, любое противостояние, любую конфронтацию. Я не вижу, я не понимаю, почему: Вернее, я понимаю, конечно.

Да, мы эту картину делаем в том числе и потому, что мы показываем, что это тяжело, это непросто для человека, в контексте того, о чем мы только что вели разговор, о роли, значении человеческого характера, что это такое в политической жизни и вообще в жизни людей. На мой взгляд, в государственном управлении, в политической жизни никакого значения не имеют советы консультантов, советы юристов, советы каких-то советников, которые окружают власть предержащих людей. На самом деле никакого значения это - как я, простой гражданин, наблюдаю - не имеет. Имеет значение каприз, воля человека, воля характера конкретного, того или другого, и все. А как это резонирует, что происходит с судьбами людей, огромного числа людей, вообще не имеет никакого значения.

Виктор Резунков: А Путин удовлетворяет этим требованиям?

Александр Сокуров: Трудно мне сказать. Для того чтобы ответить на такой вопрос, мне очень важно лично знать человека. Я очень хорошо лично знал Ельцина, и свидетелем каких-то очень важных государственных ситуаций был сам, видел, как принимались какие-то решения. И если бы вы меня спросили по поводу президента Ельцина, я бы сказал вам честно, хотя в случае с Ельциным стихия воли, стихия характера тоже имела место в значительном числе принимаемых решений. Мне трудно сказать, я не знаком с этим человеком. Я с ним один раз только разговаривал, и мне было как-то тревожно после этого разговора. Но это, на самом деле, ни о чем не говорит.

Марина Коренева: Александр Николаевич, а почему вам было тревожно от этого разговора?

Александр Сокуров: Ну, эмоционально тревожно. Мне показалось, что в этом есть какая-то скрытость, на которую в отношении с гражданином президент права не имеет.

Марина Коренева: Скрытость эмоциональная?

Александр Сокуров: Скрытость какого-то внутреннего мира, внутреннего состояния. Я, как гражданин, должен ясно представлять себе человека, в руках которого находится жизнь народа, частью которого я являюсь. Я встревожен тем, что я этого не почувствовал. Но еще раз подчеркиваю, может быть, я до чего-то не дорос, я чего-то не понимаю, но скажу вам искренне, что это чувство у меня было. Я обращался с просьбой к нему, эта просьба не была удовлетворена, я даже не получил никакого ответа. Наверное, есть государственные задачи, более важные, чем то, о чем я говорил, поэтому отношения как-то не сложились. Но есть другие люди, которые имеют прямой с ним контакт, и это люди из художественного мира тоже. Наверное, он знают и понимают больше о президенте.

Виктор Резунков: Александр Николаевич, вы в свое время сказали, что кино и телевидение опаснее водородной бомбы по силе своей разрушительности человеческого сознания. То, что сейчас происходит в России, какие последствия может иметь? И как бы вы могли это прокомментировать?

Александр Сокуров: Мне кажется, что никто не испытывает такого деструктивного влияния на себя, как та часть общества, которая называется молодежью в стране. Вообще юношество, молодежь - это, конечно, позор России, это стыдно, это очень стыдно. Телевидение как определенная система, будь то частное или государственное, оно имеет гораздо больше ограничений и гораздо больше того, чего нельзя, чем того, что можно, мне так кажется. Телевидение - это хирургия, а здесь без анестезии, без осторожности, без того, платят тебе за операцию или нет, все равно надо делать ее сообразно клятве Гиппократа и знаниями медицины. Телевидение в России представляет собой хаос, телевидение ориентирует человека, тем более молодого, только на какие-то развлечения, только на безграничность вне всяких моральных норм, вне всяких требований время препровождения, и это, конечно, смертельно опасно. Потому что если не внедрять молодому человеку, что его задача - строительство, созидание: И в первую очередь я могу сказать, конечно, о ребятах, потому что помню себя в таком возрасте и не знаю, как там мамы с девочками общаются.

Татьяна Москвина: Ну, что бы, девочки - это вообще не люди. Для них такой мир построен, что вы бы ужаснулись, если бы посмотрели журналы, передачи для девочек, книги для девочек. Это просто страшно, это кукольный мир.

Александр Сокуров: Да, мир построен тяжелый. А мальчишкам надо внедрять в сознание, что ты - строитель, ты должен построить дом, ты должен многое делать руками и должен быть очень осторожен в жизни - осторожен с девушками, осторожен с жизнью. Ты должен все время думать о своем физическом здоровье, все время понимать, что тебе придется кого-то защищать: отдельно взятого человека, свою семью или отечество. И это задача, которая стоит перед телевидением, не назидательная, не какая-то такая идиотически учительская, а она должна жизнь защищать человека. Естественно, этого не происходит. Я считаю, что действия телевидения вызывают необратимые последствия, и в этом смысле я не оптимист, потому что то, что вовремя не сделано, наверстать это будет уже невозможно.

Телевидение - это система подмены, это создание новой физиологии в человеке, абсолютно новой физиологии. Телевидение - это создание абсолютно искаженных, абсолютно несамостоятельных, деструктивных образчиков (не образцов даже). И конечно, это увод человека от литературы, от чтения. Мне кажется, что абсолютно неправильно понимание демократии в этом случае. У государства есть ответственность перед гражданами, у людей, которые понимают, что происходит в стране. Есть ответственность перед собственной жизнью, и это уже не вопрос демократии - запрещение целого ряда форм телевизионного вещания. Надо в стране вообще ограничивать время телевизионного вещания, резко ограничивать, ограничивать выход и образование новых телевизионных станций. Нужно, без всякого сомнения, проводить жесточайшую цензуру на кинопоказ, на мой взгляд. Без всякого сомнения! Потому что вопрос идет просто уже о выживаемости людей.

Если мы полагаем, что 11 сентября в Америке это произошло, потому что кто-то сошел с ума, мы глубоко заблуждаемся. У определенной группы людей нет терпения уже все это выносить, нет терпения терпеть эти, простите за это выражение, спутники, висящие над миром, которые вне всяких границ начинают разрушать и национальные, и религиозные какие-то уклады, разрушают целые цивилизации. Нет возможности договориться с этой колоссальной машиной, которая проводит деструктивную работу. Во всем мире это вещи совершенно кризисные. Но очень ясно и очень понятно, почему бы России ни начать с себя? Но для этого надо, наверное, чтобы в стране существовала определенная атмосфера, чтобы страной руководили люди, которые поставили бы гуманитарные задачи в качестве главных задач, основных, корневых задач - гуманитарные задачи развития общества. Через гуманитарные задачи можно - я уверен в этом - прийти к решению любых политических вопросов и любых национальных вопросов.

Марина Коренева: Александр Николаевич, вы, наверное, слышали, что фильм "Ночной дозор" побил все немыслимые рекорды посещаемости.

Александр Сокуров: Да нет, ну, на "Ночной дозор", наверное, пошли люди, которые пошли бы туда в любом случае.

Марина Коренева: А вы его смотрели?

Александр Сокуров: Нет, я не смотрел. Я попросил записать мне на кассету несколько спецэффектов, технических, которые там сделаны, чтобы понять, кто это делал и где. Потому что мне для картины нужные серьезные работы, серьезные специалисты, и когда я посмотрел, я понял, что половина того, что сделано там, сделано в Америке, а не в России, и по-прежнему на самом деле не все правда, конечно. Но если профессионально наши режиссеры, наши монтажеры могут такое сделать, то, в общем, они еще раз только подтверждают то, что такого рода коммерческие вещи совершенно не являются чем-то очень уж сложным и сложно достижимым. Ну, как вам сказать, это вода, это просто вот течет и течет, такая она или другая.

Марина Коренева: Но людям-то нравится.

Александр Сокуров: Ну, что же делать? Да, людям и Шуфутинский нравится. Мы говорили с вами о телевидении, и почему еще мне все время так тревожно за то, что делает телевидение, за ту деструктивность, которая идет от телевидения в России, от государственного и от частного (они объединились все в этом), - потому что эта зыбкая пленочка культуры, зыбкая пленочка чувства меры, деликатности какой-то и в социальном поведении, и в личностном, которая, может быть, намечалась в течение какого-то короткого периода: Я имею в виду общество русское в целом сегодня, я не имею в виду Москву и Петербург: ну, может быть, Москву и Петербург тоже в какой-то мере, но в общем все русское общество, состоящее из малых городов и измученных больших городов за пределами этих вот двух центральных городов. Положение-то очень плохое, на самом деле, с нравами человеческими.

Меня очень беспокоит всегда, что происходит на юге России, тот уровень культуры, который реально существует там. Там есть своеобразие, конечно, национальное своеобразие, своеобразие характеров человеческих и так далее. Но общий какой-то показатель уровня культуры очень и очень тревожный. Телевидение опускает это все ниже, ниже и ниже, оно доходит до самой низости иногда, и пробуждает самые и самые иногда мутные стороны в человеке, у которого нет какой-то культурной прививки с точки зрения генетической и исторической. Оно раскачивает и разрушает ту малость, которая иногда хоть как-то создается. Важно очень, чтобы то, что возникает сегодня, создается на телевидении или в кинематографе, ни в коем случае вот эту лодку не раскачивало. Потому что дальше раскачивать ее больше уже некуда.

Если говорить о статистике, и у нас уже каждый третий в уголовной тюрьме в стране. Если учесть те купюры в жизни людей, которые произведены, и социально-политически, и купюры с истреблением собственно народа репрессиями разнообразными, то, в общем, от нас мало что осталось по-настоящему, такая зыбкая, зыбкая, зыбкая среда.

Виктор Резунков: Вы сказали, что имеет смысл вводить цензуру. Это, во-первых, может завести очень далеко. Во-вторых, конечно, возникает тот же вопрос, который вы поставили в одном из своих интервью: почему вы не считаете, что вводить цензуру - это опасно для гражданского общества, которого почти не существует?

Александр Сокуров: Нет, опасно, опасно, я согласен с сами, опасно. Но я, наверное, имею в виду не цензуру, потому что разработка такого рода, выработка решений требует очень грамотного государственно-правового механизма, естественно. И это для меня понятно, что вопрос ведь не о цензуре, а о добровольно взятых на себя общественно обговоренных обязательствах всеми. Смотрите, что с рекламой спиртных и пивных напитков произошло. Видимо, настала какая-то грань, где уже стало нестерпимо и абсолютно очевидно, и то, что раньше казалось невозможным, сегодня оказалось возможным, хоть и не в той степени, в какой это необходимо, наверное, но тем не менее. Я просто боюсь, что будет слишком поздно уже.

Речь идет не о цензуре, конечно, или по крайней мере не о том, что мы имеем в виду под цензурой, а именно о добровольно взятом обществом на себя обязательстве, в конце концов, развиваться сообразно не общему какому-то западному, американском образцу. Тем более что американское и европейское общество уже прошло через эти все ошибки, они их уже совершили, и очень многое с точки зрения развития телевидения там проводится, многие поправки уже привнесены и в практику жизни телевидения США, и в Европе. Мы знаем, что большая часть того, что показывается у нас, никогда бы публично, открыто на крупных центральных государственных, федеральных каналах не оказывалось ни в Штатах, нигде (хотя и там хватает всего этого). И я думаю, что это вопрос скорее спасения демократии, а не удар по демократии.

Виктор Резунков: А кому целесообразно осуществлять такую идеологическую политику? Собственно говоря, это деньги решают или это власть заинтересована в продолжении такого шабаша?

Александр Сокуров: Вообще, я бы не стал отвечать на этот вопрос, я бы ответил на другой вопрос, частью отвечая и на этот. Такую миссию общество должно было бы вручить человеку, моральные качества которого, престиж или морально-нравственные оценки которого не вызывают никакого сомнения. Он должен взять на себя ответственность, рекомендовать и принимать такие решения сам от имени общества, образованного, цивилизованного общества в стране. Потому что с точки зрения государства, с точки зрения разумности существования государства это абсолютно необходимо.

Естественно, что этого не может сделать президент, потому что он раздираем на части всякого рода политическими, иногда противоречивыми процессами и подозреваем в лоббировании каких-то там политических процессов, в заинтересованности какой-то. Может быть, это не совсем его функция, но эта задача должна быть поставлена выше всех прочих задач как задача спасения общества. Не государства, потому что государство такое уже не спасти, если оно таким образом строит жизнь, оно погибнет, естественно. Но при этом не должно погибнуть само общество, сообщество людей, они смогут на основании этого государства, на том, что уйдет, у них останутся эмоции, силы и интеллект, чтобы организовать что-то другое, спастись как-то по-другому. А для этого надо сохранить общество, сохранить разум, что в русском обществе очень трудно.

Татьяна Москвина: Александр Николаевич, в ваших словах слышится, конечно, большое недоверие к людям. То есть предоставленный сам себе и на свободе, человек потянется к злу непременно, и вы считаете, что должны быть какие-то дополнительные функции такого террора добра. Никакого договора, а наоборот, усиление сознательных, добровольных ограничений. Имеет ли право какой бы то ни было человек, каким бы он ни был моральным и нравственным, брать на себя миссию и определять, что нужно для сотен тысяч и миллионов людей?

Александр Сокуров: Это очень тяжелый вопрос.

Татьяна Москвина: Малейшие его ошибки повлекут за собой тяжелые последствия, и когда это делает человек чистый: Наверное, вы сталкивались в жизни с тем, что человек, которого вы обожали, восхищались и уважали, как страшно, когда он делает то, что совершенно естественно для подлого человека.

Александр Сокуров: Я понимаю, и я в таком же сомнении, в таких же размышлениях. Но, с другой стороны, был ли у нас случай, когда мы в чем-нибудь от начала до конца доверяли такому человеку, проверили ли мы правильность пессимистических утверждений, что в конце концов он станет таким?.. В практике русского общества никогда этого не было, никогда этого не совершалось, и никогда такой объем инициативы власти не попадал к нравственным людям, у них никогда не было таких полномочий и возможностей. Я думаю, что хотя бы часть пути, которую этот человек пройдет, все равно будет очень важна и полезна для нас.

Но ведь, с другой стороны, посмотрите, все ведь, в конце концов, зависит от того, насколько окончательно мы понимаем, что происходит, и насколько окончательно мы понимаем, каков диагноз и насколько серьезно заболевание. Если мы соглашаемся с тем, что не политические, а внутренние нравственные проблемы, проблемы культуры жизни в стране, в разных частях страны, среди русских людей, в русском обществе (я говорю сейчас только об этом, не хочу касаться каких-то других регионов, не хочу задевать никаких религиозных и прочих каких-то конфессиональных проблем), - если мы признаем все эти проблемы серьезными, очень серьезными, то мы неизбежно должны думать о том, как лечить. Ну, вот наркомания - это хорошо или плохо?

Татьяна Москвина: Безусловно, это плохо.

Александр Сокуров: Да. А как с ней бороться? Резкими, серьезными, жесткими действиями. Лечением и борьбой с теми, кто распространяет это, иначе не выжить. Есть и в городе у нас целые районы, где невозможно зайти в подъезды, невозможно жить.

Татьяна Москвина: Ну, если людям неинтересно жить в этой реальности, то вы никакими жесткими мерами их не удержите.

Александр Сокуров: Нет, это вопрос другой, Таня. Это, к сожалению, все связано, но не проявлять определенной строгости нельзя. Вы же сами будете протестовать, если с вашими детьми что-то случится, правда? Вы же не можете сказать вашему сыну: "Защищайся сам, только сам". Вы же вправе спросить: а где это самое государство, где та самая система, которая при очевидности совершенно ничего не делает? Мы часто очень говорим об этом. Где то самое государство? У каждого из нас очень узкие возможности, гражданские и личностные. Ну, можете вы оформить разрешение на ношение оружия вашему сыну. Ну, будет он носить это оружие, ну и что? Если мы живем в условиях какой-то государственной системы, если мы живем в условиях какого-то общественного общежития, то без понимания, что когда-то наступает момент, когда нужно прямо и честно сказать, что беда пришла, просто беда, мы погибаем, и если при этом ничего не делать, если при этом со всех сторон одновременно никак не вмешиваться в жизнь общества, - не выжить же будет просто.

Я считаю, что это беда - этот ужасающий уровень культуры общественной в России. Это наша большая беда, это наша катастрофа! Она переползает во все: в кабинеты руководителей, в кабинеты следователей милиции, в дипломатический корпус (зайдите в наши посольства за пределами страны и посмотрите на уровень культуры этих людей), она везде. Мы видим наших соотечественников, ходящих по улицам, мы отличаем их, сразу видим этих мужчин и женщин, этих детей, которых они с собой возят. Понимаете, мы видим это везде. Мы это осознаем, мы это видим.

Татьяна Москвина: Александр Николаевич, значит, никакого другого пути, кроме героического, у нас нет. Каким-то сверхъестественным напряжением сил и, безусловно, силой личного примера только можно сделать некоторый рывок.

Александр Сокуров: Силой личного примера всегда и каждого. Вы же не боитесь занимать сейчас ту позицию, которую вы занимаете в общественной жизни города, правда? Вы не боитесь.

Татьяна Москвина: Нет, я не боюсь.

Александр Сокуров: Вот. А как это называется? Это не называется так красиво - сила личного примера. Нет, вы так поступаете, потому что совесть ваша так велит, вот и все, и никакого идеализма в этом нет. Но для начала нужно признать, что, да, у нас есть очень и очень большая проблема, и это уже не проблема, а просто беда. Надо это признать, а если мы это признаем, то вправе спросить: а что мы собираемся делать, с чего все начинается? Я считаю, что все проблемы начинаются с ужасающего уровня вот этой социальной и прочей культуры России.

Марина Коренева: Александр Николаевич, у вас есть какие-нибудь политические убеждения?

Александр Сокуров: Мне кажется, мы только об этом сейчас и говорили.

Марина Коренева: А как они выглядят?

Александр Сокуров: Ну, они вот так и выглядят, и являются ли они политическими, я не знаю. Что политического в том, что я сказал, я тоже не знаю. Я просто гражданин, и в этом смысле, может быть, я очень раздраженный гражданин, может быть, слишком внутренне недовольный гражданин, более чем кто бы то ни было. Потому что я эмоционально очень отношусь ко всему, что я вижу вокруг, и я нахожусь иногда просто в состоянии отчаяния, когда сталкиваюсь с какими-то государственными организациями, когда попадаю по чьим-то просьбам, защищая чьи-то интересы, как иногда бывает, или сам по своим бытовым нуждам оказываюсь где-то в домоуправлениях, в отделениях милиции, в столе прописки. И когда я вижу ужасающий уровень культуры, ужасающе древний, абсолютно чудовищный механизм управления, у меня руки опускаются.

Я нигде не вижу влияния президента. И вот на конкретном, отдельно взятом месте я вижу только человека, который на этом месте должен просто нормально выполнить свои профессиональные обязательства, проявить терпение, проявить какое-то добросердечие, элементарно аккуратно сделать свою работу или организовать работу. Но я на каждом шагу вижу, что этого не делается, и не будет делаться, и меня это очень удручает. Вот считайте, что это политические мои убеждения.

Виктор Резунков: Марина немножко, наверное, имела в виду другое. Сейчас очень модно, например, вступать в "Единую Россию". Вы не хотите вступить в "Единую Россию"?

Александр Сокуров: Да нет, зачем? Мне достаточно моей профессиональной практической работы. Политическая работа - это серьезная профессия. Если человек вступает в какую-то партию, он должен серьезно профессионально и политически, в том числе, работать, исполнять очень большой объем разнообразных общественных поручений. Вот это большое количество людей, которые вступают в современную президентскую партию, чем они должны заниматься? У них должна болеть душа за то, что местное самоуправление работает скверно, что люди на местах работают плохо, что дороги ремонтируют некачественно, что то там, то тут рвутся водопроводы горячей воды: Вот это есть политическая работа в современном русском обществе.

И, еще раз подчеркиваю, мне достаточно той части работы, которая имеет общественный резонанс и которая входит в мою профессиональную работу. А политическая работа - это очень серьезная профессиональная работа, и я к ней отношусь очень серьезно, она не должна быть кампанией, она должна быть частью внутреннего социального побуждения человека, который этим занимается. Это не болтовня, а это практическая социальная работа над вот этим рутинным хозяйством, которое существует в городе.

И, скажем, губернатор - это тоже не политическая работа, кстати, а это рутинная организационная и социальная работа. Губернатор в тысячной степени является политиком, и чем дальше от партии, тем лучше. Это человек, который занимается конкретным трудом. В России надо заниматься конкретной работой. Мне кажется, это просто беда как важно.

Виктор Резунков: Александр Николаевич, я понимаю, прогнозы делать - занятие неблагодарное. Но все-таки я хотел бы вас просить: как вы думаете, так и дальше годами будет длиться вот эта болотная ситуация, когда все хуже, хуже, хуже? Или какие-то возможны изменения в лучшую сторону в России?

Александр Сокуров: Пока не изменится место культуры и влияние культуры в обществе, будет все продолжаться так же. И будет еще хуже, потому что общество будет раздваиваться между образчиками провинциальной сонной, вялой, неинтересной по сути своей русской жизни и всем тем, что к нам приходит с кинопленок, с экранов телевизоров, представляющим абсолютно другие клише, абсолютно другие образцы поведения мужчин или женщин и так далее. Вы задаете очень конкретный вопрос, он не политически и он не демагогический. Это очень конкретный вопрос. Конечно, так и будет, потому что любое общественное изменение - это результат накопления, которое следует из подробной, тяжелой социальной каждодневной работы руководства страны, общества и тех самых людей, которых мы называем политиками и которые не занимаются политикой, а занимаются каждодневной жизнью. Политика - это рутина, это тяжелая профессия, это очень тяжелая профессия. И руководить - это очень тяжелая профессия.

Я еще раз хочу сказать, за время моего общения в течение некоторого времени с губернатором Матвиенко по вопросам, с которыми ко мне обращаются люди, я увидел, что положение в городе - просто беда какая-то. И разобраться с этим жилищным вопросом, с этим безобразным состоянием, в котором находится жилищный фонд города, с огромным количеством людей, которые бездомны, с огромным количеством людей, которые живут в общежитиях, невозможно! Или нужно поставить буквально все на дыбы и в течение ближайших семи месяцев построить огромное количество жилья, или найти деньги и выкупить все жилье, которое строится в городе сейчас, и расселить в конце концов этих бедных людей, которым жить даже негде. О чем мы с вами говорим, если огромному числу людей даже негде жить! И что самое страшное, у них ведь никаких перспектив нет, никакой надежды нет, и их сотни тысяч в городе.

Это оттого, что рутинная работа не делается, оттого что нет понимания, что есть главное, а что есть второстепенное. Вот глядя от своего монтажного стола, я могу сказать: хаос! Я не вижу никакой системы, не вижу никакой систематической серьезной мыслительной работы над тем, как это все можно решить. Без жестких, без каких-то резких решений невозможно решит эти кошмарные, как я из называю, проблемы, которые в городе существуют. Они просто тупиковые. Прошло 300-летие, затрачены огромные средства на то, чтобы украсить город, привести его во внешний порядок. А какой был бы подарок для этого города и какая была бы прекрасная точка к 300-летию - вытащить всех людей из коммуналок и общежитий. Вот это был бы памятник! Вот с этого жизнь этого города началась как бы заново. А пока это муки для людей.

Татьяна Москвина: Александр Николаевич, понятно и совершенно закономерно, что ни в коем случае не надо вам заниматься политикой, вы великолепный художник. И вместе с тем меня не оставляет идея некоего общественного контроля, общественного совета, собрания вот таких душ, сошедшихся в беспредельности, вот самоорганизация какого-то органа в Петербурге, который бы выражал свое мнение по разным сторонам жизни, который выражал бы довольство и недовольство, предлагал бы пути решения. И чтобы он состоял из людей авторитетных, не замеченных ни в каких связях, имел бы хоть какой-то свой орган, какой-то выход в средствах массовой информации. Я думаю, что это даже для очень занятых профессионально людей была бы возможность как-то повлиять на ситуацию в городе или, по крайней мере, сделать что-то в соответствии со своей совестью. Как вы думаете, возможно ли создание такого вот органа, общественного совета или чего-то такого?

Александр Сокуров: Без всякого сомнения, конечно, возможно. Только нужно понимать, представлять себе, кто может войти в этот совет, есть ли в городе такие люди.

Татьяна Москвина: 10 праведников наберем.

Александр Сокуров: Ну, может быть, и больше.

Татьяна Москвина: Господь обещал пощадить город, если 10 праведников найдется.

Александр Сокуров: Нет, я считаю, что если в этом есть объективная потребность, если это создаст какой-то такой механизм, то, да, это могло бы быть очень серьезным. Но только надо понимать точно, чем может заниматься этот совет. Он должен сам поставить для себя определенные границы, иначе можно утонуть во всем и оказаться в окопах. А в окопы нельзя пускаться сейчас, не то время. Ни в коем случае нельзя в общественной жизни сейчас создавать окопную правду. Другое дело, что в окопы толкают очень часто; когда начинают стрелять, человек прыгает в окоп и прячется - такое тоже сплошь и рядом бывает. И в нашей современной жизни тенденция эта - загнать в окопы людей - она существует, и мы это видим. Надо только понять, объективна или субъективна эта тенденция, насколько это неизбежно.

Мы мало что понимаем, на самом деле, в жизни государства и общества, потому что мы не имеем объективной какой-то обратной связи. Я, например, трудно представляю себе разговор с нашим президентом о положении в стране. Я даже не могу себе представить, что может произойти, чтобы я оказался с ним один на один и задал ему какие-то вопросы, которые я мог свободно в свое время задать Ельцину и на которые всегда получал ответ. Как бы ни было тяжело Ельцину отвечать, я всегда получал ответ, он почему-то считал это необходимым и возможным. Здесь я даже не могу себе представить это. И для меня многое является тайной. Многое в действиях страны нашей, во внешнем смысле и во внутреннем, мне непонятно просто. Я стараюсь говорить себе, что это происходит оттого, что у меня нет времени систематически отслеживать прессу, я не могу смотреть телевидение по объективным причинам, и может быть, я чего-то не знаю.

Мне по жизни в городе и по жизни в стране, чтобы составить иногда даже критическое отношение к власти, просто не хватает информации иногда. И я думаю: может быть, я сам просто не интересуюсь этим и не добываю эту информацию. С другой стороны, а почему я должен добывать ее? Почему мне эту информацию не должны просто, как гражданину, сообщать? И в чем здесь дело - умысел людей, которые не хотят этого, или просто не создана система информации? И я прихожу к выводу, что просто-напросто ограничение информации, которое существует сегодня, невозможность некоторым журналистам работать так, как они считают нужным, невозможность некоторым изданиям делать то, что они считают нужным (я имею в виду с точки зрения общественной жизни и интересов общественной жизни), приводит к тому, что у меня нет этой информации.

Я эту информацию могу получить у людей, достаточно независимых, которые спокойно, свободно могут это делать, не опасаясь ни за что. Видимо, создается ситуация, видимо, она объективно такова, что таких людей становится мало, которые могут мне эту информацию дать, или их совсем нет в этой системе. По крайней мере, в системе Петербурга мне не хватает информации о жизни города, я ничего не понимаю в строительной политике, я ничего не понимаю в том, что происходит с генеральным планом развития города. Я не понимаю, что происходит с дорожным строительством, что происходит с мостами, что происходит с тоннелем, с объездной дорогой. Для того чтобы мне быть гражданином города и чувствовать неуязвленность свою, я должен хотя бы знать, мне, как гражданину, должны доложить обо всем в подробностях. Я не имею этой информации.

Виктор Резунков: Спасибо, Александр Николаевич. В заключение нашей передачи мы, журналисты, традиционно подводим итоги беседы. Слово - петербургскому корреспонденту агентства "Франс-Пресс" Марине Кореневой.

Марина Коренева: Мне показалось, и это уже даже звучало в наших разговорах, что видение сегодняшнего дня у Александра Николаевича если не пессимистическое, то достаточно тревожное. А так как мне кажется, что Александр Николаевич принадлежит к тем людям, которые могут чувствовать и, может быть, понимать чуть больше, чем все остальные, то мне тоже стало тревожно.

Виктор Резунков: Спасибо, Марина. Ваше мнение, Татьяна?

Татьяна Москвина: Сокуров абсолютно прав. Другое дело, что существует частная жизнь человека, в которой есть свои радости, и человек может устроить свою жизнь так, что в ней будет много хороших и приятных моментов. Но если мы видим себя в системе, в картине (мы же не можем какое-то одинокое совершенно вести существование), мы каждый день сталкиваемся с массой проблем. Мы живем в определенной стране, в мире, и если смотреть на себя как на часть картины, то, конечно, здесь любой сознательный гражданин должен принимать серьезные решения, и, насколько хватит сил, идти героическим путем. Я очень уважаю мнение Александра Николаевича, оно не экстремистское, оно не продиктовано какими-то его желаниями что-то втолковать агрессивно. Он видит то, что видит, - и бесконечно тревожащая его дегенерация русская (произнесем это слово). И вопросы о том, что могут одинокие, не столь многочисленные люди на этом фоне, - все эти вопросы совершенно реальны. Другое дело, что поразительно, как много может даже один человек, это просто удивительно!

Виктор Резунков: Спасибо, Татьяна Москвина. Добавлю от себя. Та тревога за будущее России, та боль, вызванная ее настоящим, которые я почувствовал в словах Александра Сокурова, еще одно свидетельство тех нездоровых, мягко говоря, процессов, которые наблюдаются в этой стране сейчас. Деятели культуры такого масштаба, как Александр Сокуров, уже не могут молчать.

Татьяна Москвина: исчезающий остров

В городе появилось новое чудачество: своеобразные «дайверы», отыскивающие в новодельном дорогущем Петербурге родимые пятна Ленинграда.

Когда Санкт-Петербургу вернули его имя, город Ленинград стал медленно и неотвратимо таять. Эти пышечные, пельменные, рюмочные, пивные ларьки, магазины старой книги, комиссионные, дворцы и дома культуры, под завязку забитые всякими кружками, и - обязательно - с активной театральной самодеятельностью - все уходит в никуда.

Дворец культуры Первой пятилетки - я в восьмом классе поступала там в театральный кружок под руководством товарища Подберезовикова, читала стихотворение Лермонтова «Я не унижусь пред тобою», позже смотрела гениальный спектакль Васильева «Взрослая дочь молодого человека, потом в «пятилеточке» долго выступала чудесная труппа «Комик-трест»… - снесен. Здесь будет вторая сцена Мариинского театра, поскольку хреновой туче пошляков-режиссеров негде самовыражаться. Значит, - надо уничтожить человеческую память, ясное дело.

Пирожковая на углу Литейного и Белинского, где я студенткой Театрального ела вкусные и дешевые пирожки, - закрыта. Закрыт и славный «Букинист» - форпост старой книги, приют добродушных маньяков-читателей. Нет половины скверов, где я гуляла, и оставшаяся половина трепещет и ждет неминуемой участи: из каждого сантиметра исторического центра будет выжата прибыль. На глазах пропадает моя родина, моя память, моя жизнь - и она же родина, память и жизнь миллионов людей.

О чем грустить? Все так прекрасно! Сияют витрины дорогих бутиков, куда никогда никто не заходит, а если кто-нибудь зайдет, то, по уморительному описанию сочинителя Дмитрия Горчева, «от стены бесшумно отделится девушка, похожая на самку паука: если вы не купите трусы за двести долларов, она вам откусит голову и съест». Персонал таких магазинов действительно отчаянно скучает, и на любого посетителя, ежели он забежит, например, пересидеть дождь, уставляются три-четыре пары глаз. Вы пробовали смотреть товар под наблюдением озверевших от скуки поклонниц сериала «Не родись красивой» и под аккомпанемент их идиотских вопросов типа «Вам помочь?» и «Вы что хотели?». Я пробовала. Это кислый экстрим. Вместо моего любимого магазина «Рыба» на площади Льва Толстого, где в отделе свежей рыбы работал ужасно симпатичный продавец, теперь открыли такой вот бутик, где продается мерзкая претенциозная одежда для тощих дьяволиц. Я туда не зайду никогда. Бурно размножаются сетевые магазины-монстры. Сети, сети, и мы - бедные рыбки. Я поклялась, что ничего у сетей покупать не буду. Пришлось нарушить клятву - они, гады, везде и заманивают дешевкой. Все, как у всех, все, как у больших. По мнению администрации - очень мило и европно. Это главная идея сегодняшней администрации Петербурга - чтоб было европно.

Я не знаю, эти люди вообще были в Европе, нет? Видели маленькие магазинчики, которым по двести-триста лет? Ступали по камням, чей покой никто не смеет нарушить? Городская среда Петербурга изменяется только в одном направлении - к худшему, и изменяется не каждый день, а каждую минуту. Вот я сейчас пишу эти строки, а где-то срубают дерево, закрывают магазин, застраивают какой-нибудь милый уголок непарадного, трогательного пейзажа. Ужасное чудо: потерять родину, не покидая родины…

В городе появилось новое чудачество: своеобразные «дайверы», отыскивающие в новодельном дорогущем Петербурге родимые пятна Ленинграда. Писатель Павел Крусанов нарыл на Пушкинской улице одно такое местечко и, ликуя, повел туда друзей. Мы перешагнули порог и ахнули от изумления, оказавшись внутри 1989 года. Водка в граненом мухинском стакане за сорок рублей сто грамм, огурец соленый -четыре рубля, яйцо вареное - пять. Деревянные столы, крашенные морилкой. На стенах акварели неизвестного. В углу два игровых автомата образца 1988 года. Белая грязная собачка-дворняжка с умной мордочкой… Сели, выпили и заплакали, как эмигранты, которые на чужой земле отыскали кусочек родины.

Один художник (по совместительству муж дизайнера Татьяны Парфеновой) упорно, каждый день рисует исчезающий город - скверы, которые завтра вырубят, пейзажи, которые послезавтра испоганят. Пакует родину про запас. Но это должно стать программой сотен и тысяч людей. Ленинград следует срочно рисовать, фотографировать, записывать. В нем было плохое, ненужное, вредное, пошлое - но было и хорошее, ценное, поэтическое. По русскому обычаю уничтожают именно хорошее и поэтическое, так что приезжайте, срочно приезжайте в Петербург, особенно если вы когда-то были молоды, влюблены и при каждой возможности бежали в Ленинград проветриться. Город вашей памяти исчезает.

ОН, ОНА, ОНО И ОНИ

ОН - РЕЖИССЕР ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА

ОНА - АКТЕР/АКТРИСА

ОНО - ИСКУССТВО ТЕАТРА ОНИ - ЗРИТЕЛИ/КРИТИКИ

Предупреждение автора: эта статья состоит из преувеличений, натяжек и домыслов. Она принципиально неверна.

Когда все понимают, что Он появился, возник и стал быть, уже поздно. Он неотменим, как гроза или проникающая радиация. Точнее - смесь того и другого, не встречающаяся в природе, но часто встречающаяся в мире искусств. В мире искусств, как мы знаем, в основном обитают люди, редко встречающиеся в природе.

Противостоять Ему невозможно и бессмысленно: на сегодня Он единственный, кто знает, как делать театр. И Он его делает. Это Он вращает колесо сансары, и Она выходит на сцену, Они, любимые, заполняют зал, Они, нелюбимые, пишут свои измышления, и Оно - продолжается.

Разумеется, Он - монстр. При этом психика Его может быть признана одной из самых устойчивых среди профессионалов искусства. За редчайшими исключениями. Он не спивается и не кончает с собой. Многолетнее пребывание в состоянии блэк-аута (полного затмения) не является препятствием к постановке спектаклей и руководству театром. Вообще, как правило, некие мглистые чары, ползучие туманы Брокена окутывают Его жизнь.

Февраль 1999 года. Я иду в Театр имени Моссовета на спектакль "Горе от ума" в постановке Олега Меньшикова - нашего принца Грезы, решившего взобраться на упомянутый Брокен. Прохожу мимо Театра Сатиры. Надпись на фронтоне театра гласит, что его руководитель - Валентин Плучек. Тот самый Плучек, что дебютировал в мейерхольдовском "Ревизоре"…

Наверное, это - идеальная матрица судьбы всякого Его: получить в полное владение кусок жилого пространства, которым позволено править до поры, пока смерть не разлучит. Его смерть, однако, уносит с собою всякий смысл существования подвластного Ему пространства. Когда Он умирает, то труппе театра следовало бы, наподобие верных жен индийских раджей, лечь в могилу вместе с ним. Они по слабости натуры этого не делают. Начинается существование в мире теней. Они ждут другого Его - того, кто в силах вдохнуть новую жизнь в их призрачные силуэты. Но Он, настоящий, прирожденный Он, избегает призраков с отягченной наследственностью (жизнь в царстве предыдущего Его) - Ему нужные свежие, румяные лица, глаза, блестящие от энтузиастических надежд, крупный запас золотой веры… Это не дохлая романтика, а будни театра. "О нет, так жить нельзя - но любят не иначе!" - воскликнул Альфред де Мюссе по другому, конечно, поводу. На Брокене вообще не жалуют скептиков, тыкающих пальцем в туманы и интересующихся: "А это у вас что? А это вы к чему?" При виде этих несносных, но, хвала Аллаху, редких персонажей. Его глаза подергиваются холодом и печалью. Ему нужна подлинная нежность - она и есть понимание. Ему трудно. Ему всегда трудно. Ему нужны верные люди. Ему всегда нужны верные люди. Если вокруг Него сто верных людей - Он никогда не упустит случая прикупить сто первого (не деньгами - что вы! Взглядом. Тем неописуемым взглядом, которым женщины в поиске притягивают потенциальных любовников). Это нужно Ему, когда Он - Скиталец, но тем нужнее это Ему, когда Он - уже Сиделец. Для превращения Его-Скитальца в Его-Сидельца требуется известный бег времени. Если этого превращения не происходит, Скиталец растворяется в информационном поле Земли или иным образом гибнет. Обращение Скитальца в Сидельца должно произойти до пятидесятилетнего рубежа его биографии, иначе оно будет слишком болезненным.

Главное осуществляемое Им дело - проведение в жизнь акта единоличного хотения. Когда мы читаем или слышим информацию о том, что режиссер Н. поставил такую-то пиэсу, то относимся к сообщению с тем же эпическим спокойствием, с каким древние греки воспринимали деяния древнего греческого рока. Ни удивления, ни восторга, ни тревожных вопросов. Поставил ~ значит, так тому и быть. Почему поставил эту пиэсу, а не другую, - такой темы даже и не возникает в уме. Никто не сопровождает деяние режиссера эНа неуместными восклицаниями типа "Вот те раз!", "Да зачем это?" или "Ой, не к добру оно все…" Реакция одна, и может быть описана так: "Поставил, значит? Угм. А кто видел? Р. Д. хвалит? Ну, этому я не верю. М. Д. не нравится? А О. С.? Угм. Может, посмотреть, что ли…" (Если в инициалах вы угадываете имена известных критиков, то не беспокойтесь - у каждого зрителя свои Р. Д., М. Д. и О. С.)

Он - в любой стране Он. И в любой стране Его слава никак не связана с Его реальными способностями к воспроизводству театра. Некоторые называют это талантом. Я думаю, употребление данного термина излишне. Оно поведет нас ложной тропой предпочтений и вкусовщины. Я лучше приведу яркий, убедительный пример.

На свете давно существует режиссер Петер Штайн. Он, кажется, немец. Питает слабость к русской театральной культуре и русским актерам, что, учитывая его национальность, простительно. Он обладает давней мифической славой, сложенной без нашей помощи и потому, конечно, подозрительной. У него "есть имя". Словосочетание "Штайн тире великий режиссер" введено в файл "современный театр" информационного поля Земли. Поэтому тридцать тысяч курьеров занимаются историей того, как он ставит пиэсу "Гамлет" с русскими актерами. Гамлет поручен Евгению Миронову. Способный и милый тридцатидвухлетний юноша, на которого ирония судьбы взвалила миссию исполняющего обязанности великого актера, но который им не является, незрел для этой роли, если понимать ее буквально - как лучшую трагическую роль всех времен и народов. Оставалась, правда, надежда, что режиссером выстроена концептуальная клетка, где будет размещен именно этот актер с именно этой индивидуальностью, как это сделал для своего Гамлета, скажем, Някрошюс. Надежда умерла последней. На цирковой арене (в Санкт-Петербурге спектакль играли в помещении цирка на Фонтанке) актеры в темпе, но без ритмов гнали голый сюжет, снабженный кое-какими трюками. Гамлет играл на саксофоне, Офелия - на электрогитаре (оба - плохо). Страстная мечта о том, что я более не увижу рыжеволосых мрачно-эротических Гертруд и босоногих Офелий с распущен-ными волосами в белых рубашках, рухнула… Правда, на Офелии были белые носочки. Возможно, оригинальность сей детали принадлежала Штайну, возможно - модельеру Тому Клайму, чья "осенняя коллекция" использовалась в спектакле. Коварная любовь Штайна к русским актерам заключалась в том, что он предоставил их самим себе, не сочи-нив ни одного внятного образа. Тем не менее спектакль явился крупной и внятной ньюс, отрапортованной в СМК и отрецензированной в СМИ. Словосочетание "Штайн тире великий режиссер поставил "Гамлета" тире это спорно надо смотреть" опять попало в файл "современный театр"… Это я так долго изъясняю простую мысль: способность к сочинению занятной, изобретательной и разнообразной ткани театрального спектакля не находится ни в какой связи с авторитетом, славой и влиянием режиссера…

Самый ослепительный и пламенный период в Его жизни - это, когда Он, будучи активным Скитальцем, вызывает у современников мысль, что пора, пора Ему стать Сидельцем. В этот период на Нем практически нет пятен. Он доброжелателен, открыт к диалогу, остроумен, своеобразен, обожает актеров, честно и прямо глядит в глаза драматургам и даже не прочь подружиться с критиками. Теплый ветер приближающейся славы надувает паруса его одинокого корабля. Он всерьез думает о смысле и значении театрального искусства. Лично посещает библиотеку (О, как скоро все это минет! И отобранные книги будут носить Ему специальные люди!). Он, конечно, обидчив, как дитя, -так говорят любящие Его. Он раним. Его надо оберегать и защищать. Груба жизнь. Талант - это редкость. Профессия: режиссер. Репетиция - любовь моя. Его странствующее кометоподобное "я" еще не раздулось до размеров демонической микровселенной. Картина мира, конечно, уже деформирована в сознании, но до аутизма далеко. Это Гамлет эпохи Виттенберга. Отелло, не встревоженный разными там Ягами. И Оно, бывает, что и заглядывает к Нему на огонек. И как искренне, как весело Он смеется над дутыми репутациями, как забавен Ему страстный и мучительный труд по удержанию авторитета! Он легок, точно шварцевский Ланцелот…

Идеалист Шварц не дописал своего "Дракона". Подлинная драма состоялась бы тогда, когда Драконом сделался бы сам странствующий рыцарь Ланцелот. Когда он лично принялся бы, во имя исправления, ломать и корежить души жителей города.

Драматический театр не имеет строгих канонов и обладает весьма смутной памятью традиций. Если какому-нибудь дирижеру поручается руководить каким-нибудь оркестром, и он задумал сделать, к примеру, вечер Моцарта, ему не придет в голову играть сего композитора через две строчки на третью, упразднить виолончели, добавить десять гобоев, одеть первые скрипки в костюмы индейцев, а между тактами стрелять из хлопушек по зрителям, предложив им вдобавок хором подпеть. Что касается Его, то никому сегодня не положено обсуждать Его творчество с точки зрения соответствия чему бы то ни было. Он ужасающе свободен. Он пленительно свободен. Ребенку дают чистый лист бумаги и говорят: "Нарисуй, что хочешь", - Он, пожалуй, свободен в такой же степени. За исключением того, что каракули ребенка, какими бы милыми они ни были, никто не отправит моментально в арт-галерею как образец современного искусства, не станет всерьез анализировать и трактовать. Свобода одного человека в ограниченном пространстве, заполненном другими, и притом подчиненными ему, людьми - это неминуемый, арифметический, автоматически неизбежный деспотизм. Воспитание, образование, легкость характера и юмор - если Он ими обладает - могут смягчить его. Существует же Роберт Стуруа, который, в добавление ко всем достоинствам, из инстинктивного душевного здоровья продолжает жизнь Скитальца, будучи давним и закоренелым Сидельцем.

Изъяны психики, самовлюбленность, невоспитанность и корысть усугубляют ситуацию, как правило, много лет развивающуюся под спудом, вне огласки. В случае возникающих ЧП все всплывает, поражая количеством грязи, ненависти и полной невозможностью докопаться до сути и понять, где правда. Когда житуха театрального микромирка становится достоянием общественности, единственным нормальным впечатлением от нее является впечатление картины тяжелобольных, дерущихся у постели умирающего. Можно заметить мне, что я описываю положение дел стационарного театра, а в антрепризах дело обстоит иначе. Во-первых, почти всякий Он, занимающийся антрепризами, нацеливается в будущем на театр (если Он - действительно Он, а не актер, принявший Его судьбу от безнадежности). Во-вторых, если упомянутая свалка тяжелобольных происходит на воздухе, больные приглашены специально, а не живут в доме десятилетиями, и длится она спонтанно и недолго, суть происходящего меняется, но не кардинально. Когда обыкновенный человек, обладающий определенной биографией, внешностью, психикой, ограниченным набором способностей, моделирует - или вписывается в модель бытия, где он есть замена Бога и царя, это не может не быть драмой - или фарсом. Или и тем и другим одновременно. Помнить о том, что эта модель всего лишь одна из тысяч, что существует огромный сложный мир, где Он, игрушечный Бог и царь - раб и червь, Он органически не может. Тогда Он лишится энергии и усомнится в своей свободе. Он перестанет быть - и наш театр в его нынешнем состоянии тоже перестанет быть.

Ни один тиран еще не приходил к власти, заявляя, что он тиран и собирается исключительно тиранствовать. Он приходил, как благодетель, мечтающий о тотальном и непременном процветании всего, что способно расцвести. Режиссура появилась - как всеобъемлющее единоличное волеизъявление - чтобы вывести искусство театра к новым рубежам совершенства. Чтобы соразмерить, гармонизировать и развить все элементы театра для его же блага. Гипертрофия единоличной воли привела к тому, к чему только и могла привести - театр размножился количественно (свобода воли - сокрушительный соблазн, чрезвычайно привлекательный для мужчин в принципе) и распался на сумму одиноких молекул. Есть музыка, есть живопись, но театра - нет. Существует театр Захарова плюс театр Любимова плюс театр Фоменко плюс театр Виктюка плюс театр Фокина плюс театр Яновской плюс театр Додина плюс театр Тютькина плюс театр Пупкина… Пупкин преобладает. В каждый из этих театров мы входим, обреченные судить художника по законам, им самим над собою признанным, но никто этих законов нам объяснять не собирается. Догадайся, мол, сама. Любой поход в современный театр - езда в незнаемое. Вот иду на спектакль Владимира Мирзоева. У него "есть имя" - в пределах Москвы. В умах просвещенной публики открыт бледный, но читаемый файл "Владимир Мирзоев - современный экспериментальный режиссер". Правда, большинство зрителей опираются на другие подпорки. Типа "Сергей Маковецкий - хороший актер". Одна зрительница объясняла другой свой поход на спектакль "Амфитрион" Мирзоева-Мольера следующим образом: "там написано - комедия". То есть ее файл гласил: "комедия - это когда смешно и не скучно". Творческая воля режиссера Мирзоева опровергла все эти жалкие файлы - никоим образом нельзя было поверить, что "Амфитрион" Мольера - комедия, а Сергей Маковецкий - хороший актер. Вместо кривляющихся в произвольном рисунке актеров могли быть любые другие, вместо Мольера- кто угодно. Режиссер, на свой лад, был вдохновенен и, так сказать, говорлив - но его язык был известен только ему самому и тем немногим интерпретаторам из театроведов, что умеют, вследствие особых способностей ума, дешифровать любую абракадабру. Почему, к примеру, во время объяснения с Алкменой, Амфитрион, тарахтя текст, размеренно заворачивает ее в рулон холста? Потому что современный театр ищет средства выразительности. Почему невнятен предельно четкий мольеровский сюжет? Потому что автор спектакля - режиссер, а он создает свой творческий мир. Это права, которые не обсуждаются, они давно завоеваны и подлежат воспроизводству все новыми и новыми силами. Вот приехал юноша в столицу и поступил учиться на режиссера. И он читает книжку "Режиссер Мейерхольд". И узнает из книжки, что Мейерхольд ставил, в основном, что хотел, переделывал пьесы как ему было угодно, актеры его слушались беспрекословно или уходили, жена что требовала, то и играла, зритель валил валом, критики писали беспрерывно, а слава росла и вырывалась за пределы отечества. Правда, Мейерхольд был гений - так что за беда! Кто может запретить человеку надеяться, что он тоже молодец. Правда, Мейерхольд обладал исключительным актерским талантом. Но ведь это сегодня для режиссера необязательно. Правда, Мейерхольд был образован и дружил с выдающимися людьми своего века. Но и я образуюсь, думает юноша, а мои приятели могут со временем оказаться выдающимися людьми…

Да. Это - непременное условие. Всякий Он - гений. Когда Он перестает верить в это, Он - конченый человек. Он прекращает быть Мейерхольдом.

Мейерхольд - отец почти всего нашего современного театра отнюдь не потому, что этот театр следует его методам, открытиям или копирует его решения. Мейерхольд создал модель режиссерской личности и режиссерского поведения, которые были восприняты и воспроизведены - ну конечно, в куда более слабом, разжиженном виде - десятками молодых людей, желающими делать театр. Обаяние Мейерхольда в сравнении с 1960-ми годами ничуть не померкло и в годы 1990-е. Сказка его судьбы - одно из выдающихся романтических произведений русской жизни. Сыграв в единственном и неповторимом русском спектакле "Чайка" не кого-нибудь, а Треплева, он покидает учителей. Лучший ученик (за актерское мастерство, как помнится, Мейерхольд получил у Немировича-Данченко пять с плюсом) уходит от учителя: воля к самостоятельности, к свободе ведет его к новым берегам, где все лучезарно и сказочно, все в романтических светотенях - оглушительные провалы и головокружительные успехи, лица любимых актрис, взаимоотношения с революцией, драматургами и властями. Театр его называется ТИМ - театр имени Мейерхольда - это при жизни своего создателя. Мейерхольд, на свой экстремистский лад, был правдив и откровенен. На многих современных театрах стоило бы написать имена их главных режиссеров, сняв всякие там жалкие псевдонимы. Театр Мейерхольда был тотальным выражением единоличной художественной воли Мейерхольда. Это - изобретение XX века и это - действующая модель современного театра.

Мейерхольд значил для искусства театра то же, что Наполеон Бонапарт для мировой истории: торжество индивидуальности ошеломляло воображение и порождало себе-подобия. Уже при жизни Мейерхольд плодил режиссеров - кажется, они возникали от одного соприкосновения с его личностью; он стал их плодить еще живее после трагической смерти - точно покинув непогребенное тело, неуспокоенный дух его, как тень отца Гамлета, явился последующим поколениям и завещал отметить и продолжить дело. Матрица его судьбы - годы учения, годы странствия, годы сидения царем на своем театре - сделалась классической. Причуды, капризы, странности, стиль поведения - тоже. Все наши Они, так или иначе, дети Мейерхольда. Даже если они не сознаются в этом честно, их выдает то, что они нет-нет, да и поставят "его" пьесу - пьесу, которую Мейерхольд ставил или желал поставить. Ну, три-четыре "мейерхольда" - это терпимо, это в пределах санитарной нормы. Сорок четыре или сто сорок четыре "мейерхольда" - перебор. У всех грозная вьюга вдохновения, жена-актриса и тернистая дорога поиска, все обожают фантазии на темы русской классики и созидают "творческий мир". Господи, твоя воля! Никакого обязательного набора умений для Него не существует. На свете нет дирижера, который бы не владел каким-нибудь музыкальным инструментом. Но режиссеров, которые никогда не были актерами и вообще не владеют ни одной театральной профессией, пруд пруди. Я перестала понимать, почему я должна интересоваться "творчеством" этих людей. Я не знаю, кто они такие. Почему они встали между драматургом, актером и мной, и на каком основании получили ярлык на княжение в драматическом театре. Я доверяю только одному признаку существования режиссуры: если актеры с Его помощью играют лучше, чем без Него. Конечно, когда Он сиднем сидит двадцать лет на одном месте и не дает своим актерам шаг в сторону ступить, это проверить нелегко. Но в большинстве случаев разницу (как - с Ним и как - без Него) уловить можно. Это - единственный смысл Его существования в моих глазах.

Это, я надеюсь, и другим очевидно - хотя серая магия, которой занимаются Они, многим, что называется, отводит глаза.

Магией - не в романтически-невинном смысле (как дамы говорят: "Ах, это магия театра!"), а в прямом и буквальном, то есть вызывая и заклиная духов, используя свойства стихий и воздействуя на мозг зрителя, занимаются режиссеры значительные, сложные, известные. Огонь и воду приручает Някрошюс ("Гамлет"), одну воду - Яновская ("Гроза") и Додин ("Пьеса без названия"). Игры с водой и огнем этим режиссерам важнее пьесы, важнее актеров - потому, что сценические ритуалы поклонения стихиям обеспечивают своим устроителям некий уровень благосклонности жизни. Они могут абсолютно этого не понимать и утверждать, что просто таков их творческий мир. Но человек никогда не выдерживал полной свободы и к кому-нибудь да прибегал. То, что многие режиссеры прибегают к миру "срединных духов", которые, в общем, не злы и не добры, еще куда ни шло. Бывают и прямые заигрывания с бесами…

Вряд ли кто будет спорить, что в спектаклях Эфроса и Васильева вполне обычные, даже средние и дотоле неприметные актеры преображались, вырастали, укрупнялись, начинали сиять и переливаться. Это главный и верный признак высокого Служения театру, а не бессмысленного самоутверждения на ровном месте. Режиссура должна быть самосознанием и самоусовершенствованием актера. Она так и начиналась. Она только так и может продолжаться. Возьмем для примера Марка Захарова. Были у него актерские открытия? Конечно. Евгений Леонов и Инна Чурикова в "Иванове" и "Оптимистической трагедии", Татьяна Догилева в "Жестоких играх", Николай Караченцов в 'Типе". А что теперь? Догилеву вытеснила Александра Захарова, актриса не вовсе бездарная, но очень узкого диапазона и обаяния, насильно сделанная любящим отцом героиней, Чурикова все та же, Караченцов держится ровно, без взлетов, на приличном, но довольно скучном среднем уровне, новые приобретения - Александр Лазарев-младший и Амалия Мордвинова - ничем еще не потрясли и не удивили, кроме раннего профессионализма (словом "профессионализм" у нас обычно называют полную холодность, способность к мимикрии и отсутствие нервной подвижности). Разве что Александр Абдулов, как говорили раньше в актерской среде, играл, играл, и - научился. Значит, то, что было в Марке Захарове настоящего, со временем заглохло или стушевалось, хотя и не исчезло вовсе… То есть даже жена не скажет столько о человеке, сколько скажут о режиссере его актеры. Я Их не боюсь, но избегаю. Наше взаимопонимание может быть частичным, локальным, временным -да и это, в общем, иллюзия. Когда Они издеваются над драматургами и актерами, я Их ненавижу. Мне неинтересна цель, с которой это все делается. Эта цель мне понятна: сплести паутину, в которой сидеть до ста лет и руководить царством теней.

Я люблю то, что делает Сергей Юрский, будь то сольные концертные программы, постановка своих спектаклей или участие в "чужих" - это всегда именно что самоосознание и самоусовершенствование себя как актера с помощью саморежиссуры. Когда актерское дело не чурается мыслительного процесса и не перекладывает всю ответственность на плечи Пришельца, утверждающего, что только Он точно знает, как делать театр, результаты бывают неплохи. "Горе от ума" Олега Меньшикова -конечно, школьное сочинение способного мальчика на тему "Как я провел лето, ставя Грибоедова"; но сочинение грамотно, автор полностью уважен, и существует роль, продуманная и поставленная от начала до конца - собственно Чацкий в исполнении Меньшикова. Григорий Козлов, сделав "Преступление и наказание", после которого заговорили именно об актерах, о Бульбе, Девотченко, Латышеве и других, подтвердил репутацию актерского режиссера, нацеленного на постижение автора, сотворив спектакль по пьесе А. Н. Островского "Лес". Это я перечисляю немногочисленные приятные встречи с искусством драматического театра в последние полгода.

Что-то вполне уловимое объединяет тех, кого я сейчас назвала. Ну, как говорилось в одном старом романе - это составит наш будущий рассказ, а теперешний наш рассказ окончен.

Пускай безумствует мечта!

Из всего многообразия форм органической жизни на земле наиболее пригодны для нашей любви дети, домашние животные и актеры. Закройте ваш вечно открытый для возражений рот. Это аксиома. Я, царица мудрых банальностей, могу рассказывать только о том, что вам самим прекрасно известно.

Итак, любовь - сверхреальная материя приятного золотистого цвета и чудодейственных свойств - вырабатывается из живой человеческой души, если эта душа не имеет серьезных повреждений. Это абсолютно нормальный, обыкновенный процесс, сравнимый, например, с круговоротом воды в природе. Ежеминутно миллионы человеческих душ вырабатывают и поглощают эту материю, обеспечивая тем самым жизнь своего несколько придурковатого, но делающего явные успехи сообщества.

Все мы также знаем, что такое люди. Это, прямо скажем, головная боль мироздания. Если их не заставлять, они работать ведь не будут. А вырабатывать из души материю любви - тоже труд, хотя очень милый и, главное - насущно необходимый. Им это объясняли. И открытым текстом, и художественно, с примерами. Взаимопонимания не наступило. На все просьбы "возлюбить ближнего своего" люди отвечали с искренним интересом: "А как?" По всему по этому для принуждения людей к любви в массовом порядке и была сделана ставка на детей, домашних животных и актеров.

Дети и домашние животные - это реализм любви, имеющий дело с матушкой природой, со всеми прелестями и ужасами естественных отправлений и стратегий медленного роста и терпеливого воспитания. Качество любви, получаемое из этих процессов, высокое и жаркое, но камерное. Ты любишь свою собаку, собака любит тебя, вы наслаждаетесь обоюдным теплоизлучением, но в мир почти ничего не уходит, - так, самая малость. Актеры -это идеализм любви, причуда духа, не расходующаяся ни на какой живой объект, а потому без остатка уходящая на отопление Вселенной.

Любовь к актерам - не дурь, не смешная болезнь и не безумие. А единственный способ заставить людей хоть что-то любить.

Здесь мы впустим в рассуждение мою покойную бабушку. Я отлично знаю, как раздражают читателя бабушки и тети, жизнеописания которых заставляют читать сочинители текстов, но бабушка сюда прямо-таки врывается и полезна для хода мысли. Бабушка врывается яростная, худая и длинноносая, похожая на бойцовского петуха, трепеща от очередной победы в районном магазине, с отборной бранью на устах. Это был грубый кусок талантливой, дикой и полубезумной русской природы, превратившийся от двух войн и прочих радостей русской жизни в хищное социальное животное, маленькое и несчастное. Малограмотная и бескультурная, она обладала поразительным, можно сказать, античным даром красноречия. Когда она напивалась, то громила нас с мамашей, как Цицерон Катилину, по всем правилам римской риторики, с трехсложными периодами и кодой! И у этой ходячей войны, бабы Яги с Будапештской улицы города-героя Ленинграда, была единственная поэтическая струнка в осатаневшей душе…

Синие глаза артиста Михаила Кузнецова, и только они, задевали эту струнку. При мысли о нем бабушка Антонина менялась в лице. Нежный свет лился из ее глаз, а уста, вместо брани, издавали трепетные вздохи. Этот довольно популярный в сталинское время артист поддерживал оазис человечности в моей бабульке вплоть до появления Евгения Евстигнеева - профессора Плейшнера ("Семнадцать мгновений весны"). Боже, как она любила его, как переживала все перипетии судьбы, как сострадала! Никому из домашних не удалось получить ни кусочка ее сострадания, ни единой ее слезы! А вот Евстигнееву удалось. Если бы она могла на крыльях мечты перенестись в Швейцарию, Берн и спасти профессора от гибели, она бы это сделала столько раз, сколько этот мираж возникал на экранах телевизоров. И материя любви, родившаяся от соприкосновения бабулькиной души с образом Плейшнера, ушла в полезный круговорот мирового порядка, и на этой энергии удалось что-то путное сделать. Какой-то поезд дошел до нужной станции. Где-то не замерз воробей. Кто-то покормил брошенную собаку. Или некая паспортистка в ЖЭКе - род существ предельной бесчувственности - вдруг вздохнула и сказала: "Ну давайте, чего у вас там…"

Все попытки растолковать массовому человеку, что актер не есть образ, что в жизни он может быть такой-сякой, а на экране сякой-такой, и никакой ответственности за своего героя он не несет и им не является, бесполезны. Люди правду-то знают.

Они знают твердо, что актер и есть созданный им образ, что только будучи образом, он и существует на самом деле и, стало быть, несет за своего героя полную ответственность.

Как-то слышала милый рассказ: в некоем кругу зашел спор о профессиональных актерских достоинствах Леонардо Ди Каприо. Как водится, нашлись правдоискатели, эти достоинства отрицающие, и знатоки, эти достоинства прозревающие.

Пятнадцатилетняя девочка, дочь кого-то из спорщиков, молча, с глазами, полными юных и гневных слез, слушала эти речи. Наконец она встала. "Леонардо Ди Каприо - не актер, - прошептала она. -Леонардо Ди Каприо - совершенное человеческое существо!" И ушла прочь рыдать.

И кто же прав: те деды-всеведы, которые знают, что Леонардо Ди Каприо - хорошенький мальчик из богемной семьи, довольно артистичный, но столь же далекий от какого бы то ни было совершенства, как и мы с вами, возведенный безумной человеческой мечтой, алчущей зримых кумиров, в ранг Принца Человечества, или чистые наивные глаза девочек, отдающих первое золото сердца прекрасному миражу? Ведь любовь, которую вызывает принц Лео, лишь в незначительной степени возвращается к нему. Она извергается в пространство и прилежно там работает, ремонтируя изношенные части мироздания, обогревая наиболее охладелые точки человечьего сообщества, совмещая координаты полезных встреч и нужных жестов. А от всеведения ни тепло, ни холодно.

Редакции девочкиных журналов завалены письмами примерно такого содержания: "Дорогая редакция! Посоветуйте, что мне делать! Мне не нравятся сверстники! Мне нравятся актеры". Единственно верным ответом на такие заплачки были бы бессмертные слова поэта Некрасова из стихотворения "Зеленый шум": "Люби, покуда любится, терпи, покуда терпится, прощай, пока прощается -и Бог тебе судья!". Нет, редакции, которые только за счет этих любовей и существуют, начинают рубить сук, на котором сидят, и с важным видом советуют девочкам больше общаться с ровесниками, а в крайнем случае - обратиться к психиатру. По-моему, если бы девочкам сильно нравились сверстники, им бы стоило обратиться к психиатру. Мои сверстники, к примеру, только к тридцати годам в редких случаях стали напоминать что-то такое, что можно полюбить. Только в этом возрасте мы с ними и пересеклись, а до того в пищу моей душе шли либо актеры, либо люди гораздо старше меня.

Я нисколько не склонна к безумию. Я - человек редкой, можно сказать, классической вменяемости. Мать семейства, лично родившая и воспитавшая двоих детей, почтенный критик-литератор, пользующийся уважением в обществе, верная - а помолчать нельзя? - жена известного тележурналиста. Я пользуюсь умеренным благосостоянием, добытым честным трудом, сохраняю русскую речь, занимаю скромное и достойное место в мире, и жизнь моя красочна и разнообразна, как осенний лес в солнечный полдень.

Действительность покуда вполне милостива ко мне. Не от чего бежать в мир грез, не для чего забываться в объятиях вымысла, ни к чему мне прекрасные миражи и рукотворные кумиры.

Так вот не было же дня, проведенного мной без грезы, вымысла или миража! Я отдаю безумству дань. Я смиряюсь с властью мечты. И, по-моему, я делаю что-то методологически очень грамотное. Скучно быть всегда трезвым или постоянно пьяным, а вот чуть-чуть под хмельком - самое то. Мои бескорыстные и бесполезные грезы мало того, что отапливают Вселенную, они еще и тот самый хмелек.

Я люблю актеров бурно и откровенно. Никакого вреда моей жизни это не принесло. Лучшее, что я написала, было об актерах. Любовь к Жерару Филипу в роли Фанфана-Тюльпана и Георгию Тараторкину в образе Раскольникова спасла меня от ранней, абсолютно ненужной потери девственности и повысила мои критерии требовательности к мужчинам. Не соглашаясь на компромисс, в результате поисков я родила детей от двух умных и красивых мужчин, и дети, соответственно, родились умные и красивые. Я, как вы сами понимаете, родила их не от непосредственно Филипа и Тараторкина, что было неосуществимо вследствие того, что предметы любви не имели материалистической жизни, и даже для того, чтобы их увидеть, требовались сложные манипуляции с исканием фильмов по всему городу. Но любовь-то была самая настоящая, а поскольку на этот счет в мире все справедливо и потраченная любовь всегда вернется обратно (просто - не с той стороны, а откуда не ждешь), все в результате и вернулось.

Список моих сердечных увлечений актерами довольно обширен. Тут есть все: многолетние устойчивые привязанности, летучие симпатии, внезапные буйные страсти. Далекие заокеанские любовники и давно умершие тени соседствуют с родными отечественными образами, которые, конечно, все больше норовят разочаровать по причине близрасположенности. Чару они излучают не больно густую и склонную к рассеиванию. Однако невероятным, героическим усилием мне иногда удается эту чару как-то задержать и умножить. Это тяжелый труд. Ну, например, что можно сказать, глянув злым скептическим взглядом на Олега Меньшикова в роли сибирского цирюльника? Что пожилой дяденька пошел в детский сад изображать чувства, о которых не имеет никакого представления. А если еще черт догадает вас посмотреть, как артист на каком-нибудь банкете аффектированно хохочет в окружении бездельных барынь в бриллиантах, топчущихся вокруг него с видом глубоких родственниц, вы обречены созерцать тюремное рыло так называемой реальности. Но если вы зачарованы, если ваши глаза затуманены прекрасной мечтой, если вы помните о других берегах и жизни дальней, вы увидите истину! Вы увидите сквозь Олега Меньшикова надменного и прекрасного Падшего ангела с опаленными крыльями, вечно несчастного и отверженного, пленного духа, пытающегося вырваться из лиловых сумерек ненавистного ада и не умеющего выбраться к свету, мученика свободного полета, презирающего людей и жаждущего их; вы вспомните бледнолицых гордецов Лермонтова и Достоевского, в ваших ушах грянет цыганский хор с томительным воем про очи черные и недобрый час… и что? Как это - что? Вы счастливы, дурашка!

О горестном столкновении мечты и реальности много написано. Могу сослаться на прелестные рассказы Виктории Токаревой ("Не сотвори…") и Татьяны Толстой ("Река Оккервиль"). В обоих рассказах герой, всю жизнь обожавший актрису/певицу, встретил ее в реальности и ужасно так ужаснулся. Обожаемый образ жил только в его голове и не существовал на самом деле. Обе писательницы подчеркивают очень художественно момент крушения мечты и полного разочарования. Это означает, что их герои все-таки инфантильны и не созрели до правильного отношения к жизни. Потому что правильным было бы чувство благодарной нежности по отношению к тем, кому дано было вызвать в нас, поросенках, нечто вроде любви и заставить поработать на пользу мироздания нашу ленивую душу.

Так пускай безумствует мечта - назло всем психиатрам на свете. Опасно любить миражи, обольщаться тенями, стремиться к далеким идеальным образам? Неужели? Может, куда более опасно валяться по подвалам в групповухе, есть друг друга поедом в семьях и смаковать пошлости адюльтера? Воображать себя в объятиях Киану Ривза - нехорошо и вредно для психики, а изучать жуткие пособия по занятию сексом, способные напрочь отбить желание проводить эту головоломную медицинскую операцию со множеством латинских терминов - хорошо и полезно?

Да подите вы.

Лучше три дня на "Титанике" с Лео, чем всю жизнь со своим козлом на проспекте Большевиков!

Герой нашего романа


Как положено герою, взлелеянному авторским вымыслом, он должен появиться в конце сложноподчиненного предложения, точно в конце гостиничного коридора, дойти до зеркала, войти в него и выйти, продолжая призрачно-фатальный путь то ли один, то ли уже вдвоем. Олег Меньшиков. Герой. Наш ответ Голливуду.


Три раза фильмы с его участием номинировались на «Оскар» («Утомленные солнцем», «Кавказский пленник», «Восток-Запад»), и один раз заветный символ был получен; прошлым летом наш герой отправился в Кремль за третьей но счету Государственной премией (за невезучего «Сибирского цирюльника», который бы и «Оскар» получил, если 6 не полное отсутствие у этого фильма, что называется, «фарта»); он живет в Москве на Энской набережной, ездит па джипе «Мерседес» с шофером, имеет просторный офис с репетиционным помещением на Энском бульваре; билеты на поставленный им спектакль «Горе от ума» с собой в главной роли стоили 700 рублей (верхняя граница цены) и продавались мгновенно; билеты на новую постановку, пьесу «Кухня» М. Курочкина, ценой перевалили за тысячу с тем же результатом; он прекрасно выглядит, отлично одевается, окружен преданными друзьями и товарищами; его любят неистово и беспредельно, как исстари положено любить натуральную звезду; недавно он согласился стать лицом швейцарской фирмы Longines - это чуть ли не самые дорогие часы в Европе.

Ну, и что в нем особенного???

- раздраженно спрашивают мужчины, настоящие мужчины, лысоватые, на кривых ногах, с мобилами и кредитными картами, когда их жены открывают глянцевый журнал и говорят: «А, Меньшиков…» - голосом, не обещающим ничего хорошего для семейной жизни. Что особенного? Как раз - ничего особенного. Среднего роста, нормальных пропорций, брюнет, глаза карие, но кажутся черными, улыбка правильная, открывающая зубы аж до восьмерки. Универсальное лицо - в любой европейской стране примут за своего, а немного грима - так и в Древний Рим или в Иудею, или в Персию пожалуйте за милую душу. Человек вообще, идеальный человек, ни родинки, ни плешинки, ни кривинки, ни временных, ни национальных примет, можно на картинке печатать как пример образцового кроманьонца за подписью: «Отряд приматы, гомо сапиенс, белая раса».

А почему его так любят?

В отечественном меньшиковедении сложилось два направления, изучающих феномен любви к Олегу Меньшикову: это теория пустоты и теория фатума.

Теория пустоты гласит, что на безрыбье и рак рыба, что публика постоянно нуждается в приятных, красивых парнях и девчатах для обожания, что к 90-м годам прежние кумиры постарели или изменились до неузнаваемости и перестали соответствовать запросам времени и народа. И тогда неплохой, но вовсе не гениальный артист Меньшиков, будучи интуитивно расчетливым и обладая некоторой интересной пустотой в личностном устройстве (что позволяет вчитывать в него любые свойства, как это происходит с литературными героями), был демократическим путем выбран в российские кумиры. Нам надо на кого-нибудь молиться - вот и молимся на Меньшикова, хотя его человеческий и актерский масштаб вполне себе средней руки. О нем легко мечтать, потому что он - никакой: заполняй пустоту чем хочешь.

Сторонники теории фатума полагают, что теория пустоты - это чистой воды русофобия и декаданс. Отчего же так обижать родную землю, подозревая ее в полной неспособности породить настоящую звезду, подлинного рокового мужчину, носителя таинственного и жуткого дара - вызывать любовь к себе и служить образом массового соблазна. Фатумисты считают, что Олег Меньшиков, во первых, замечательный артист, прямо-таки не хуже никого (во всяком случае, в Англии его оценили высоко - он получил премию Лоуренса Оливье за спектакль «Когда она танцевала», во Франции у него после фильма «Восток-Запад» берут автографы, и так было бы в любой другой стране, надо полагать, сыграй там Меньшиков). Во вторых, он - орудие провидения, заложник рока, призванный рождать в зрителях материю мечты. На вопрос, почему к этому призван именно он, наш жалкий, земной, эвклидовский ум ответить не может, слава Богу.

Однако не все товары лежат на витрине, человек ие может быть измерен суммой внешних примет успеха, а «между чашей и устами всегда найдется место для несчастья», как писал Альфред де Мюссе. Я довольно хорошо знаю творчество Меньшикова, и к тому же мы слегка знакомы. И вот если по-простому, по-обывательски спросить меня, дескать,

И что за человек Олег Меньшиков! отвечу искренне и честно: «А черт его знает!» Взять, к примеру, интервью с ним. Они случаются, вопреки мифу об их отсутствии. Его спрашивают, он отвечает. Говорит какие-то слова, вполне связные. При этом ничего не остается в памяти, никакого впечатления личности не происходит и вообще нет ощущения, что состоялся какой-то диалог в информационном поле земли. Мастер исчезновения, Меньшиков возвел вокруг себя крепостную стену, за которой растет заколдованный лес. Таинственное зеркало, вмонтированное в его психическое устройство, рьяно бережет своего хозяина и отражает все энергетические потоки, к нему направленные, обратно. Тут есть что беречь. Меньшиковский роковой дар - талант то есть - интереснее и обширнее своего носителя. Этот дар, рожденный из духа музыки, живет за словами, между словами, вне слов, и на слове его не поймать. На дружеских вечеринках Меньшиков обязательно садится за фортепьяно или включает караоке и облегченно и с видимым наслаждением пост. В этой стихии ему привольно.

Меньшиков родился и вырос в мирной благополучной семье и во всю жизнь не имел никаких видимых неурядиц, кроме разве язвы желудка и попадания в больницу по сему поводу. Тем не менее много лет он с исключительной силой играет одних только трагических неудачников, несчастливцев с изломанной судьбой, больными нервами, расшатанной психикой, нелюбимых, ненужных, обманутых, покинутых, страдающих и плачущих. Только в последних картинах у него появились хоть какие-то родственники (мама там, жена), а до того его герои пребывали еще и в отчаянном сиротстве. Затопленный обожанием и поклонением, он сыграл, тем не менее, отверженного поэта А. А. Чацкого в «Горе от ума», и, когда артист был в ударе, люди плакали в финале спектакля вместе с ним.

Никогда не жил в нужде (говорит, не было денег, занимал под будущие съемки, значит, было у кого занимать, что неудивительно) - и в переносном смысле слова тоже, то есть не нуждался ни в чем и ни в ком. Сами появлялись, приходили, предлагали, увозили, награждали, дарили, затянутые в некий строго очерченный магический круг. Однажды среди приятелей, в «Театральном товариществе 814», зашел шутливый разговор о том, что каждый из нас делал бы, окажись он на тонущем «Титанике». Галина Дубовская, сорежиссер Меньшикова но «Горе от ума», предположила о Меньшикове: «Ну, три варианта. Либо плакал и отчаивался, либо впал в полную прострацию, либо распоряжался, помогал и командовал, а может, по очереди все сразу». Я развеселилась и говорю: «Господь с вами. Да он и не заметил бы никакой катастрофы на «Титанике». К нему бы пришли и сказали: Олег Евгеньевич, будьте так добры, перейдите в шлюпочку, у нас тут небольшие проблемы. И отвели бы под белы руки, и он только в море заметил бы, что, оказывается, проблемы были большие».

Он засмеялся. Потом сказал: «Абсолютно точно».

Люди, попадающие в магический круг этой судьбы, обязаны выполнить свое предназначение, а потом безропотно идти восвояси. Тут все по доброй воле - их никто не приглашает входить и никто не держит, когда они уходят. Вот вам картинка с Московского фестиваля 1999 года. Банкет в саду «Эрмитаж». Меньшиков проводил церемонию открытия, со щегольским артистизмом идеальной модели. Теперь сидит за столом, пьет, закусывает, болтает, ослепительно улыбается знаменитой улыбкой прирожденного превосходства, охотно раскланивается, правда, его покой берегут два увесистых, но добродушных с виду охранника. Заходит разговор о том, что накануне в Москву приехала Ванесса Редгрсйв, знаменитая актриса, которая в свое время, потрясенная Меньшиковым в роли Калигулы, увезла его в Лондон играть спектакль «Когда она танцевала». Год где-то Меньшиков жил в Лондоне, играл Есенина с Редгрейв-Дункан. Теперь Редгрейв, появившись в Москве, сразу, с порога рассказала прессе, как высоко она ценит этого блистательного, неповторимого русского актера. «Так трогательно, - говорит неповторимый актер и поворачивается к сидящим слева. - А где, кстати, Ванесса Редгрейв? - Поворачивается направо. - Вы не видели Ванессу Редгрейв? Нет?» Нет, не видели. Разговор заходит о другом. И так ясно-ясно, что, пройди сейчас мимо Ванесса Редгрейв, раздастся чарующий баритон: «Ванесса, боже мой!» А не пройдет мимо - как говорится, и Бог с ней…

Велик ли его талант!

Все режиссеры и все партнеры всегда давали меньшиковской работе на сцене и экране высшие оценки. Но его творческая жизнь двигается негладко, неровно, какими-то импульсами - резко взлетел на «Покровских воротах», а потом долго, до мрачно-ромаитического фильма «Дюба-дюба» Александра Хвана (1992) жил в кино полупроявлениями, мгновениями, не в настоящую силу. Поставил, почтительно и прилежно, «Горе от ума» и вдохновенно играл месяца три - а потом заскучал, надоело, искра высекалась с трудом (так неровно, на даре Аполлона, игрывали в прошлом веке русские трагики-гастролеры). Сейчас в спектакле «Кухня» играет что- то совсем странное - владельца замка и кухни, короля Гюнтера - холодную эгоцентрическую гадину, не признающую мира вне своего злобного и неврастенического «я». Но этот проект - его самостоятельное хотение, значит, была внутренняя необходимость сыграть именно такую роль (других необходимостей артист не признает).

В силу абсолютной музыкальности, он может сыграть на любом языке - его французский в картине «Восток-Запад» безупречен фонетически, при том, что языка он не знает. Но вот любую роль он сыграть не сможет. Вряд ли ему удалось бы создать некий отдельный от себя, объективированный характер. К тому же ни в одном его герое нет никакой оценки «от автора». Он представляет себя в предлагаемых обстоятельствах и переводит себя, обыкновенного и бытового, в нечто высшее и творческое. Как в любом большом актере, в нем заключена некая весть современникам, некое послание.

Это рассказ не про маленького, простого, обыкновенного человека, но про существование гордое, обособленное, отдельное, высокое, упрямо сопротивляющееся - вплоть до преступления и безумия. Рассыпавшийся в начале 90-х русский социум выбросил в хаос жизни массу упрямых индивидуалистов - и Меньшиков, конечно, их герой, но герой артистически идеализированный и романтизированный. Вот, скажем, его последняя работа - Алексей Головин из фильма Режиса Варнье «Восток-Запад». Человек совершил трагическую ошибку - вернулся в сталинскую Россию и погрузил себя и свою семью в ад. Все, что он совершает в фильме, далеко от нравственности - он и отрекается, и обманывает, и предает, во спасение жены и сына из ада. Это странным образом ничуть не касается его личности и души. Как был дивный и чудесный, так им и остался. Поступки сами по себе, человек сам по себе. Трагический накал горя, отчаяния и вины обеспечивает полное сочувствие меньшиковскому герою. Точно так же не подвержено никакому сомнению право Чацкого судить, насмешничать и разрушать чужую жизнь - он поэт, он существо высшей породы, он живет своими страстями и мечтами, он прав, а не мир, который оттолкнул его в испуге…

Время активного разворота России к миру превознесло такого актера - с лицом, уместным в любом европейском или американском фильме, гордого индивидуалиста, воинственно хранящего собственное достоинство и талант и убежденного в том, что жизнь дает за человека ту цену, которую он сам себе назначит. Своего рода «русская мечта».

А почему он не женится!

Самое интересное в этом вопросе - то, что ответ всем (в Москве, в этом кругу) известен. Но даже отпетые журналюги из желтой прессы принимают участие в общем заговоре умолчания. «О личной жизни ничего не известно». «Тайна, тайна - никто не знает». Проще говоря - не хотим, не желаем знать, подите все прочь, оставьте нам хоть одного героя, про которого - «ничего не известно». Затыкаем уши, закрываем глаза, ничего не желаем слушать. Он другой, он не такой, как вы все, свиньи. «Туман, секрет, загадка». Не надо никаких жен, ничего не надо. Чей? Ничей, твой, мой, всеобщий. Любовник для всех - покупай билет, смотри и мечтай, будь ты хоть кривобокой старушкой. Не отбирайте последнее, гады. Что хотите пишите - не поверим. Будем твердить как заклинание, как молитву, как просьбу о пощаде - не известно, не известно, не известно…

Правда ли, что Меньшиков сыграет Эраста Фандорина!

Видимо, так - Никита Михалков собирается ставить роман Б. Акупина «Статский советник», с собой в роли князя Пожарского и Меньшиковым - Фандориным, и это было бы идеальным совпадением. Фандорин - фантомный герой, то есть герой нереальный. Но вот же он осуществился на словах, и полюбили же его читатели - вместе с седыми висками, японской гимнастикой, «это раз, это два, это три» и графинями в будуаре. Теперь фантомный герой имеет возможность экранного воплощения, и, я думаю, он это сделает. Потому что своего Фандорина Акунин не выдумал, а заметил, уловил какую-то пока бесплотную тень, какой-то носящийся в эмпиреях и эфирах дух. И этот фантом наверняка давно облюбовал Олега Меньшикова, мастера изображать «некто» и «нечто», как своего воз- можного воплотителя.

Есть актеры, пришедшие в искусство «от земли», «от времени», «от общества», «от знакомого театра», а есть - «из ниоткуда с любовью». Странное это племя, точно призраки или привидения, и замедленными шагами марионеток рока проходят они свое жизненное поприще. Они прославляются мгновенно. Бывает, что их вдруг перестают снимать, неизвестно почему (могу напомнить нашего давнего Овода, немыслимого красавца Олега Стриженова). С ними вообще мало происходит понятного и объяснимого. Так что Фандорин для Меньшикова - это было бы хорошо, это еще один шаг в тумане национальных грез, еще одно «зеркало для героя», которого нет и который есть.

Современники, любя Меньшикова и его фантомного героя, начинают уважать сами себя и что-то понимать о ценности отдельного человеческого существования. Сказать, что нет в этой отдельности, вызывающей массовый интерес, никакой печали, не берусь. При всем моем восхищении его творчеством, Меньшиков для меня - пришелец из другой галактики. Он и играет чаще всего таких пришлецов, которые метеорами пронзают окружающее пространство, проездом из ниоткуда в никуда, к вящему несчастью свидетелей сего трагического падения. В 1999 году о нем вышла книга. Продираясь сквозь высокопарные благоглупости этого сочинения в четыреста страниц, читатель с удивлением может обнаружить, что герой книги не беседовал с ее автором. Но дело обстоит еще хуже. Он ее даже не читал. Можете вы себе такое представить? «Да я посмотрел, там на обложке написано - Олег Меньшиков, заслуженный артист России… Я не заслуженный артист России, все вранье. Ну, значит, и остальное не лучше».

Действительно, из-за бюрократических несуразиц (Меньшиков не работает в стационарном театре и некому его «выдвинуть») официального звания у него пет. Фыркнул как-то: «Ну и ладно, подумаешь… пускай им будет стыдно».

На руке - ясная, глубокая, длинная-длинная линия жизни.

Соблюдает православные обряды.

Железная воля.

Раздражителен и нервно подвижен в высшей степени.

Любит гостиницы… все, коридор закончился, наш герой входит в свой номер. Дверь закрыта. Просьба не беспокоить.

Меньшиков Олег Евгеньевич

© Татьяна Москвина, Новейшая история отечественного кино. 1986-2000. Кино и контекст. Т. II. СПб, "Сеанс", 2001 г.

Как положено истинному романтическому герою, взлелеянному авторским вымыслом, он обязан появиться в конце сложноподчиненного предложения, точно в конце гостиничного коридора, войти в зеркало и выйти из него, продолжая свой призрачный фатальный путь не то один, не то уже вдвоем. Олег Меньшиков. Герой. Модель для сборки: очи черные 2 штуки, зубы белые 32 штуки, баритон, прочее в ассортименте. Самый знаменитый и высокооплачиваемый актер поколения, национальный любимец, не имеющий в своих чертах никакого специально-национального отпечатка. Звезда, обязанная и обреченная вызывать к жизни вещество Мечты и увенчанная славой настолько, что невольно думаешь, не замешался ли тут старина der Toiffel и не взял ли чего у нашего героя в обмен на свои дары.

До начала девяностых годов такие подозрения безосновательны: советский кинематограф взял О. М. как модель положительного молодого человека, и принц Греза был опознан публикой сразу. Сверкнув нервическим напряжением в эпизоде Родни, он сыграл легкокрылого Костика в Покровских воротах, телефильме, где стал идеальным воплощением чистой водевильной тональности и песней о человеческой молодости. Явившись во всеоружии бесспорных профессиональных умений, О. М. заключал в себе некоторую тайну происхождения, некую ирреальность, развернувшуюся затем в сюжете его творческой судьбы полной мерой.

Человек ниоткуда. Таких не бывает. Нездешний вечер, зеркало для героя, ловящее блики далеких небесных огней, мелодия из тех, что напеваешь во сне и никогда не слышишь наяву. Даже цепь конкретных ролей подобралась особая, со странностями: никогда у героя О. М. не будет своего дома, нормальных родителей, жены и детей.

В представление драмы Бытия этот герой приходит один, с неизвестной целью. Так миловидным призраком в черном пальто зачем-то появился он в Полетах во сне и наяву, походя унизил героя Олега Янковского - дескать, дальше действовать будем мы - и делся куда-то. В картине По главной улице с оркестром, напротив того, дружелюбно поговорил с героем Олега Борисова, будто принимая от него некую эстафету, но тоже проездом из ниоткуда в никуда. Не испытывающий никаких видимых затруднений при погружении в тот или иной авторский мир, О. М., однако, не "перевоплощается", а либо воплощается, либо нет - и в этом последнем случае нас ждет печальное превращение. Вместо отточенного, как нож, героя мы увидим бледное привидение, застывшее с недоуменным выражением непроницаемых для света глаз. В Моем любимом клоуне или Лестнице он не "играет плохо" - он попросту перестает быть. И если бы однажды этот актер исчез со всех копий фильмов с его участием, оставив лишь силуэт пустоты и список премий, - это не вызвало бы удивления.

Самая значительная роль О. М. конца восьмидесятых, русский офицер Артеньев в исторической драме Моонзунд - не характер, но судьба, очаг героического сопротивления человеческого "я" хаосу свихнувшегося мира. Он жил внутри самого себя как в осажденной крепости, этот утонченный рыцарь магического эгоцентризма, и существовал, покуда боролся с действительностью. Как только надо было вступать в связь с миром и, например, рассказать нам о любви этого человека к другому человеку, герой О. М. переставал существовать.

Впечатление силы, отчаянно мечущейся где-то за экраном, и героя, не находящего необходимого применения после спетой им в Покровских воротах юности, поборол Александр Хван, поместивший его в сумрачную растерянную Россию начала девяностых. Дюба-дюба - припев заморской песенки, бессмыслица, как и все титанические усилия героя, предпринятые им для достижения абсолютно ненужной цели. Этот бледный молодой человек с романтическим обликом лермонтовско-достоевского толка, разбуженный от крепкого сна во льдах Вечности, помнит, что он - герой, решивший "быть", а потому должен действовать. Но, плутая в некоем неземном метро, он заблудился, сел не на тот эскалатор и прибыл не в свой сценарий, в абсолютно чуждую ему действительность, где наломал дров, перепортил судеб, но потом все-таки выбрался на нужный эскалатор и в неведомом баре спросил себе водочки, выкидывая из головы пережитый только что нелепый кошмар, где являлся студентом-сценаристом в грязной унылой стране, полной уродов, и за каким-то чертом вызволял из тюрьмы какую-то девицу. Нисколько не сомневаясь в своем праве распоряжаться чужими судьбами, наш новый Раскольников совершал мелкие некрасивые преступления и, всем чужой и всему враждебный, точно кислота в химическом опыте, прожигал реальность, завершая свое пребывание в ней закономерным взрывом.

Многомерность возможного существования О. М. нашла достойное воплощение в Утомленных солнцем. Издалека пришел он, посланец бездны, отличник НКВД, в одно солнечное утро 1936 года завершать свою дорогу в ад. Дворянин, белый офицер, талант, душа общества - все эти изящно сотканные сиятельные оболочки прикрывали лик демона, уничтожающего ненавистный мир. Остатки слабого, милого, страдающего человека, который когда-то любил, учился музыке, был выметен историческими вихрями из родного дома - и нечеловеческие дерзость, ярость и гордыня переплетены в герое так, что двойствен и двусмыслен каждый его взгляд и каждая реплика. Он позволяет себе человеческое с наслаждением - это дает ему краткое забвение, иллюзию чего-то похожего на жизнь. Но не перевоплотиться падшему созданию в самого себя, молодого и счастливого, - а суждено ему, рядовому ангелу мрака, с ужасом и восторгом отдать честь портрету настоящего хозяина, возносящемуся над русскими полями, и потом, исполнив черную миссию, вынести всему человечьему в себе смертный приговор. В этом образе, созданном из сверхъестественной плотности и высоких температур, нет "стороннего" взгляда артиста на своего героя, не привнесено и тени его оправдания или осуждения. Как и всегда.

О. М. - классический актер направления, заданного в русском искусстве Художественным театром. В других исторических обстоятельствах он мог бы занять место, скажем, Михаила Чехова. Муза О. М. вечно тревожна и крайне чувствительна к трещинам мира и изломам времени. Он призван играть необычайных людей необычайной судьбы. В роли обыкновенного прапорщика-наемника на кавказской войне (Кавказский пленник) из-под легкого слоя вполне убедительной, артистически наброшенной на образ характерности смотрит обреченным и пронзительным взглядом все тот же герой драмы Бытия, попавший в чужую колею и решивший стать палачом, а не жертвой. Получив в Сибирском цирюльнике роль юнкера Андрея Толстого, не подходящую к нему ни по каким признакам, О. М. перевел ее из комедийно-мелодраматической тональности в драматическую, с оттенком присущей ему фатальности. Не вышло поднять ангела, падшего в Утомленных солнцем, и вернуть ему все отобранное - молодость, любовь, Родину. Не получилось заставить актера-любимца публики доиграть то, чего он в свое время не сыграл. Утонченный, гордый и несчастный Толстой-О. М., бледный отверженный Пьеро из вечной комедии масок, чудом попадает в игрушечную михалковскую Россию, оказавшуюся очередной ловушкой рока.

В Маме он в роли старшего, самого злосчастного сына, сидящего в сумасшедшем доме. Со вкусом играющий все симптомы шизофренического аутизма, О. М. здесь есть нечто иное и большее, чем персонаж. Восстание сына против изолгавшейся и преступной матери пронизывает кич этой картины токами подлинной трагедии. В О. М. заложен духовный бунт, трагическое возражение духа - природе, несогласие с общей социально-животной участью, стремление уйти прочь от тяжкой пошлости быта-бытия. Это, конечно, самый что ни на есть романтизм. Это отзвук великих прошлых битв человеческого духа, закончившихся повальной демократизацией всех понятий и вынужденным снижением гуманистического разума до простых забот очеловечивания масс. Романтического героя драмы Бытия, отражающегося в загадочном, странно-волнующем, необычайном "зеркале" актера О. М., это не касается. На его опаленных крыльях не лежит пыль здешних дорог. Неведомой и роковой нитью связаны судьба этого героя и участь зрителей. А найдет герой истинную дорогу к свету или выродится в обольстительный фантом, в чертову куклу - вряд ли от О. М. зависит.


В конце концов это его машина

© Татьяна Москвина, "Pulse", май 2000 г.

Меньшиков редко дает интервью, соблюдает православные обряды и скрывает пороки. В современном мире все это - редкость.

Как положено герою, взлелеянному авторским вымыслом, он должен появиться в конце сложноподчиненного предложения, точно в конце гостиничного коридора, дойти до зеркала, войти в него и выйти, продолжая призрачно-фатальный путь то ли один, то ли уже вдвоем. Олег Меньшиков. Наш ответ Голливуду. Три раза фильмы с его участием номинировались на «Оскар» («Утомленные солнцем», «Кавказский пленник», «Восток-Запад») и один раз заветный символ был получен. Этим летом наш герой явно пойдет в Кремль за третьей Государственной премией (за невезучего «Сибирского цирюльника», который бы и «Оскар» получил, если б не отсутствие у фильма «фарта»).

Он живет в Москве на Энской набережной, ездит на джипе Мерседес с шофером, имеет просторный офис с репетиционным помещением на Энском бульваре. Билеты на поставленный им спектакль «Горе от ума» с собой в главной роли стоят семьсот рублей и продаются мгновенно. Он прекрасно выглядит, отлично одевается, окружен преданными друзьями, его любят неистово и беспредельно, как положено любить натуральную звезду.

Мастер исчезновения

Подозрительная картинка, правда? И не только потому, что человек не может быть измерен суммой внешних примет успеха, а «между чашей и устами всегда найдется место для несчастья», как писал Альфред де Мюссе. Я довольно хорошо знаю его творчество и к тому же мы немного знакомы. И если по-простому, по-обывательски спросить меня, дескать, ну, и что за человек Меньшиков? - отвечу честно: «А черт его знает!».

Взять, к примеру, интервью с ним. Они случаются, вопреки мифу об их отсутствии. Его спрашивают, он отвечает. Говорит слова, вполне связные. При этом ничего не остается в памяти, никакого впечатления от личности, и вообще нет ощущения, что состоялся какой-то диалог.

Меньшиков возвел вокруг себя крепостную стену, за которой растет заколдованный лес. Таинственное зеркало, вмонтированное в его психическое устройство, рьяно бережет своего хозяина и отражает энергетические потоки, к нему направленные, обратно. Тут есть что беречь. Меньшиковский роковой дар - талант то есть - интереснее и обширнее носителя. Этот дар, рожденный из духа музыки, живет за словами, между словами, вне слов и на слове его не поймать. На дружеских вечеринках Меньшиков обязательно садится за фортепьяно или включает караоке и облегченно с видимым наслаждением поет. В этой стихии ему абсолютно привольно.

Благополучный герой

Меньшиков родился и вырос в мирной семье, и в жизни не имел никаких видимых неурядиц, кроме разве язвы желудка и попадания в больницу по сему поводу. Тем не менее, много лет он играет одних трагических неудачников, несчастливцев с изломанной судьбой, больными нервами, расшатанной психикой, нелюбимых, ненужных, обманутых, покинутых и плачущих.

Только в последних картинах у него появились хоть какие-то родственники (мама там, жена), а до того его герои пребывали в отчаянном сиротстве. Затопленный обожанием и поклонением, он сыграл тем не менее отверженного Чацкого, и, когда артист был в ударе, люди плакали в финале спектакля вместе с ним.

Меньшиков и "Титаник"

Никогда не жил в нужде (говорит - не было денег, занимал под будущие съемки, значит, было у кого занимать) - и в переносном смысле слова тоже, то есть не нуждался ни в чем и ни в ком. Сами появлялись, приходили, предлагали, увозили, награждали, дарили. Однажды в «Театральном товариществе 814» зашел шутливый разговор о том, что каждый из нас делал бы, окажись он на «Титанике». Галина Дубовская, сорежиссер Меньшикова по «Горе от ума», предположила о Меньшикове: «Ну, три варианта. Либо плакал и отчаивался, либо впал в полную прострацию, либо распоряжался, помогал и командовал, а может, по очереди все сразу».

Я развеселилась и говорю: «Господь с вами. Да он и не заметил бы никакой катастрофы на «Титанике». К нему бы пришли и сказали: - Олег Евгеньевич, будьте так добры, перейдите в шлюпочку, у нас тут небольшие проблемы. И отвели бы под белы руки, и он только в море заметил бы, что, оказывается, проблемы были большие».

Он долго хохотал. Потом сказал: «Абсолютно точно».

Русская любовь Редгрейв

Люди, попадающие в магический круг этой судьбы, обязаны выполнить свое предназначение, а потом безропотно идти восвояси. Тут все по доброй воле - их никто не приглашает входить и никто не держит, когда они уходят. Вот вам картинка с Московского фестиваля прошлого года. Банкет в саду «Эрмитаж». Меньшиков проводил церемонию открытия, с щегольским артистизмом идеальной модели. Теперь сидит за столом, пьет, закусывает, болтает, ослепительно улыбается знаменитой улыбкой прирожденного превосходства, охотно раскланивается, правда, его покой берегут два охранника.

Заходит разговор о том, что накануне в Москву приехала Ванесса Редгрейв, знаменитая актриса, которая в свое время, потрясенная Меньшиковым в роли Калигулы, увезла его в Лондон играть спектакль «Когда она танцевала». Год Меньшиков жил в Лондоне, играл Есенина с Редгрейв-Дункан, получил премию имени Оливье. Теперь Редгрейв, появившись в Москве, с порога рассказала прессе, как высоко она ценит этого неповторимого русского актера. «Так трогательно, - говорит неповторимый актер и поворачивается к сидящим слева.- А где, кстати, Ванесса Редгрейв? - Поворачивается направо. - Вы не видели Ванессу Редгрейв? Нет?». Нет, не видели. Разговор заходит о другом. И так ясно, что пройди сейчас мимо Редгрейв, раздастся чарующий баритон: «Ванесса, боже мой!». А не пройдет мимо, и Бог с ней.

Ненужная романтика

Рассыпавшийся в девяностых русский социум выбросил в хаос жизни массу упрямых индивидуалистов - и Меньшиков, конечно, их герой, но герой идеализированный и романтизированный. Вот, скажем, его последняя работа - Алексей Головин из фильма «Восток- Запад». Человек совершил трагическую ошибку - вернулся в сталинскую Россию и погрузил себя и семью в ад. Все, что он совершает в фильме, далеко от нравственности - он и отрекается, и обманывает, и предает во спасение жены и сына из ада. Это странным образом ничуть не касается его личности и души. Как был дивный и чудесный, так им и остался. Поступки сами по себе, человек сам по себе. Точно так же не подвержено сомнению право Чацкого судить, насмешничать и разрушать чужую жизнь - он поэт, он существо высшей породы, он живет своими страстями и мечтами. Прав он, а не мир, который оттолкнул его в испуге.

Полмиллиона долларов

Как-то зашел разговор про одного актера, засветившегося на телеэкране в поддержку одного политика. «Странный какой, - заметил Меньшиков, - главное, он ведь бесплатно. Я еще понимаю, выступил - а тебе конверт с двадцатью пятью тысячами долларов». «А ты бы пошел? За 25 тысяч?» - «Не-е». «А за 50?» - «Не-е». «А за сколько? за сто? за двести?».- «Ну… за полмиллиона, наверное. Разумеется, только в случае, если бы это не противоречило моим убеждениям». Нормально себя ценит человек - за полмиллиона, и то, если не против убеждений.

Однажды я прочла в газете, что Меньшиков не рассказывает о личной жизни, поскольку скрывает свои пороки, и подумала - ей-богу, хороший парень. В эпоху, когда люди не только не скрывают пороки, но даже книги о них пишут и гордятся таким положением дел, скрывать пороки есть нечто благородное. Насчет пороков ничем не могу вам помочь (в смысле информации - есть они или нет), мое послание о другом, о нежелании человека быть дешевкой. Это тоже входит в меньшиковскую «весть современникам» и живо ими чувствуется. Время активного разворота России к миру превознесло такого актера - с лицом, уместным в любом европейском или американском фильме, гордого индивидуалиста, воинственно хранящего достоинство и талант, и убежденного в том, что жизнь дает за человека ту цену, которую он сам себе назначит. Своего рода «русская мечта».

Ожидание автомобиля

На Энском бульваре встречали год Дракона - с театральными товарищами из команды «Горя от ума». Три раза бегали за водкой. Реформировали театральное дело в Москве. Похоронили критиков. Меньшиков воззвал ко мне с тем, чтобы я с группой достойных товарищей запретила бездарным людям писать об искусстве. Я, кажется, обещала. «Олег, машина пришла, шофер спрашивает, что делать?» - «Скажите, пусть греет машину».

Прошел час. Перешли к декламации стихов русских поэтов. Особенно, удался Гумилев. Кончились сигареты. Пришлось опять бегать. «Олег, шофер спрашивает, что ему делать?» «Шофер? Ну, пусть греет машину». Еще час прошел. Наступило время Кальмана и Оффенбаха. Спели из «Сильвы». Водка опять кончилась, но подоспели свежие люди с дарами. «Олег, шофер спрашивает, что у нас с машиной?» Олег: «Что с машиной? Машина… пусть греется. - (задумчиво, после паузы) - В конце концов, это моя машина».

Это его машина, это его жизнь, и он всем этим самолично распоряжается, и современники, уважая его, начинают что-то понимать о ценности отдельного человеческого существования. Сказать, что нет в этой отдельности, вызывающей массовый интерес, никакой печали, не берусь. При всем восхищении его творчеством, Меньшиков для меня - пришелец из другой Галактики. Он и играет чаще всего таких пришельцев, которые метеорами пронзают пространство, проездом из ниоткуда в никуда.

Скучная книга

О нем в прошлом году вышла скучная книга. Продираясь сквозь высокопарные благоглупости сочинения в четыреста страниц, читатель обнаруживает, что герой книги не беседовал с ее автором. Герой ее даже не читал. «Да, я посмотрел, там на обложке написано - Олег Меньшиков, заслуженный артист России… Я не заслуженный артист России, все вранье. Ну, значит, и остальное не лучше».

Из-за бюрократических несуразиц (Меньшиков не работает в стационарном театре и некому его «выдвинуть») официального звания у него нет. Фыркнул как-то: «Ну и ладно, подумаешь… Пускай им будет стыдно».

На руке - ясная, глубокая, длинная-длинная линия жизни. Соблюдает православные обряды. Железная воля. Раздражителен и нервно подвижен в высшей степени. Любит гостиницы… все, коридор закончился, наш герой входит в свой номер. Дверь закрыта. Просьба не беспокоить.


Олег Меньшиков: девять тезисов

© Татьяна Москвина, "Сеанс" № 15, 1997 г.

ЕГО НИГДЕ НЕЛЬЗЯ УВИДЕТЬ

Сегодня любая статья про Олега Меньшикова (далее именуется сокращенным, а, может быть, полным именем О.М.) начинается с того, что он нигде не появляется, редко дает интервью и живет уединенной жизнью самой заправской звезды.

Наконец-то. Как гласит русская пословица: "Оттерпимся, и мы люди будем". Итак, "страна-подросток", по выражению Маяковского, наконец отмучилась, родила-таки самую настоящую звезду. О.М. избран в звезды наидемократичнейшим способом - публикой вообще и мыслящей публикой, то есть критикой, в частности. Его заваливают премиями и отдвигают на небо. Уходи, дескать, не маячь перед глазами. Нам срочно нужна своя, русская, доморощенная Грета Гарбо. Мы заслужили ее! Напрасно сам артист думает, что мифы и легенды о нем выдумывают журналисты. Журналисты тут играют некоторую роль - они проводники общей идеи про О.М., стихийно возникающей в массах. Кто первый сказал, что О.М. будет сниматься у Стивена Спилберга за 7,5 млн. долларов? Тишина. Никто не говорил, а только, скорее всего, О.М. будет-таки сниматься у кого-то в этом роде за примерно похожую сумму. Таково общее русское нам ему пожелание. Миф о Спилберге и О.М. начал свою автономную жизнь в средствах массовой коммуникации. Олицетворение крайней степени общественного безумия явилось в образе женщины по имени Бэла Шерстнева, которая неделю подряд записывалась на автоответчик телеведущего Сергея Шолохова с настойчивой просьбой передать через Олега Меньшикова сценарий для Стивена Спилберга. Решительным волевым усилием я прервала эту, уже тройную, спираль сумасшествия… Когда я развлекала друзей рассказами о нашем родном фестивале "Кинотавр", коммуникация прерывалась каждый раз в одном и том же месте: на попытке рассказать о пребывании в нем О.М. Люди смотрели на меня с недоверием и опаской (за мое психическое здоровье?). "Да как же, - говорю, - своими глазами видела, люди: пил водку, закусывал, как все, арбузом". "Чем-чем?" - "А-арбузом", отвечала я, начиная уже сомневаться в правдивости собственных впечатлений. Наконец, меня осенило, что тот образ, вполне живой и симпатичный, который я пытаюсь транслировать, им не нужен. Они устали от всеобщей растиражированности и доступности. Им надобен некто героический и несказанный, недоступный, недосягаемый, божественный. Какой тут может быть, извините за выражение, арбуз. Вот если бы я сообщила, что, по моим секретным сведениям, О.М. живет в замке у Снежной Королевы и хочет сложить изо льда слово "вечность", все было бы на месте. Вскоре мы прочли бы в газетах о том, что О.М. знает точно, как сложить вечность изо льда, но они с Королевой не сошлись в цене: О.М. требует за это весь мир и коньки впридачу, а Королева коньков-то и не дает… Встречаю знакомого, молодого режиссера, условно говоря, М.П. "Фильм буду делать, - сообщает. Герои нужны." "Возьми О.М.", отвечаю. "Ой, нет, это невозможно, его не достать." - "Ну, М.П., - думаю я, - человек, который не может достать нужного ему актера, видимо, не является режиссером." Доставайте как-то, друзья. Пришло время делать невозможное.

О НЕМ НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ ПРОЧЕСТЬ

То есть если вы купили в метро журнал "Огонек", где на обложке О.М., то, конечно, у вас его никто не отнимет. А не купили - ну, все. Я пришла в театральную библиотеку с целью прочесть то, что до меня написали про О.М. предшественники. Не люблю писаний в стиле "отойдите все, сейчас я скажу". Надо учитывать мнения тех, кто думал о том же, что и ты. У О.М. довольно большая библиография. Однако прочесть почти ничего не удалось. Все было вырвано, вырезано, унесено, похищено страстными руками неведомых вакханок и менад! (Поскольку, я полагаю, они планируют похитить и мою статью, я их прошу, не делайте этого. Бедняжки, я понимаю обуревающую вас страсть, но из библиотек воровать нельзя. Потому что - нельзя. Купите "Сеанс" №15). Кое-что прочесть все-таки удалось. Мнение критики достаточно однородно. Александр Тимофеевский без всяких оговорок называет О.М. "гениальным". Александр Соколянский считает его "героем нашего времени", поступая с редким для себя простодушием. И это, заметьте, критики мужского рода. О критиках женского рода нет смысла что-либо разъяснять. Фатальное свойство звезд - вызывать любовь к себе. Наверное, так нужно для чего-то. Для "увеличения количества любви", что ли? Бог знает. Я - нет.

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ОН НА САМОМ ДЕЛЕ?

О.М. среднего роста, хорошо сложен. Интересно бледен. Как у большинства любимых героев Достоевского, у него черные глаза. Так сказать, "очи черные". Изображать эти очи могут что угодно. Хоть божественное вдохновение, хоть демоническую насмешливость. К тому же он не тенор, а баритон. Из чудом уцелевшей статьи Светланы Курач ("Театр", 1986, №5) я узнала о ранних театральных работах О.М. Она тогда думала так: "Образы, создаваемые Меньшиковым, не пронизаны какой-либо одной, важной для актера, объединяющей темой. Общее во всех его героях - лишь жизнелюбие и жажда деятельности." (с.90) Критика того времени была пронизана идеей о какой-то "теме", что должна пронизывать актеров. Я прекрасно помню, что все мы, родившиеся в конце 50-х-начале 60-х годов, на момент восьмидесятых были объединены именно "жизнелюбием и жаждой деятельности". А темы никакой не припоминаю… Из критических описаний ясно, что О.М. уже в молодости был классическим, традиционным русским актером школы Художественного театра. Он бы мог сыграть в том самом неповторимом русском спектакле, где Всеволод Мейерхольд играл Треплева, а Константин Сергеевич Станиславский - Тригорина. Он абсолютно понимал своих героев и перевоплощался в них абсолютно. Он играл испорченного мальчишку Буланова ("Лес" А.Н. Островского) без осуждения: "Конечно,- пишет критик,- он и глуповат, и трусоват, и угодлив чрезмерно, но совсем не тянет его заклеймить: подлец!" ("Театр", 1986, №5, с.92). А описание Гани Иволгина в исполнении О.М. совпадает с текстом Достоевского. "В нем самом есть какая-то чертовщинка, проглядывающая то в недобром блеске черных глаз, устремленных на князя, то в язвительной усмешке, иногда кривящей тонкие губы." (Там же.) То есть в О.М., как положено герою Достоевского, - и черт есть, и Бог…

Интеллигенция ходила в театр, а к народу О.М. пришел в образе Костика из "Покровских ворот" М.Козакова. Хороший мальчик, легкий, веселый, умный, фантастически обаятельный. Сама Татьяна Миткова(!), мадам НТВ, назвала Костика своим любимым киногероем в знаменитой анкете Седьмого номера журнала "Сеанс", посвященного нашему поколению. Мне фильм понравился, скорее всего, но я не обратила особого внимания на О.М. Такие легкие люди мне нравились в жизни, а от творчества я ждала мрачных страстей и великой борьбы. Тогда шла грозная волна "красного русского рока". Тогда я стояла на спинках кресел развалившихся домов культуры и кричала Константину Кинчеву "Мы вместе!" Тогда Сергей Шолохов в телепрограмме "Пятое колесо" изобретал секс и эрос для русского народа, который ему поверил. Тогда мы боролись с Драконом! Фантастическое обаяние О.М. мы оценили, но оно не потребовалось - на войне ни к чему цветы. В фильмах "Родня" Михалкова и "Полеты во сне и наяву" Балаяна О.М. играл некий "образ молодежи" вообще. Ничего определенного сказать было невозможно. Хороший молодой человек. Задиристый. Лукавый. Себе на уме. Кто его знает, на что он способен? Далее нам известно, что О.М. сыграл любимого мною в детстве героя Максимилиана Робеспьера и Калигулу из пьесы Альбера Камю в постановке Петра Фоменко. Как играл? Понятно - гениально, как же еще. Кто-то видел людей, которые что-то слышали о тех, кто это посмотрел. Здесь на страницах нашего повествования появляется исполненный возвышенной печали образ Ванессы Редгрейв. Героиня "Блоу-ап" Антониони, задумав сыграть великую танцовщицу Айседору Дункан, материализуется в России с пикантной целью - найти русского актера, точь-в- точь похожего на великого поэта Сергея Есенина. Напряженные и где-то мучительные поиски закончились тем, что эксцентричная англичанка умыкнула нашего О.М., который похож на Есенина примерно так же, как Ельцин на Горбачева, но тут уж, видимо, было не до сходства. Блоу-ап! Похищение прошло быстро и безболезненно. Отпуская своего принца Гамлета в положенную ему по штату Англию, публика вздохнула с пониманием. Так влюбленные, разлучаясь, шепчут: "Так будет лучше для нас обоих"… Во всяком случае, под крылом Ванессы Редгрейв наш Homme Fatal провел время смены общественно-экономических формаций, приватизаций, всего того, чего мы тут нахлебались, - как говорят, в относительном финансовом благополучии. И хорошо. Что бы он тут, талоны на водку получал в ЖЭКе? За роль в спектакле "Когда она танцевала" он получил некую европейскую премию. Как он там играл, мы не знаем и, не тратя лишних слов, скажем, что когда она, наконец, оттанцевала, О.М. вернулся на родину и сыграл в спектакле "N". Это я уже видела и расскажу. "N" был сделан по дневникам танцовщика Вацлава Нижинского. Видимо, Редгрейв заразила О.М. идеей танца. В детстве я писала сказки. Одна начиналась так: "Ночью, когда за окошком тихо падал снег, потихоньку двигался диван. Но это был уже не диван!.." - Так вот, это был не-Нижинский! Вот две оценки. Нина Агишева ("Театр", 1993, №8, с.15-18): "Настоящий романтический герой рождается редко, может быть, раз в пятьдесят лет. Может быть, в русском театре такого вообще не было со времен Павла Орленева. Меньшиков оказывается артистом театра еще более правдоподобного, чем Московский Художественный «…» время благоволит к нему. «…» Во всех своих ролях Олег Меньшиков, помимо остального, всегда играет клоуна и ребенка, того самого божьего клоуна, о котором грезил безумный Нижинский. Даже в Калигуле его было что-то от Маленького Принца, что-то трогательное, детское и подлинное." Критики нашего поколения, конечно же, сразу опознали своего. Хотя с тем, что О.М. более правдоподобен, чем Художественный театр, трудно согласиться. Перебор. А вот слова о "подлинности" - верные. О.М. в роли "N" был в самом деле подлинным, и бытие его было вполне гениальным, но оно не удерживалось на одной и той же высоте. Странная пьеса, отсутствующая режиссура - спектакль то взлетал, то опускался. Вот слова умудренного опытом Бориса Львова-Анохина: "Я не знаю, является ли редкая для актеров его поколения техника Меньшикова природным даром (как было, скажем, у М.И. Бабановой) или она выработана редким для его современников трудом. Но так или иначе она производит ошеломляющее впечатление. «…» Нижинский был сумрачный, немой, замкнутый гений, а Меньшиков в этом опусе - сама обворожительная контактность, неотразимая общительность, обаятельная артистическая кокетливость, ловкость, лукавство, живость, житейская расторопность. «…» И в самом его безумии есть что-то озорное, хитрое, едва ли не веселое, что-то от талантливой мистификации. «…» Элегантно, щегольски, светло, "резвясь и играя", интерпретирует О.М. несчастье, одиночество и безумие Нижинского. Все это только предлог, повод для демонстрации действительно ослепительного актерского мастерства. «…» Легкомысленная затея." ("Театральная жизнь", 1993, №8, с.10). Трудная жизнь спектакля "N" приводила, думаю, к тому, что О.М. иной раз не познавал самого себя, а оставался самим собой. Описание N, сделанное критиком, я думаю, - это описание самого О.М. в быту. Но бывало и творчество, и многие видели другого N - такому единодушию критики трудно не поверить. Я доверяю тому, что пишет Агишева, но я лично видела то, что видел Львов-Анохин. Да, О.М. может быть "романтическим героем", а может быть душкой-милашкой, Актером Актеровичем. Вернемся к кинематографу-старичку. Мы прибыли, наконец, к фильму "Дюба-дюба" Александра Хвана. Мы пришли к перелому. Это очень важное место. Здесь произошла материализация экзистенциального героя. Здесь у нас, как писали Сартр и Камю, пограничная ситуация. О.М. выбирает: кем ему стать, палачом или жертвой? Он еще не знает, что такое жизнь, но понимает, что такое смерть, создающая ценность жизни. И он делает неслыханный выбор. Начиная с этого времени он становится и палачом, и жертвой.

ЛЮБОЙ ПРОЕКТ С ЕГО УЧАСТИЕМ ИМЕЕТ УСПЕХ

Где симпатичная, неопределенная миловидность славного паренька последних советских фильмов? Кончился наш СССР, развеялся как дым. Началась Россия. Начался выбор. И у О.М. проступает лицо, его настоящее лицо. В "Дюба-дюба" он выбирает зло. Он решает, что "все позволено" - а за этот выбор он ответит в "Утомленных солнцем". Все можно! С такими-то силами в душе, когда можешь придумать любой сценарий, и все пойдет по плану! Подумаешь, человека пытать двое суток, отнимая деньги. Что хочу, то и делаю. Ох, загуляла по России эта самая "Дюба-дюба", ох, полилась кровь, ох, поскакали грязные денежки… У героя в "Дюба-дюба" есть как бы оправдание: он хочет спасти из тюрьмы девушку, которую он когда-то любил. Когда был Костиком из "Покровских ворот". Ау, Костик, нет больше в тебе любви. Как писал великий русский мистик Даниил Андреев, "демоны любят только себя, и с такой исключительной силой, на которую не способен ни один человек". Спасенная возлюбленная откровенно противна герою. Но он что-то еще пытается сделать, уже совсем машинально. Пытается доиграть свой сценарий: вот тут-то в этом месте, когда я ее спас, я должен был быть счастлив. А я несчастен. Он не понимает, что счастья уже не будет никогда, если ты сделал свой выбор в пользу зла, не являясь верным слугой Сатаны. Слуги Сатаны никого не пытаются спасти и, как правило, не пишут сценариев в жизни. Они идут по своему плану, здоровы, веселы и живехоньки. А героя "Дюба- дюба" ждет расплата - смерть. Так и должен был заканчиваться фильм Александра Хвана. Но Александр Хван не смог сделать того, что смог Никита Михалков. Он не смог выполнить любимого завета Ингмара Бергмана: "Убей своих любимцев". Отвечая на Каннском Фестивале 1992 года на вопросы Сергея Шолохова, Хван сказал: "Меньшиков - это мое внутреннее "я". "Это ваше внутреннее "я" такое хорошенькое?" - мило улыбнулся Сережа, сняв с помощью иронии откровенный трагизм этого признания. Вот мы видим "обыкновенное чудо", как выразился Евгений Шварц. Любовь Хвана к герою О.М. воскрешает его! После смерти наш герой, как ни в чем не бывало, отправляется в некий мистический бар некоего мифического аэропорта пропустить рюмочку. Дело предстоит трудное - он направляется прямо в фильм Никиты Михалкова "Утомленные солнцем". В тот фильм, который получит первого русского, а не советского "Оскара" в той самой Америке, куда собирался на стажировку несчастный герой "Дюба-дюба". Процитирую теперь критика Татьяну Москвину, сделавшую для этого фильма, кажется, все, что критик может сделать для художника. Статья "В поисках любовника" ("Сеанс", №10) - статья, ужасно рассмешившая каких-то неведомых мне богов - во всяком случае, я слышу их веселый смех. "Что-то случилось, что-то произошло с веселым мальчиком из "Покровских ворот", и он явился десятилетием спустя, с отблесками адского огня в чудных взорах, с "томлением грусти безнадежной", с негодяйскими повадками "переступившего черту", с неизъяснимым очарованием своей изломанной эгоцентрической души и прочими прелестями Падшего ангела. «…» В "Утомленных солнцем" история демона воспроизведена во всей последовательности: изгнанный из рая герой Меньшикова возвращается в залитую солнцем райскую обитель, где живет возлюбленная, дабы все это уничтожить. Он могущественнее всех персонажей фильма и, с наслаждением притворяясь хорошим мальчиком, давним знакомцем, не может скрыть тайного знания, мерцающего в глубине очей (а демоны вообще сильны "тайным знанием", поскольку пересекли Вселенную по вертикали). Остатки слабого, милого, страдающего, человеческого и нечеловеческие дерзость и гордыня переплетены в герое Меньшикова так, что двойствен и двусмыслен буквально каждый его взгляд, каждая реплика." (с.67) Как заметила Эльга Лындина, роль построена "на трагическом контрасте желанного и уже невозможного" ("Экран", 1995, №1, с.9) Да, все решено и подписано. Не воплотиться отличнику-работнику НКВД Дмитрию Андреевичу в самого себя-молодого, талантливого, влюбленного, счастливого. Ангел пал окончательно, бесповоротно. Он это прекрасно знает. Он хочет одного: быстрой смерти. Но пистолет не стреляет. Судьба говорит ему: нет. Иди своей последней дорогой. Теперь уж до конца. До самого дна ада. Неслыханное обвинение бросил Н.С.Михалков русской интеллигенции! Он сказал ей: "Вы сами выбираете зло". Что бравый комдив, дурачок, жертва Великого Обмана! Он служил Сатане, но думал-то, что служит людям, Родине! А тот, кто должен был служить Богу, а пошел к Сатане - вот он виновнее всех. О.М.-Митя - по-прежнему обаятелен. Этого от него не отнимешь, как-никак, бывший ангел. Но сколько страстного, напряженного зла в его по-прежнему необычном бытии. Сколько ужаса и восторга в том диком, исступленном, нечеловеческом взгляде, каким он глядит на лицо Сталина. Ужас - оттого, что он прекрасно знает, кто перед ним. Восторг - оттого, что он мелкий слуга, а это Хозяин. И слуга отдает Хозяину честь. И теперь только тишина и только вены, которые надо перерезать "не здесь, а вот здесь", как говорила его бывшая любовь. "Что-то Случилось, что-то произошло с веселым мальчиком из "Покровских ворот"… А что произошло с теми людьми нашего поколения, которые выбрали зло? Что случилось с веселым мальчиком Александром Невзоровым, который тайком пробирался на мясокомбинат, чтобы кого-то там уличить, разоблачить, схватить жареный факт и унести его на "600 секунд"? Посмотрите нынче на эту старую, толстую, вздорную, крикливую бабу. Что случилось с Сергеем Курехиным, гениальным музыкантом, который должен был бы стать Моцартом нашего времени, а вместо этого, заигравшись в балаганчик и перепутав кровь с клюквенным соком, придумал со злодейским и гениальным Лимоновым Эдичкой карикатурную партию "национал-большевизма". Что "одинокому злодею" Эдичке эта партия! Он еще порезвится на этом свете. А Сергей Курехин - нет. Его сердце перестало биться, и сколько бы мы ни плакали о нем - все будет мало… Итак, мы оставляем фильм "Утомленные солнцем" там, где ему положено быть - в лучах славы - и двигаемся дальше. Хотя, надо заметить, когда я перечитывала свою статью о любовниках, выдающуюся по нахальству, слова про "чудные взоры" и "неизъяснимое очарование" О.М. меня рассмешили. Нет, критики так писать не должны. Критик должен быть, как носорог. "Приехал актер такой-то, играл скверно". А я уж хвалю - так хвалю! Ругаю - так ругаю! Никакой меры нет.

В КОНЦЕ ФИЛЬМА ОН ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ

История о том, как экзистенциальный герой в пограничной ситуации становится и жертвой, и палачом, повторилась три раза. "Дюба-дюба", "Утомленные солнцем" и "Кавказский пленник" составили своеобразную трилогию О.М., повесть о жизни и смерти в отсутствие любви. Добротный, ладно скроенный и крепко сшитый фильм Сергея Бодрова, к творчеству которого я питаю давнюю слабость… хотя почему слабость?.. Это первая ласточка русской политической корректности, которую, я думаю, высоко оценят на родине этой самой корректности. Тот "мистер Грин", о котором я писала ("Сеанс" №11), заметит свою птичку, добродушную, мягкую и человеколюбивую. "Зачем мы здесь с оружием?" - недоуменно спрашивает камера Павла Лебешева. - "Здесь надо бар после войны открыть", - предлагает Саша своему сопленнику Ване (Сергей Бодров-junior). Откроем, Саша, но без тебя… Что-то раздражало меня в работе О.М. Я понимала, что играет он отлично и как всегда, но раздражение было. Наконец, я поняла, что хочу отклеить усы с этого лица. Усы годились в молодости, когда были вторичным половым признаком. Но теперь они мешают. Усы Сашки-детдомовца, у которого больной сын в Чите и который травит байки про яйца и презервативы, мешают лицу О.М., получающему все возможные русские, европейские и мировые премии за актерскую работу. Алена Солнцева неплохо написала про этот образ: "Меня удивляет, как рафинированному и ведущему суперзамкнутый образ жизни Меньшикову удалось подсмотреть эту особенную уличную грацию, эту блатную жестокость, это обаятельное безмыслие и одинокую неприкаянность российского наемника и снова обеспечить подлинность снимавшемуся хоть и в приближенных к правде жизни, но все-таки в декорациях, очень красивому, постановочному фильму." ("Огонек", №29, с.54). В фильме Бодрова воспроизведена архетипическая ситуация: два бойца, два товарища, два солдата на фатальной русской войне с Кавказом. Один холерик, другой флегматик. Один человек войны, другой человек мира. У одного есть мама, у другого нет. Весь слой характерности, адресованный широкой публике, сыграл О.М. легко и блестяще. Публика принимает его моментально и одобрительно ржет. Ей нравится, что звезда спустилась вниз и играет "одного из нас". Но то, что нравится народу, раздражает часть образованной публики. Томительное желание отклеить О.М. усы вызвано тем, что эта часть хочет видеть своего героя. Но права присваивать себе О.М. интеллигенция не имеет, и народные демократические усы с лица Саши из "Кавказского пленника" мы не отклеим с вами уже никогда. О.М. сыграл и для народа, и для интеллигенции. Для народа - своего бессменного Костика, который научился убивать и которому это понравилось, для интеллигенции - экзистенциального героя, решившего стать палачом, а ни в коей мере не жертвой. Он живет в фильме с исключительным напряжением - а вечный Костик, как всегда, беспечно и весело. То он болтает, смеется и танцует - а то сидит мрачно и сверкает зло глазами. Великолепно сделана сцена, когда О.М. рыдает под марш "Прощание славянки". Он оплакивает русского солдата, таким позором, таким ужасом, такой трагедией заканчивающего историю боевой славы русского оружия. Куда вы забрели, два товарища, два бойца? Что вы натворили? Но воевать было надо. "Надо, Ваня, это война," - так говорит в фильме О.М. Позор, ужас и трагедия были неизбежны. И герой это принял. И как только, привезя водку "товарищу майору", он стал беспечно поливать ночную мглу автоматной очередью, стало ясно, что дело может кончиться только смертью. В последний раз прозвучит "Синенький скромный платочек". Рука, вскинутая в последнем привете товарищу. И сама смерть, когда О.М. каким-то невозмутимым жестом пытается поставить на место голову, падающую с разрубленной шеи… Но Сергей Бодров добрый и гуманный человек. Он воскрешает и своего чудесного сына, и О.М. "Смерти нет, ребята!" - говорит он. Смотрите, О.М. весел, он улыбается, ему там хорошо… Но смерть есть, и герою "Кавказского пленника" там - не будет хорошо.

ОН СВЯЗАН СО СВОИМ ПОКОЛЕНИЕМ

Оно узнало и признало его. Веселые девочки и мальчики, выросшие у разнообразных покровских ворот, любят своего актера. И как он мог бы потеряться, и как мы могли бы его не узнать? Все идет по плану. Он не единственный "герой нашего времени". Их много. Кто-то сбился, кто-то запутался, кто-то кого-то не нашел. Но, как заметил давненько Василий Белов (и где он?), "Все впереди".


ВОЗМОЖНО, ОН ГЕНИАЛЕН

Такие предположения звучали неоднократно. Что я могу сказать? Борис Ельцин тоже гениален, но ему нельзя ни в коем случае об этом говорить. Не знаю, насколько это можно говорить О.М. В конце концов, гениальность - это умение выполнить все стоящие перед тобой задачи, а не оценка заслуг. Если он это делает, говорить ему про его гениальность возможно.


ВОЗМОЖНО, ОН - ЭТО МЫ

На самом деле мы все гении. Только одни это знают, а другие еще нет…, но не время и не место говорить об этом. В другой раз, друзья…

Леди зимой

Алла Демидова читает Цветаеву в Нью-Йорке… Алла Демидова на гастролях в Греции… Алла Демидова приглашена в Париж… «Когда моя подруга, итальянская герцогиня N, позвала меня в свой замок…» - рассказывает Алла Демидова, - и продолжение излишне. Собственно говоря, достаточно уже одного факта дружбы итальянской герцогини с русской актрисой, чтобы настроить слушателя на определенный лад, вовсе не иронический, нет. По отношению к Демидовой ирония уместна, как швабра в руках английской королевы.


Ей это все к лицу - Нью-Йорк, Париж, итальянская герцогиня, интервьюеры, почтительные, как метрдотели, атмосфера всеобщего уважения на заданной ею самой дистанции; все обеспечено долгой и достойной жизнью в искусстве, ничем не омрачено, залито ясным ровным светом постоянной рефлексии - недаром Демидова, наверное, одна из самых пишущих русских артистов. В Петербурге Демидова провела ровно одну неделю, сыграла спектакли «Квартет» (пьеса Хайнера Мюллера по мотивам романа Шодерло де Лакло «Опасные связи») и «Медея» (пьеса того же Мюллера по мотивам трагедии Еврипида), был дан поэтический вечер - «Реквием» - с широкой и вольной композицией от Пушкина до Ахматовой.

Мюллер питерской публике неизвестен, остальные имена вкупе с именем Аллы Демидовой настраивают на высокий лад. Хочется поговорить о своем, интеллигентском. Не зря интеллигенция так давно и так безоговорочно считает Аллу Демидову своей, прикосновенной к священным явлениям духовной жизни общества 1960-1980 годов: Театр на Таганке, Анатолий Эфрос (в его «Вишневом саде» Демидова играла Раневскую), Владимир Высоцкий (многолетний партнер по сцене), Андрей Тарковский (маленький эпизод, но - в «Зеркале»!)… Затем добавился спорный Роман Виктюк («Федру» Марины Цветаевой Демидова играла несколько лет назад, в том числе на гастролях в Петербурге) и совершенно бесспорные русские поэты Золотого и Серебряного веков.

Все, что публика может узнать о жизни Демидовой, звучит строго, сдержанно и ответственно. В ее биографии был только один театр, покинутый, в общем, совсем недавно, ради рискованных поисков «пространства трагедии» совместно с греческим режиссером Теодорасом Терзопулосом; она всегда узнаваема, постоянна в привязанностях и вкусах, не суетится, нарочито привлекая к себе внимание, но и не пропадает надолго, существуя хоть и замкнуто-обособленно, но вместе с нами и в некоторой степени для нас.

Представьте себе, что на одной лестничной площадке с вами живет серьезный, приятный, интеллигентный человек - и он к вам не вхож, и вы к нему не вхожи; вы, может, и двух слов с ним не сказали, но всегда с удовольствием отмечаете, случайно повстречавшись, что он так же подтянут, так же бодр и прям, так же методично выгуливает свою аккуратную собачку, а его портфель так же отягощают толстые книги и журналы, как и всегда. Примерно такое впечатление производит на меня «соседство» (по времени) с Аллой Демидовой.

Совершенно не хотелось бы допускать сегодня в свои рассуждения фатальный русский Плач о Несбывшемся; сейчас - о ком ни возьмись читать - все стон раздается; о, великий Икс и этого не сыграл, и того не сыграл, и то бы мог, да не вышло, не получилось… Конечно, кто спорит, участь артиста нелегка, и разве возможно даже про самых-самых великих сказать, что они сыграли все, что могли? Разве скажешь так про Фаину Раневскую? Олега Борисова? Зиновия Гердта? Андрея Миронова? (Впрочем, перечислять можно десятки имен.) Получилось - не получилось… А что вообще должно получиться из всей нашей жизни? Да мы сами у себя и получаемся, больше ничего.

Алла Демидова, хоть и не сыграла, как мечталось ей, Гамлета, сама у себя вполне получилась. Очертила вокруг себя магический крут, который и заполняет по своему усмотрению, не выходя за его пределы и ничего случайного и не нужного для себя туда не допуская.

Алла Демидова сегодня хочет играть только высокие страсти и высокие страдания. Алла Демидова думает исключительно о трагическом. О трагическом в его чистом, беспримесном виде, о химическом элементе трагического, если можно так выразиться.

Она ищет искомое в этом своем магическом круге, в алхимической лаборатории, с помощью немецкого драматурга-интеллектуала Мюллера и греческого режиссера Терзопулоса; пусть Мюллер и является весьма отдаленным наследником немецкой философии и немецкого интеллектуального романа, так же, как Терзопулос - античной трагедии. Мюллер многословен, Терзопулос статичен; от соединения многословия и статичности, то есть большого количества громоздкого, трудно произносимого текста и фиксированных статуарных поз, восприятие притупляется очень быстро.

Играя Раневскую у Эфроса, Демидова размышляла над тем, каким должно быть самоощущение человека, живущего в Париже на пятом этаже, в мансарде, где «накурено и неуютно». Теперь до таких мелочей ей нет дела, и о ее маркизе Мертей («Квартет») трудно сказать что-нибудь определенное, это «человек без свойств». Кто такая Мертей, кто такой Вальмон (Дмитрий Певцов), что их связывает - желание? ненависть? страсть? развлечение игрой? Или же это символы мужчины и женщины, которые вечно издеваются друг над другом? Но женщин «вообще» и мужчин «вообще» не танцуют даже в балете.

Надо заметить, драматический театр вряд ли когда-нибудь достигнет степени абстракции, что подвластна одной лишь музыке, хотя подобные идеи иногда посещают экспериментаторов. Опыты Демидовой по извлечению абстрактно-трагического отчасти живописны, но не музыкальны: в них нет внутреннего развития.

Основное настроение «Квартета» и «Медеи» задано изначально и не меняется, меняются лишь позы и интонации, формально - разнообразные. Тень виктюковской «Федры» витает в сценических картинах Терзопулоса - Демидовой, но в гениальном бормотании Цветаевой есть истинный жар, а в пластических изысках Виктюка в свое время были и оригинальность, и многосмысленность, здесь же о страстях лишь говорится, а страдания лишь обозначаются.

Как возможно поверить, что демидовская Медея, строгая, разумная, аккуратная, лишенная чего бы то ни было хаотического, с интонациями, кажется, выверенными по секундомеру, зарезала своих детей в безумии ревности? Невозможно, но мы и не должны ей верить, мы должны созерцать, созерцать легкие и холодные тени возвышенного страдания, чьи мотивы на самом деле утаены, спрятаны, и ключ нам не вручен. Стыдливость дисциплинированного, «космического» человека не позволяет актрисе ввергнуться в хаос чистой лирики и рассказать откровенно, что терзает ее героиню, но и мы в таком случае теряемся в догадках: свидетелями чего же нам случилось быть?

И невольно думаешь о том, что трагическое пронизывает жизнь, как кровеносные сосуды плоть, оно просвечивает, угадывается, прощупывается, иногда больно и резко обнажается, но оно неотделимо, неотъемлемо, невычленимо из жизни. Можно расставить на пустой сцене черные фигуры в эффектной мизансцене, и они будут часами говорить о любви и смерти, и трагического в этом не будет ни на грош.


Для русского зрителя «трагедия» по-прежнему обозначает ураган страсти и океан страдания, возвышенные и просветленные могучей и неистовой душой «трагика» - «сам плачет, и мы все рыдаем». Может, мы и не увидим такого никогда, но в трагическое как в отвлеченно-абстрактное, рационально-картезианское тоже поверим вряд ли.

Изысканная аскетичность облика, благородство поведения, сдержанный умный разговор, достоинство внутренней осанки, общее тихое «свечение» - все привлекает в актрисе Демидовой, все свидетельствует, что она есть целый мир, но мир самодостаточный и в себе замкнувшийся, лишь бегло, неполно, отчасти, чуть-чуть проявляющийся в спектаклях. Поэтический вечер Аллы Демидовой, кажется, более вдохновил зрителя, чем ее поиски абстрактно-трагического: актриса все-таки в этот единственный вечер сделала несколько шагов нам навстречу.

Тут уже был не стертый язык Мюллера, а живая плоть русского стиха, тут было на что опереться и чем существовать, и Демидова два с лишним часа удерживала слушателя на определенной высоте бытия.

То, что она говорила между чтением стихов, не всегда казалось удачным, поскольку пришедшая в этот вечер публика слишком хорошо знала рассказываемые актрисой общеизвестные вещи, Петербург не Нью-Йорк, и отличие Серебряного века от Золотого нам вполне и давно внятно, да и вряд ли в зале находился хоть один человек, не знакомый, например, с биографией Марины Цветаевой.

Но общее впечатление от личностного пространства актрисы сложилось светлое и приятное, точно от ясного, холодного и спокойного осеннего дня. Легкая щегольская сухость чтения, свойственная актрисе, избавляла нас от слишком жирного, картинно-эмоционального и большей частью безвкусного, то есть типично актерского «переживания» стиха; впрочем, заключительный «Реквием» Ахматовой она прочла с полной самоотдачей, от волнения даже сбиваясь; иначе поступить было бы странно - вещь эта особенная во всей мировой поэзии, ее и читать, и слушать должно сквозь слезы.

Демидова в своих взаимоотношениях с поэзией - скорее учительница и лектор, не она повинуется стиху - стих повинуется ей, становясь столь же ясным и внятным, сколь ясна и внятна сама актриса. Все чувства подчинены задаче объяснения смысла (отличный педагог получился бы из Демидовой), все ориентиры на месте, все акценты давно расставлены. Мир русской поэзии для Демидовой обжит и продуман, помещен в замкнутый круг обособленного существования и свидетельствует о том, что любая боль - преодолима, а любое страдание - претворено в душу. Так и стихи подбираются, выстраиваются в цепочку, где «"Петь не могу! " - "Это воспой"» Цветаевой перекликается с «"А это вы можете описать?" - И я сказала: "Могу"» Ахматовой, а пушкинское «Куда ж нам плыть?» аукается в интонациях Бродского, с трагическим спокойствием рассуждающего, «и от чего мы больше далеки - от православья или эллинизма», над руинами греческой церкви.

Но спокойствие самой Демидовой, тоже ведь стоящей на руинах некогда любимого театра, не кажется трагическим. В нашем бытовом языке есть забавное выражение, обычно так говорят о деньгах: «Вам хватает на жизнь?» - «Мне хватает на жизнь». Вот и Демидовой «хватает на жизнь» ее собственной верности театру и ее собственного понимания искусства.

В достоинстве, с каким она читает русскую поэзию, «наследуя все это», есть нечто ободряющее и даже возвышающее. Во всяком случае, вернувшись с поэтического концерта Демидовой, я с большим изумлением выслушала от ведущих ТВ-новостей, что главной новостью русской жизни является то, что какой-то Масхадов где-то кем-то избран…

…И кстати, реквием - давний и законный жанр в музыке. Многие великие композиторы пробовали себя в нем. С успехом… . ТАБЕЛЬ О HРАВАХ


____________________

Санкт-Петербург - малоизученное островное государство, расположенное в дельте Hевы. А.С. Пушкин в поэме Медный всадник утверждает, что до Петра

Великого на берегах Hевы проживали сплошь убогие чухонцы. Это, мягко говоря, не может быть верным: дельты всех крупных европейских рек обживались тысячелетиями, и делали это всегда довольно смышленые народы. Загадочные и суровые жители допетровской Hевы (т. н. ингерманландская культура) тоже внесли свой вклад в развитие уникального явления - петербургского менталитета.


Известно, что Петербург традиционно голосует не так, как Россия или

Москва.

Менее известно, что в Петербурге вообще все не так. Это самые настоящие другие берега, с другим временем и другим пространством. Всех особенностей и коварств Петербурга не знает ни один его житель. Ибо главная особенность этого города состоит в том, что у него до сих пор есть жители. Во всяком случае, на протяжении двадцатого века не было ни одного фактора или явления, способствовавшего развитию жизни на берегах Hевы, и однако она существует.

За вычетом маловменяемых люмпенов и тихих спящих обывателей существуют натуральные петербуржцы, не только заполняющие красочные декорации города наподобие оперных статистов, но и создающие действительность

Санкт-Петербурга. Удивляюсь, что за этот героический труд им не положена петербургская надбавка. Вдумайтесь в такой факт: в Петербурге, по статистике, шестьдесят солнечных дней в году. Что это означает? Это означает, что, увидев на небе заветный Гелиос, каждый петербуржец имеет полное право бросить все и ринуться ловить драгоценное солнце на свой бледный нос. Hо такого права по закону не существует еще одна обида в чреде вечных обид!

Москвичи, как правило, относятся к Петербургу добродушно: они ничего не имели бы против того, чтобы Питер стал неким отдаленным районом Москвы, с забавными аттракционами вроде белых ночей или Мариинского театра.

Петербуржцы не имеют в душе никаких родственных чувств к Москве. Уехать жить в Гамбург или Лондон - менее кардинальная ломка судьбы, чем переехать на постоянное жительство в Москву.

В Петербурге нет светского общества, это город многослойный, город надводных и подводных течений, не любящих смешиваться. Попав в одно течение, вы рискуете никогда не попасть в другое. Здесь нет потребности в постоянной тусовке и трении друг о друга. Здесь интересующие друг друга люди могут годами довольствоваться знанием о том, что, вот, человек существует, я могу с ним поговорить, и с меня хватит сего сознания. Попав в Петербург, вы быстро узнаете, что Большой проспект бывает В.О. (Васильевский остров) и

П.С (Петербургская сторона), подивитесь загадочной петербуржской манере смотреть в одну сторону, а идти в другую, и с уважением, надеюсь, отнесетесь к тому, что местные жители из упрямого патриотизма любят такие жуткие явления, как Петр Великий, трамвай и корюшка. Hелишне будет и знание того, что считается в Питере хорошим тоном. Hикаких правил питерского бонтона и моветона на самом деле нет. Я их выдумала, подобно легендарному Солону, законодателю

Афин, но не на пустом месте, а руководствуясь своим опытом проживания в городе, явно не созданном для жизни.

1.

МОВЕТОH: хвалить или ругать президента России

БОHТОH: никак не отзываться о президенте России

Президент петербуржец, притом классический: бледный, упрямый, с нормативной речью и свинцовым балтийским блеском в глазах, а потому хвалить его нескромно: получается, что сам себя хвалишь (личная скромность - непременная черта идеального петербуржца). Ругать непатриотично (скрытый маниакальный патриотизм - еще одна непременная черта идеального петербуржца). Остается одобрительно молчать или по любому информационному поводу, созданному

Президентом, говорить загадочную фразу: Hу, он же из Петербурга…, которую можно трактовать как угодно - то ли Знай наших!, то ли И что вы хотите от сумасшедшего города? Каких президентов?


2.

МОВЕТОH:хвалить или ругать губернатора

БОHТОH: ничего не говорить о губернаторе

Губернатор и его правление относятся к числу явлений, не постижимых никаким разумом. Поэтому в хорошем обществе таких, то есть до дна исчерпанных, тем попросту не может быть. Петербуржцы относятся к губернатору так, как древние греки относились к древнему греческому року. Дело в том, что власть в

Петербурге никогда не была демократичной, даже когда стала избираться демократическим путем. Последним деятелем открыто народного типа был С.М.

Киров (результат известен). Поэтому для петербуржца власть это темный облак над головой, То, что сейчас этот темный облак является совсем нестрашным, отрешенного отношения не меняет. Значит, бывает нестрашный рок но тем бессмысленней его хула или хвала.

3.

МОВЕТОH: посещать рестороны и рассказывать об этом

БОHТОH: ходить в пышечную, рюмочную или пирожковую прежних времен

В питерских ресторанах сидят приезжие, местный житель здесь редкий гость.

У питерцев существует особое отношение к еде. Оно трудноопределимо, связано с историческими несчастьями, сопряжено с разными психозами, в общем, питерцев в рестораны не тянет. В городе нет ни одного ресторанного критика, из шикарного прикола этим занимается известный кинокритик Миша Т. Особую пикантность приколу придает то обстоятельство, что Мише (об этом знают все его знакомые) абсолютно все равно, чем питаться. Рестораны Петербурга, сносные по русским меркам, никак не могут попасть в дух города: если дизайнер постарается, то повар подгадит, или публика левая, или музыка орет, или официанты спят на ходу полного счастья нет. Зато процветает индивидуальная кулинария, причем хозяин непременно скажет за столом: А вот в ресторане так не сделают. В пирожковых и пышечных можно перекусить на фантастическую сумму в 10 15 рублей, об этом рассказывается с торжеством победителя, сумевшего в очередной раз надуть могущественного и невидимого врага. Этот враг все время пытается подбить петербуржца на расходы, а петербуржец не поддается.

4.

МОВЕТОH: злоупотреблять алкоголем или не употреблять его вовсе

БОHТОH: как можно тщательнее скрывать и то и другое

Пьющий петербуржец опасен, завязавший петербуржец катастрофа. В эпоху гласности и перестройки многие опрометчиво сделали свой роман с алкоголем достоянием общественного мнения. То и дело с линии фронта долетали тревожные сообщения типа митьки завязали, Шевчук завязал. Теперь всему этому, слава богу, конец, и личные романы с алкоголем покрылись туманом. Завязавшие выработали хитрую тактику безопасного присутствия при ритуальных возлияниях, пьющие перестали делать из личной распущенности философию и поэзию протеста.


5.

МОВЕТОH: носить крутую одежду, говорить об этом, замечать такую одежду

БОHТОH: носить одежду непонятную, одежду местных дизайнеров, на вопросы об этом отвечать с рассеянной улыбкой

В Петербурге есть свои олигархи, как это ни странно. (Скажем, за границей вы можете встретить русского со всем набором крутых признаков бриллиантовые перстни, игра на миллионы в рулетку, столетние вина на опохмелку и т. д.

Он может быть из Сибири, с Урала, с Волги, из Москвы и HИКОГДА из

Петербурга.)

Жена одного из местных олигархов помешана на тряпках, не пропускает ни одной коллекции, тащит их мешками. Так вот, даже среди стилистов, косметичек и массажистов она слывет круглой дурой. Четким бонтоном является поддерживать своих дизайнеров. Потому что, знаете ли, Зенит чемпион. Процветает секонд-хэнд, и не из-за бедности или скупости петербуржцев, а потому, что таким образом опять посрамляется могучий враг, пытавшийся подбить горожанина на дохлое пижонство, то есть на расход.

6.

МОВЕТОH: быть здоровым и говорить об этом; быть больным и жаловаться на это

БОHТОH: иметь сообразную с общественным положением хроническую болезнь, о которой вскользь упоминать

Дефицит йода в невской воде гарантирует отсутствие в городе здоровых жителей из-за поголовного расстройства щитовидной железы. Слабость и вялость

(которые в культурном типе петербуржца сходят за утонченную интеллигентность) ставят мощный заслон на пути любых пас-сионарных идей и людей. Пассионарии-экстремисты: вечно требуют бежать куда-то с факелом и топором, что раздражает петербуржца неимоверно. Поэтому любые разновидности фашизма неприемлемы для петербуржцев не интеллектуально, а физиологически.

Другое дело экстремистские философские сочинения, которые в большом количестве пишут питерские интеллектуалы, создания, личной безобидностью своей сравнимые с божьими коровками. Сочинения о том, как эффективнее приблизить конец света, имеют успех, полностью заменяя все реальные экстремистские действия. Hа этом фоне, как вы понимаете, сообщения о здоровье и болезни смотрятся несерьезно здоровых нет, больны все, не о чем и толковать. Популярны разговоры двух видов: что у такого-то известного человека на самом деле СПИД, и что в прошлом году один героический петербуржец хитрым способом излечился от насморка (да будет вам известно: насморк есть прирожденная неизлечимая болезнь Петербурга).

7.

МОВЕТОH: много работать или не работать вообще

БОHТОH: работать в меру, не жаловаться на работу и не хвалить ее

О том, сколько работает человек, мы, как правило, узнаем от него самого.

Поэтому в данной главе речь идет не о настоящем положении дел, а о способе индивидуального позиционирования. Трудоголик вызывает у питерцев болезненное раздражение (потому что работа это суета сует и всяческая суета), бездельник ненависть (он осмелился реально осуществить мечту каждого честного петербуржца, заключающуюся в отсутствии деятельности). Работа, как и власть, это рок.


8.

МОВЕТОH: иметь сексуальную ориентацию и говорить об этом

БОHТОH: никто не, должен знать о вашей ориентации особенно вы сами

Петербург всегда отличался не то чтобы туманным, а приветственным отношением ко всему, что не способствует продлению человеческого рода

(гомосексуализм, онанизм, чистая аскеза). Hо эта одобрительность не имеет ничего общего ни с жизнерадостной борьбой за права человека. ни с веселым маскарадом различных сексуальных субкультур. Город совершенно безразличен к человеческим слабостям, пока они не стали предметом изучения. Секс в Питере научная дисциплина, главные сексологи страны - петербуржцы, любая книга о сексе, изданная в Питере, имеет не менее трехсот страниц. Соответственно, возможно говорить о сексе что утодно и сколько угодно, но только как о постороннем явлении, которое к вам лично не имеет прямого отношения, как, скажем, теория механизмов и деталей машин. Кроме того, ориентация подразумевает наличие ориентира, а какие могут быть ориентиры в столице туманов и заморочек?

9.

МОВЕТОH: рассказывать о своей поездке за границу тотчас после возвращения

БОHТОH: замечать: когда я был там, то… (только если это кстати)

Hоябрь. Мокрый снег. Темень. Петербуржец ползет на работу, хлюпая носом.

Дополз. И тут открывается дверь, и входит кто-то сияющий: Только что из

Египта, по дешевке, представляешь! Это, по-вашему, хороший тон? А по-нашему убить мало.


10.

МОВЕТОH: фраза мне надо в Москву

БОHТОH: следует говорить: Придется ехать к Москву

Петербуржцу никуда не надо, особенно в Москву, Он может быть вынужден, должен, обязан, так получилось, пришлось отправиться в Москву. Туда едут только за одной субстанцией - за деньгами.


11.

МОВЕТОH: изготавливать и употреблять на пикниках блюдо барбекю

БОHТОH: на пикниках изготавливать печеную картошку (употребление необязательно)

В идее барбекю нет ничего страшного, но слово влечет за собой цепь неприятных ассоциаций: зеленый луг, праздное семейство, лишние деньги, лишнее время. Дохлое пижонство. По питерскому сознанию куда круче иметь возможность поглощать это самое барбекю хоть три раза в день круглый год, а вместо этого поедать картофельные угли, приговаривая: В ресторанах, небось, так не сделают.

12.

МОВЕТОH: демонстрировать новую квартиру после ремонт

БОHТОH: демонстрировать старую квартиру после гуманитарной катастрофы

Hигде, ни в одном городе мира нет такого количества старых квартир в аварийном состоянии. Поэтому человек, демонстрирующий новую квартиру после ремонта, проявляет дерзновенную гордость и бросает вызов богам протечек.

Такой человек глуп, неосторожен, хвастлив и обнаруживает деньги (целых четыре преступления с точки зрения петербургского менталитета). Один тип, занимающий высокий пост в Законодательном собрании Петербурга, неосторожно пригласил компанию художников в новую квартиру. Возмущению последних не было предела. Спальню он мне свою показывал, надо же! Hа кой мне смотреть его спальню! с возмущением говорил мне один. Совсем другое дело - позвать людей посмотреть на обвалившийся потолок и вспучившийся паркет. Тут всем хорошо, все рассказывают наперебой когда, где, кто и кого залил, происходит всеобщее братание. Застольные аварийные рассказы и сцены из быта сантехников в

Петербурге по популярности уверенно занимают первое место.

13.

МОВЕТОH: посещать московские театральные антрепризы

БОHТОH: посещать малые сцены петербургских театров

Вообще модно самолично раскопать какой-нибудь театрик и уверять всех, что за Hарвской заставой, в подвале, по пятницам один парень так играет Лаэрта. что с ума сойти. Очень популярны малые сцены, где играется что-нибудь совсем особенное. Самое питерское из всех зрелищ это Сон смешного человека Ф.М.

Достоевского, где играет Леонид Мозговой (исполнитель ролей Гитлера и

Ленина в картинах Александра Сокурова). Зрелище происходит в мансарде на Малой

Посадской улице для семнадцати человек раз в месяц. Попасть невозможно, надо записываться в центре Театр-классика и ждать очереди на просмотр. Группа зрителей собирается в условленном месте, и гид ведет ее пешком до дома, потом под крышу, где воссоздана обстановка бедной квартиры середины XIX века. По торжественным случаям на спектакле присутствует правнук

Достоевского. Какая антреприза может с этим сравниться?

14.

МОВЕТОH: жениться и разводиться

БОHТОH: жить, как живется

Конечно, молодые люди в Петербурге женятся, но по одной причине: по наивности и беспечности. Повзрослев, петербуржец преисполняется отвращением ко всяким матримониальным телодвижениям. Характерно, что влюбленная петербурженка первым делом отправляется не в салон красоты, а в часовню

Ксении Блаженной на Смоленском кладбище (ее сочли помощницей в любви и утыкали всю часовню записочками с просьбами о подмоге). То есть любовь в

Петербурге почитается за несчастье, в котором могут помочь только высшие силы. Обычная для питерца манера жить так, как будто не имеешь к своей жизни никакого отношения, лишает ритуальную сторону жизни той выразительности, что присуща варварам. Самая распространенная в Питере модель love story такова: мужчина пришел к женщине, в два часа развели мосты, он остался ночевать, потом лень было тащиться домой… Потом пошли дети. Hе существуй этой милой питерской заморочки, ее стоило бы выдумать.

15.

МОВЕТОH: мечтать о поездке в Париж

БОHТОH: мечтать о круизе по Волге

Мечты о поездке в Париж простительны широким массам россиян, но никак не петербуржцу: от овса кони не рыщут, от Европы Европы не ищут. Что тут мечтать сел да поехал, рутина. Самая неведомая и занятная страна для петербуржца это Россия, где почему-то говорят на примерно знакомом языке и ужасно много природы. Попасть туда очень сложно. Во всяком случае, я постоянно слышу от питерцев, как они стремятся увидеть мать-Волгу, но вроде бы еще никому это не удалось.


16.

МОВЕТОH: отказываться от какого-либо дела, так как нет времени

БОHТОH: отказываться от какого-либо дела, так как нет желания

Уж чего-чего, а времени в Питере навалом. Мне не встречались петербуржцы, которые куда-то не успевают, наоборот, большинство здешних жителей имеют вид постоянного ожидания, как пассажиры, пришедшие на вокзал за три часа до отправления поезда. Иначе дело обстоит с желанием это как раз дефицит.

Поэтому, если вы приезжий человек и вам надо объяснить что-то петербуржцу в своем поведении, смело говорите: Hеохота. Вы будете поняты.

17.

МОВЕТОH: хвалить или ругать Петербург

БОHТОH: гулять по Петербургу, заходить в антикварные лавочки и книжные магазины, ловить лучики солнца на носу, просто быть счастливым

Голубые города «без шума и пыли»

Читатель, хватит зубоскалить и давай подумаем над суровым вопросом - а что такое быть губернатором Санкт-Петербурга? Это, собственно говоря, миссия - или профессия?


«…»

Если быть губернатором Санкт-Петербурга - это профессия, то мы все вправе ждать от претендентов на этот пост некоего санитарного минимума профессионализма. Предполагается, что они владеют хоть какой-то профессией - во-первых, и кроме того, понимают азы управления многомиллионным городом трудной судьбы - во-вторых. На днях в моих руках оказался документ наиприятнейшего голубого цвета. Это предвыборная программа одного из кандидатов на пост губернатора, более всего похожая на лирическое стихотворение - с вкраплениями драматических фрагментов.

Лирика практически безупречна. «Главная задача власти - сделать жизнь людей лучше. Власть не может почивать на лаврах, а Петербург - чувствовать себя богатым и счастливым, пока в нашем городе есть бедные люди». Славное дело - вот сто тысяч лет на земле существовали бедные люди, и вдруг отыскался город, где власть никак не может почивать на лаврах, пока бедные люди не перестанут существовать. А что же с ними делать?

А на это есть строгие пути решения. Так построена программа - сначала пишутся проблемы, в столбик, а потом - пути решения. Тоже в столбик. Цитирую: «ПРОБЛЕМЫ: большое число горожан, находящихся за чертой бедности. ПУТИ РЕШЕНИЯ: регулярные прямые доплаты к пенсиям из городского бюджета, адресная социальная помощь малообеспеченным семьям».

Вам кажется, что это действительно пути решения? Вы нездоровы. Для поиска путей решения нужно хоть что-то знать - сколько горожан и почему живут за чертой бедности. Что делается в этих случаях в других странах и континентах. Каков бюджет на будущий год и каковы резервы для социальных маневров. Какой размер выплат поможет неимущим и поможет ли вообще.

Пока что я, малограмотный в социальных вопросах человек, знаю, что вроде бы бюджет Петербурга уже спланирован с дефицитом в три миллиарда рублей. Видимо, дефицит придется расширять - в виду «регулярных прямых доплат». А потом, через четыре года, набрав займов и кредитов, этот пронизанный метастазами бюджетик можно оставить следующему губернатору. Это мы уже проходили, не правда ли?

«…»

2006 году я поняла, что… : 92

В России не было, нет и маловероятно, что будет хоть какое-то разумное соотношение цены и качества. Поэтому каждый поход в магазин у нас сравним с экстремальным видом охоты, а каждое посещение кафе или ресторана - с кутежом.

…Все девушки, которые носят короткие курточки, - реалистки, все девушки, которые носят узкие длинные пальто, - романтички. Если в гардеробе у девушки есть и то и другое, значит, она кого-то хочет заморочить.

…В мире информации живут своеобразные вирусы - до поры они дремлют, но при каких-то, только им внятных, «звуках трубы» пробуждаются и производят заражение. К примеру, вирус «это не Шолохов написал «Тихий Дон». Уже и лингвистическая экспертиза Нобелевского комитета подтвердила, что «Тихий дон» и «Поднятую целину» написал один и тот же человек, нет - опять упрямцы твердят, что этого не может быть, потому что «Тихий дон» - гениально, а все остальное у Шолохова негениально. Как известно, в авторстве Шолохова сомневался и А.И. Солженицын. Вот интересно: а что, если мы усомнимся в том, что «Один день Ивана Денисовича» и «Двести лет вместе» написал один и тот же человек? На том бесспорном основании, что «Один день» - великое художественное произведение, а «Двести лет» - посредственная публицистическая жвачка?

…Победить «Кофе Хауз» может только сеть кофеен, которые будут еще дороже и гаже. Нет ли в этом правиле какого-то вселенского масштаба? Может, это вообще закон жизни?

…Если книга начинается словами «Поздним вечером вампир Петя вылез из пещеры», то, возможно, она более правдива, чем книга, начинающаяся словами «Я родился там-то в таком-то году. Моя мама…»

…Когда в автомобиле гремит музыка, то зачастую она нужна вовсе не водителю. Этим летом видела: на берегу озера стояла машина и слегка вибрировала боками от «музыки» в стиле «уц-уц-уц». Хозяева между тем плескались себе в воде. И я поняла, что эту «музыку» слушал автомобиль. Это была его музыка.

…Агата Кристи, заметившая в одном романе, что очень трудно любить человека, который все делает лучше, чем ты», а в другом, что «милые девушки обычно выходят замуж за негодяев», возможно, права.

…Доказательством того, что Сергей Есенин все-таки повесился, служит смерть Айседоры Дункан. Как известно, ее задушил собственный длинный шарф, зацепленный дверцей автомобиля. Что-то в этом роде, может, я путаю детали, но точно, что это было связано с удушением. Конечно, это Есенин! Утащил бывшую жену, проказник.

…Афера под названием «современное изобразительное искусство» будет продолжаться. Удерживать современных художников от полноценного творчества нужно для того, чтобы спекулировать живописью старых мастеров. Она так и будет фантастически дорожать, пока какой-нибудь простак не спросит сам себя: а собственно, что такое делали все эти рембрандты и рубенсы? Не заняться ли мне тем же самым, что и они? Чего это я все мазюкаю какую-то хрень? Смельчака ожидают чудовищные испытания - почище, чем изобретателей альтернативного топлива.

…Если в измененном состоянии сознания слегка приложиться губой к дверному косяку, то возникает любопытный эффект естественного силикона. Губа становится не дура, а примерно как у Памелы Андерсен или Маши Распутиной. Эффект держится около недели и проходит без последствий. Может, запатентовать?

…Как известно, «медленно мелют мельницы Господа, но они стирают все в порошок». Стало быть, в жизни каждого народа из прошлых веков остается только то, что эти мельницы пощадили, пропустили как угодное Господу. Вот и посмотрим, что осталось от царской России: церковь и культура. Сейчас медленные мельницы стирают советскую Россию. Интересно, что они оставят от нее? А то, что происходит в наличной реальности, поступит в жернова еще не скоро. Как медленные мельницы перемелют сегодняшний день, мы и не узнаем.

…Когда женщина средних лет приходит в вагон-ресторан и просит сто граммов водки и салат, на нее почему-то смотрят с уважением. Как на женщину-летчицу или женщину-офицера. Вот - баба, а ведет себя как человек. Противно, но почему-то лестно.

СУДЬБА АРТИСТА ВНУШАЕТ ТРЕВОГУ

Итак, герой этого рассказа: украденный портфель. Содержание портфеля: русский и заграничный паспорта, 50 000 евро, ювелирное изделие на сумму 300 000 евро, музыкальный материал для альбома и ладанка с мощами Николая Чудотворца. Хороший набор. Правда, если бы мне доверили формировать этот портфель, я бы добавила еще письмо от английской королевы.

ДАЖЕ если каким-то чудом вы не знаете, кто владелец портфеля, с чьих слов мы, собственно, и узнали о его содержимом, нетрудно догадаться, чем зарабатывает на хлеб подсудимый. То есть извините! Потерпевший. Ключевое слово тут - музыкальный материал для нового альбома. Поскольку именно в преддверии выхода новых альбомов жителей одного чудесного острова в информационном поле отечества возникают загадочные информационные облака. Формы этих облаков удивительно похожи.

На прошлой неделе это облако испустил певец Николай Басков, объявив о феноменально удачном нападении на своего водителя с целью отъема вышеизложенного портфеля - и судьба артиста стала решительно внушать тревогу отделу культуры «АН».

Николай Басков - законный обитатель чудесного острова поп-культуры, чье население занято давним промыслом: это извлечение денег из людей с помощью личного художественного образа. Для того чтобы этот образ жил в информационном поле, нужны информационные поводы. Поводы строго расчислены, их набор не меняется, и у каждого промысловика поп-культуры есть на руках определенное количество, так сказать, карт, которые он может вбросить в игру.

Эти игровые карты таковы: вступление в брак или развод, рождение ребенка, юбилей, пластическая операция, похудение, ограбление, судебный процесс, выход автобиографии и, наконец, козырной туз - телесные повреждения вследствие избиения или несчастного случая. Если поп-культурник стравливает какую-то карту, она уже не восстанавливается или восстанавливается после длительного периода времени, но не наверняка.

Приведу пример: история с похудением Надежды Бабкиной. Стравив, и очень удачно, игровую карту похудения, Бабкина полностью утратила личную индивидуальность. Но сильно нарастив информационные мускулы, через некоторый промежуток времени попробовала было снова вбросить эту карту в игру. Но, увы! Сообщение о том, что певица похудела на 38 килограммов (подозреваю, что ее вес уже исчисляется отрицательной величиной), глухо проползло по сети и скрылось в тумане, где уже много лет скрывается от нас и пение певицы. Да, мелковат калибр! Никакого сравнения с великой Аллой Борисовной, чьи пластические операции и фантомные романы прокормили уже целую армию тружеников пера! Но Алла Борисовна ведь феномен вселенского масштаба!

Есть поп-артисты, которые вроде бы отказались от игровых карт, но им, вот что интересно, подыгрывает сама судьба. Так случилось с Николаем Расторгуевым, на чей концерт внезапно явилось Первое лицо. С такой божественной подмогой Расторгуеву, конечно, нет нужды в ограблениях. А посему артист спокойно справляет законный юбилей, благополучно сохраняя всю колоду на руках.

Исключительно удачно сработала карта телесных повреждений в знаменитой истории с певицей Жасмин. Мало того что она эффектно легла сама по себе, она открыла долгосрочные перспективы - ведь певице теперь придется делать пластические операции, восстанавливая повреждения, а также разводиться с мужем-агрессором и выходить замуж вновь… Мы, кстати, не поднимаем здесь вопроса о том, какие события в жизни поп-звезд реальны, а какие сомнительны. Возможно, какие-то происшествия были на самом деле, а какие-то инсценированы. Это никакого значения не имеет.

А вот положение Николая Баскова тревожно. Артисту всего тридцать с маленьким хвостиком, а он уже растратил почти всю колоду! (Колода у него была, между прочим, немаленькая, и включала такой эксклюзивчик, как уход из Большого театра). Басков похудел, женился, у него родился ребенок, он справил юбилей - а следующего ого-го сколько ждать! - и подвергся ограблению. У него остались на руках только: развод (но он недавно женился, и развод ухудшит имидж), пластическая операция (но зачем она молодому, красивому человеку? Люди подумают, что он просто дурак или псих) и… телесные повреждения. Но на эту самую рискованную игру артист, с его космически нежным отношением к самому себе, вряд ли решится. И что же ему остается? Игра, получается, сыграна.

Пожалуй, кто-нибудь скучный и вредный станет вякать, что артист должен привлекать внимание прежде всего своим творчеством и трудом. Но, господа, обратите внимание - музыкальный-то материал для нового альбома похищен! Стало быть, народ в тревоге и тоске еще какое-то время будет метаться, забегать в магазины и пламенно восклицать: «Где новый альбом Николая Баскова? Когда прекратится геноцид русского таланта?!» И только и останется несчастным поклонникам, что сидеть у телевизоров и поджидать, когда наш белокурый ангел появится с чашечкой в руке и запоет божественным своим голосом, который только недоумки считают противным и приторным: «Золотая чаша, золотая! Наполняет ароматом чая!»

Ужасно! Самое время обратиться Николаю Баскову за помощью к Николаю Чудотворцу. Он, естественно, бросит все дела, чтобы помочь своему любимчику. Если, конечно, не разгневается за то, что его святые мощи трутся бок о бок с пачками инвалюты. Но это Чудотворец сделал бы зря - артист ведь явно не унизить его хотел таким соседством, а возвысить.

Самое дорогое - к самому дорогому.

Сказки русского "Леса"

А.Островский. "Лес". Театр на Литейном.

Режиссер Григорий Козлов, художник Александр Орлов, художник по костюмам Ирина Чередникова

Постановка Григория Козлова имеет все основания на долгий, солидный, настоящий успех. Такого славного Островского питерский зритель не видал давно; может, сам добрый создатель русского театра чем помог из своего прекрасного далека участникам спектакля, завидев, что они серьезно думают над его пьесой, а не скользят по блистательной поверхности текста. И вот точно дверка приоткрылась, и привычно-знакомое стало притягательно-чудным.

"Лес" имеет достаточно давнюю и пеструю сценическую историю, отчего современному зрителю нет ни малейшего толку. Да, был когда-то эпохальный спектакль у В.Э.Мейерхольда, потом Игорь Ильинский играл Аркашку Счастливцева уже в Малом театре, но где Мейерхольд с Ильинским, а где мы. Григорий Козлов, режиссер-странник, мечтательного склада натуры и большой ценитель актерских индивидуальностей, повел спектакль по руслу, проложенному в 90-е годы "островскими" постановками Петра Фоменко ("Без вины виноватые", "Волки и овцы"). Это русло, в результате нежного и любовного сотрудничества с образами пьес драматурга, в поисках психологической и эмоциональной музыки, звучащей в его созданиях. Если вспомнить кое-что из театроведческого жаргона, можно сказать, что это - постконцептуальный театр. Концепция - выдуманная режиссером строгих очертаний идейная конструкция - не налагается более на живую ткань пьесы. Наоборот, режиссер "утопает" в ней, отыскивая во всех персонажах неявное, психологически многомерное, неожиданное. Вместо жесткой формы, исходящей из той сомнительной посылки, что мир режиссера гораздо важнее и значительнее, чем мир драматурга, приходят своеобразные и тонкие стилевые решения, предпринимающиеся только для данной пьесы. Надо заметить, и Фоменко к подобному театру пришел не вдруг - его "Лес", поставленный в конце 70-х годов в нашем театре Комедии, был как раз жестко-концептуальным, а мир Фоменко видел тогда раздраженными, придирчивыми и скорее недобрыми глазами. Тот русский "лес" был населен сплошь монстрами - наш же, сегодняшний, полон людьми. И мне трудно скрыть свои симпатии именно к такому роду театра. Ибо, на мой взгляд, если режиссер хочет поставить спектакль о том, что Россия - идиотическая страна, где живут одни шлюхи и придурки, он имеет на то свои права, но для чего тогда браться, к примеру, за пьесу "Гроза"? Куда полезнее "поплавать" в океане художественного богатства, явленного нам любым текстом Островского.

Основное впечатление от "Леса" в Театре на Литейном - как раз впечатление богатства, разнообразия, изобилия русского мира, скроенного и сшитого создателями спектакля из классического материала. Сценография Александра Орлова шутливо обыгрывает идею "игры в классики" - сцена заполнена толстенными коричневыми колоннами классического ордера, а слева на простенке висит гигантская репродукция "Утра в сосновом лесу" Шишкина. Дескать, вот вам ужо будет классика-расклассика. Через весь партер тянется помост-дорога, на которой, как все обязаны помнить с детства, на полпути между Керчью и Вологдой повстречаются два бездомных актера, трагик Несчастливцев и комик Счастливцев, прежде чем забрести в лесную усадьбу богатой помещицы Гурмыжской и произвести там положенный по сюжету переполох.

Текст автора произносится почти целиком, с микроскопическими сокращениями, единственная перестановка - второе действие, встреча Счастливцева и Несчастливцева, играется прежде первого, как пролог, - никакого ущерба смыслу не наносит. А свой важный акцент режиссер тут ставит - ему нужно, чтобы все началось с появления вечной парочки актеров и закончилось их уходом, дабы нищая, бродячая мечта "закольцевала" приземленную действительность. Козлов представляет нам все население "леса" с вниманием и любовью, не унижая никого гневным разоблачением или яростью сатирического отрицания. Даже достаточно карикатурные эпизодические персонажи, соседи-помещики Гурмыжской Бодаев (Ефим Иоффе) и Милонов (Александр Рязанцев), задуманы им и сыграны актерами всего лишь как забавные чудики, вынужденные из уважения к известной даме терпеть ее придурь. Но если основных персонажей режиссер понимает и на свой лад любит, то сотворенную Островским пару актеров он обожает и души в них не чает, это его заветнейшие лирические герои. Оба исполнителя роли трагика Несчастливцева - Александр Баргман и Дмитрий Бульба - полновесно тянут на героев, о чем еще будет речь, а что, казалось бы, героического в злосчастном Аркашке Счастливцеве? В острой, как всегда, интерпретации Алексея Девотченко это совсем уж "лицо бомж" - обдерганный до невозможности, в рваных джинсах, обозленный на весь сытый, наполненный георгинами и цепными собаками мир, хронически голодный и психованный, но, тем не менее, сотворенный, как помнится "по образу и подобию", хранит некий огонек. Он, низвергнутый судьбой на последнюю ступень социальной лестницы, свободен, имеет свое достоинство и, как говорится в шекспировском "Гамлете" - эта цитата включена в спектакль, - играть на нем нельзя.

Вот, можно сказать, мы и подобрались к ключевым словам того ассоциативного ряда, что вызывает спектакль. Есть люди, которые играют другими людьми, есть люди, позволяющие собой играть, и есть люди, играть на которых нельзя. Кто из них свободнее, счастливее и ближе к истине, понятно - да у Островского и не бывает иначе, - но каждый растет из своих корней, каждый - органическое дерево своей почвы и частица своего леса. "Ночь светла, над рекой тихо светит луна…" - то и дело запевают лесные жители. "Темное царство" ведь не есть черное, мрачное царство. Темное оно оттого, что люди тут чаще всего ведомы органическими инстинктами, самодурной волей и въевшимися в кровь привычками. А так - ночь светла. И луна тихо светит. И замуж хочется даже в пятьдесят лет. И хорошенько одеваться, есть и пить, даже если ты - недоучившийся гимназист с пустой головой. Это я говорю, конечно, о второй главной паре спектакля, противоположной паре актеров - о Раисе Павловне Гурмыжской (Татьяна Ткач) и Алексее Буланове (Сергей Барышев).

Лесная царица Раиса Павловна, "тетенька", ослепительная Татьяна Ткач, прежде всего - настоящая гранд-дама, самоуверенная и повелительная, с положением и при деньгах, лицемерная до степени изумления. Что-то вроде Валентины Матвиенко или там Галины Вишневской. Красивое, хитрое женское животное. Недаром в одном из остроумнейших костюмов, задуманных для Ткач - Гурмыжской художником Ириной Чередниковой, на плече у нее висит черно-бурая лисица. Цивилизация заставила бедную лисицу скрывать свой зоологический эгоизм потоком слов и метаться в капканах приличий. Нельзя просто так купить мальчика за деньги - надо все запутать, затуманить, чтоб все было с луной, поэзией, настоящими любовными словами, столь же нелепыми, как огромный розовый бант на ее голове в сцене "любовного" объяснения с Булановым. На самом деле хитрости ее грошевые, игра мелкая, и вся она ужасно комична в своих запоздалых плотских страстишках и уверенности, что к каждому она, умница, знает подход. Конечно, более молодое и сильное животное, Буланов - Барышев, быстро скрутит тетеньку в бараний рог, и не по злобе или там особой гадостности натуры - этот Буланов легкомыслен, шаловлив, жаден до удовольствий, но никак не зол, - а по зоологическим законам леса и борьбы инстинктов. И останется ей одинокая старость в распроданном имении. Ибо даже верные слуги, добродушно-ворчливый, себе на уме Карп (Евгений Меркурьев) и жалкая Улита (Татьяна Щуко), не питают к барыне особой любви и уважения. А тех, кто мог бы согреть ее закоченевшую в эгоизме душу, она как раз и отталкивает. В общем, прелестная и отвратительная Гурмыжская - порадуемся, кстати, за отличную актрису Татьяну Ткач, блистающую в этой роли всеми умениями и особо уморительно играющую комизм нутряного дамского томления, - скорее жертва, чем палач. Мало настоящей радости приносит игра с людьми, а зоологический эгоизм только кажется очень выгодным…

Живут в этом лесу и крепкие, здорово практичные, нисколько не лицемерные купцы Восьмибратовы - отец (Вячеслав Захаров) и сын (Сергей Мосьпан). Ходят он вместе под какую-то бодро крякающую музычку, одетые в черные сюртуки с меховыми отворотами ядовитых цветов, - знай, мол, наших, как желаем, так и одеваемся. Таких здравомысленных крепышей всегда на Руси хватало, и момент узнавания характерного типа для этих персонажей довольно силен. Это уже не марионетки, играть с собой не позволят, свои представления о чести имеют, только и они приземлены, к своему участку "леса" прикованы: капитал, приданое, "нам без этого невежества никак нельзя" - скажет мрачноватый человек-кулак Иван Восьмибратов - Захаров. А славного, простодушного Петю вполне можно искренне полюбить, и так лихо, азартно рассказывает он любимой девушке Аксюше (Марина Салопченко), как он, если бы украл денег у отца, закатился бы с ней на тройке, а потом по Волге, что буквально видишь это воображаемое беззаконное путешествие. Но только ничего этого не будет - не осмелится Петя, не взлетит.

Только одно странное привидение, спустившееся в лес из краев неведомых, сможет взлететь надо всем и все победить. Не знаю, как вам, читатель, а мне в театре нужны герои. Желаю сочувствовать! В обширном театре Островского героев, достойных любви, немного. Все больше героини. Но как раз благородная несуразица по имени Геннадий Демьянович Несчастливцев - герой для Островского любимый и заветный, и то, что зрителю Театра на Литейном тоже удается этого героя полюбить, есть большая совокупная победа режиссера и актеров.

Баргман и Бульба (они играют по очереди) оба хороши и друг с другом несравнимы. В Баргмане чувствуется врожденный аристократизм - он остер, умен, моментально замечает, кто чего стоит, но не спешит того показывать, надеясь на лучшее в людях, по амплуа - скорее романтик-неврастеник, чем трагик. Такого театра, которому он служит, нет - это мечта, призрак, иномир. В его озорном комедиантстве есть доля лукавства, защиты от прозы жизни, а при том он прекрасно во всем разбирается и вполне "от мира сего". Просто играть на нем нельзя - его выбор другой, он играет сам. Он зовет Аксюшу не на провинциальную сцену, а в свободу от корысти, инстинктов и приземленных привязанностей. Что касается Дмитрия Бульбы, актера неровного, но поразительного по способности улетать в другие измерения, то он - именно трагик. При чем неведомого исчезнувшего театра. Каким-то чудом понимаешь, как жили и играли в прошлом веке все эти таинственные Коваль-Самборские и Волна-Задунайские. Как они, напитавшись речами и помыслами своих героев, чудили и куролесили в порывах несказанного благородства, как давали звук в особо патетических сценах, били подлецов-антрепренеров и с каким исступленным чувством произносили: "О люди, люди, порожденья крокодилов" - тот самый, из "Разбойников", шиллеровский текст, которого нынче никто произнести не сможет…

Действие, протекающее в подробно проработанных психологически диалогах, достаточно грамотно организовано по ритмам и сопровождено обильным и затейливым музыкальным комментарием (оформление А. Девотченко). Конечно, это в большей степени "разговорный" спектакль, не имеющий, скажем так, плотной атмосферы быта, но детали поведения персонажей обдуманы, и общение их непрерывно. Любители актерской игры могут повеселиться от души, наблюдая, к примеру, за целой серией разнообразных "пристроек" Гурмыжской - Ткач к своим гостям, - она откажется пить с соседями-помещиками, с горестными вздохами капая себе какие-то лицемерные капли в стаканчик, но с прибывшим Восьмибратовым церемониться не станет, не для чего, а перед страшным и загадочным Несчастливцевым и вовсе расчувствуется, как бы в резонанс. И вот из этих долгих и неторопливых знакомств с обитателями леса и его пришельцами, из ссор, выяснений отношений, скандалов, любовных игр и прочих треволнений постепенно понимаешь давно знакомое. Что мир велик, разнообразен, у каждого своя тропа и никто никому не судья. А все-таки покупать нищих и глупых мальчишек, чтоб они тебе угождали, - это далеко не то, что отдать последние деньги нуждающемуся и уйти из противного тебе обиталища пешком. Что театр, каким бы он ни был в реальности, создан человеческой мечтой о свободе, полете, другом мире и других людях. И что, как говориться у Шекспира, "есть души, которые спасутся, и есть души, которые не спасутся". Такие вот получились сказки русского леса в Театре на Литейном.

АДРЕНАЛИН "ВСТРЕЧИ"

С 11 по 16 февраля 2007 года в первом российском наукограде Обнинске прошел II Международный Сретенский православный кинофестиваль "Встреча", на который съехались авторы игрового, анимационного и неигрового кино из разных регионов России, Белоруссии, Украины, Грузии, Сербии. На Кинофоруме было показано около 70 фильмов. Их отобрали из 250 присланных на конкурс. "Крылья фестиваля", то есть показ конкурсных и внеконкурсных картин, а также встречи с кинематографистами прошли в городах: Боровске, Жукове, Мещовске, Малоярославце и областном центре - Калуге.

Событие это симптоматичное и значительное не только для жителей Калужского края, но, надеюсь, и для фестивального движения в целом. Пожалуй, впервые за всю историю кинематографа, тем более - отечественного, кинофестиваль придумала и возглавила монахиня. Мать София (Ищенко) по благословению митрополита Калужского и Боровского Климента (именно Владыка перерезал ленточку при открытии форума у дверей Обнинского Дома ученых 11 февраля) стала Президентом Сретенской "Встречи". Именно матери Софии принадлежит идея проведения смотра православного кино, которое реально существует и требует серьезного осмысления как явление культуры. Неслучайно теме: "Что такое "православное кино"?" - были посвящены дебаты обнинского кинофорума: и круглые столы, и мастер-классы священников - членов жюри - отца Алексия Дарашевича и отца Владимира Вигилянского, и вечерние дискуссии участников после дня просмотров и встреч со зрителями.

Как сказал отец Владимир, пресс-секретарь Московской Патриархии, сам известный православный публицист: в век нынешний господствуют странные законы. Многие художники погубили свой талант, докапываясь до черноты. Нужно было время, чтобы понять, что "чернуха" времен перестройки стала естественным выплеском наболевшего, но не продуктивным путем искусства. Верх и низ оказались перевернутыми. Апологеты постмодернизма любое ориентированное искусство готовы объявить тенденциозным. Для православного же кино существуют четкие ориентиры: четыре Евангелия - в высшей степени художественные произведения. Спаситель, - считает о. Владимир, - убеждает нас художественными методами. Он часто прибегает к притче - развернутой метафоре. Художественное мышление освящено художественным послание на все века. Цель поэзии - идеал, но не нравоучение, - говорил Пушкин. Поэзия есть попытка прорваться к идеальному сквозь толщу грязи и ужаса. Так и в православном кинематографе: не внешние атрибуты Православия, а художественные образы, приближающие нас к Истине, любви и свободе, способны помочь увидеть в каждом человеке Христа.

Своеобразие события

Мать София, как и подобает монахине, открыто заявив о духовной составляющей Сретенского кинофестиваля, выбрала время его проведения в дни двунадесятого праздника - Сретения Господня, что и значит в переводе с церковнославянского "Встреча", встреча человека с Богом.

Несколько слов для непосвященных о Празднике Сретения. В этот день, сороковой от Рождества Христова, Пресвятая Богородица принесла в храм Младенца Иисуса Христа, Который был встречен праведным Симеоном. По слову Ангела, старец, некогда усомнившийся в истинности слов Библии, не мог умереть до тех пор, пока своими глазами не увидит Деву Марию и Богомладенца. Принимая Спасителя в свои объятья, Праведный Симеон произнес слова, которые Святая Церковь поет в дни Праздника и ежедневно повторяет на вечернем Богослужении: "Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром: яко видесте очи мое спасение Твое…"

Участники Сретенского кинофестиваля, стоявшие 15 февраля в недавно построенном Храме Рождества Христова г.Обнинска слышали эти слова, звучавшие вновь и вновь. Единение в вере, обнявшее людей соборной радостью, легло в основание кинофорума. Многообразие касалось вопросов профессионализма, в главном были едины: кино может и должно свидетельствовать о вере, о Христе, о путях спасения в бушующем апостасийном мире. Таковы были и критерии жюри, - сказал о. Алексий Дарашевич, вручая вечером на Торжественном закрытии награды победителям: "Вера и профессионализм, польза для Церкви и России".

Православный кинофестиваль "Встреча" в главных его составляющих обозначился привычно для уха верующего человека как фестиваль - свидетельство, фестиваль - проповедь, фестиваль - служение. Разномыслие проявилось в оценках, касающихся конкретных картин, кинотенденций и перспектив развития, точнее, формирования современной Православной культуры, частью которой является и религиозное кино.

Тенденции в православном кино

В ходе пятидневных дебатов обрисовались лишь приметы нарождающегося направления. Участники "Встречи" согласились с тем, что на кинофестивале были представлены фильмы, которые можно назвать "фильмами о Православии". Это путь катехизаторского, просветительского кино. Оно рассказывает об истории страны и Церкви, традициях, праздниках, святынях. Такого рода картины обращены к зрителям, недавно пришедшим к вере. Им интересно узнать о Православии как можно больше. В рамках конкурсной программы можно назвать как пример такой ветви "Почаев", режиссера Василия Киба, Украина (приз "За последовательное прославление Православных святынь").

Говорили и о том, что "православного кино" в понимании "церковного искусства" быть не может. Церковными видами искусства были и остаются храмостроительство, иконопись и церковные песнопения. О "православном кино" можно говорить как о части культуры православной цивилизации. Наместник Оптиной пустыни, архимандрит Венедикт и оптинские иеромонахи, присутствовавшие на встрече с гостями и участниками кинофестиваля, подтвердили мысль о. Владимира Вигилянского о том, что после разгрома православной культуры в ХХ веке, в наши дни она вновь начинает складываться. Этот позитивный процесс происходит на наших глазах. Тому свидетельство - возникшие в последние годы литературные журналы, еженедельники, радиостанции, православные сайты, театральные фестивали и кинофорумы. Это движение привлекает к себе множество людей. Оно идет снизу, но уже услышано и поддержано Церковью и государственными мужами. Разработано несколько государственно-конфессиональных программ и проектов, которым еще предстоит объединиться в единое движение. Впереди, - считает отец-наместник, - формирование экспертной комиссии, которая могла бы компетентно объяснить автору, насколько его произведение находится в русле православной традиции. Нет ли в нем грубых нарушений, смущающих душу верующих. Речь идет не об идеологической цензуре. Но о голосе Церкви в вопросах культуры. К этому голосу верующий художник готов прислушаться добровольно.

Что взять за образец?

Фестивальное жюри отметило призами и дипломами более 20 работ, отобранных на конкурс - игровых, анимационных, неигровых. Номинации были подсказаны конкретными работами и общей идеей православного кинофестиваля, который сам, как живой организм, находится в состоянии поиска и становления.

Жюри, присуждая награды, старалось четко сформулировать посыл фильма. Так, фильм "Благодарение" митрополита Исайи (Чантурия) из Грузии, снятый поначалу для семейного архива, получил приз "За воплощение темы сыновней любви". "Задворки" Алексея Погребного (Россия) - "За режиссерское мастерство". "Вешки над рекой" Бориса Лизнева - "За драматургию". "Вертолетчик" Эллы Короленко (Россия) - "За воплощение темы красоты и мужественности православного человека в современной России". "Хиландар" о. Александра (Коротаева) - "За святыни Афона"… Приз зрительских симпатий достался Сергею Сычеву за фильм "Я помню" (Белоруссия)…

Члены жюри делились с участниками своими размышлениями по поводу того, как следует оценивать конкурсные картины. Татьяна Йенсен (кинокритик) говорила о том, что есть фильмы, снятые профессионально, грамотно, но в них не хватает живой непосредственности. В то время как несколько корявое, полулюбительское кино, порой дышит духом веры и свидетельства о Православии. Отец Алексий Дарашевич, развивая эту мысль, обратил внимание на одно противоречие: готовые рецепты, как известно, убивают искусство. Сомневающийся же в вере человек может далеко уйти от Божьего. Для верующего человека, - сказал о. Алексий, - опорой в искусстве является живой организм Церкви, хранящий традиции. Эту идею вполне продемонстрировал анимационный проект Екатерины Глущенко, получивший приз фестиваля в анимации ("Христос Воскресе", "Урок истории", "Солнышко, пригрей", "И было чудо"), который она делает с ребятами от 5 до 17 лет в детской анимационной студии "Шаг" (г. Мытищи).

Обнинская "Встреча" как культурный проект - шире главной его составляющей - кино. В нем заложена идея театральных показов, художественных и фотовыставок, конкурса на лучший рассказ, стихотворение, фотографию фестивальной тематики, выпуск киносборников для просветительских и образовательных целей, литературно-публицистических альманахов с материалами форума. Первый такой сборник "Встреча" (Обнинск, 2007) получили в дар многие библиотеки и детские учреждения Калужской области.

Гран-при - "Хрустальные птицы", работу дятьковских мастеров, увез с собой Валерий Залотуха за новый фильм "Портрет жены художника на фоне эпохи". Эта работа в полной мере соответствует идее фестиваля и критериям оценки как высокохудожественная проповедь служения Истине двух замечательных людей - мужа и жены. Художника, ставшего священником, и его спутницы, матушки, разделившей с мужем все тяготы жизни. Через личную историю двух любящих сердец первого послевоенного поколения, проживших "оттепель", "брежневские времена" и шагнувших через ельцинскую перестройку в новую историю, автор рассказал о тех, кто в юности начинал с вдохновенной жажды прекрасного, а в зрелые годы был удостоен высшей радости - служения Богу. Живописный, искренний, драматургически выверенный фильм поражает красотой каждого кадра и щемящей интонацией трагичности пути героев. "Портрет жены художника…" свидетельствует о сокровенном Православии, о красоте Божьего мира и самого человека, о его преданной и жертвенной любви к Богу и ближнему. Не это ли составляет смысл жизни бессмертной человеческой души даже тогда, когда она переходит в мир иной? Тогда протягивается в вечность проводок нашей памяти. Художественно-документальный фильм Залотухи снят в жанре "городского романса", с использованием кинонаблюдения и хроники, что делает его привлекательным для самой широкой аудитории.

Лучшим игровым фильмом на фестивале стал дебют Татьяны Фирсовой "Птицы небесные". Эта работа и ее автор стали открытием "Встречи". Камерный, неброский, на первый взгляд, скучноватый фильм требует вдумчивой аудитории, способной оценить его психологическую точность, открытие характера юной героини и двух взрослых людей, за которыми стоит определенный образ жизни, ценностей, заблуждений. В успехе фильма на фестивале "Встреча" есть своя логика. Он рассказывает об оскудении любви в нашем мире, о том, как три одиноких человека, оказавшись рядом в заснеженных дачных домиках, никак не могут понять и принять друг друга и самих себя. Жаждущие праздника, они этот праздник пропускают. Ищущие любви и сочувствия, они, по черствости и жестокосердию своему, то и дело ранят друг друга и становятся причиной возможной и близкой гибели…

P.S. На Торжественном закрытии было тепло и радостно. Адреналин творческих встреч на "Встрече" при расставании не позволил грустить. Всех объединяло чувство продолжения общего дела. Мать София сердечно благодарила Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, митрополита Калужского и Боровского Климента, Полномочного представителя Президента РФ в ЦФО Г. Полтавченко, министра культуры А. Соколова, руководителя Федерального Агентства по культуре и кинематографии С. Лазарука, Председателя СК России Н. Михалкова; депутата Государственной думы А. Чуева; Центр-студию национального фильма "XXI век", губернатора Калужской области А.Артамонова и администрацию города Обнинска, - всех, кто оказал поддержку фестивалю. Она выразила надежду, что III Международный Сретенский православный кинофестиваль "Встреча" расширит свою географию, объединит усилия духовенства, деятелей культуры, учителей и воинов, что поможет нам сделать еще один шаг в Православный прекрасный мир.

Татьяна Москвина: Интересная у нас дискуссия получается, в стиле «Нужна ли нам русская национальная алгебра?» Не может быть русской национальной алгебры, алгебра-это алгебра, она одна. Конечно, если речь идет о каких-то жанрах, которые человечество знало от века, как, скажем, комедия, тут все просто. Есть у комедии законы? Есть, и строгие. Это один разговор. Но если мы будем говорить о чем-то более новом, более близком по времени, даже имеющим, может быть, какие-то даты изобретения, здесь разговор пойдет иначе. Это разные вещи-жанры как нечто исходное от самого принципа искусства и известное нам несколько тысячелетий и жанры как способ популярного разговора с массами. Не следует преувеличивать их достоинства, они сорок лет могли быть одними, а потом стать совсем другими.

В XIX веке мы в России подняли значение понятия искусства на какую-то нечеловеческую высоту, такие серьезные были требования к художнику, композитору, к литератору. Те, кто не выдерживал, подвергались разносам, причем это были хорошие писатели, приличные художники, которые изображали картиночки такие мирные, с цветочками. Но цветочков-то было нельзя, нужно было страдание народа, Христа в крайнем случае. А тут цветочки! Все это подвергалось страшному гонению. Авторитетные люди, даже не люди, а пророки совершенно нечеловеческих, невыносимых масштабов, с высоты своего понимания искусства, которое, конечно, уже было совсем не искусство, все и всех судили. Только к четырнадцатому году это удалось как-то преодолеть, и стали развиваться жанры. Появилась культура театров малых форм: кабаре, оперетта-то, что потом назвали музыкальной комедией. Литература началась юмористическая, детективная, приключенческая и какая угодно вообще. Уже намечался такой же кинематограф.

После того как при большевиках вся эта цветущая сложность была поставлена в рамки и начала выстригаться, кое-что все-таки осталось. Я вот тоже думала о музыкальных спектаклях. Что такое зримая песня? Театр Воробьева, Марка Захарова. Был найден способ разговора со зрителем, выстроена музыкальная драматургия; актеры плясали и пели-и замечательно это делали. Другое дело, что не надо нам, наверное, очень сильно себя сравнивать: у них так, а у нас этак. Не нужно, конечно, опускать критериев, дескать у нас деревня Гадюкино, у нас сойдет и кое-как. Но и не следует переживать, что у нас не так, как в Америке, или не так, как во Франции. Традиция не могла быть забыта целиком. Смотрите, прошло четыре или пять лет, как Маринина победила Кинга. И что произошло с литературой? Десять лет назад не было ничего, а сейчас посмотрите-все есть. Есть женские романы, есть детективы, есть фэнтези, труднее с юмористическими романами-это, видимо, еще впереди. Ищутся формы комедийных представлений-то, что во всем мире есть-такие устойчивые комические труппы, которые производят быструю, понятную, забавную продукцию. Все это у нас появляется.

Есть ли в этом оттенок русской национальной алгебры? И да, и нет. Когда, я, скажем, читаю детектив, я понимаю, что это малохудожественное произведение. И я не спрашиваю с него многого. Но я вижу, что там бьется некая авторская мысль. И эта мысль заключается в том, чтобы переварить максимальное количество существующей информации и сделать не хуже, сделать по-своему. Так, как это может женщина с высшим образованием, сорока лет, прожившая жизнь в России и пытающаяся написать детектив. И эту упорную мысль я вижу в литературе на каждом шагу. Люди учатся, они очень много читают и все время думают: хорошо или плохо то, что я делаю? Там сидят еще редакторы, издатели, которые тоже об этом думают.

А думает ли об этом кинематограф? Наши кинематографические художники очень свободолюбивы. Как только ослабевает гнет заказа или цензуры, они начинают самовыражаться. Дескать, я выскажусь, потому что у меня под гнетом накопилось. И законы жанра они воспринимают, как еще одного начальника: «Мало мне вас всех, так еще вы мне говорите, что в комедиях так нельзя!» Наш художник убить может, когда ему такое говоришь. Поэтому они изобретают что-то совершенно свое. И это очень интересно. Пусть это русская национальная алгебра, пусть это модель телевизора из дерева в натуральную величину, пусть. Мне кажется, не стоит вот так отказываться от совершенно крошечного числа идей. Их всего-то человек 30-40 будет, и то с натяжкой. И пусть они делают свое. Их все равно надолго не хватит. Они выскажутся в двух-трех фильмах, а потом будут искать свое скромное место, свою здоровую нишу. И найдут ее, и, естественно, она будет жанровой. Эти-которые свободолюбивые, гордые-пусть себе самовыражаются. А нам нужен корпус здоровых профессионалов. Не гениальных хирургов типа Преображенского из «Собачьего сердца», которые чудеса творят, а нормальных врачей, которые могут аппендицит вырезать. Их никто не производит. А я представляю себе, как из стен учебного заведения выходит этакий специалист с чемоданчиком: «Вы кто?»-«Мелодрама»,-«Товарищ, дорогой, да мы вас заждались, мы исплакались все, проходите, пожалуйста». Ни на каком уровне, ни на сценарном, ни на режиссерском таких профессионалов не готовят. Без фантастики или, скажем, мюзикла я еще могла бы обойтись, но без мелодрамы или комедии… Это все-таки основополагающие вещи. Они во ВГИКе не производятся, но, видимо, все-таки получатся из нынешних телевизионных мучений. Я смотрю сериалы. Не все время, а так: оттуда две серии, отсюда-три. Вижу, как там идет поиск: чем привлечь зрителя, что для этого нужно делать? И что-то находится. Находится, скажем, принцип организации общности. Соотношение героев и общности. Или это группа ментов, или один человек. Если это героиня, то какая? Какие у нее отношения с обществом? Как она себя ведет в тех или иных ситуациях? На сериалах все это проверяется.

Дойдет ли этот процесс до кинематографа и произойдет ли киновоплощение того, что накопится в массовых низовых жанрах этими добросовестными ремесленниками, пусть не имеющими высокой литературной одаренности и глаголом не жгущими сердца людей? Соединится ли принцип самовыражения и свободолюбия с тем, что уже найдено за эти годы? Я не знаю. Возможно, для этого нужен какой-то специальный разум, какая-то голова профессора Доуэля, которая бы сказала: вот ты иди сюда, а ты сюда. И мы вас всех соединим и начнем потихонечку осваивать жанр, скажем, русской трагедии. Очень может быть, что такое произойдет.

Поэтому на вопрос о том, почему у нас нет жанрового кино и есть ли для него перспективы, я отвечаю, что, конечно, перспективы есть, потому что у нас очень хорошие традиции. Если человек не вчера на свет родился, он это чувствует. Есть и другие традиции русского искусства помимо той-великой, пророческой и недостижимой. Низовые традиции у нас здоровые. Скажем, меня очень порадовала на канале «Культура» экранизация Чарской, «Сибирочка». Ведь какой здоровый продукт! А кто над ней не издевался? Чуковский даже фельетон написал, всем миром гнобили. Сейчас смотришь-очень хорошо все, чисто, красиво, спокойно, на забавном уровне. Казалось бы, Чарскую уже никто не откроет, а она издается, присутствует. История возобновляется ровно с того же места, на котором прервалась, я это давно заметила. Так и с Чарской, и со всеми другими низовыми жанрами происходит. Неумолимость какая-то, предопределенность того, через что должно пройти данное ментальное сообщество, если оно решило жить жизнью разума и чувств, а не просто желудочно-кишечное существование влачить. Так что, я думаю, нас довольно интересные вещи ждут.

Конечно, есть легкая нота печали из-за того, что государство будет обязательно вмешиваться во все это. Будет поддерживать лжепатриотическое направление. Но я не думаю, что большое количество фильмов они успеют за четыре года выпустить. Фильм ведь надо еще задумать, написать, снять. Это процесс долгий. Максимум, нам грозит семь-восемь фильмов такого рода. Что касается общества, то у него заказ совершенно понятный-молодежные комедии, и фильмы типа «Бумера».

Но, видимо, какие-то потребности зрителя отечественные производители никогда не смогут удовлетворить. Ну не верю я, что будут производить русские компьютеры или телевизоры. Это уже навсегда не наше. И нужно с этим смириться. Может быть, утюги будем производить, но компьютеры-точно нет. Это в процессе мирового разделения труда так произошло, бананы лучше в Африке выращивать…

Анжелика Артюх: У меня вопрос к Олегу Ковалову: а вы спросили у девушек, с которыми разговаривали в метро, что они смотрят? Если бы спросили, они наверняка бы ответили, что смотрят «Матрицу» и отнюдь не считают этот фильм примером архаического способа мышления.

Олег Ковалов: Как и прочая научная фантастика, для меня этот фильм вполне архаичен-по операторской работе, монтажу и другим кинемато-графическим компонентам. Как можно смотреть фильм, где симфонический оркестр начинает, как в плохой анимации, озвучивать действие, начиная с титров?

Татьяна Москвина: Не говоря уже о том, что по философии это гно-стическая ересь средней руки.

Олег Ковалов: Но скверно даже не это, а то, что диалоги сняты примитивными «восьмерками», где одна говорящая физиономия механически сменяется другой, да еще под нескончаемые завывания симфонического оркестра. Так в кино не работают.

Татьяна Москвина: Это было в 60-е годы.

Олег Ковалов: Лучше делали, лучше. Но я хочу о другом сказать. Вот Анжелика Артюх сказала, что, работая над фильмом «72 метра», Владимир Хотиненко «не осмелился» делать фильм-катастрофу… А может быть, не хотел? Мне кажется, что и Хотиненко, и Николай Лебедев, снявший фильм «Звезда» с «виртуальными» самолетиками, делающими кадры похожими на компьютерную игру, сознательно ориентировались на жанр куда более популярный у отечественного зрителя-патриотический кич. К примеру, «Освобождение» Озерова было рекордсменом проката, а фильм Германа «20 дней без войны» я смотрел в абсолютно пустом зале Дома культуры железнодорожников. А фильмы-катастрофы вряд ли пользовались бы успехом там, где вся жизнь-катастрофа…

Дмитрий Комм: А вы смотрели фильм «Экипаж»?

Олег Ковалов: Смотрел.

Анжелика Артюх: Между прочим, этот фильм тоже был чемпионом проката.

Олег Ковалов: Многие смотрели его ради длиннейшей экспозиции, представляющую собой обычную мелодраму. Кроме того, в фильме были кадры с обнаженной девушкой…

Мы говорим здесь, что отечественное кино не выполняет тех или иных функций. Но массовый зритель вовсе не чувствует себя обделенным. Послушайте, с каким увлечением бабушки на скамейках обсуждают увиденное накануне «кино». Они говорят о телесериалах-но для нынешнего зрителя это и есть «кино», разницы между сериалом и фильмом он просто не видит. И выбор ему не нужен.

Анжелика Артюх: У него просто нет возможности смотреть что-то другое.

Олег Ковалов: Есть. Много интереснейших лент показывает Дом кино. По ТВ тоже идут самые разные фильмы, продается множество кассет. Просто функцию обслуживания населения взяли на себя телесериалы, и в массовом сознании они идеально замещают роль, которую раньше играл кинематограф. Здесь массовый зритель и его любимое средство коммуникации удивительно «совпали»: ТВ показывает ему именно то, что он хочет видеть, иначе он ящик выключит.

Кино для масс обычно воспроизводит самые дремучие стереотипы обыденного сознания. Оно словно поддакивает зрителю, говоря ему именно то, что он и хочет услышать-и как бы возвращает ему комплекс его же клишированных представлений о мире. Обмена энергией между зрителем и художником здесь не происходит, и о внутреннем обогащении зрителя говорить не приходится.

Поэтому художественные качества фильма массовый зритель обычно оставляет за скобками-ему неважно, хорошо ли сделан фильм, а важно, чтобы он соответствовал уровню представлений о прекрасном самого потребителя. Поэтому не то что у Антониони, а у вполне жанровых Хичкока или Ардженто нет никаких шансов на массовый успех у российской публики, зато простенькая и мало кому известная даже у себя на родине мексиканская мелодрама «Есения» имела феноменальный успех в советском прокате. Она идеально выражала потребительский вкус и пристрастия реального, а не мифологизированного массового зрителя.

При советской власти статистика кинопосещений вообще приравнивалась чуть ли не к государственной тайне: нельзя было обнародовать очевиднейший факт, что комедийную мелодраму «Цирк» зритель смотрит куда охотнее, чем фильмы «Ленин в Октябре» или «Клятва».

Изучив доступные данные о прокате советских лент, Майя Туровская написала интереснейшее исследование о предпочтениях отечественного зрителя. Совершенной неожиданностью было, что абсолютным рекордсменом проката стал здесь именно мюзикл-фильм Андрея Тутышкина «Свадьба в Малиновке». Отечественный зритель хочет смотреть мюзиклы, подобные именно этой ленте, и никакого усложнения жанровой модели не примет-не нужны ему ни «Чикаго», ни тем более жанровые эксперименты Ларса фон Триера.

Дмитрий Комм: Хочу поблагодарить Олега Ковалова за то, что он, как Александр Матросов, лег на амбразуру, выступив с тезисами, которые опровергать-одно удовольствие.

Итак, первое: по поводу того, что зрителю не нужен выбор. Зритель смотрел «Освобождение», потому что он, как нормальный человек, любит масштабное военное кино. Точно так же, если зритель будет голоден, и у него окажется буханка черствого хлеба, он ее съест. Но это не значит, что он откажется от бутерброда с икрой. Если ему дают только буханку черствого хлеба, то с голодухи он будет есть только это. Будет смотреть фильм «Освобождение», однако это не доказывает, что он откажется от более качественного продукта, более честного, более откровенного, более талантливого.

Второе: касательно замечательного сравнения с репой. Репа даже в космосе будет расти, если человек того пожелает. А для того, чтобы вырастить репу в кино, нужно лишь две вещи: талант и желание. Например, в Италии до Серджо Леоне вестерн «не рос», но пришел Леоне-и он начал расти. И более ста фильмов итало-испанского производства было снято за десять лет! Точно так же обстоит дело с фильмом ужасов, который в Италии не рос до конца 50-х годов. Когда в те годы Риккардо Фреда и Марио Бава переизобретали этот жанр для итальянской аудитории, им приходилось брать англоязычные псевдонимы-чтобы не так стыдно было. Сегодня ведущие американские мастера жанра гордятся, если их фильмы сравнивают со старыми картинами этих режиссеров.

Что до ваших рассуждений о фантастике, то здесь и вовсе все замечательно. Вы сами, Олег, призываете смотреть на кассовые показатели фильма «Есения», но при этом игнорируете кассовые показатели фильма «Матрица», которые гораздо больше, чем у «Есении», и голословно утверждаете, что фантастика никому не интересна.

Да, это гностицизм средней руки, как правильно сказала Татьяна Москвина. Но знаете, гностицизм-это ведь очень интересная штука. Историки религии, например, до сих пор спорят, какое влияние он оказал на православие…

Возвращаясь к «Матрице»: она воплощает представление современного человека о том, что он не управляет своей жизнью. Это колоссальное открытие. Вы не найдете такого мироощущения в XIX веке, когда человек думал, что он-Бог, что он стоит на грани великих технических открытий, что вскоре он покорит весь мир, опустится на дно океана, улетит в космос, освоит другие планеты… Прошло сто лет, многие из этих открытий действительно свершились. И вот сегодня мы обнаруживаем, что человек не только не считает, что может контролировать Вселенную, но, напротив, убежден, что он не контролирует даже собственную жизнь, что он есть объект тотального обмана и манипуляций. Подобное представление мы найдем только в первые века эры Христовой, когда был расцвет гностицизма, когда весь материальный мир представлялся иллюзией, за пределы которой нужно выйти, преодолев заговор злого демиурга и его архонтов.

Все это вещи нешуточные, потому что именно изменения в человеческой психологии служат причиной революций и войн. Юнг говорил: «Если кто-то вообразит, что я его смертельный враг и убьет меня, я стану жертвой простого воображения». Доминирование в массовой психологии подобного архетипа чревато серьезными катаклизмами в ближайшем будущем. Обратите внимание, это мироощущение утверждается не только в «Матрице», но в десятках фильмов и книг, начиная с «Господина Гексогена» Проханова и «Азазеля» Акунина и заканчивая «Клубом Дюма» Переса-Реверте, «Ангелами и демонами» Дэна Брауна, «Городами тьмы» Алекса Пройаса, «Пи» Даррена Аранофски… Можно сказать, что идея глобального заговора является общим местом современной массовой культуры. И всемирный успех «Матрицы»-это свидетельство сложных процессов в массовой психологии, которые нельзя игнорировать.

Анжелика Артюх: И это вовсе не архаическое кино.

Дмитрий Комм: Ну, если вести речь о визуальном ряде, о технической стороне картины, то можно говорить об историческом прорыве, изменившем само представление об экранном пространстве. Кстати, хочу сообщить Олегу Ковалову, что симфонический оркестр в «Матрице» на титрах не играет. Там на начальных титрах идет диалог по телефону, а на заключительных-звучат «Раммштайн» и Мэрилин Мэнсон. Так что вы, наверное, какой-то другой фильм смотрели.

Лариса Березовчук: Знаете, уважаемые коллеги, я думала, что мы собрались поговорить именно о жанровом кино, а вольно или невольно разговор перешел на киноискусство вообще-каким оно должно быть, каким не должно. А ведь жанровое кино-это достаточно конкретное понятие. И мы понимаем, что сфера жанрового кино-одна из важнейших в мировом кинопроцессе. Поэтому мы не можем делать вид, дескать, не знаем, насколько она чувствительна к качеству фильма, к уровню профессионализма всей постановочной группы-от продюсеров до специалистов по компьютерным спецэффектам. Да, художественные достоинства жанрового кино лежат в иной плоскости, нежели у кинематографа авторского. Но они, несомненно, имеются, иначе у этих фильмов не было бы зрителя.

У российского зрителя есть запрос, вызванный именно потребностью в качественном жанровом кино. Следовательно, кинематографисты должны на этот запрос ответить. Эта ситуация в ближайшие годы как-то разрешится и без нашего участия. А вот мы с вами сейчас не без ханжества делаем вид, будто нам неизвестно, что зрители бывают разные. Какому-то их числу-причем, весьма небольшому-фильм нужен для того, чтобы удовлетворять личные эстетические потребности и амбиции. Но большинству зрителей нужно именно кино жанровое. Нужно набраться смелости и признать: с того момента, когда мы открылись мировому кинопроцессу, востребованными публикой оказывались не те фильмы, которые любят критики, а «Властелин колец», «Матрица», «Звездные войны», военные фильмы, мелодрамы, молодежные комедии. Хотим мы этого или не хотим, но зритель во всем мире хоть и отличается национальной спецификой, но запросы у него примерно схожие: он хочет смотреть только то, что хочет.

Конечно, жанровое кино-это территория массовой культуры. Массовый потребитель экранных зрелищ-это тот зритель, благодаря которому полнится копилка проката, благодаря которому формируется структура кинопроизводства, и, благодаря вкладу которого-голосованию рублем, долларом или какой-то другой валютой,-киноискусство способно развиваться. Было бы наивным полагать, что все технологические открытия в нашем искусстве осуществляются силами, а главное, за счет доходов от проката шедевров авторского кино. Напротив, вся технологическая сторона обновления кинопроизводства связана именно со сферой жанрового кинематографа.

Татьяна Москвина говорила абсолютно справедливые вещи о менталитете наших начинающих кинематографистов. Похоже, сейчас для любого начинающего режиссера жанр-это дубина. Он ненавидит любой жанр, зачастую не понимая даже, почему. Он не знает, какие требования предъявить к оператору боевика или, к примеру, звукорежиссеру триллера, тогда как в этом жанре нужна особая работа над саундтреком. Думаю, что через жанровое кино проходит торный путь начинающих кинематографистов к вершинам своих профессий.

Мне кажется, что мы должны были бы говорить не о том, чем хорошее кино отличается от плохого, а о том, чем кино, на которое идет зритель, отличается от того кино, на которое зритель не ходит. Нельзя забывать, что кинопрокат в нашей стране зарабатывает не на отчислениях видеокомпаний и видеопроката (там большинство пиратских копий). Основной доход приносят те, кто пошел в кинотеатр и заплатил большие деньги за билет. Соответственно, нужно помнить и о структуре зрительской аудитории, которая сегодня посещает кинотеатры: это люди до 32 лет. Жанровым кино, как мне представляется, считается то, которое удовлетворяет запросы именно этой возрастной аудитории.

Разумеется, массовая аудитория в первую очередь ориентирована на потребление экранного зрелища как удовольствия. Далее, у нее есть потребность в стереотипном содержании, неразрывно связанном с жанром фильма. Балабанов в своих «Братьях» дал этой аудитории молодежного героя, что дорогого стоит. И не нужно обсуждать, умел ли покойный Бодров играть или не умел. Просто зрителям показали жанровое кино с современным по внешним проявлениям, но архетипическим по своей сути, национальным героем. Так уж получается в постсоветский период, что для молодежной публики фильмы о войне, о криминальных разборках типа «Бригады»-это, возможно, единственный социальный горизонт, где, с ее точки зрения, сегодня проявляются и человеческие качества, и происходит выбор модели жизненного пути, понятной любому парню или девушке.

Похоже, мы, уважаемые коллеги, не вполне отдавали себе отчет в том, о чем нам предстоит говорить. Увы, не об искусстве вообще, а о способности отечественного кино удовлетворить спрос массовой аудитории в экранном зрелище. Жанровое кино-это сложнейшая область, потому что она выходит за пределы собственно эстетического, собственно художественного. Она впрямую связана и с национальными особенностями, и с текущим политическим моментом, и с традиционными представлениями о том, что является искусством. Все это и придает жанровому кино остроту и популярность. Жанр-не догма. Жанр-это та традиция, которая позволяет кинорежиссеру найти контакт со зрительской аудиторией, каждый раз нащупывая его заново. Вот этого вот наши молодые режиссеры пока не умеют делать. Но, как мне представляется, это единственно возможный путь возрождения, а может, и развития отечественной кинематографии.

Яков Иоскевич: Когда Анжелика Артюх мне говорила об этом «Круглом столе», я думал, что речь пойдет о проблеме места жанра в развитии современной кинокультуры. Я не предполагал, что это будет носить такой чисто инструментальный характер, что нам предстоит разрабатывать стратегию заполнения жанровых лакун российского кино.

Татьяна Москвина: Но это же не значит, что мы все идиоты.

Яков Иоскевич: Это не значит, что мы идиоты. Я не хотел этого говорить. Просто не быть идиотом еще недостаточно для того, чтобы браться за решение неких практических задач кинокультуры, в которой все таки еще существует разделение компетенций и труда между практиками, организаторами, критиками и теоретиками. Мне кажется, что раскованность нашей современной отечественной кинокритики приводит к тому, что иногда способами свободного критического полета мысли стараются решать довольно серьезные проблемы, которые не решаемы таким способом. В то же время социокультурное состояние феномена киножанра, его эволюция в специфических условиях отечественного кино-это действительно интереснейший объект киноведческого осмысления.

Лариса Березовчук сейчас сказала, что проблема жанра-это не проблема искусства. Дескать, когда мы говорим о жанре, не о киноискусстве нужно говорить. Мне представляется, самое интересное из того, что сейчас происходит в киноискусстве, происходит как раз в процессе преодоления жанровых канонов. Годар-несомненно, знаковая фигура киноискусства, и все его первые фильмы были игрой с жанровыми стереотипами, преодолением черного фильма, детектива, мюзикла. С чего начал Тарантино, который продолжил специфический опыт жанровой игры, присутствовавший еще у Трюффо в фильме «Не стреляйте в пианиста»? После Тарантино пошли братья Коэны, которые утончили, сделали этот процесс манипуляции жанровыми компонентами более интеллигентным и углубленным. Для меня, как для исследователя современного кинопроцесса, это самое интересное.

Что касается сюжета с репой, я на сто процентов согласен с Олегом Коваловым. Это жуткая вещь, когда критики собираются и начинают обсуждать, что надо сделать с кинематографом. С другой стороны, когда одним критическим махом «Матрицу» объявляют каким-то барахлом, я этого не понимаю. Для меня «Матрица»-это знаковый фильм во многих отношениях. И в отношении киноформы, и в отношении философии. И дело не только в гностицизме; там затрагивается одна из важнейших проблем, которая сейчас всеми философами обсуждается как самая актуальная-проблема иерархии множественных реальностей.

Стремление кинокритика заполнить жанровые лакуны российского кино, вероятно, связано с заботой о неудовлетворенных потребностях кинозрителя. Но задумывался ли кто-нибудь над вот какой проблемой: основная масса фильмов, которые смотрит простой зритель, демонстрируется по телевидению, где четверть времени занимает реклама. Дело в том, что рекламные перебивки (до пятнадцати минут на час рекламного времени) в структуре художественного произведения разрушают прежде всего его ЖАНРОВЫЕ составляющие, его жанровый скелет. Что в той пище кинематографической, которую получают наши зрители, есть вот эти жанровые составляющие, что они собой представляют, как функционируют,-этого никто не знает, никто этого не исследовал. Я просто сейчас констатирую факт. Даже если мы будем рассматривать функциональное место жанра в развитии кинокультуры с позиции Ларисы Березовчук, что сам по себе жанр-это некая товарная упаковка продукта, то нам придется задуматься, как эта товарная упаковка нарушена в условиях массового просмотра. Мы все время, говорим: аудитория, публика, но о какой именно публике идет речь? Дело в том, что публике, которая может смотреть фильм на DVD, по спутниковым каналам без вмешательства рекламных перебивок, вряд ли требуется фильм в качестве учебника жизни. У такой аудитории есть достаточно других источников, чтобы выяснять свои отношения с действительностью, с будущим, со своим жизнеустройством. Потому если говорить о жанре как главной торговой упаковке массового кинематографа, следовало бы разобраться с потребителем этого товара.

Я думаю, что для потребителя современной аудиовизуальной продукции понятие национального кинематографа вообще очень размыто. Я знаю, что в американских университетах пишут дипломы, где пытаются выяснить, что такое американское национальное кино. Современное американское кино-это кино всего мира, американская кинокультура-это мировая кинокультура, которая в равной мере всеми одинаково потребляется, ну, может быть, с какими-то нюансами. Если зритель любит кинофантастику, неужели ему так уж жизненно необходим именно русский фантастический фильм? Тем более что отечественным режиссерам пока этого делать по ряду причин не хочется. С учетом этого обстоятельства возникает уже затронутый в ходе нашего обсуждения вопрос: нужно ли эту репу выращивать?

Заключая, я хотел бы сказать, что проблема жанров, на мой взгляд,-это объемнейшая номенклатура реальных проблем для всех уровней-и для нашего министра культуры, и для директоров киностудий, и для режиссеров-практиков, и для кинокритиков, и для киноведов, но ведь неизбежно и какое-то предметное разграничение. Потому что, если все будут действовать без учета своей функциональной компетентности, успокаивая себя тем, что мы не идиоты, вряд ли мы сможем получить достаточно продуктивный результат.

Олег Ковалов: Дима Комм тоже себе противоречит. Вы говорите, что в Италии не было вестерна, но вот пришел Серджио Леоне, и вестерн здесь появился. Но Леоне был разрушителем! Он как бы «возродил» жанр через его деструкцию. Статьи об этом советских критиков гораздо более историчны и точны, чем нынешнее безграмотное подверстывание фильмов Леоне к вестернам. Столь же плодотворной деструкцией занимались и Дарио Ардженто, и Коппола, нарушавшие каноны и правила гангстерского и готического фильма…

Вот, скажем, поразительный детектив Пьетро Джерми «Проклятая путаница». Его сюжет погружен в городскую среду, и места действия сменяются, как в калейдоскопе-от виллы аристократа до лачуги на окраине. Непринужденность, с которой изображены здесь аспекты римской жизни, заставляет вспомнить… «Сладкую жизнь» Феллини, снятую в том же 1959 году. В кино Италии происходила плодотворная диффузия авторского и жанрового кино.

Кто выберется в кинотеатр смотреть «Бедную Сашу»? Массовый зритель приходит в кинозалы за зрелищем, а любитель кино ходит «на авторов»-на Феллини, Сокурова, Юфита… По ТВ же невозможно наслаждаться не только авторским, но и жанровым кино.

Так, если в телепрограмме стоит фильм Хичкока, то будьте уверены, что гигантские блоки самой идиотической рекламы будут аккуратно врезаны именно в каждый саспенс, и виртуозно созданная режиссером музыкальная структура монтажа будет разрушена. Как-то 1 мая по ТВ показывали фильм Меньшова «Москва слезам не верит». Начавшись в пять вечера, демонстрация этого двухсерийного фильма затянулась чуть ли не заполночь. Фильм показывали небольшими ломтиками, прослаивая их то рекламой, то программами новостей, и вообще прерывали показ по самому ничтожному поводу.

В отечественном кинематографе немало совершенно неожиданных образцов того «не случившегося» у нас жанрового кино, о котором говорили Анжелика и Дима. Когда появлялись эти «странные» фильмы, критики то искренне пожимали плечами, то строчили разухабистые фельетоны. У новейшего зарубежного детектива много поджанров-есть детективы политические, пародийные, философские… Но и советское кино изображало не одного майора Пронина. Уникальной была лента «Десять шагов к Востоку». В шпионский сюжет вплетались здесь элементы восточных поверий, атмосфера фильма была пугающей и мистической, кадры-экспрессивными, а финал, вопреки всем детективным канонам, не прояснял всех сюжетных загадок. Сильнейшее недоумение критиков вызвали именно те элементы фильма, что несли в себе родовые черты модернистского детектива еще до того, как появились ленты Алена Роб-Грийе. Фильм сделал знаменитым оператора Германа Лаврова-именно после нее Михаил Ромм пригласил его снимать фильм «Девять дней одного года». Задолго до фильма Андрея Тарковского «Солярис» на экранах появилась лента, по своим идеям, поэтике и даже сюжетным мотивам невероятно ему близкая-«Таинственная стена». Один из участков тайги оказывается здесь словно заколдованным, вызывающим в сознании героев образы их прошлого, и они пытаются установить контакт с этим необъяснимым и непознаваемым началом. Критики фильм не оценили, а в прокате он провалился. Меж тем эта блестящая лента предвещала не только «Солярис», но и «Сталкер» Тарковского. Фильм Эльдара Рязанова «Человек ниоткуда»-редчайший пример абсурдистской комедии в советском кино.

В фильме «Один из нас» советский парень внедрялся в аппарат нацистской разведки и срывал ее планы. Идеологически безупречный сюжет решался в форме пародии на шпиономанские ленты 30-х годов и пародировал, по сути, саму зловещую мифологию «Великой эпохи». Фильм изображал, как человек становится заложником равно зловещих ведомств, и размышлял о цене личности в эпоху диктатур. Он был снят в эстетике ретро задолго до рождения этого стиля, а иронической интонацией напоминал ленты Пражской весны-тем удивительнее было его появление в Советском Союзе после ее разгрома.

Но и философская фантастика, и комедия абсурда, и пародия, переходящая в стилизацию, и другие жанровые образования-являются, в конечном счете, некими «обрубленными ветвями» отечественного кинопроцесса. Я предложил бы организовать фестиваль подобных «преждевременных» лент, сопровождаемый обстоятельными дискуссиями. Мы могли бы наглядно выяснить, какие тенденции отечественного кино были искусственно пресечены и почему не получили развития те или иные направления отечественного жанрового кино.

Татьяна Москвина: Замечательная идея. Действительно, что-то страшное есть в интеллектуалах, которые обсуждают: а что хотят потребители? Какое нам, в сущности, дело до того, что они хотят? Вот Лариса Березовчук очень волнуется, она хочет, чтобы зритель сидел в кинотеатре и смотрел жанровый фильм, а не дал ей по голове куском трубы. Я понимаю, ей хочется, чтобы массы были накормлены, пристроены к делу и знали свое место. Но на самом-то деле они всегда найдут свое, уверяю вас. Как они находят свое в мире пищи и питья, как они очень хорошо выбираются к свету, воде и теплу, точно также они найдут свое искусство без нас. А вот собраться в зале в составе восьми человек, посмотреть то, чего никто не видел-это кайф!

Яков Иоскевич: Зачем же вы тогда столько жизненной энергии тратите на кинокритику?

Татьяна Москвина: Мы все равно не сделаем боевиков лучше, чем в Америке, или, скажем, исторических фильмов лучше, чем в Англии. Но у нас есть Сокуров, например. И этого нет нигде. Зачем отказываться от того, что составляет силу, а не слабость? Создание отечественного мюзикла приведет к бесконечному умножению нашей слабости. Вот если автор придет в жанр-какой-нибудь Балабанов-и сделает фильм ужасов, это мне будет интересно. Мне интересен Балабанов, снимающий фильм ужасов. «Брат»-это авторский фильм Балабанова, там на каждом сантиметре отпечаток его личности. И этот фильм имел огромный кассовый успех. Если бы какой-нибудь автор пришел и сделал жанровый фильм, это было бы замечательно и интересно. Лично мне интересно, без всяких масс, положила бы я на них. Что вы так волнуетесь за массы? Вы за них не волнуйтесь, вы за себя волнуйтесь.

Дмитрий Комм: Я вам завидую: вы имеете возможность разграничить; сказать-вот есть «они», массы, и они свое найдут, свинья грязь найдет…

Татьяна Москвина: Конечно!

Дмитрий Комм:… а вот есть «мы»-и мы будем смотреть высокое.

Татьяна Москвина: Да не высокое, а просто другое. Вот вы не можете дать человеку по голове трубой? Не можете-и я не могу…

Яков Иоскевич: Смотря какому…

Татьяна Москвина: Любому. Причем, просто так, потому что скучно. У вас возникает такое желание?

Дмитрий Комм: Когда я смотрю фильмы Сокурова, у меня оно постоянно возникает.

Татьяна Москвина: Значит, именно это авторское излучение вам не нравится. Но вы любите какое-то другое, которое вам ближе.

Дмитрий Комм: Я просто не занимаюсь разделением-дескать, есть «они»-тупые и злобные, которые трубой друг друга бьют, и есть я-духовный и интеллектуальный. Зачем этот снобизм? Что я-вырос в аристократической семье с фамильной библиотекой в пять тысяч томов? Или, может быть, учился не в советской школе, как все, а в привилегированной гимназии? Да, простой человек не поймет мудреной фразы «Леоне возродил жанр через деструкцию», но я не могу его за это презирать, поскольку тоже не нахожу в ней никакого смысла.

Олег Ковалов: У замечательных наших людей, у простого человека нет потребности в выборе. Он кнопку в телевизоре нажмет-и смотрит. Вот я, например, в годы застоя, хотел купить Кафку, искал, рылся, трудно было достать. А простой человек находил какого-нибудь Пронина и был доволен. Государство на него работает, он хозяин. Все государство работает только на простого человека.

ХОЛОД КАК СРЕДСТВО ОТ ПОРЧИ

«Невское время» № 210, 02.11.1996. Татьяна МОСКВИНА см. тж. ответ П.Азбелева в той же газете на эту статью

Новостийные программы уступают по рейтингу разве что популярным сериалам, да и то не всегда: собственно, трансляция информации о мире и была первопричиной появления ТВ.

Информация приходит к нам, облеченная в образ, имеющая голос, глаза, лик, одежду. Информация владеет обширным штатом своих слуг, подчиненных, вестников. Между нами и миром расположен отряд посредников-информаторов, передающих материю новостей откуда-то (мы не знаем источник) куда-то (они не знают, что в это время происходит с нами). Огромный, загадочный и чаще всего враждебный мир заслонен для нас чередой лиц, которые вступают с нами в эфирно-эфемерную связь. Существует два способа трансляции новостей: в первом случае информатор считает, что он не несет ни малейшей ответственности за суть сообщения, и делается как бы прозрачным, холодным, бесстрастным, точно кусок льда; во втором - информатор душевно переживает все несомые им сообщения и старается всячески облегчить зрителю его участь с помощью теплой и ласковой игры глазами и губами.

Когда в свое время молодая команда "Вестей" Российского телевидения решила затмить страшный, угрюмый телевизионный официоз, она сделала это с помощью душевности. "Вестники" переживали каждый разбившийся самолет, каждую политическую заварушку, каждую слезинку ребенка. Именно тогда Светлана Сорокина выработала целый арсенал финальных улыбок: от горько-трагической до совершенно неподражаемой улыбки "с надеждой на будущее". Школа русской душевности по-прежнему процветает в "Вестях". Ведущие по-прежнему нежно, ласково и пронзительно глядят с экрана, желают нам здоровья, цитируют классиков, припоминают строчки из стихотворений… но то, что раньше утешало своей милой как бы человечностью, начинает, мне кажется, раздражать неуместностью.

Яркая эмоциональная окрашенность информационных сообщений сегодня смотрится как безвкусица, странная и неловкая попытка влезть между миром и человеком и начать подсказывать этому последнему, как он должен к чему относиться.

Помилуйте, зачем делать такие трагичные глаза и так горестно вздыхать, сообщая о катастрофе, когда я сама знаю, как следует оценить это событие? Зачем опережать мою реакцию, так сказать прогнозировать ее, а значит, лишать меня свободы выбора? "Вестники", упрямо остающиеся на позициях душевного комментария к информации, выглядят какими-то "актерами с погорелого театра". Они по-прежнему нежно заглядывают в глаза каждому, уверяя, что они всех любят и всем желают добра, счастья, мира и благоденствия. олучается уже не информация, а некий сеанс у экстрасенса, облучающего аудиторию лучами света и любви. "Вот и все на сегодня. Я прощаюсь с вами…" - говорит, например, В. Флярковский. Таким тоном, будто играет не меньше, чем финал "Гамлета". Не удивлюсь, если он однажды добавит: "Дальше - тишина…"

И команда "Вестей", и другие душевные ведущие новостийных программ, конечно, профессиональные, достойные люди, разбирающиеся в ТВ куда лучше меня. Но думаю, что они несколько заблуждаются относительно своей роли в эфире. Им кажется, что они должны пропускать все через свое сердце и передавать в таком виде людям. Эта операция сегодня отдает фальшью, притворством, несерьезным мессианством. Фигура "доброго друга человечества", который знает о мире много горестного и потому хочет помочь людям это переварить, вызывает скорее чувство мучительной неловкости, чем желание вновь и вновь повидать этого "доброго друга".

Идеальным посредником между информацией и зрителем мне сегодня видится ведущий другого типа. На Петербургском телевидении, в программе "Информ-ТВ" и "Международное обозрение" работает молодой человек, довольно близко подошедший к этому идеалу. Его зовут Иннокентий Иванов, и хотя я могу ошибиться, но он обладает всеми признаками крупной телевизионной звезды.

Будучи прозрачным, холодным и бесстрастным, не употребляя слова "я", не допуская на своем выразительном лице никаких чувств, Иннокентий Иванов тем не менее полностью транслирует некий собственный образ зрителю. Неизвестно как и непонятно почему, глядя в эти немигающие и всегда спокойные глаза, слушая эту размеренную, но не замедленную, весьма грамотную и литературно гладкую речь, понимаешь, что тебе изволит сообщать новости - как хочешь к ним относись - молодой европеец, петербуржец, профессионал, находящийся в гармоничных отношениях с собственным коэффициентом интеллекта и уровнем образования. Он не станет ронять своего достоинства, заигрывая с неведомым зрителем: он уважает его на самом деле, полагая равным себе и могущим принять его интонацию, его мировосприятие, вынести без кривляния и охов-ахов действующую картину мира. Образ, созданный Иннокентием Ивановым, не лезет в душу, а приносит пользу; он не предваряет зрительских оценок собственными эмоциями, а, как дельный рассказчик, ведет рассказ.

Никакого провинциального жеманства, никакой манерности, кокетливости. Довольно лестно для Петербурга, что он оказался в состоянии выработать такой тип телевизионного поведения, в котором без труда угадываются многие петербургские достоинства и нет петербургских недостатков.

И. Иванов не "парень из соседнего двора", он не вызывает у зрителя желания хлопнуть по плечу, скорее, хочется спросить с подозрением: "Откуда ты такой взялся?". Добро бы, с тех газонов, которые 300 лет подстригали, добро бы, из той жизни, где были "кофе на веранде, крокет после обеда и чтенье вслух под пенье сверчка" (это цитата из фильма "Утомленные солнцем") - нет ведь, отсюда, из современности такой-сякой…

Так что я голосую за "холодный" способ подачи информации. Холод - это здоровый образ жизни. Холод, знаете, верное средство от порчи материи.

САМОЛЕТ «ЖЕЛАНИЕ»

ЧАЙ ОДИН

Существует прочная связь между «упадком нравов» (под которым, прежде всего, подразумевается сексуальная вседозволенность) и гибелью империи. Народы или бодро строят могучее государство, или широко и вольно разлагаются на его руинах. И в том, и в другом есть свой кайф. Во время строительства в чести крепкая семья и большая любовь, во время упадка культивируется личное наслаждение и, стало быть, процветают разные искусства. Бывает еще промежуточный этап жизни между строительством и разложением, когда народы как-то ухитряются под игом государства проворачивать свои делишки по-тихому. Для мирного обывателя это неплохой вариант, и он у нас был, и назывался «эпохой застоя». В это время все было - и как бы ничего не было. Были шлюхи и гомосексуалисты, распутницы и развратники, притоны и соблазнительные картинки - но над всем витал суровый дух умолчания и официального запрета. Сочинения Михаила Кузмина переписывались от руки и читались тайком в ночной тиши. Сведения по технологии орального секса передавались изустно, как священные предания. Скудость информации лишь усиливала главную составляющую секса, ту, о которой нынче лукаво умалчивают все авторы соответствующих пособий. Она называется «желание». Настоящее желание невозможно купить, достать, искусственно вызвать, спровоцировать его появление в себе с помощью еды, одежды и косметики. Можно, конечно, с помощью определенных средств кое-что наладить чисто технологически (скажем, решить проблему эрекции). Но физиологическая готовность к сексу не является самим Желанием. А оно - или есть или нет. Вот и все. Откуда же оно, загадочное, берется? Кто и что им управляет? Века идут, сексологи пишут, а мы так ничего особенно-то и не поняли. Единственное, что мы, кажется, сейчас начинаем понимать - это то, что широкое распространение информации о сексе, легко доступных сексуальных услуг и эротических картинок никакого особенного всплеска желания в массах не вызывают. Если вынести за рамки разговора подростковую гиперсексуальность, картина половой жизни России далека от блаженного изобилия и процветания. Скорее, муссирование эротических тем и перепроизводство обнаженки способствует секс-инфляции. Сто лет назад порядочную девушку от шлюхи можно было отличить по одежде и манерам. (Конечно, не без риска - выглядевшая порядочной могла оказаться тайной развратницей, но именно тайной!). Шлюхи красились и наряжались особенно - какая-нибудь там бронзовая кофточка в обтяжку, с глубоким вырезом, грубый макияж, вкрадчивая развратная походка. Их сразу замечали. Сегодня можно порядочную девушку принять за шлюху - именно по одежде и манерам - и жестоко ошибиться. Бедняжка, нацепившая зачаточную юбочку с топиком, открывающим ее беззащитный плоский животик и безобразно намазавшая свое полудетское личико, может оказаться единственной дочерью старушки-матери, студенткой-отличницей, невинной как новорожденный котенок. Голуба, что ж ты оделась, как проститутка? Да у дурочки и в голове нет, что она оделась как проститутка, предлагающая свое тело. «Все так делают». «Это модно». «В журналах все такие». Поди поспорь. Потом их насилуют в подвалах или грубо трахают с перепоя на этих их жутких «вечеринках», они плачут, злятся, всех ненавидят, ожесточаются и, в конце концов, становятся уже настоящими шлюхами. Нарочно и бестрепетно показывающими свой «товар». А кто виноват? Нельзя же ходить с голыми ногами и животом, пить водку и пиво наравне с мужиками, ругаться матом - и требовать бережного отношения, заботы и нежной любви! Стереотипы отношения к женскому поведению складывались веками, их так просто не переменишь. Сидящая в ночном баре полуголая девушка, идущая в постель сразу после знакомства, вправе ли рассчитывать на прочные длительные отношения, на уважение к себе? Четыре шлюхи из фильма «Секс в большом городе» так себя и ведут - но стоит ли подражать этим наглым бесстыжим тварям, на которых, как говорится, клейма ставить некуда? Вал обесцененной обнаженки и облегченного женского поведения провоцирует в мужчинах быстрое, грубое, скоротечное желание, которое моментально проходит от быстрого и грубого удовлетворения. Это не то желание, ради которого пишутся поэмы, затеваются войны, переплываются моря, ради которого идут на подвиги, совершенствуют себя, прыгают выше головы - сильное, чистое, неугасимое желание, двигатель мира! И вот, подобно больному у роскошного пиршественного стола, стоит иной современный человек посреди якобы сексуального изобилия равнодушно. Все вроде бы есть - а ничего не охота. За красивыми сладкими картинками - холод, корысть, гниль, мертвечина. Разрисованный купидонами и нимфами занавес скрывает помойку, где валяются опошленные и затрепанные бывшие ценности. Ведь секс- это всего лишь занятие. А Эрос- это бог. И без его участия человечья физиология превращается в мерзкую пародию. Что же делать, дабы разгорелось пламя настоящего желания? Конечно, в идеале надо было бы запретить половой акт законодательно. Боже, трудно себе представить, как повысилась бы рождаемость!! Но - это неосуществимая мечта. Нашим уделом остается лишь пытаться повлиять на общественное мнение. И здесь есть серьезные направления для работы. Следовало бы приступить к формированию корпуса порядочных девушек с культом невинности, верности и чистоты, с жестким регламентом поведения. Начать постепенное замалчивание и поэтизацию секса. Осторожной, но твердой рукой выметать из личного общения похабщину, болтовню на известные темы, словесную распущенность, снисходительность к пошлостям и разврату… Да многое можно сделать! При желании. Вы меня не собьете. Всегда есть выход. Как сказал один польский юморист, «безвыходным положением мы называем такое положение, ясный и очевидный выход из которого нам просто не нравится». Разнообразны человеческие пристрастия и причуды в еде. Бывают и глубинные, неуправляемые реакции организма на пищу. Одна женщина, бывший блокадный ребенок, ест абсолютно все, но как увидит молочный суп с лапшой - ее пробирает дрожь отвращения. Другая женщина не выносит помидоры ни в каком виде - начинается отек Квинке. Знаю мужчин, падающих в обморок от случайно съеденного вареного лука. Встречались мне люди, не переваривающие морских вкусных гадов и не употребляющие никаких внутренностей животных, люди, ненавидящие пиво - и люди, чей организм с порога отвергает водку. Чего только не бывает, сами знаете. Никаким объяснениям эти реакции не поддаются - это такой пищевой фатум. Говорят о нем люди почему-то с некоторой гордостью. Все-таки личные аллергии придают своеобразие характеру. Ты не просто «такой-то», а «такой-то», не переносящий «что-то». Конечно, когда несколько причудников собираются за одним столом, для хозяйки это чистое мучение. Один вегетарианец, другой не ест лука, третьему скорую вызывать насчет помидоров, четвертый питается только по Монтиньяку и всю дорогу что-то ковыряет и отшвыривает, вдобавок кто-то новоприбывший еще и выступает с заявлением, что у него аллергия на грецкие орехи, а у вас сациви… Но лично у меня есть только одна пищевая причуда - и то не знаю, насколько ее можно назвать пищевой. Во всяком случае, она неприятно осложняет мою жизнь. Из-за нее мне несколько раз пришлось покинуть рестораны, с виду заманчивые и обещающие прекрасный вечер. Я не выношу, когда в заведениях общепита чайник чая на 300-500 мл стоит от 150 рублей и выше. Когда я открываю меню и вижу такую цену на чай, у меня вот буквально начинается все сразу - дрожь отвращения, отек Квинке, спазм ненависти и бурное отвержение всего организма от данного заведения общепита. И хотя, как правило, я приглашена, и платить не мне, натура берет свое - приходится вставать и уходить. Почему?Объясняю. Чайник чая не имеет никакого права стоить 150 рублей. Его приготовление не требует искусства повара и времени. Те 6-8 граммов чая, которые чьи-то равнодушные и корыстные руки скупо насыпают в заварочный конус, не могут идти по цене серебра. Щепотка чая, даже дорогого, стоит реально не дороже 30 рублей. Да не заваривают в ресторанах самого дорогого чая - там идет обычный, средней паршивости, да еще купленный оптом и со скидками. Стало быть, накрутка идет неимоверная, ни с чем не сообразная, чудовищная, фантастическая - то есть обычная русская накрутка. А это значит, что в ресторане, где чайник чая стоит от 150 рублей, и все остальное будет таким же - претенциозным, бесстыжим, неоправданно дорогим. И в таких местах людям с честными трудовыми деньгами делать нечего. Я нынче нормально зарабатываю и вполне могу себе позволить сходить в дорогой ресторан. Это теперь даже можно сделать без риска для жизни - слава Богу, братва перестреляла друг друга, в общепите сидят обыкновенные лица и не требуют каждые десять минут спеть «Владимирский централ». Но пойти-то я могу, а меню видеть не могу. Конвульсии начинаются. Господи!- думаешь с горьким чувством.- Как же нас обирают-то! Каждый день! Каждый час! Кусок свинины с жареной картошкой, взятый в вагоне-ресторане поезда «Петербург-Москва» обойдется вам в 300 с лишним рублей. За десять евро вы могли бы съесть эту свинину на Елисейских полях! Филе утки величиной с ладошку восьмилетнего ребенка, заказанное на берегу Финского залива на перегоне Репино-Зеленогорск, утянет из кошелька около 500 рублей. Это невероятно, этого не может быть - но вот же оно есть, и я своими глазами это видела. Боже, я в Праге ела половину утки за сумму, составляющую примерно 90 рублей - в центре Праги, в знаменитом кафе, с музычкой, с лихими расторопными официантами, с красотищей вокруг, да какую утку еще я ела, это ж не рассказать… Да,- заметил однажды философски один мой друг,- жизнь на родине становится не по карману. На это мне могут сказать - что ж, значит сидите дома, не ходите в рестораны, раз вам дорого. Но почему это я должна сидеть дома? Я вполне себе потенциальный посетитель ресторанов Я могу заплатить. Только я хочу заплатить разумные деньги за качественные услуги, а не раскармливать чью-то неугасимую алчность. Но жить еще можно - даже в Москве и Петербурге. Надо только немного отойти от центра, но не съезжая совсем уж в окраины. Найти кафе типа «хуторок» или «огонек». И шагнуть - не в новорусскую навороченную дрянь, а в самую обыкновенную провинциальную «Расею». Которая, вопреки беспримерному заявлению группы «Любэ», простирается не «от Волги до Енисея», а от Балтики до Курил. - Борщ, пельмени. Сто граммов. Нарзан. Кстати, почем у вас чай? Тридцать рублей?Очень хорошо.

«МИРАЖ- ПРЕСТИЖ»

Дорога от Петербурга до Зеленогорска мне известна наизусть, как линии на моей ладони. В детстве я глазела на этот участок жизни из окна электрички, сейчас смотрю из окна автомобиля. Но, признаться, все те же глупые и праздные мысли приходят в голову: вот домики, да… а вот интересно, что за люди в них живут? Как живут? Во всяком случае, жители на перегоне Лахта - Ольгино априори люди небедные. Здесь даже половина деревянного дома, как я читала в объявлениях купли-продажи, стоит 90 тысяч у.е. Такие деньжищи! За 90 тысяч уе в любом другом направлении можно схватить коттедж с душем и настоящими унитазами. Не говоря уже о том, что за эту же сумму реально приобрести дом в Черногории, в Болгарии, в Испании… Про дачу под Севастополем и говорить не будем, чтоб не расстраиваться. За такие деньги там можно взять три дачи. Или, к примеру, целых тридцать лет отдыхать по два месяца на морских курортах! Для того чтобы отвалить 90 тысяч уе за половину деревянного дома без удобств, на крошечном участке земли, надо, чтобы в голове стоял прочный, густой туман. Навеянный чарами какой-то злой Фата-Морганы. Ведь что хорошего представляют из себя поселки Лахта и Ольгино? Решительно ничего. Ровная болотистая местность, скучная и скудная растительность, каменистый мелкий залив, в котором ни один санитарный врач не порекомендует купаться. Хроническое, как гастрит и вялотекущее, как шизофрения, строительство дамбы не улучшило, мягко и нежно говоря, состояние воды в нашей луже. Маленькие плохонькие магазины. Таинственные кафе и таверны, от которых тихо веет паленым мясом и сильной вероятностью уголовщины в стиле незабвенных криминальных сериалов питерского стиля. Единственное отрадное место - добродушно выкрашенная в приятный голубой цвет церковь, работающая, правда, только по выходным и праздникам. У этих мест нет никакого собственного внутреннего содержания, никакой гражданской жизни. Здесь даже гулять можно только по дорожкам-улицам от шоссе к железной дороге. Это никак не похоже на предел наших питерских мечтаний - на английскую деревню. Купившие себе здесь кусок миража сидят за своими двухметровыми заборами и, стараясь не глядеть на подступающий к горлу город, придвинувшийся к Лахте почти вплотную, старательно жарят пресловутый шашлык - обязательный атрибут рая на земле. Нажраться за своим забором - это, действительно, полное счастье. Но его в данной престижной местности достигнуть даже за 90 тысяч уе нереально. Ведь, как мы помним, за эти деньги вам будет принадлежать только половина дома! Что же позолотило эту грустную и скучную местность? Какая сила взметнула здесь цены в заоблачную высь? Как зовут эту Фату-Моргану? Ее зовут…ольгинский мотель. Здание, овеянное в восьмидесятых годах романтическим ореолом фарцовки и валютной проституции. Именно тогда Лахта-Ольгино становится золотым престижным местом встречи гордого прекрасного социализма с миром голого чистогана. И вот уже ольгинские проститутки давно стали шведскими бабушками, а послевкусие чего-то дорогого и чудесного у народа осталось. И мы по-прежнему покупаем не шампунь, а надежду, не дом - а мираж из собственной головы! Едем дальше. Оп-па! Снесли «Волну», ту самую «Волну», что в Репино у пляжа. Знаменитый с девяностых годов комплекс зданий из красного кирпича. Юность новорусского капитализма, первые кооперативные магазины, первые кафе! Но мир голого чистогана не знает сентиментальности. Теперь тут имеется заборчик с приветливой надписью «Строительство элитного поселка «Солнечный зайчик». Или «Счастливый утенок», я уж не помню. Что из себя будет представлять этот «утенок-зайчик», вообразить нетрудно. В Репино вдоль нижнего шоссе таких зайчиков понастроено немало. Это выглядит так: за забором, на участке земли примерно в тридцать-сорок соток, напихано несколько десятков домов неописуемого и не существующего нигде, кроме этих мест, стиля. Где учились горе-архитекторы, не знаю. Дома похожи на каких-то кривых-косых, хвастливых, придурковатых уродцев. Расстояние между этими двух-трех-этажными уродцами составляет примерно десять метров! Эдакая коммуналка за миллион долларов. Я не знаю ни одного человека, живущего в таком поселке - если бы мы даже познакомились, то и двух слов связать бы не смогли. Мы инопланетяне. Репино - тоже престижный мираж. С дорогими и скверными магазинами, которых нет более нигде в России. Потому что в глубинке магазины плохие, но дешевые, а здесь плохие - и дорогие. Для счастливых утят, которым не положено брать фуфырь дешевле ста баксов. С полным отсутствием собственной, внутренней, общей жизни поселения. Даже единственную ценность - пляж - никто ведь не убирает, не чистит как следует. А леса, которые считаются заповедными, находятся в безобразном, ужасном состоянии. Идет тихая браконьерская порубка, многие деревья повалены, попечения о лесе никакого. Я тут и лесника-то никогда ни одного не видела! «Мираж-престиж», таким образом, висит просто в воздухе. Ценообразование в этих местах целиком принадлежит любимому жанру всех подростков - фэнтези… Казалось бы, что может быть проще - посмотреть на жизнь спокойными, трезвыми глазами, врубив здравый смысл на первой скорости. Нет, не получается. Наш главный архитектурный стиль общества теперь - миражи за заборами. Наковырять где-то миллион уе, построить забор и сидеть за ним, и плевать на всех. Но мы, дети света, пионеры-герои, люди будущего, мы идем себе мимо заборов, и посмеиваемся, и напеваем веселые песенки. Нам принадлежит весь мир, а не жалкий мираж на шести аршинах земли.

ПУСТОТА

В душе и в мире есть пустоты, Как бы от пролитых кислот… В.Ходасевич Пустота, как математический икс, может иметь разное значение: и чистого листа, где вот-вот нарисуют новое, свежее будущее - и могильной ямы, куда вот-вот опустят драгоценное прошлое. Вот - выбрался свободный денек. Иду гулять по городу знакомыми путями. Четыре года прошло с торжеств по случаю 300-летия Санкт-Петербурга. Скоропалительный ремонт исторического центра тогда многих тревожил, казался неосновательным: однако дома не падали, и многие привычные вещи находились на привычных местах. Теперь же повсюду - пустоты, пустоты, пустоты. Бедное сердце то и дело вздрагивает: Крюков канал - нет квартала! Литейный - нет дома! Угол Невского и Восстания - нет квартала! Конечно, скоро пустоты будут заполнены - всюду кипит работа, леса, известка, кирпич, тросы, все скрипит, шумит, грохочет… В лихорадке строительства валятся краны, мимолетом придавливая отдельных жителей во имя общего светлого будущего. Ведь в России будущее - обязательно светлое, а прошлое - обязательно темное: видимо, что-то кардинальное происходит с русским временем в момент прохождения через этап настоящего. При этом русская историческая материя явно сменила фактуру. Как-то все иначе проходит, без экстрима. Вроде бы в 90-х годах не было ни революции, ни гражданской войны - а общественный строй сменился на противоположный, и человеческие потери при этом были огромны. А в Петербурге не было войны, никто город не бомбил - а что ж это он стал выглядеть, точно после бомбежки, что же это в мирное время у нас падают крепкие, столетиями простоявшие дома? В одной книге нам дан хороший совет - «по делам их узнаете их». Если в результате чьей-то деятельности падают и разрушаются дома - значит, война все-таки ведется. Но кто враг, где он? Все мило улыбаются во все зубы, как кашалоты, и клянутся в вечной любви и преданности городу. Все, что ни делается - все обложено заверениями в самом скором наступлении светлого будущего. Во имя его застраиваются скверы и садики, и городу вот-вот станет нечем дышать; сносятся детские и спортивные площадки; захватываются куски территорий, прилегающих к школам (и на них вырастают домища); закрываются магазины с многолетней историей… Только что прошлась по Ординарной улице - а былой футбольной площадки нет, от детской площадки отхвачена половина, забор, пыль, иноплеменная речь строителей. Что же это за будущее такое, ради которого срубаются деревья и уничтожаются дома? Ради какого образа грядущего производятся такие опустошения в повседневном быту, в нашей общей петербургской-ленинградской памяти? Нет, враг существует. Он здесь, каждый день рядом с нами. Там, где бескорыстный взгляд видит красоту, историю, милый сердцу привычный быт - взгляд врага видит только свое. Источник дохода. Куски земли, чреватые огромной выгодой. Возможность квадратные метры превратить в рубли. И никакого такого образа грядущего алчность не имеет - просто для достижения своих целей она ни перед чем не остановится и никакой ложью не побрезгует. Алчность, то есть всепоглощающая, пламенная страсть к наживе, как любая страсть, деформирует картину мира. Те, кто спалит душу алчностью, не видит города как города, не замечает нагретой, сплетенной, исторически сложившейся жизни его жителей. Взгляд алчности - узкий, горячечный, лихорадочный - видит только конкретное место, из которого можно извлечь выгоду. Вот свободное пустое место. Это миллионы рублей, а бывает, что и долларов. На нем растут деревья? Срубить. Дети играют в футбол? Обойдутся. Моим детям, - думает слуга алчности, - есть где играть, они, славбогу, не в коммуналке на Одинарной улице живут, а в доме с няней и шофером, а до других детей мне дела нет. И те, кто воюет сейчас на стороне алчности, никогда своей вины ни в чем не признают - они будут на любом суде корчится как червяки, врать, показывать бумажки и справки, что дом сам потрескался и упал, а дерево никто не рубил, оно вообще было гнилое и неправильное, а на снос детской площадки было разрешение, потому что по документам там никогда никакой площадки и не было. Петербург пожирается алчностью! И его сегодняшний вид - это не результат продуманных, разумных изменений. Это результат каждодневных деформаций корыстью, плод усилий грызущих город обезумевших крыс, поселившихся в душе людей. В итоге у нас получается город, которого никто не хотел, который как-то так, сам собой сложился на мелких откусываниях и пожираниях. Тут впендюрили домик, там урезали садик, здесь надстроили, там понатыкали, тут впилили, там присобачили, здесь зафигачили… Безобразия, творимые алчностью, вполне можно было бы пресечь силой власти - если бы власть сама была хоть отчасти свободна от алчности. Но мы все ждем-ждем, когда же они накушаются и посмотрят, наконец, на город сытым взглядом того, кому уже ничего не надо и кто не видит в каждом метре городской земли источник наживы. Вот Юрий Лужков- Долгорукий, на Москве, уже вроде как… что-то даже в лице изменилось…

Нет, у нас что-то не видать. Прямо, как у Лескова - у него где-то упоминается бесчеревная собачка, которая сколько ни ела, толку не было, все куда-то проваливалось. Вот им уже и Фрунзенский универмаг мешает. Не волнуйтесь за них: проглотят, не подавятся. У алчности пасть велика. И пустота, образованная беспамятством и бескультурьем в союзе с алчностью, все растет. Каждый год. Каждый день. «В душе и в мире…» Надо бороться, граждане! Если мы, конечно, пока еще граждане, а не вялые жильцы, обременяющие собой недвижимость и золотоносную городскую землю.

ПРЕКРАСНАЯ ГАДИНА

«Раздавите гадину»,- так знаменитый французский писатель Вольтер обычно заканчивал письма к друзьям, подразумевая под «гадиной» католическую церковь. Что ж, случилась во Франции революция, католическая церковь сильно потеснилась, уступив место революционному культу Чистого Разума. И никак нельзя сказать, чтоб французы зажили при таком положении дел умнее и благодатнее. Или другой пример: много веков спустя общественный трибун Валерия Новодворская слова не может вымолвить, чтоб не пригвоздить к позорному столбу ненавистных «коммуняк». Они тем временем давно не рулят, и посмотришь внимательно на эту небольшую группу пожилых людей предынфарктного возраста, которые что-то там себе наваривают насчет пропитания в бурях времени - и тоже уже непонятно, что было так волноваться-то. Во все времена были беспокойные люди, пытавшиеся выявить, отловить и прихлопнуть «гадину», мешающую людям жить светло и радостно. Но такое впечатление, что «гадина» куда изворотливее и хитрее! Вильнув хвостом, она преспокойно надевает новую личину, и гневные обличения знай свистят себе мимо. В наши дни на роль «гадины» довольно много претендентов. Одни считают, что это терроризм, другие - что глобализм, третьи уверенно числят «гадиной» пропагандистскую машину общества потребления. Чьи методы работы и схемы обольщения получили общее название - «гламур». Так ли это? К явлению гламура наша страна была отлично подготовлена десятилетиями унизительного дефицита во всех сферах потребления. Как писал Сергей Довлатов, «раздобыв югославский полиэтиленовый мешочек, женщина надолго избавлялась от тяжелых комплексов. С пачкой жевательной резинки можно было явиться на именины. Способность доставать заграничные вещи приравнивалась к ясновидению и медиумизму…» Дефицит вел к удивительной житейской изворотливости и прогрессу интеллекта. Попробуйте, к примеру, только взглянуть на выкройки из журнала «Бурда моден» двадцатилетней давности - и вы зарыдаете горькими слезами, ибо постичь это нагромождение путаных цветных линий и трехзначных цифр, немыслимо. А люди шили и носили! Брови выщипывали рейсфедером (это чертежный инструмент)- и преотлично выходило. Гигиена была на чудовищно низком уровне (и была таковой у всех, за исключением десятка тысяч гордых советских гомосексуалистов-интеллектуалов, которые своей безукоризненной чистотой протестовали против 121 статьи)… И вот, значит, к нам приходит заграничный волшебник Гламур со своими сундуками, набитыми товарами и услугами, и расстилает прекрасные глянцевые поляны. И наш человек преображается в массовом порядке, и его уже почти не отличить по внешности (ах, если бы не эта вечная хмурь в глазах!) от его европейского или американского собрата. И если бы Гламур ограничился улучшением внешнего вида нашего человека, привив ему вкус к гигиене и разумному выбору хороших и красивых вещей, то он бы заслужил почетное звание доброго волшебника. Однако правила жизни - вот что стал диктовать тот, кто притворился для начала добрым волшебником. Как вести себя, что читать, как строить отношения, к чему стремиться. И эти правила ничуть не менее круты, чем моральный кодекс строителя коммунизма. Да и вообще - между гламуром и коммунизмом есть нечто общее. Гламур, как и коммунизм - это вековая мечта человечества, только при коммунизме денег не должно было быть ни у кого, а при гламуре деньги должны быть у всех (иные варианты жизни не рассматриваются). В коммунистическом лозунге «от каждого по способностям, каждому по потребностям» гламур отсекает первую часть, и его лозунг - «каждому по потребностям». Коммунизм - это утопия, мираж, который жил только за счет коммунистической пропаганды, и гламур - это мираж, живущий только в иллюзионном мире гламурной пропаганды. Никакого гламура как реальности нет - как нет и не было никакого коммунизма. Есть смертные, тленные, в основном больные и, как правило, несчастные люди. Подавляющее большинство из них некрасиво. Они мечтают о другом мире, где они были бы красивыми, вечно цветущими и бессмертными. Гламур создает иллюзию существования такого мира, но не бескорыстно, а для навязывания потребителю товаров и услуг. Отсюда идет тотальная, удушающая безвкусица гламура и его врожденная, мертвенная пошлость. Гламур выдирает из жизни самые явные, бросающиеся в глаза, вопиющие признаки и свойства красоты, да еще их преувеличивает и выпячивает. Без всяких усилий наш глаз отличит простую фотографию красивой женщины от фотографии гламурной. Простая фотография будет решать простые человеческие задачи - показать красоту красивой женщины, настроение и мастерство фотографа, состояние времени года и дня жизни. В гламурной фотографии всегда есть агрессия, вызов, особая, чрезмерная эффектность, точно это не просто так фотография, а козырь в неведомой игре, удар, наступление, выигранная битва. Красота красивой женщины будет доведена до предела, до отвращения, до тошноты - короче, отгламурена. Но именно это нужно огромному количеству людей, в основном - женщин. Именно женщины выделяют и поглощают гламур как особую субстанцию. Гипертрофия гламура в жизни - это гипертрофия женского присутствия в мире. Можно и так сказать: у гламура, как положено, два родителя - черт и женщина. Гламур - осуществленная чертом мечта женщин о благополучном мире, о мире тотального эгоизма, где о страданиях приличествует читать воскресным вечером в «Караване историй». Гламурный путь спасения связан с главным - с красотой, женственностью и любовью. Не с их сущностью, а с их формами. Гламур можно было бы назвать демоническим двойником красоты… Но если вы, раскусив вражескую сущность гламура, пожелаете схватить и раздавить «гадину»- можете не сомневаться: она улизнет в другое место. Иначе получится, что мы умнее Вольтера, а этого никак не может быть! Групповой портрет с тремя правдами «12» Никиты Михалкова Татьяна Москвина Двенадцать присяжных заседателей собираются для обсуждения вердикта в спортивном зале обычной школы (в здании суда то ли ремонт, то ли нехватка помещений). Дело поначалу кажется простым и очевидным. Русский офицер, служивший на Кавказе, усыновил осиротевшего чеченского мальчика Умара, найденного при зачистке территории. Привез мальчика в Москву и занялся его воспитанием. В один непрекрасный день офицера нашли зарезанным, его воинская пенсия была похищена. Объявились и свидетели: старичок снизу и соседка напротив показали, что мальчик (ставший юношей подсудного возраста) угрожал приемному отцу, а старичок еще и якобы видел его, мальчика, сбегающим по лестнице в час убийства. Улик достаточно. Подсудимому грозит пожизненное заключение, осталось только вынести вердикт. В основе картины «12» лежит известная, дважды экранизировавшаяся американская пьеса «Двенадцать разгневанных мужчин», русифицированная Михалковым, а также В. Моисеенко и А. Новотоцким (это сценаристы фильма Андрея Звягинцева «Возвращение»). Тема фильма - как нащупать конкретную истину о конкретном человеке сквозь тяжкую огромную толщу расовых и национальных предрассудков и антипатий, личных пристрастий, амбиций и обид. Как вырастить небесно-общечеловеческое из земного - национального и личного. Тема крупная, да и фильм не мелкий. О нем будет много споров-разговоров после премьеры в отечестве, я лишь постараюсь изложить самые первые впечатления о картине, увиденной мною на кинофестивале в Венеции. Пишу по горячему следу и на всякий случай, для нетерпеливых читателей сообщаю вкратце: да, новое творение Михалкова мне понравилось, чрезвычайно понравилось, но с некоторой шероховатостью, зацепкой какого-то смутного несогласия, которое вот тут же, на ваших глазах, в процессе сочинения текста я и постараюсь выговорить для читателей терпеливых. На 64-й Венецианский кинофестиваль Никита Михалков прибыл в финале, когда американские звезды и акулы глобального кинобизнеса отправились по своему графику на фестиваль в Довиле вместе с многочисленной свитой журналистов, дистрибьюторов и пиар-агентов. Опустели террасы отеля Des Bains, обезлюдели кафе и траттории. Гуд бай, Америка, - здравствуй, Россия. «12» показали международной общественности 6 и 7 сентября - под закрытие, на котором Михалков получил «Специального льва». («Лев» же не специальный, а обычный достался Энгу Ли за картину «Вожделение, осторожность», что, учитывая национальность председателя жюри Чжана Имоу и общую чайнизацию мира, понятно.) Не знаю, утолил ли этот «Лев» честолюбие Михалкова, но уж реакция публики должна была обнадежить режиссера вполне: фильм приняли с восторгом. «Русский мужской балет» в поисках истины, снятый на пределе возможного в кинематографе, удерживал внимание зрителей на протяжении двух с половиной часов. Никита Сергеевич появился в Венеции с женой и обеими дочерьми, сильно похудевший, чрезвычайно напряженный и взволнованный, в оригинальном дизайне комдива Котова на войне (щетина на лице, высветленные волосы), - прямо из окопов, то есть со съемок «Утомленных солнцем-2». Волнение его неудивительно. Между «Сибирским цирюльником» и «12» пролегла девятилетняя пауза. Уровень предъявленного в картине мастерства свидетельствует о том, что это безобразие. Он мог бы делать по фильму в год, да еще, подобно живописцам прошлого, держать мастерскую, где ученики работали бы в его манере и выпускали «картины школы Михалкова». О кино он знает почти все, и по части работы с экранным пространством и временем ему равных мало. Схватить намертво зрителя камерной историей, происходящей в замкнутом пространстве, без секса, насилия, спецэффектов, террора мелькающими красивостями, на одной игре актеров и фейерверке режиссуры, - это надо уметь, и он это умеет. Дело тут не только в прирожденном таланте. Никита Михалков - мощная, динамичная, развивающаяся творческая система, способная к постоянному обучению. Его композиционное мастерство (особенно расстановка фигур) и понимание роли света в пространстве основаны на пристальном многолетнем изучении живописи (отсылаю желающих к уникальному проекту Михалкова - многосерийному авторскому фильму «Музыка русской живописи»). Его умение чередовать атмосферы и настроения исходит из недюжинного чувства (и знания) музыки. Он, как никто, может выжать из артиста, полностью его растормошив и раскрепостив, все лучшие силы. Наконец, Михалков усвоил уроки новейшего кинематографа с его «кинематическим дизайном» - и благополучно перетащил к себе кое-какие его достижения вроде жестких монтажных стыков и эффектных статичных планов, длящихся не более секунды (такого раньше у него не было). Но перетащил лишь в качестве легкой приправы к основному блюду, изготовлением которого и славен, - традиционному психологическому кино с живым внутренним пространством. Как «Пять вечеров» или «Без свидетелей», которые тоже были созданы на основе пьес, новый фильм Михалкова - не эпический, а театрально-драматический. Его переполняет энергия исповеди, раздора, человеческих страстей и столкновений. Но это не сама жизнь (какая жизнь без женщин?), это спор о жизни. Спор, который ведут двенадцать современных мужчин-россиян разной национальности. Зачинщик спора - интеллигент, ученый-изобретатель в исполнении Сергея Маковецкого. Это тот единственный, который проголосовал против обвинения и спутал все карты, тот, кто рискнул и попытался переубедить коллег, а заодно рассказал всю свою жизнь за десять минут на общем плане (и глаз не оторвать). Он начинает партию совсем тихо, даже будто испуганно, прикидываясь дурачком, недоуменно округляя свои таинственные непроницаемые глаза, - странный пришелец нравственного закона в российские дебри. Что ж так быстро и так единодушно вынесли вердикт? Ведь в руках у присяжных судьба человека. А что, если он невиновен? Маковецкому разъяренно возразит герой Сергея Гармаша - таксист, человек толпы, сегодняшних настроений, который в выражениях не стесняется. Это крик больной, озлобленной, униженной «русской улицы», давно готовой к нацизму, невозможному в современной России только лишь по причине энергетической ослабленности. На фашизм большие силы нужны, а у нас их, слава Богу, нет. Таксист кричит о чеченских ублюдках, для которых русские - добыча, о заполонивших город приезжих, кричит о своем ужасе перед ними, о неизбывных исторических обидах, обращаясь за поддержкой к «земляку», персонажу Алексея Петренко (видимо, прораб-метростроевец из обрусевших украинцев). Но медведеобразный прораб с узкими хитрыми глазами себе на уме и начинает свою линию гнуть. А тут и пожилой лукавый еврей (очевидно, из юристов) - Валентин Гафт - встает на сторону подсудимого: чересчур скучное лицо было у адвоката, не защищал он как следует нищего чечененка. Слетает восточная дрема и с хирурга кавказского происхождения (Сергей Газаров) - очень уж больные, цепляющие каждого пошли разговоры. И только жалкий, напыщенный, под «общечеловека» отлакированный телепродюсер, сын владелицы телеканала (Юрий Стоянов) никакой правдой интересоваться просто не в состоянии, поскольку на этот счет в Гарварде, где он обучался, им не получены решительно никакие инструкции. Присяжные начинают собственное расследование, потребовав материалы дела и в порядке игры реконструировав событие преступления. А мог ли свидетель, старик, больной артритом, так быстро дойти до двери и увидеть подсудимого? Тут происходящим начинает живо интересоваться артист эстрады (Михаил Ефремов), до этого лихо нюхнувший кокаина в досаде, что опоздал на поезд (гастроли). Перевоплотившись в свидетеля, он убеждается, что дело нечисто: старичок так быстро дойти до двери не мог. Да и человек толпы, присяжный Гармаша, артисту противен как образ вечно ржущего, ненавистного, тупого зрителя. Доводы обвинения рушатся один за другим, по всему выходит, что чечененок невиновен, и все больше присяжных встают на его сторону. Все актеры играют «с искрой», просто одни характеры сценарно разработаны более, другие менее (Владимир Вержбицкий, Сергей Арцыбашев и Роман Мадянов остаются несколько в тени). Игра со светом (общий свет отрубают, потом используют свечи, потом включают только отдельные лампы - масса выдумки и разнообразия) и сменой планов потрясающая по изобретательности. Хороши кавказские «наплывы», особенно сцена отдыха боевиков в мирном селе. И, как всегда у режиссера, замечательны переливы эмоций на лице артистов. Михалков, потерявший за последние годы обоих своих прекрасных операторов, Павла Лебешева и Вилена Калюту, нашел убедительного союзника в лице человека другого поколения, Владислава Опельянца. Но мастерство мастерством, а мы ж еще не на небе, чтоб часами обсуждать детали художественной огранки. Что там «внутри», какое послание, о чем речь? На мой взгляд, в картине «12» сталкиваются три «правды». Первая - личная, исходящая из собственной жизненной истории, в которой каждый играет по своим законам, имеет свои убеждения и пристрастия. Скажем, директор кладбища (Алексей Горбунов) знает о гадких махинациях могильщиков и спокойно пользуется доходами с богопротивных делишек, но на вырученные могильные деньги он широко благотворительствует и совестью не мается. Русский человек по закону жить никогда не будет, декларирует он, русскому противно все внеличное. Да и каждый из присяжных что-то такое придумал для себя, какие-то законы и закончики для своего пользования. Вторая правда - национальная. В ней человек отождествляет себя с общностью и противопоставляет себя общности. И здесь трибун национального унижения (герой Гармаша), как бы требующий консолидироваться без раздумий перед лицом опасности национального уничтожения, сталкивается с героем Гафта (евреем), героем Газарова (кавказцем) и героем Стоянова (космополитом). Выиграв с помощью яркой художественной агрессии борьбу с космополитом (Гармаш в лицах заставляет бедолагу пережить воображаемое нападение кавказских разбойников на его семью), остальные битвы человек толпы проигрывает. Еврей ведет себя умнее и достойнее, а кавказец, обманчиво мирный и простодушный, в ролевой игре с кинжалом, когда присяжные хотят понять, мог или не мог подсудимый нанести удар сверху, выказывает столько силы, ловкости, удали, артистического (но и грозного!) щегольства, что становится понятно: агрессия униженной русской толпы - это детский лепет. Голые, больные эмоции. Сталкиваясь с настоящей силой - силой ума или искусства воевать, - они мигом распыляются в ничто. Сам же таксист, как оказалось, забил собственного сына, так что тот чуть не повесился, - какая уж тут правда? Запекшийся на губах человека толпы злой ужас национального унижения - каждодневная действительность. Но над этой русской правдой ненависти расположена третья, последняя и главная правда. Правда закона. Вина человека должна быть доказана вне всякой связи с его национальной принадлежностью и личным характером. Как ни относись к «лицам кавказской национальности», если вот этот конкретный чеченец никакого преступления не совершал, он должен быть отпущен на свободу. Иначе - кровавый кошмар, анархия и бойня. Если русские хотят выбраться из ямы национального унижения, они обязаны стать оплотом закона, порядка, справедливости, взрастить в себе более высокую нравственность, показать миру более привлекательные способы жизни, более красивые стандарты поведения, чем их враги, оппоненты, критики и недоброжелатели. Словом, надо самим себя вытащить за волосы из болота, как барон Мюнхгаузен. Трудно что-нибудь возразить против этой светозарной утопии. Для ее реализации Никита Михалков поступил старым, испытанным способом. В качестве примера элитного русского типа предложил самого себя. В роли одного из присяжных, председателя собрания, бывшего офицера, а ныне художника. У него необычный грим: длинные седые волосы и бородка делают его похожим на Санта-Клауса. Да и имя он носит соответствующее - Николай (у остальных имен нет). Всю картину помалкивает. Его выход финальный. Когда выясняется (несколько загадочным и явно искусственным образом), что убийство подстроили таинственные бизнесмены, чтоб освободить квартиры в доме, где произошло преступление, и за счет этого расширить площадь будущего престижного жилья, Санта-Клаус предлагает совершенно удивительный выход из положения. Проголосовать за то, что парень виновен, спрятать его в тюрьме, чтобы бизнесовые его не убили, а тем временем нанять нужных людей и завершить расследование. На это ни сил, ни времени ни у кого нет. Приходится Санта-Клаусу предлагать отпущенному на свободу парню пожить пока у него. Зима, падает мягкий крупный снег. Присяжный Маковецкого возвращается в спортзал, забрать забытую иконку Божьей матери, - спрятал в углу тишком, чтобы помогла в трудном деле. На глаза ему попадается ушлый неугомонный воробей, весь фильм на правах полноценного персонажа рассекавший пространство спортзала. Герой открывает окно: хочешь, лети, хочешь, оставайся, придется тебе решать самому, - и вежливо приподнимает перед воробышком шляпу. Так это была сказка? Чтобы снять рождественский привкус, Михалков добавляет еще один финал (и я вспоминаю уникальные фильмы студии Довженко 70-х годов, где было по пять-шесть концовок): картина ужаса войны с какой-то жуткой собакой Баскервилей, несущей в зубах оторванную человеческую руку. Что-то тут не тае, как говаривал Аким у Льва Толстого во «Власти тьмы». Перебор какой-то. Портят ли эти финалы картину? Да, в общем, нет, на зрительском возбуждении от ее могучей энергетики и виртуозной актерской игры проходит и это. И все же осадок остается. Фальшинка концовки при дальнейшем анализе вытягивает некоторые несовершенства и в ходе фильма: искусственные, неоправданные сюжетные ходы, явную сконструированность иных монологов, излишнюю жирную театральность при внутреннем холоде в некоторых моментах актерской игры. Я бы сказала, что в этом роскошном ковре ручной работы из натуральных материалов есть одна неважная синтетическая ниточка. Она не портит ковер, но слишком заметна, и критики не преминут этим воспользоваться. Публика же ничего, думаю, и не заметит. Зрительский успех фильма вне дискуссии. Для меня же главное достоинство картины в том, насколько интересным, захватывающе разным, привлекательным, увлекательным и завлекательным может быть на экране человеческое лицо. Чтобы с такой любовью показать человека, надо любить его искренне. Влюбленность Михалкова и в человека вообще, и в актеров, и в придуманных им персонажей и приводит режиссера к постоянной авантюре: самому переодеться в действующее лицо, вмешаться в пространство экрана, научить, наставить, навести порядок, помочь, спасти. Что тут возразишь? Когда создатель сам заявляется в созданный им мир, кто же ему судья, интересно? Досуги невеликих людей Комарово. Обретение утраченного Татьяна Москвина Сама не знаю почему, но вот уже восемь лет снимаю дачу в Комарове, знаменитом поселке под Петербургом, где раньше жили сплошь великие люди. Был ли у меня некогда тайный прицел расположиться поближе к компактному мемориалу великих, чтоб со временем, так сказать… ну, тоже выбиться в люди? Вот писатель Валерий Попов, проживающий в «ахматовской будке» (на легендарной крошечной госдаче Анны Ахматовой), периодически высовывается из нее и кричит туристам: «Я не Анна Ахматова. Я писатель Валерий Попов!» - и в этом смиренно-горделивом возгласе есть же нечто вроде скрытой надежды. На то, что звонкое имя Валерия Попова не просто современный бонус к исторической будке, но и само по себе звучит. Попов хороший. Личная жизнь его ужасна. Он сам описал ее в нескольких художественных произведениях - ведь что же еще ему, бедолаге, описывать? Когда он находится в некотором отдалении от своей личной жизни, ему в этой жизни нравится решительно все. Простое и красивое, словно вырубленное грамотным топором, длинное лицо писателя сияет от радости и восторга. Не знаю, насколько в таком состоянии можно руководить Союзом писателей Петербурга, что делает Попов много лет, но, с другой стороны, а в каком состоянии надо быть, чтоб им руководить? Я там была один раз на выборах, прости Господи. Ахматовскую же дачку-развалюху недавно отремонтировал некий отец родной, искренне тянущийся к культуре. Вложившись в будку, отец родной не стал скрываться от культуры и в день рождения ААА прилюдно спел под гитару несколько собственных песен на стихи великих поэтов. Скептическое шипение насчет того, что «они за просто так будок не ремонтируют», мы решительно отметаем. Пел отец родной с душой. Имел право! Праздник проходил в конце июня на свежем воздухе и собрал изрядное количество интеллигентного народу. И вот опять-таки вопрос: являлся ли весь этот народ бонусом к прошедшей истории или среди него тоже было немало будущих великих людей? Выступал матерый писателище Андрей Битов с живописно помятым ликом. Шутил изящно. Битов великий или нет? У собравшихся в лице было незлое напряжение, точно они именно этот вопросик и решали. В конце вечера нам дали послушать запись Ахматовой, читающей стихотворение «Мне голос был…», соответственно в записи двадцатых годов и - шестидесятых. Голос двадцатых был, конечно, молодым, но интонационно столь же недосягаемо царственным. Нет! все-таки пропасть лежит между «теми» и «этими». Такое титаническое самоуважение, каким обладала ААА, нынче никому не по карману. Нам уже надо искать какое-то «свое место», Ахматова же, подобно многим великим ее современникам, свое место создавала сама. А мы тихо живем, шелестим бумажками, ходим по дорожкам. Ну невеликие мы люди, так и что. В мире всегда есть все, что нужно миру, - и если бы мир нуждался в великих людях, они бы в нем мигом завелись. Видно, не нужны. На кладбище прибавляется знакомых имен каждый год. Это, собственно, главные комаровские новости - вести с кладбища. То у Курехина крест вдруг повалится, то вот памятник Андрею Краско поставили. «Ничего памятник-то?» - «Ничего, ничего». А у моего учителя, чудесного литератора Евгения Соломоновича Калмановского, какая-то сволочь сбила и унесла чугунный крестик. Дескать, нечего соломоновичам кресты на могилах держать. Хоть бы руки отсохли! Налево от кладбища, в лесу, кто-то неизвестный и, видимо, фантастически ушлый воздвиг одинокий домище. Окрест на много километров жилья нет. Но прямо возле кладбища, может, даже в санитарной зоне, - есть. Кто этот загадочный незнакомец? Почему его потянуло поселиться подле могил? Что он поделывает полнолунными ночами? Никто не знает, жителей дома никто не видел, звуков жилище не издает, а между тем автокатастрофоемкость дороги, идущей от кладбища к Щучьему озеру, тихой сапой возрастает. Огромный одинокий домина возвышается и слева от станции, безумное фэнтези девяностых из красного кирпича. Прямо напротив государственной резиденции, где некогда проживал властитель Ленинграда Г. В. Романов. Теперь сюда - весьма редко - приезжает В. И. Матвиенко. Но ее хотя бы на съемках передачи «Растительная жизнь» кто-то видел. Мифического же бандита по прозвищу Комар, которому, как говорят, и принадлежит фэнтези у станции, не видели никогда. В ворота никто не заходит, из дома никто не выезжает. Даже в самую прекрасную погоду над мрачными башнями таинственного строения висит маленькое темное облачко… Да, непросто здесь и нечисто. Это прекрасно знает Ирина Снеговая, филолог, мать родная здешних мест - основательница комаровского музея. Музей занимает помещение бывшего магазинчика на Цветочной улице (вспоминается «Незнайка в Солнечном городе»). По субботам и воскресеньям Ирина лично ведет экскурсии, ей известно о Комарове почти все, она мечтает о восстановлении здесь разрушенной церкви Святого Духа. Однако попытки собрать средства хотя бы на часовню кем-то или чем-то блокируются. Ирина, библиотекарь Елена и глава местной администрации (мужеска пола) представляют в Комарове цивилизующее просветительское начало. Периодически Ирина и Елена спокойно, гордо и просто убирают отвратительную помойку на Озерной улице, куда автомобилисты скидывают на полном скаку мусор, по счастью, не оставленный ими на озере. Для того чтобы напрочь излечиться от любви к отечественному человечеству, если такой редкий вид галлюцинаций у кого-то остался в заводе, надо съездить на Щучье озеро в хорошую погоду, в субботу днем. Здесь в голову приходят тревожные вопросы: а что, эти люди, гадящие под себя, наделены избирательным правом? Да кто разрешил?! Своими мерзкими шашлыками они превратили золотой песочек берега в серую дрянь. Чудовищные горы мусора громоздятся в окрестном лесу на каждом шагу. За состояние кабинок для переодевания хочется кого-нибудь найти и четвертовать. Катера, которые носятся, в обход всех запретов, прямо над головами купальщиков, тянет взорвать. Вообще, фотографии берегов Щучки в июльскую субботу можно послать тем, кто решает, принимать или не принимать Россию в ВТО, дабы вопрос был урегулирован уже навсегда. Здесь НИЧЕГО НЕТ. Ни туалетов, ни шлагбаумов, ни вместительных урн, ни воды попить, ни милицию позвать. Биомасса вытаптывает траву - в озере мало кто купается, поскольку они не утрудились даже научиться плавать и не переносят прохладной воды. Мне это на руку: середка озера всегда свободна и чиста, к тому же я люблю холодную воду. А какая еще вода может быть на Севере? Нет, эти убогие переминаются, точно цапли, на берегу, как будто их вчера эвакуировали из тропиков, и орут на своих бедных детей, которые пока нормальны и лезут изо всех сил в спасительную воду. «Максим! Максим, я сказала! Выйди из воды!» И тащит ребятенка с ругательствами за тощую лапку. А ведь купаться в холодной воде - один из немногих простых и верных путей к здоровью в больном городе. Впрочем, шут с ними. Буду я еще тут днем с фонарем у них разум искать. Мимо, мимо. Я хожу до озера пешком. Иногда ругаюсь с адреналиновыми агрессорами из катеров или любителями включить музон в машине на полную. Всегда находится поддержка из публики. Меня трудно классифицировать по внешнему виду, и почему-то многие думают, что я из правоохранительных органов. Типа следователь прокуратуры. Не опровергаю: почему бы нет. У главы здешней администрации (мужеска пола) бюджет скудный. Однако он с упорством дятла кладет асфальт и устанавливает указатели - со скоростью три-четыре указателя в год. Недавно автомобиль на 1-й Дачной сбил небольшую серую кошку. Кошка печально стыла у обочины и, на горе, попалась на глаза композитору Олегу Каравайчуку, который живет в Комарове круглый год и большую часть суток носится по дорожкам, развивая нечеловеческую скорость. Знаменитый композитор, малолетним вундеркиндом сидевший на коленях у Сталина, теперь бесплотен, носит длинные волосы и беретку, питается воздухом и чувствует ногами все искривления и дрожания земной оси. Он пришел в администрацию, потрясенный гибелью кошки, с требованием установить на 1-й Дачной «лежачего полицейского». Решение было принято, но на его выполнение уйдет два года. Смерть кошки целиком на совести водителя, потому что комаровские кошки исключительно законопослушны и ходят только по обочинам дорожек. Иногда Каравайчук покупает себе горсть черешни или головку чеснока. За этими дарами природы приходится ехать в соседнее Репино. В Комарове чудовищные, плохие и дорогие продовольственные магазины (всего два). Еще в начале 90-х Комарово попало в некую кошмарную разборку банд, в память о которой остались, прямо возле станции, несколько сожженных магазинов и лавок. Ржавые остовы их так и стоят памятником переходного времени, а на само Комарово словно легла непонятная тень: здесь в плане бытовых услуг опять-таки НИЧЕГО НЕТ. В самом дорогом дачном месте пригорода - ни ресторана (только на побережье, с астрономическими ценами), ни кафе пристойного, ни бани, ни кино, ни эстрады, ни одного «промтоварного» магазина. Почему я тут живу, объяснению не поддается. Заманило! У меня своего-то тоже ничего нет, и чем дольше живу, тем больше сомневаюсь насчет собственности - а стоит ли ее обретать? Говорят, нас таких, лишенных чувства собственности, 15-20% от числа всех жителей Земли. В общем, немало. Целый континент можно было бы заселить. Представляю, как бы мы славно там набезобразничали. А пока у нас один выход - пользоваться услугами 80-85% жителей Земли, имеющих чувство собственности. Такова моя нынешняя хозяйка Галина Михайловна К. Это без всяких скидок человек героический. Ей около семидесяти, она вдова и бывший палеоботаник. Изучала следы реликтовых растений. Галина Михайловна - дочь Михаила К., работавшего в Отечественную войну врачом на Дороге жизни, человека, пользовавшегося огромным авторитетом у комаровчан. Галина Михайловна чтит память отца и несколько иронически относится к «Блокадной книге», которую писали в свое время А. Адамович и Д. Гранин (Гранин - комаровчанин). Считает, что все там сокращено и приукрашено. Галина Михайловна тоже в авторитете и пользуется заслуженной славой женщины исключительно разумной и способной постоять за права невеликого человека великой страны. Несколько лет назад она добилась переноса платформы ближе к рельсам - ибо за рельсы и платформы отвечают разные ведомства, и однажды случилось так, что между делами этих ведомств образовался изрядный зазор, и отдельные некрупные люди в него падали. Добившись того, чтобы одна некрупная, упавшая из поезда под платформу женщина пошла к врачу и закрепила повреждения справками, Галина Михайловна вступила в переписку с ведомствами и победила. Этим летом ЖД в разгар сезона опять стала менять платформы, увлекшись идеей бесконтрольного садизма над невеликими людьми. В поезде голосом полузадушенного гоблина кто-то внезапно предупреждал: «На платформе Солнечное выход из первых двух вагонов», - и люди паническими стадами бежали в начало поезда. «На платформе Репино, - меланхолически чеканил гоблин, - выход из последних трех вагонов», и народы мчались в конец железного ада. Эдак всю дорогу. Но бороться с этим витком измывательства Галина Михайловна уже не в силах. Зимой она живет на проспекте Маркса и сражается за то, чтобы в пешеходной доступности был хоть какой-то продовольственный магазин. Пока ничего нет: надо ехать остановок пять, стало быть, постоянно иметь дело с общественным транспортом. В зачищаемом под новую буржуазию Петербурге ликвидировано большинство продовольственных магазинов - добыча пищи становится уделом сильных и здоровых. Галина Михайловна глубоко презирает администрацию города за, как она считает, лживость и корыстолюбие в сочетании с клиническим непрофессионализмом. Она слушает «Радио Свобода» - но в этом году «Свободу» в Питере немножко ликвидировали, перевели на частоты, которых Галина Михайловна не знает. Поэтому слушать ей больше нечего, читать она не может (глаза), перемещаться в пространстве трудно (ноги). При малейшей возможности Галина Михайловна копается в большом саду, возится с цветами, которых у нее в изобилии. Оранжевый домик, стоящий в глубине участка, утопает в цветах. Я снимаю полдомика и живу в тишине, подле старых вещей. Недавно обнаружила залежи журнала «Новый мир» начала 80-х годов. Там печатались известные советские писатели: Иосиф Герасимов, Юлиу Эдлис, Анатолий Приставкин, Георгий Семенов и многие другие. Приятно было знать, что я носитель эзотерического знания, ибо нет шансов, что на свете еще кто-то возьмет в руки романы вроде «Жизнеописания» или «Городского пейзажа» с их нечитаемым кошмаром вязких многостраничных описаний исчезнувшей жизни. Старались, каждый день садились за машинку или даже рукой писали. Странные, болезненно работоспособные люди. Может быть, некоторые из них живы. Но этой литературы больше нет. И той литературы, что пишется сейчас, через двадцать лет не будет. Останется кто-нибудь абсолютно неожиданный, на кого и не подумаешь. Как остался от 60-х Венедикт Ерофеев. Кто-то, кто зад не утруждал, а взял да спел короткую песенку. В моем полдомика нет никаких примет нового времени. Хорошо работается, отлично спится. Удивительное комаровское сочетание мифического величия и реального убожества держит весь организм в состоянии глубокого, но ограниченного контакта с действительностью. Это весьма неплохо для умственной работы. Я чувствую себя… впрочем, зачем изобретать эпитеты. Я просто чувствую себя. Как Новая Россия снесла Новую Голландию Санкт-Петербург исчезает. Медленно, но верно Татьяна Москвина А как Новая Россия снесла Новую Голландию? Да так. Взяла и снесла. Была Новая Голландия - и нет Новой Голландии. Вы о чем? Я о Петербурге. Сносят Петербург. Вы разве не знаете? Тот самый старинный Петербург, с пустынными площадями, заброшенными поэтическими уголками и разными живописными руинами. Его сносят. Эстетическим консерваторам не договориться с пришедшими к власти циничными прагматиками, да никто и не собирается договариваться: площади будут застроены, уголки - расчищены, руины - оборудованы по последнему слову техники. Холодными, ни о чем не помнящими руками все будет потрогано, проверено на зубок насчет прибыли. Все будет крутиться и сиять евростандартом. Это называется «реконструкция», «развитие». «Петербург должен развиваться», - говорят административные люди и моргают. Петербург им задолжал, понимаете. А получат они свой должок на пластические операции да на спокойную старость - и поминай потом как звали. Да помянем, можете не беспокоиться, зловеще цедят эстетические консерваторы. Всех и каждого помянем, и тех, кто «проэктировал», и тех, кто разрешил сносить, и тех, кто в кабине бульдозера сидел, и тех, кто это заказывал. Список преступлений будет составлен. Игривая идея посетила тут одного: он предложил на территории Новой Голландии оставить Морскую тюрьму, переоборудовав ее для тех, кто участвовал в уничтожении Петербурга. Но это уж им не по чину вообще-то - в Адмиралтейском-то районе сидеть! Саблинской зоны хватит, заметили на это другие. На одном из городских форумов среди подобных, ленивых и зубоскальных, реплик питерских аборигенов вдруг раздался вопль некоего «Алексея из Екатеринбурга»: да вы что, ребята, петербуржцы, опомнитесь! Я был в городе, видел этот чудный таинственный остров, как вы позволили его уничтожить, вы от фашистов город отстояли, а теперь что делаете! Никто ему не ответил. Что отвечать-то? От фашистов отстояли, так они враги. Они город бомбили, и от этого зияли пустоты. А лорд Фостер и г-н Шалва Чигиринский (совладелец компании «СТ Новая Голландия», проводящей «реконструкцию») - это разве враги? Действительно, и от их деятельности и деятельности им подобных в городе зияют пустоты - и вроде даже их больше, чем от фашистских бомбежек, так разве можно сравнивать! Это же совсем другое дело. Это «развитие». Лорд Фостер ведь «два месяца не спал, создавая свой проект Новой Голландии»; так пишет пресса. Мы ж понимаем, что человек два месяца не спит, если только он принимает определенные препараты, так как мы можем сражаться с галлюцинациями лорда? Мы их будем воплощать в жизнь. Итак: с XVIII века стоял искусственный, руками человеков сделанный остров, военно-морской порт, окруженный Мойкой, Крюковым и Адмиралтейским каналами, из красного кирпича по преимуществу, с величественной, бесконечно прекрасной аркой Валлен-Деламота. Исстари этим островом распоряжались военные. Что там внутри - видели и знали немногие, что, конечно, сильно облегчило впоследствии зачистку острова. Тебе говорят, что такие-то здания не имеют исторической ценности, - ну и верь на слово. Хотя вот все дома, построенные в последние годы в Петербурге по проектам г-на Митюрева (воплощающим в жизнь проект Фостера), тоже не имеют никакой исторической ценности, да и вообще никакой не имеют - чего ж это их не сносят? Археологи кричат: подождите! Не сносите! Там культурный слой, там искать-копать надо, там то, там се! Кому интересно? Геологов и геодезистов, которые сильно сомневаются, что в этом районе, насквозь пронизанном подземными водами, в принципе возможны огромная подземная парковка и тоннель, кажется, никто и не спрашивал - вообще ни о чем. Не успели. Запарка была. Надо было как можно скорее запустить бульдозер - а там разберемся. Разобрались же со снесенным кварталом на углу Крюкова и Мойки, где погибли Дворец Первой пятилетки, фрагмент Литовского рынка Кваренги, школа и жилой дом. Сначала снесли - а потом выяснилось «недостаточное техобеспечение проекта второй сцены Мариинского театра». Ничего страшного: переделаем проект на живую нитку по ходу дела. Главное - пустить бульдозер, чтоб назад дороги не было. У питерских архитекторов, наверное, от хищной радости все время сердце стучит. Кто б мог подумать, что это станет возможно! Еще пять лет назад они получали от общественности таких дроздов в печенку за скромный какой-нибудь домик, тихо и хронически бездарно стилизованный и вписанный в историческую застройку. Архитектор Марк Рейнберг, помню, жаловался: у нас руки скованы, мы ничего не можем, мы как вечные ученики должны преклоняться перед своими грозными учителями. Все, закончился ученический кошмар, вечная робость троечников перед отличниками. Более наши парни ни перед кем гордой головы не клонят - отдыхайте, Чевакинский, Росси, Тома де Томон и Валлен-Деламот. Идут настоящие гении - Митюрев, Рейнберг, Явейн и прочие. Их имен-то пять лет назад никто не знал - теперь пришлось выучить. Заставили! Сносят они нынче кварталами, приписывают свою похабщину в классический роман-город бестрепетно. Руки уже не скованы. Ничем. А теперь, когда снесли Новую Голландию, табу никаких не осталось вообще. Если можно это - значит, можно все. Совесть? Да у нас в Петербурге это слово никто не произносит. Ни один человек из администрации города. Ни один архитектор. «Петербург должен развиваться». Где тут место для совести, спрашивается? 340 миллионов долларов на «реконструкцию» Новой Голландии должны дружными рядами отправляться на работу. Деревья на острове вырубят. Они не имеют ценности. Здания снесут, оставив только те, что совсем уж запрещено сносить, но они будут кардинально переоборудованы. Арку Валлен-Деламота, конечно, оставят. Она же известна всей России по заставке фильма «Бандитский Петербург». Прагматизм прагматизмом, но святое-то («Бандитский Петербург») святым. Сейчас уже снесено все, что выходило на Адмиралтейский канал. Как не имеющее ценности. Вы вряд ли поверите мне, если я стану описывать, как впервые этим летом увидела сие жуткое зрелище - снос Новой Голландии - и как, несмотря на все свое титаническое жизнелюбие, подумала: жаль, что я до этого дожила, чтоб стоять теперь и плакать в бессильной ярости. Ничего не спасти. Ничему не помочь. Стоять в родном городе, который будто в самом деле захватили враги. В родном городе, исчезающем на глазах. Поэтому я и описывать это не буду. Да и что тут напишешь? Вдруг - открывается пустота. Там, где гулял десятки лет и видел таинственный остров, поросший деревьями, мрачно-романтический, дивный, сказочный, - открытая всем ветрам пустота. Огромный пролом зияет и со стороны Крюкова канала. Остров беззащитно обнажен, открыт. Никаких больше тайн. Деньги-товар-деньги. «Петербург должен…» В проекте Нормана Фостера предусмотрены восемь мостов, так что проломы будут еще и еще, да, в тех самых, в заветных, в священных кирпичных стенах. Потому что мост же не может упираться в стенку, он ведь куда-то обязан вести. Проект Фостера, к вящей радости администрации, получил первую премию на выставке в Канне. Это и не удивительно: сам по себе, без городского контекста, как картинка на бумаге или макет, он, подкрепленный авторитетным именем архитектора, вполне может обрадовать любителей современного дизайна на слете «буржуазных холуев, прикидывающих, как им ловчее помочь буржуазии сожрать мир», как выразился один юный экстремал. Простим горячке юных лет. Кстати, а что будет на острове? Главное здание, центр проекта - Дворец фестивалей, четвертая сцена Мариинского театра. Фантастические цифры, описывающие количество зрителей, которое сможет вместить этот дворец, я приводить не буду. Если все эти зрители припрутся реально, Новая Голландия (в которой уже ничего «голландского» не будет, а будет современная общебуржуазная пошлятина) тихо уйдет под воду. Да, Мариинский театр определяет в Адмиралтейском районе все или почти все. Его сценами район прорастает, как березовый пень опятами. Валерий Гергиев не может остановиться. После четвертой сцены, очевидно, будут и пятая, и шестая, и седьмая. Таков великолепный по хитроумию черный замысел - ликвидировать историческую застройку руками деятелей культуры, чтоб не придраться было. Да, будут офисы, гостиницы, торговые площадки, но главное же - Дворец. Там будет вечный марш культуры; там, размножившись по числу сцен (для крупных демонов это не проблема), пламенный, небритый маэстро с воспаленным взглядом выдаст вам всех ваших Риголетт и Травиат, без которых вы якобы жить не можете. Общественность Петербурга, бросившая все силы на протест против башни «Газпрома», по поводу Новой Голландии уже только устало машет рукой. Фигуры общезначимого авторитета - какой был академик Д. С. Лихачев - сейчас нет, и закошмарить администрацию просто некому. Кинематографисты, скажем, - народ лукавый, постоянно нуждающийся в деньгах на фильмы, потому они с властями ссориться не станут никогда. Потому-то и Алексей Герман, и Владимир Бортко внезапно вспоминают Эйфелеву башню - и в мечтах предполагают, что наша башня, может, еще и понажористей будет. А писатели - те, что старой закалки, - остатки вяловатого гражданского темперамента стравили еще в перестройку, на современность уже ничего не осталось. Так что немногочисленным эстетическим консерваторам, убежденным в ценности старого Петербурга и умоляющим об осторожности в обращении с ним, остается грустно писать в маленькие журналы свои слезные сердитые письма. Вот типичная позиция: реконструкция уничтожит сложившийся облик и образ острова Новая Голландия. «Образ сурово-романтический, красивый своей пустынностью, отчасти таинственный, неприступный, чему способствовала многолетняя закрытость территории. Сочетание старинных кирпичных стен с деревьями и поросшими травой берегами двух каналов и реки Мойки создало неповторимый феномен. Это не просто набор из одиннадцати памятников архитектуры, а уникальный целостный архитектурно-ландшафтный ансамбль в самом центре старого Петербурга. Вот его-то и надо было сохранять как достопримечательность Петербурга. Вместо этого предлагается создать многофункциональный комплекс, в буквальном смысле торжище, под завязку забитое зданиями и территориями общественного назначения. Определенно хотят, чтобы получилось нечто вроде нынешней Сенной площади, которая изуродована эклектикой, доведенной до полного беспредела, и забита постройками с предельной плотностью. Но именно эта Сенная начальству и нравится и ее хочется размножать по всему Петербургу. Так будет и в Новой Голландии: исторические памятники, плотно обложенные новоделами, заново покрашенные, густо покрытые вывесками фирм, отелей, магазинов и ресторанов, изукрашенные фонарями и гирляндами лампочек, просто перестанут существовать… Понять же, что решать могут не только деньги, но и идея сохранения красоты и старины, - это городскому руководству не позволяет уровень культуры» (М. Золотоносов). Эстетический консерватизм выражает мнение нескольких тысяч образованных петербуржцев, понимающих и чувствующих ценность старины, памяти, камней, накапливающих время, атмосферы и прочих невесомых прелестей. Мнение миллионов он не выражает. Эстетический консерватизм - позиция культурного меньшинства. Он слегка тормозит современные процессы, осложняя скорость «развития» всякими ритуальными жестами (вроде общественных слушаний по проектам, о которых мало кто и знает из-за разрушенного информационного поля Санкт-Петербурга). Он несколько облегчает совесть этого самого меньшинства. Мы писали, протестовали, если нас спросят: а где вы были, когда уничтожали Петербург, - мы скажем: мы были против, вот у нас и справки есть. Но определять стратегию обращения с культурным наследием города эстетический консерватизм не может, ибо это - свойство старых мудрых народов с сильно развитой «бюргерской» закваской. А мы народ молодой и по происхождению крестьянский, всего-то сто пятьдесят лет как из-под крепостного права. Для того чтобы прочувствовать и оценить «сурово-романтический облик» старой Новой Голландии, надо иметь инстинкт красоты, развитое чувство гармонии. Откуда бы все это взялось в нынешней лихорадке будней у средних менеджеров, рулящих сейчас городом? Так что вместо чего-то сказочно-таинственного, поросшего травой и деревьями, вместо всего этого поэтического романтизма, абсолютно не понятного нормальному менеджеру, будет ясно и понятно что? Многофункциональный бизнес-центр с досугово-развлекательной доминантой. У колонии нефтяных паразитов, каковой постепенно становится Россия, будет ведь очень много досуга. На подходе очередной глобальный проект: выселение зоопарка. Еще не ясно куда, но ясно, что от Петропавловской крепости подальше. А что там будет? Вам действительно не понятно, что там будет? Подбираются к самому сердцу города. Шерсть вся дыбом, осклабились, от азарта взмокли, зубы навострили. См. сказку «Щелкунчик» писателя Гофмана. Только Щелкунчика нет. Пока еще ничего не построено. Все только снесено. Зияют пустоты. Но через два, три, четыре года… Да вы приезжайте! Да вы не узнаете ваш старый жалкий немодный Петербург! Вместо живописных руин вы увидите настоящее царство мышиного короля, еще и покруче того, что рисовал Шемякин. Блондинки погубили жанр Взлет и падение криминального сериала Татьяна Москвина

Предисловие

Недавно и как раз из нашего журнала (см. № 4) я узнала, что замечательная журналистка Евгения Пищикова, оказывается, много лет неукоснительно смотрит реалити-шоу «Дом-2». «Да, пошаливают интеллектуалы!» - без всякого осуждения, а, наоборот, с дружественной симпатией подумала я. Знаю мыслителя, который оттягивается на русском шансоне запредельного качества. Известна мне группа изысканных и прославленных музыкантов, которые по вечерам включают сериал «Клава, давай!» и начинают стонать от наслаждения. То есть у многих работников умственного труда есть любимые «зоны отдыха» в низовых жанрах массовой культуры. Есть они и у меня. Но, в отличие от мужественной Пищиковой, которая способна выносить действительность в огромных количествах и оттого смотрит реалити-шоу, я не выношу ни современную действительность, ни современников, если они не прошли хотя бы минимальную эстетизацию. Я пыталась смотреть «Дом-2», но от лиц и особенно голосов участников у меня начались корчи. Нет, между мною и реальностью должен стоять хоть какой-нибудь сценарист, режиссер и актер, сырье я употреблять не могу. Кроме того, сильно беспокоит отсутствие трупов: персонажи реалити все время совершают нравственные проступки без всякого наказания. В том жанре, который я избрала для досуга, подобного быть не может. Моя специализация - отечественные криминальные сериалы. Определение Криминальный сериал - это многосерийный телевизионный фильм о «преступлении и наказании» с большим или меньшим элементом детектива. Во многих сериалах есть «загадка», которую надо разгадывать. Но есть и такие, где преступные лица известны, и упор делается на их игру, на борьбу с ними и на их поимку, - например, «Бандитский Петербург», «Бригада», «Закон», «Гражданин начальник». Большинство известных криминальных сериалов нового времени порождены литературой. Повести А. Кивинова дали первотолчок «Улицам разбитых фонарей», романы Е. Топильской легли в основу «Тайн следствия», А. Маринина написала «Каменскую», А. Константинов - «Бандитский Петербург», Д. Донцова дала жизнь серии фильмов-комиксов о Даше Васильевой, Иване Подушкине и Виоле Таракановой. Одиноким колоссом внелитературного происхождения стоит уникальный сериал «Агент национальной безопасности», чье возникновение связано с именем режиссера Дмитрия Светозарова. Массовому производству криминального сериала едва-едва исполнилось десять лет. Для человеческой жизни срок весомый. Для развития жанра - невеликий. Однако за эти десять лет на рекордных, бешеных исторических скоростях развития отечественный криминальный сериал прошел все стадии бытия - от зарождения и расцвета через декаданс к разложению. Хронология 1997-2000. Блистательное начало. Криминальный сериал стартует из Петербурга несколькими залпами: «Улицы разбитых фонарей», «Агент национальной безопасности», «Бандитский Петербург», «Тайны следствия». Приводятся в движение огромные массы профессионалов кинематографа всех видов. «Криминальная Россия» 90-х годов начинает художественное самоосознание, вырабатывает в своей эстетической плоскости героев и антагонистов, складывает основные типы действия. 2000-2003. Расцвет. К первому художественному толчку добавляется техническая оснащенность, искусное развитие действия, а также развитие характерологии. Появляются крупные образы, мегаобразы героев и их антагонистов: следователь Маша Швецова («Тайны следствия»), следователь Пафнутьев («Гражданин начальник»), Турецкий («Марш Турецкого»), Антибиотик («Бандитский Петербург»), судья и злодей в «Законе», дальнобойщики из «Дальнобойщиков», Саша Белый («Бригада»), Кулагин («Кулагин и партнеры»). 2003-2007. Декаданс. Во всех долгоиграющих сериалах появляется усталость материала и проникновение новых эстетических веяний - прежде всего гламура. Эстетика криминального сериала сдает позиции гламуру. В суровый мир «преступления и наказания» проникает пропаганда общества потребления в виде главных агентов - блондинок. Сведенные к минимуму в эпоху начала и расцвета жанра «личные отношения» пожирают большую часть экранного времени. Отечественный кримсериал теряет энергию и своеобразие. Уникальность ситуации состоит в том, что весь массив кримсериала существует в живом обиходе телезрителя: и фильмы 90-х годов, и нынешние вариации доступны одновременно. По всем каналам крутятся ленты, снятые на разных стадиях развития жанра, и опознать время производства не составляет ни малейшего труда. Время запечатлелось-запечаталось в этих многосерийках с четкостью литографии первого оттиска. Начало У отечественного кримсериала нового времени есть свой «крестный отец». Это ныне покойный продюсер Александр Капица. С его легкой руки стартовали в Петербурге «Улицы разбитых фонарей» («Менты»), «Черный ворон» и «Агент национальной безопасности». Первые серии «Улиц» снимал режиссер Александр Рогожкин, «Агента» - Дмитрий Светозаров. «Бандитский Петербург» начинал Владимир Бортко, он же немало поучаствовал в «Ментах» как режиссер и как сценарист под псевдонимом Ян Худокормов. Кримсериал начинали высококлассные режиссеры, питомцы «ленинградской школы»; соответственно, на начальном этапе криминальный сериал был плотью от плоти «Ленфильма» 70-х-80-х. Сугубая, строжайшая верность натуре, «фактуре», всякого рода мусору и корявости дней, исключительная плотность заполнения персонажами второго и третьего ряда, отсутствие идеологического пафоса, ансамблевость актерской игры - все эти приметы «германовского» «Ленфильма» мы найдем и в ранних кримсериалах. Первых «Ментов» невозможно не опознать по первым же кадрам. В основе сериала лежали два импульса: всеобщая удрученность бедностью, уродством и криминализацией нашей жизни - и мечта о порядке и справедливости. И в «Улицах разбитых фонарей» крепко соединились житейская правда и сказка. Житейская правда была и в сюжетах, и в обстановке, и в персонажах: бедный, замызганный город, где, кажется, никогда не бывает солнца, простецкие кафе с кошмарной пищей, коммуналки, бомжи всех сортов, ужасно и красочно пьющие жители - бесконечные «бывшие люди» с обидой на судьбу, злобные корыстолюбцы. А сказкой были герои. Собственно говоря, команда телевизионных «Ментов» была командой ангелов. Пять ангелов справедливости - Ларин (А. Нилов), Дукалис (С. Селин), Волков (М. Трухин), Казанова (А. Лыков), Соловец (А. Половцев) - под водительством архангела Мухомора (Ю. Кузнецова). У героев не наблюдалось никаких человеческих недостатков, а единственная их слабость - к спиртному - была совершенно извинительна: столько работать! Чистые, самоотверженные, нежно любящие друг друга ангелы были абсолютно чужды этой земле. Деньги - вздор, над их отсутствием они только посмеивались. Любовь? Хорошо бы, но никак, - и все разнообразные земные партнеры, которых подсовывали ангелам сценаристы, таяли на глазах бесследно. Ангелы были усталы, но спокойны и всегда готовы к труду. Эти ангелы справедливости, слегка замаскированные под людей, упали на грешную землю в роковой час и утолили русскую жажду порядка и правды идеальным способом - в эфире. Психологическая польза населению от них была, думаю, огромная. Но с реальными работниками правоохранительных органов у них было столько же общего, сколько у балетной туфельки с гусеницей танка. «Сказочность» наших ментов с их нежными, добрыми лицами (напускная дубоватость Дукалиса тут же рассеивается от его застенчивой, широкой улыбки), с которыми хорошо бы играть в сказках Кошеверовой, соединяется с «житейской правдой» жизни трудового коллектива. «Улицы разбитых фонарей» - еще и телероман о коллективе, в котором сложились давние и прочные отношения. Это редкость для криминального сериала (будет еще только в «Тайнах следствия»), где в основном действует боевая пара героев. Такую пару мы застанем в кримсериале «Агент национальной безопасности» -Леху Николаева (М. Пореченков) и его друга Краснова (А. Краско). Здесь правда жизни сильно потеснилась, уступая место другой ленфильмовской «линейке» - фильмов-утопий, фильмов с фантомной реальностью. Что это за «агентство национальной безопасности», откуда выпрыгивает к нам ласковый зверь Леха, чем оно занимается и где находится, неизвестно. Там обитают всего два начальника, точно висящие в воздухе. И всего два агента, занимающиеся не просто криминалом, но криминалом с «оттенком фантастического душегубства», как выразился Ф. М. Достоевский. Тут уже действуют не реальные суки бизнесмены (основные гады в «Ментах»), а всякие-разные диковинные монстры: врачи-убийцы, маньяки из спецназа, похожие на Медуз Горгон девахи-экстрасенсы и уроды в стиле «Капричос» Гойи. Соответственно, Леха Николаев - это уже чистая сказка, и Пореченков так и играет: мужчину, которого в жизни встретить невозможно, который может только свалиться с неба, впрыгнуть в окно, спасти девицу от сказочного чудовища и затем исчезнуть, раствориться в сумрачном воздухе фантастического «Петербурга», столицы монстров. Расцвет Расцвет криминального сериала длился около трех лет. В это время развились и созрели все основные персонажи и все типы действия. Эфир собрал десятки героев, борющихся за справедливость, среди которых были такие явные актерские победы, как, например, кристально честный и притом хитрованский «гражданин начальник» Юрия Степанова или трудовой коллектив прокуратуры в «Тайнах следствия». Строгий и точный мир сериала, где богатство впрямую означало преступление, а злодеи, пометавшись, обязательно сигали на крышу, откуда тушками валились вниз, почти не давал сбоев. Это был суровый мужской мир борьбы и труда. Глотнув после работы фронтовые сто граммов, герои шли домой, всегда готовые к ночному звонку. Личная жизнь их была трагична. Потребление товаров и услуг - минимально. Помимо удовлетворения нравственного чувства зритель (особенно в «Законе» и «Тайнах следствия») заодно знакомился с основными положениями конституции и уголовного кодекса. Некоторый сбой внесла изначально отгламуренная «Каменская», где суровый мир размягчался манерной и дешевой эстетизацией и слишком большим элементом «личной жизни» героини. Но тут же дело уравновешивалось «Гражданином начальником», где действует герой-вдовец с малым ребенком на руках. «Менты» разделились на «Убойную силу» и «Оперов. Хроники убойного отдела», но оба русла все еще несли родовой отпечаток: реалистичность, слаженный трудовой коллектив с обязательной взаимопомощью, неумолимую мораль «все зло от денег». В команду оперов затесалась Абдулова (А. Мельникова); до поры до времени, пока не появился несносный И. Калныньш в роли влюбленного в нее бизнесмена, она еще была терпима. Однако даже в пору расцвета стали проступать ноты декаданса. Продемонстрировал этот процесс потрясающий и боюсь, что невольный художественный эксперимент Российского телевидения. Летом 2006 года РТР показало все серии «Тайн следствия» сначала в порядке появления, а потом в обратном. «Тайны следствия» (реж. И. Макаров, затем А. Бурцев) тоже на первых порах склонялись к верности реалиям. «Питерский реализм» давал могучие плоды, весело используя ту самую замызганную, неказистую жизнь, что была всегда под рукой. С ее мокрым снегом, нищими больницами, идиотским криминалом, с ее вечным безденежьем честных людей и единственным спасением - дружбой между ними. Автор цикла романов про следователя Машу Швецову писательница Елена Топильская живо и сильно рассказала о буднях работы районной прокуратуры. Следовательская работа груба, монотонна, связана с невеселыми местами вроде морга или кладбища. Здесь своя специфика, свой жаргон, своя «профессиональная деформация». Масса конкретных подробностей (вроде такой: для прокуратуры «злодей» не ругательство, а профессиональный термин, здесь так просто и говорят - «злодей был доставлен тогда-то», «на допросе злодей сказал») придают книгам Топильской несомненную ценность. Кстати, Топильская сама и стала сценаристом сериала, что избавило его от холодных корыстных рук всяких окопавшихся на этом хлебе халтурщиков. «Тайны следствия» выдали россыпь актерских удач. И даже не красавица Маша, Анна Ковальчук, стала главной удачей - хотя она мила и хороша, не надоедает и кое-какие оценки играет точно. Отменно выразительны все лица второго ряда - прежде всего чудесный Вячеслав Захаров (прокурор Виктор Иванович), один из лучших питерских актеров, совершенно недооцененный. Смешной, обаятельный, «патологически натуральный» в духе Евгения Леонова доктор Панов - Андрей Шарков. Уморительная секретарша Зоечка, типаж из типажей, - Юлия Яковлева. Прелестный идиот Филонов - Игорь Григорьев. Добротный опер Винокуров - Сергей Барышев. Домашний, аппетитный, аж с ямочками на щеках опер Курочкин - Александр Новиков и многие другие. И вот завелась такая маленькая экранная жизнь, где добро побеждало зло - спокойно, обстоятельно, не чураясь грязи и крови, ковыряясь в дурном тяжелом быту. Красавица Маша в сереньком пальтишке устало и привычно вытаскивала лист бумаги: опять писанина около трупа, а дома муж злится и ребенок тоскует. А что делать! Никак не обойтись без Маши, потому что она умница, талант. И вот в то время, как ее ровесницы обольщают миллионеров и трясут грудками на подиумах, Маша бегает по подворотням да «злодеев» опрашивает. Однако хищные птицы «большого рейтинга», окрыленные успехом фильма, вцепились в новорожденный сериал мертвой хваткой. Дальше! Больше! И жизнь стала утекать из этих когтей, и картинка стала все более красивой, искусственной, «гламурной», а лица актеров все более кукольными, а новые введенные персонажи все более неинтересными, ненужными, а сюжет все более выморочным. И вот уже и Маша меняет наряды, и моргает вечно накрашенными ресницами, и улыбается накрашенным ртом, с которого никогда не сойдет помада. Но когда РТР сделало нечто небывалое, показав «Тайны следствия» в обратном порядке, случилось вот что: неделю за неделей мы шли назад по реке времени и, так сказать, разгламуривались. Исчезали дорогие машины и мобильные телефоны. Погода портилась и приближалась к реальной. Ухудшалось качество алкоголя. Дорогие модельные наряды превращались в скромные костюмчики. Испарился, слава богу, второй Машин муж - бесцветный вальяжный бизнесмен - и проявился настоящий, первый, бедный ревнивый придурок, пьющий с горя. Маша плакала, сердилась, у нее болели зубы, распухла щека. Все оживало, как по мановению волшебной палочки! Бедная, грубая, тяжелая, но живая и бесконечно обаятельная в своем несовершенстве жизнь проступала в застывшей гламурной маске популярного сериала. Обнаружились и главные агенты пожирания внутреннего мира криминального сериала: блондинки. Именно появление в «Тайнах следствия» стажерки Ольги (в нее моментально влюбляются двое героев) сигнализировало о смертельной опасности. Декаданс Итак, господствующая эстетика нулевых годов, а это эстетика гламура, начинает пожирать эстетику 90-х - эстетику «криминальной России» в духе натуральной школы. Женский мир искусственной красоты, дорогих тряпок и «давай поговорим о наших отношениях» атакует суровый мужской мир перестрелок, выпивки после работы, моргов и злодеев, падающих с крыш. Агенты гламура - в основном блондинки - подселяются в сериал под каким-нибудь невинным предлогом. То стажерка, то девушка опера, то сестра, то жена, то милая владелица кафе. И все, погиб сериал! Начинается дикая утечка энергии. Блондинки тормозят развитие действия, рвутся в мир дорогих ресторанов и подиумов, требуют шуб, машин, дач, садятся на диваны и собираются «говорить об отношениях»- что и проделывают, к несчастью. Заглянув в «Бандитский Петербург-6», обнаружила сразу двух блонд, из которых одна сразу пошла в ванну, напустив туда пены. Выбросила диск. Конец игры. Включила «Ментов-7» - и там, сияя волосами и зубами, появилась Лера Кудрявцева в роли хозяйки кафе. Выключила. Конец игры. Блондинка в классическом криминальном сериале может максимум лежать возле двери своей квартиры в виде окровавленного трупа! Или проходить как второстепенный свидетель. Она даже преступницей быть не может - преступления организуют, как правило, женщины средних лет с волосами цвета красного дерева или баклажан. Но агрессия гламура неумолима. Ярким примером декаданса стал сериал «Ваша честь», о работе суда (РТР, 2007), где судьей была разведенная блондинка (Наталья Вдовина). Хотя дела разбирались в этом суде довольно интересные, живые, блондинка ничего лучшего не придумала, как завести роман с прокурором, заодно флиртуя с адвокатом! Гламур соединился с криминалом, и получился отвратительный монстр - с гламурным телом, но с лапами кримсериала. Однако время декаданса принесло и своеобразную победу: сериалы по Дарье Донцовой. Телесаги про Подушкина, Васильеву, Романову и Тараканову сняты вне эстетики «натурализма», в новой для ТВ манере. Это комиксы, изначально минующие всякое правдоподобие, с легким отношением ко всему на свете и юмористическим стилем игры. Комиксовый стиль абсолютно подходил книгам Донцовой и высвободил некую новую энергию. Сказочный элемент очищен тут от правды жизни, и суровый стиль 90-х выброшен за ненадобностью. Фильмы по Донцовой - это милый вздор, разыгранный в хорошем темпе хорошими актерами полностью «в легком жанре». Нет и осуждения богатства, обязательного для сериалов прошлого. В этом легком идиотском мире все являются легкими идиотами, абсолютно все. Возможно, какая-то часть кримсериалов и пойдут по пути комикса. Однако это путь обочинный, маргинальный, а основная дорога сейчас забита разлагающимися трупами кримсериала образца 90-х годов. Призраками прошлого, которых живо теснит новая, гламурно-криминальная реальность. Сценаристы впихивают в сюжеты как можно больше блондинок и вещей. Маниакально увозят персонажей на курорты к морю и за границу. Вместо честного бильярда - непременного атрибута кримсериала 90-х - появляются экзотические виды спорта и все более дорогие машины. Противостояние «ангелов справедливости» и «злодеев» размывается: например, в «Ментовских войнах» бандиты уже практически не отличимы от ментов. Что ж, прощай, великий русский криминальный сериал! Ты уходишь в прошлое и сам становишься историей. Как и все на этом свете. Эдельвейс русской литературы К 135-летию со дня рождения Тэффи Татьяна Москвина «Какое очарование души увидеть среди голых скал, среди вечных снегов у края холодного мертвого глетчера крошечный бархатистый цветок - эдельвейс, - пишет в своих «Воспоминаниях» Тэффи. - Он говорит: «Не верь этому страшному, что окружает нас с тобой. Смотри - я живу»… Милое, вечно женственное! Эдельвейс, живой цветок на ледяной скале глетчера! Ничем тебя не сломить. Помню, в Москве, когда гремели пулеметы и домовые комитеты попросили жильцов центральных улиц спуститься в подвал, вот такой же эдельвейс - Серафима Семеновна - в подполье под плач и скрежет зубовный грела щипцы для завивки над жестяночкой… Такой же эдельвейс бежал под пулеметным огнем в Киеве купить кружева на блузку. И такой же сидел в одесской парикмахерской, когда толпа в панике осаждала пароходы. Мне кажется, что во время гибели Помпеи кое-какие помпейские эдельвейсы успели наскоро сделать себе педикюр…» Даже переписывать эти ласковые, насмешливо-нежные слова - одно удовольствие. Они глубоки и умны. И при этом нисколько не агрессивны. Тэффи не говорит миру: Господи, какая ж это гадость из тебя вышла и какой ужас мне, тихому Божьему человеку, и всем нам, кротким, душевным, жалостливым, жить здесь. Названная многими исследователями единственной в истории литературы писательницей-юмористкой, Тэффи просто поет свою очередную ладную песенку. Найдя в мире то, на чем глаз отдыхает, что душу успокаивает, веселит и радует, - милые женские эдельвейсы. Всех этих Зоечек, Симочек и Катенек, чудесных российских дамочек дореволюционных лет издания, которых смела железная метла истории и которым осталось жизни - в миниатюрах их богини. Недаром они обожали ее. «Здравствуйте! Ну! Что вы скажете за мое платье?» Но, собственно говоря, и сама Тэффи- удивительный литературный эдельвейс. Среди суровых, бородатых, идейных вдруг вырос эдакий цветочек, красавица-умница, франтиха, брови полукружьем, глаза огромные, волосы пшеничные, на гитаре играет и песенки поет. Это в начале прошлого столетия было редкостью, прелестью - девушка с гитарой. К мысу ль радости, к скалам печали ли, К островам ли сиреневых птиц, Все равно, где бы мы ни причалили, Не поднять нам усталых ресниц… Все ценили - даже Николай II и Ленин. Все печатали, звали, ждали в гости, улыбались при встрече. Дурного слова никто не оставил. Беспримерный талант и беспримерная жизнь Тэффи заключают в себе словно бы какую-то надежду (ведь и звали ее - Надежда), вот будто где-то в плотном, жестоком, грубом облике мира дырочка завелась, и оттуда - теплом тянет, светом что-то посверкивает, что-то там нежное, трогательное, чудесное… «Неживуч баран. Погибнет. Мочало вылезет, и капут. Хотя бы как-нибудь немножко бы мог есть!.. А шерстяной баран, неживой зверь, отвечал всей своей мордой кроткой и печальной: - Не могу я! Не живой я зверь, не могу!.. И от жалости и любви к бедному неживому так сладко мучилась и тосковала душа…» Так что же, наша Тэффи - это весть из царства души? Подождите. Не надо торопиться. Не так все просто. Жизнь Тэффи оказалась долгой (1872-1952), творчество - постоянным, наследство - обширным (более 1500 рассказов, очерков, новелл, а также стихи и пьесы). Щедро и доброкачественно исполненное бытие - но в малых формах. Большие формы Тэффи искренне смешили. «Как, должно быть, скучно писать роман! Во-первых, нужно героев одеть - каждого соответственно его положению и средствам. Потом, кормить их, опять-таки принимая во внимание все эти условия. Потом, возить по городу, да не спутать - кого в автомобиле, кого на трамвае… Как тяжело на протяжении пятнадцати печатных листов нянчиться со всей этой бандой! Обувать, одевать, кормить, поить, возить летом на дачу и давать им возможность проявлять свои природные качества. Хлопотная работа. Кропотливая. Хозяйственная… Недаром теперь в Англии романы пишут почти исключительно женщины. Считают, что это прямой шаг от вязания крючком». Единица жизни - один день. Единица творчества - то, что можно за этот день написать, запечатлев его живое дыхание, проблески мысли, накат впечатления. У Тэффи, конечно, есть вещи, которые за один день не напишешь, - хотя бы великолепные «Воспоминания», но и они составлены из кусочков-камешков, самодостаточных фрагментов-звеньев. Возиться с бандой героев и одевать-обувать ее на пятнадцати авторских листах Тэффи была не в состоянии: самые лучшие певчие птицы не поют сутками. Она дебютировала поздно. Первые стихотворения были опубликованы в самом начале прошлого века, а постоянные выступления в печати начались в 1904-1905 годах. Надежде Александровне Лохвицкой, одной из дочерей знаменитого адвоката, было в то время около тридцати лет. Настоящая же слава пришла еще позднее, в 1910-е годы, когда вышли сборники рассказов писательницы. Ей уже было под сорок. Так же поздно дебютировала современница Тэффи - великая актриса Вера Комиссаржевская. Неудачная семейная жизнь съела ее молодость, и затем жизнь творческая, человеческая стала развиваться на огромных скоростях, точно желая наверстать упущенное. Тэффи такой опасности избежала: она начала не героиней, а ловкой субреткой, писать стала будто невзначай, слегка, «на башмачки заработать». От ее отлично вылепленных юмористических миниатюр за версту несло Антошей Чехонте, юным Чеховым, который тоже, резвясь и шутя, зарабатывал смешной литературой себе- или, скорее, мамаше с сестрицей- «на башмачки». Что ж, вот он и появился в нашем рассуждении, вечный учитель-мучитель интеллигентных женщин доктор Чехов, и место его должно быть особым образом отчеркнуто. Итак, почему Тэффи начинает печататься в тридцать лет? «Уговор» сестер Лохвицких, которые все были литературно одарены, но сговорились выступать по очереди и главное - не мешать самой гениальной из них, Мирре Лохвицкой, мне кажется позднейшей выдумкой или, во всяком случае, благородной болтовней гимназисток. Никто такие уговоры никогда не выполняет, хотя, конечно, в девичестве все в чем-то клянутся. Чем бы Тэффи вообще могла помешать Мирре? Их таланты соприродны не были. До того как воплотиться в слове, Тэффи немало прожила, выражаясь по-современному, «в реале». Женой выпускника юридического факультета Санкт-Петербургского университета Владислава Бучинского, матерью троих детей (две девочки, мальчик), жительницей города Тихвин, куда направился на должность ее муж. Об этом периоде жизни Тэффи известно немного, хотя тот факт, что при разводе дети остались с отцом, кое-что проясняет. Но еще больше проясняет устойчивая трагикомическая пара из многочисленных рассказов Тэффи: тупой ревнивый муж и жена «с запросами», пишущая стихи и велеречивые письма неизвестным адресатам. Например, несчастная жалкая дама-приживалка из рассказа «Домовой», натирающая по вечерам щеки творогом к ужасу стыдящейся ее маленькой дочери («Мама! Не надо в зале плясать!.. Мама!.. И зачем ты щечки творогом трешь!.. Мама, зачем у тебя шейка голая? Мамочка, не надо так…»). За дамочкой приезжает некто «в шубе, огромный, бородатый», начинает, трясясь от гнева, читать присланное ей кем-то любовное письмо, обвинять в изменах. «- Коля! Я бедная маленькая птичка, не добивай меня! - Птичка? - удивился он и прибавил почти безгневно, с глубоким убеждением: - Стерва ты, а не птичка». Рассказ уже поздний, тридцатых годов. И все-таки позволю себе предположить, что брезжит в нем нечто личное. Конечно, металась Тэффи (тогда просто Наденька) в глухо провинциальном Тихвине, и жалела свою молодость, и щечки терла творогом (всю жизнь упорно следила за собой - закон эдельвейса!), и писала стихи и письма, и муж ревновал, и не было счастья совсем. И вот - поменялась жизнь. Развод, Петербург, редакции, знакомства, театры. Прорезается талант. Соприродный сотворившему ее в слове отцу, А. П. Чехову. Да, творчески Тэффи - дочь Чехова. Поэтому явление дочери-Тэффи точнехонько после смерти отца-Чехова на том же поприще - закономерно. При нем-то живом какая в ней могла быть нужда? Но вот он умер, а пестрый многонаселенный русский мир с Каштанками, Ваньками Жуковыми, щеглами, свирелями, адвокатами, нянечками, приказчиками, хористками, умными разговорами по женскому вопросу в поездах и имениями у речки остался и, видоизменяясь, требовал своего рапсода. Так появилась «девушка с гитарой». Вот завела я песенку, А спеть ее - нет сил. Полез горбун на лесенку И солнце погасил… По темным переулочкам Ходил вчера Христос - Он всех о ком-то спрашивал, Кому-то что-то нес… Что за чудо, что за прелесть были эти русские интеллигентные дамочки, рожденные во второй половине XIX столетия и воспитанные доктором Чеховым! Не было таких и не будет никогда. Доктор был строг. Доктор требовал идеала. Женщины должны были быть образованны- и притом уметь хорошенько одеваться и следить за собой. Работать - и при этом быть не б…, а помощницами мужу и воспитывать детей порядочными людьми. Им разрешалась любовь- но только оплаченная огромными душевными страданиями и муками совести. От них требовались чуткость, такт, изящество всех душевных движений, правильная речь, деликатность, поэзия. Мещанок в розовых платьях с зелеными поясами, ором на прислугу и прочей пошлостью быта Доктор уничтожал со скоростью три шутки за печатный лист. Вечно женственное, а не вульгарно бабское «манит нас ввысь», как говаривал Гете! То, что по большому счету это одно и то же (вульгарно бабское тоже часть вечно женственного), не признавалось. Догадки были - но отметались властью идеала. И они, средние русские дамочки, дочери адвокатов, купцов, актеров, врачей, священников и профессоров, стали всерьез, изо всех сил, «соответствовать». Стараясь как-то совместить шляпки с Шопенгауэром, детей с вечерами новой поэзии, флирт с муками совести, православие с кокетством и должность жены с изяществом душевных движений. В миру это бывало комичным, и Тэффи смеялась - над ними, вместе с ними, над собой. На войне - обернулось комком ужаса за них и жалости к ним. «Вспоминаю даму в парусиновых лаптях на голых ногах, которая ждала трамвая в Новороссийске, стоя с грудным ребенком под дождем. Чтобы дать мне почувствовать, что она «не кто-нибудь», она говорила ребенку по-французски с милым русским институтским акцентом: "Силь ву плэ! Не плер па! Вуаси ле трамвей, ле трамвей!"» Из двух только фраз вырастает потрясающий безымянный образ. Голые ноги, грудной ребенок, дождь, бездомье, беженство, гражданская война, «силь ву пле не плер па» (пожалуйста, не плачь)… Таких были тысячи, и французский «с институтским акцентом» тем из них, кто выжил и вырвался, очень пригодился. Тэффи и об этом напишет, но сейчас опять вернемся под дождь, в Новороссийск. Что сказала бы в такой ситуации баба? «Заткнись, ублюдок», не иначе. Но этой, в парусиновых лаптях, которых она и так до кошмара стыдится, предписана ведь деликатность, поэзия, изящество душевных движений! Она обязана показать миру, что она «не кто-нибудь». Не пошлая мещанка. Ей это, собственно, и доказывать не надо, потому что это так, но она привыкла показывать и доказывать кому-то незримому свое, так скажем, «полное служебное соответствие»… Тэффи бы явно понравилась Доктору. Она соответствовала почти всем его претензиям к женщине. Даже ее убийственная насмешливость как-то смягчалась добродушием и нежностью к людям. Мережковскому, который завел в своей квартире обычай класть цветы у подножия статуэтки святой Терезы, она заметила: «Вас, Дмитрий Сергеевич, как настоящего беса все тянет юлить около святых». Другую бы Мережковские съели с костями и тапочками. А Тэффи как-то ничего, с рук сошло. У исследователей Тэффи я часто читала совершенно справедливые слова о том, что писательница помимо юмора обладала глубиной зрения, душевной тонкостью, жалостью к миру, бывала пронзительна и печальна, с удивительной красочностью и нежностью рисовала в своей прозе портреты детей и животных. Все это так. Однако чего бы стоили жалость и нежность без светлого и острого разума, без меткой, исключительной насмешливости? Мало ли в литературе дамочек, плачущих над детками и кошечками. Феномен Тэффи в том и состоял, что переплавилось, соединилось все в одной личности: дух и душа, природа и ум, острота слова и мягкость чувств. Что-то в высшей степени важное и существенное - удалось, получилось, вышло… Воспитали, можно сказать, из женщины человека. Перечитываешь ее миниатюры и видишь: все живо, все так или иначе смешит, увлекает, дает наслаждение и радость. «Больших идей» у Тэффи не было. Но были поразительные догадки о мире, как в очерке «Человекообразные». Оказывается, рядом с людьми, созданными Богом и передающими из поколения в поколение своим потомкам живую горячую душу, существуют человекообразные, проделавшие гигантскую эволюцию от кольчатых червей, гадов и амфибий. «После многовековой работы первый усовершенствовавшийся гад принял вид существа человекообразного. Он пошел к людям и стал жить с ними. Он учуял, что без человека ему больше жить нельзя, что человек поведет его за собой в царство духа, куда человекообразному доступа не было. Это было выгодно и давало жизнь… За последнее время они размножились. Есть неоспоримые приметы… Они крепнут все более и более и скоро задавят людей, завладеют землею. Уже много раз приходилось человеку преклоняться перед их волей, и теперь уже можно думать, что они сговорились и не повернут больше за человеком, а будут стоять на месте и его остановят. А может быть, кончат с ним и пойдут назад отдыхать. Многие из них уже мечтают и поговаривают о хвостах и лапах…» Что тут добавить, картина ясна. Сто лет прошло с тех пор, как «юмористка» написала эти слова, и все так и сбылось: завладели человекообразные землей, остановили человека и повернули назад отдыхать. Они изобрели все свое, человекообразное, - политику, телевидение, искусство, юмор. Там, где человекообразные гогочут над шутками человекообразных, люди конфузятся и отводят глаза… Да, «идей» у Тэффи не было. Был просто - ум. Я часто перечитываю «Воспоминания» Тэффи, где запечатлена история ее бегства из России. Причины этого бегства объяснены ею, как всегда, кратко и исчерпывающе: «Увиденная утром струйка крови у ворот комиссариата, медленно ползущая струйка поперек тротуара перерезывает дорогу жизни навсегда. Перешагнуть через нее нельзя. Идти дальше нельзя. Можно повернуться и бежать». Однако в «Воспоминаниях» беженство описано как невольный и даже где-то забавный случай: два антрепренера предложили Тэффи и Аверченко выступить в Киеве, и вот они поехали через взвихренную Русь в компании милой актерки Оленушки и старых актрис с китайскими собачками на руках. И, через Киев и Одессу, понесло-завертело писательницу злыми ветрами и вымело наконец из погибающей родины навсегда. Это уникальный текст. Он плотно набит людьми и событиями страшными, горькими, непознаваемыми. Жизнь героев висит на волоске. Они пробираются дикими тропами сквозь анархию, кровавый разгул, где властные человекообразные разгуливают в шубах с дырками от пуль на спине, снятыми с убитых, а тварь комиссарша расстреливает людей лично, у крылечка, и тут же отправляет естественные потребности. Но рядом с Тэффи, точно охраняя ее, действует невероятный антрепренер Гуськин - возможно, один из самых смешных персонажей мировой литературы. Деликатно названный Тэффи «одесситом». Речи Гуськина можно выписывать целиком и читать вечером семье у камина. «Все пойдет, как хлеб с маслом», «а он спит, как из ведра», «буду молчать, как рыба об лед», «проще порванной репы», «здесь жизнь бьет ключом по голове», «битые сливки общества», «я буду мертвецки удивлен»- эти и тому подобные, впоследствие затасканные анекдотические словечки придают Гуськину бодрый и крепкий водевильный оттенок. Невозможно спокойно читать о том, как Гуськин, натолкнувшись в Украине на немецкий карантин, пытается спасти ситуацию. «- Карантин? Какой там карантин,- лепетал Гуськин. - Это же русские писатели! Они так здоровы, что не дай Бог. Слышали вы, чтобы русский писатель хворал? Фа! Вы посмотрите на русского писателя! Он с гордостью выставил Аверченко и даже обдернул на нем пальто. - Похож он на больного? Так я вам скажу: нет. И через три дня, послезавтра, у них концерт. Такой концерт, что я бы сам валом валил на такой концерт. Событие в анналах истории…» Или заходит в голодные дни разговор о ресторанах. «- Я таки порядочно не люблю рестораны, - вставил Гуськин. - И чего хорошего, когда вы кушаете суп, а какой-нибудь сморкач сидит рядом и кушает, извините, компот. - Чего же тут дурного? - Как чего дурного? Притворяетесь! Не понимаете? Так куда же он плюет косточки? Так он же их плюет вам в тарелку. Он же не жонглер, чтобы каждый раз к себе попадать. Нет, спасибо! Я таки повидал ресторанов на своем веку…» Что это? Реальный человек? Наверное, какой-то реальный антрепренер и был, и вез Тэффи в Киев. Только великий Гуськин не с него писан точно. Эти интонации мы встретим во множестве ранних рассказов Тэффи, так будут говорить ее многочисленные «одесситы», косноязычные, хлопотливые, шумные, уморительные, хитро-глуповатые, незабываемые. Гуськин - их квинтэссенция, их вершина, точка, последний бал-маскарад. И именно его Тэффи берет с собой в «Воспоминания» - чтоб защититься от ужаса действительности. Через гражданскую войну ее проводит, как Вергилий, ее собственный персонаж. Он делает нечеловеческое человечным. Он улаживает невозможное. Он поселяет автора в избушки, кормит, сажает на поезда, дотягивает до цивилизации. Очаровательно идиотический, комично важный, анекдотический Гуськин создан Тэффи как буфер внутри текста, чтоб отчаяние не залило душу, чтоб не взбунтовался разум, чтоб не дрогнули, не расплылись в крик, в черный плач формы вверенного ей русского слова. В эмиграции Тэффи работала много и прекрасно. Они приехали на чужбину - но в некотором смысле ведь и на родину. Созданный Петром мираж русской европейской цивилизованности нашел свой последний приют по месту обитания оригинала. В Париже Тэффи ждал ее родной брат Николай, генерал. Огромное число друзей и почитателей. Здесь ее даже подстерегало позднее (Тэффи за пятьдесят) личное счастье по имени Павел Тикстон, промышленник и джентльмен. Она становится его «гражданской женой» и счастлива с ним (он умер перед началом Второй мировой). Женственность Тэффи, казалось, не имела изъянов. Всегда щеголявшая обновками и, как говорят, перед смертью попросившая пудреницу и зеркало, она обладала полным набором милых дамских пристрастий: драгоценности, духи, цветы, легкая мистика, кошки. И при этом - никаких «феминистских» наклонностей. Женщины Тэффи не хуже и не лучше мужчин, как русские не хуже и не лучше евреев, а собаки не хуже и не лучше кошек. Такие существа, вот и все. В отличие от серьезных писательниц XIX-XX веков, которые служили большим идеям и подражали великим авторам, Тэффи не брала на себя никаких крупных долженствований, мученических страстей, обязательных служений. Она пришла в слово как живая - в новой шляпке, с подслушанным вчера разговором и забавной историей, случившейся в прошлый вторник, с живым неугасимым интересом к людям. Талант ее нисколько не слабел - взять хотя бы сборник «Ведьма» 1931 года с исключительной, почти лесковской почвенной силой письма. Но с годами, конечно, нарастала грусть, печалование, душа. Какую-то дорогую сердцу музыку все труднее было найти и расслышать. «- Вывела голубка птенчиков и улетела. Ее поймали. Она снова улетела - видно, тосковала по родине. Бросила своего голубя… Бросила голубя и двух птенцов. Голубь стал сам греть их. Но было холодно, зима, а крылья у голубя короче, чем у голубки. Птенцы замерзли. Мы их выкинули. А голубь десять дней корму не ел, ослабел, упал с шеста. Утром нашли его на полу мертвым. Вот и все. - Вот и все? Ну, пойдемте спать. - Н-да, - сказал кто-то, зевая. - Это птица - насекомое, то есть я хотел сказать - низшее животное. Она же не может рассуждать и живет низшими инстинктами. Какими-то рефлексами. Их теперь ученые изучают, эти рефлексы, и будут всех лечить, и никакой любовной тоски, умирающих лебедей и безумных голубей не будет. Будут все, как Рокфеллеры, жевать шестьдесят раз, молчать и жить до ста лет. Правда - чудесно?» Напоследок хочется сказать какую-нибудь глупость вроде того, что книги Тэффи должны быть в библиотеке каждого читателя. Не знаю, зачем я это написала. Наверное, захотелось что-нибудь сморозить в духе какой-нибудь дамочки из рассказов Тэффи. Она смеялась над ними, потому что любила их, как родных. «На правах дуры съела полкоробки конфет». Это она так о себе. Не скажешь: безоблачная жизнь. Потеря родины, сложные отношения с детьми, благосостояние умеренное и постоянным трудом добываемое. И все же тянет и от жизни, и от книг Тэффи неизменным теплом и светом, и веет надеждой: человек в женском образе возможен, и кто его знает, может, бывал Господь и женщиной на земле? Да и не раз? Автор выражает благодарность за помощь в подготовке статьи знатоку творчества Тэффи Сергею Князеву Потому что мужа любила Несколько почтительных слов земных о делах небесных Татьяна Москвина На краю света, в Санкт-Петербурге… «Постойте! - сразу нахмурится просвещенный читатель. - В Петербурге, насколько мне известно, существует по крайней мере двенадцать краев света! Какой вы имеете в виду?» А я имею в виду Смоленский край света, расположенный в конце Семнадцатой-Шестнадцатой линий Васильевского острова, там, где по одну сторону не одетых камнем берегов речки Смоленки простирается Православное кладбище, а по другую - Лютеранское и Армянское. Я здесь родилась и жила до семи лет - на углу Семнадцатой и Смоленки, в «поповском доме», скромном модерновом сооружении, украшенном всего лишь небольшими эркерами. Дом 70, квартира 29, второй этаж. Во дворе дома, куда выходит окно нашей бывшей коммунальной кухни, еще растет, накренившись, моя липа. А Смоленское кладбище - просто-таки моя детская площадка. О присутствии неба я безошибочно узнаю по светлому, ничем не омраченному чувству покоя в душе, и ехать за этим мне недалеко. Может быть, здесь мне и надо было бы жить. Но тогда некуда было бы ездить! Смоленское православное кладбище, как все старинные петербургские погосты, более всего напоминает добротный парк в английском стиле, с могучими деревьями и живописными руинами склепов. О нем явно есть постоянное попечение: даже на могилках тех усопших, чьи даты жизни не предполагают живых родственников, всегда торчит какой-нибудь трогательный рукодельный цветочек. Чисто, благолепно и многолюдно: слева от храма виднеется часовня, где народ особенно густ и словно бы чего-то взыскует, переминаясь у стен. Это часовня Ксении Блаженной, единственной женщины-святой XVIII столетия. Вклад Петербурга в творчество веры. Изрядный, заметим, вклад! Ибо Святая Ксения избрана народом для помощи в делах, о которых до нее не знали, кому и молиться. Сведения о ее земной жизни поэтически скупы. Ксения Григорьевна вышла замуж в 22 года за придворного певчего в чине полковника по имени Андрей Федорович Петров. Муж скончался, когда ей было 26 лет. Надев его полковничий мундир и объявив, что Андрей Федорович жив, а умерла как раз Ксения Григорьевна, раздав все свое имение и состояние, вдова начинает «странствие в миру», скитаясь по столице и нигде не ища приюта. Когда мундир истлевает, Ксения надевает красную кофту и зеленую юбку - или, по другим сведениям, зеленую кофту и красную юбку, - продолжая бродить, молиться, пророчествовать и, как постепенно замечают обыватели, приносить удачу своим расположением. Помощь ее и при жизни, и в посмертии строго целенаправленна: она помогает в делах семейных, супружеских. Сводит вместе будущих счастливых супругов и расстраивает заведомо несчастные браки. Отводит беду от детей и шлет им удачу в полезной честной деятельности. Вдовы и незамужние девицы - ее паства: им она благоволит, с небесной прямолинейностью устраивая их судьбы в браке. Иди туда - и встретишь его; а этого гони - он злодей. Лавочники стали примечать благодатное воздействие посещений Ксении; вообще, приметливый народец эти лавочники. Куда зайдет - там налаживается торговля, а заходит только к честным, порядочным, так что нарочно зазывали, чтоб пошла добрая слава. Сама кирпичи таскала на строительстве церкви, пророчествовала. Земной ее жизни было около 70 лет, когда умерла, неизвестно, - где-то в начале XIX века. Когда умерла, неизвестно, а где похоронена - известно? Как это? Так. Примем на веру, что это именно Ксения, что ее останки покоятся в часовне на Смоленском кладбище. В делах веры доказательства не нужны. Вдумываясь в сведения о жизни Ксении Петербуржской, я поразилась простой и очевидной мысли: Святой и Блаженной стала женщина, которая сошла с ума от любви. От любви к мужу. Сошла с ума в житейском, обычном, земном смысле слова. В небесном - она была полна разума. Но мы ведь не на небе. Женщина, бродящая днем и ночью по городу в одежде покойного мужа и утверждающая, что она и есть Андрей Федорович, по меркам обыденности безумна. И сокрушила ее земной разум потеря любимого мужа. Все померкло, потеряло цену, утратило смысл. Андрей Федорович жив! Зовите меня Андрей Федорович, потому что его не может не быть, он не может умереть, пусть лучше я умру, а не любимый. Любовь к мужу. Такое обыкновенное дело. Растет в быту, как крапива, повсеместно. Косой коси и пруд пруди. Да-а? Прекрасно; тогда быстренько приведите мне яркий убедительный примерчик - да хоть из великой русской литературы. Раз косой коси и пруд пруди. (После паузы.) - Ну… Татьяна Ларина. Татьяна Ларина, отшивая некстати загоревшегося Онегина, сообщает, что другому отдана и будет век ему верна. Любит же она Онегина - «к чему лукавить». Но есть супружеский долг, есть уважение к чувствам другого человека, и поэтому благородство натуры пересиливает фантомную возможность личного счастья. О любви к мужу речи нет. (Пауза затягивается.) - Да, в общем… Толстой, Достоевский - мимо… Хотя, впрочем, княжна Марья… но, конечно, Анна Каренина всех забивает. А может, Островский? Островский вообще самый солнечный русский писатель. Его мир - наилучший русский мир, это наша надежда на существование русского счастья. Но, как писал Зощенко, «что пардон, то пардон». В лучших пьесах самого солнечного писателя мы не найдем любви жены к мужу. «Банкрот», «Гроза», «Лес», «Бесприданница», «Без вины виноватые»… У него в финалах некоторых пьес бывает надежда на счастливый брак, когда девушка только собирается выходить за избранника. Есть любовь мужа к жене («Грех да беда на кого не живет», «Бешеные деньги»). Но любовь жены к мужу - страшная редкость. Мелькнет она только разве в исторической пьесе из быта XVII столетия «Воевода». (Пауза длится долго.) - Это я вспомнил Чехова там, Булгакова… Да… В поэзии как-то тоже не очень. «Мне муж палач, а дом его - тюрьма». «Из логова змиева я взял не жену, а колдунью». «Скучала за стеной и пела, как птица пленная, жена». Как-то сразу вспомнилось. Как раз у Чехова мы найдем один случай страстной привязанности жены к мужу: Сарра в пьесе «Иванов». Но какое это мучительное, горькое, тоскливое чувство, замешенное на ужасе близкой смерти и страхе потерять личную собственность (мужа). Сара и не видит, и не слышит его настоящего, не заботится о нем. Ты, дескать, подлец и гадина, но ты обязан быть со мной. А так самый распространенный вариант в литературе - женщина, состоящая в браке, любит другого. (Торжествующе.) - «Старосветские помещики» Гоголя! «Русские женщины» Некрасова! И это буквально все, что удалось найти. Правильно. И все-таки не забудем, что в героинях Некрасова сказались мотивы долга, общественного служения и протеста против тирании, многие из них, кстати, и мужей-то не любили; а чудесные гоголевские растения как-то и пола-то не имеют, их совместное нежное существование замешено на неколебимом быту и вековых привычках. Тогда как в истории Ксении Петровой мы видим страстную любовь молодой женщины к очевидно нестарому мужу, лишенную всяких «привходящих значений». Это супружеская любовь в чистом виде. Поразвлекайтесь на досуге, отыскивая в искусстве лица любящих жен, - намаетесь и с кинематографом, и с театром. Вы найдете разве «Повесть о молодых супругах» сказочника Евгения Шварца, вещицу славную, которую не ставили никогда и нигде, и «Таню» Арбузова, которую ставили всегда и везде. Но в «Тане» обнаруженный героиней факт увлечения мужа другой женщиной перечеркнул все ее чувства. Для меня это бросает густую тень сомнения на ее любовь. - В жизни-то было. Анна Григорьевна Достоевская, Вера Бунина. Было! Было. Но в творчестве их мужей отразилось не сильно. Есть, есть несомненный дефицит поэтически воплощенных образов любви жены к мужу. Когда требуется разыскать, спасти, обрести жениха - русские женщины идеального мира на высоте. Сто железных башмаков износят и каменные хлебы сгложут. А в браке начинают томиться и фокусничать. То ли в муках и боях обретенные женихи в мужьях оборачиваются гусями, а не лебедями, то ли сил богатырских у наших воительниц в избытке: не на мирную жизнь. Но то идеальный мир. А реальный? Не берусь судить да рядить, картина пестренькая и полосатенькая, и все же… глядя хотя бы на полки веселых вдовиц громокипящей современности… «Башмаков не износила!» - укорял принц Гамлет мамашу, выскочившую после смерти его отца замуж за братца Клавдия. А тут, можно сказать, и рулона пипифакса не истратив… Да еще статистика гадит: шесть разводов на десять браков. Но то, чего нет на земле, - то и должно быть на небе! Ведь так? Есть же у нас святая, ставшая святой из-за любви к мужу. Из-за любви, вмиг обрушившей в никуда все земные страсти и привязанности кроме одной. Есть та, что отказалась длить земной сон без любимого, с нею Божьим законом соединенного, повенчанного. Без своего полковника певчего (что-то изумительное: и полковник, и поет! идеал какой-то!). И юродивая в красной кофте силой поэтического творчества народа становится Заступницей любви. Пишут записочки: всех возрастов дамы, есть девицы совсем неблагообразные, раскрашенные, в неподобающей одежде, и они пишут, вряд ли о супружеской именно любви умоляя; записочки всовывают в щели кладки часовни. Вся утыкана воплями в бумажках. Нужно! Тут, на этом месте, у людей болит! Ведь и в делах любви, супружества подмога нужна и везение: а как же. Приданого нынче нет (вот кому мешало? Прекрасный был обычай - копить девочке приданое), стало быть, вся нагрузка - на личные качества. Внешностью не выйдешь, не повезет - и все, пропадай, жизнь. Какая страшная нагрузка на личные качества! И вот они стригут, бреют, выщипывают, красят, моют, худеют, наращивают - а потом бегут к своей Ксении. На бегу шарфиком замотав бедовую голову: в царстве строгости с непокрытой головой не принимают. Ну ладно. Ну, помаду сотрем, а потом сызнова намажем: у вас одно, а в миру другое, кто на меня без помады-то и взглянет? Тут обнаружилось совсем смешное: оказывается, Ксению Блаженную избрали своей покровительницей трансвеститы. Нашли основание: она же в мужскую одежду переоделась, мужнин мундир носила. Стало быть, и у эдакой земной загогулины, как трансвеститы,- они считают, - есть свой кусок благоприятствующего неба, свой благожелательный святой. К трансвеститам могут вполне присое- диниться и актрисы амплуа травести - отчего бы им тоже не получить клочок благожелательного неба? Раз уж завелась такая область Божьего попущения. Завелась или нет? Царство строгости ценит Блаженную Ксению за одно, а народная молва за другое. Царству строгости важен отказ от мирского имущества и странничество, а людскому сердцу нужна вся поэтическая история Ксении целиком, с безумием от любви, мундиром Андрея Федоровича и деятельной послесмертной подмогой в делах супружества. А если небо к нам не сойдет, мы же станем штурмовать небо. И вот в культе Блаженной Ксении уже и не разберешь первоначального текста, так густо лежат на нем наслоения человеческой мечты. Что мне нужно? Лишь одно: Замуж выйти, стать женою. Неужели и такое Человеку не дано? - печально недоумевала в зонге героиня Бертольда Брехта. Действительно, так просто: а вот не дано же, многим не дано. Счастье в браке - редкая птица. Никак не устроиться одними своими силами. Да и Ксения с мужем три года только пожила, а если бы двадцать? Кто знает? У Ксении Блаженной уйма работы: количество просьб по одному лишь Петербургу неимоверно, а ведь часовни и церкви Ксении стоят повсеместно. Святая, конечно, хлопочет. Те четыре брака из десяти, которые не распадаются и тихо накапливаются в глубинах ежегодной статистики, - вестимо, ее рук дело. Ксения-то помогает, но кто поможет Ксении? Осознаем грустный факт: земля более не питает небо святыми. Да, и грязная, и грешная, и пропитанная кровью и пороками, - но другой почвы для произрастания святых душ у неба нет. Иссякнут источники святости и блаженства здесь - наступит острейший кадровый дефицит и там. И тот процесс, что превратил молодую столичную замужнюю жительницу Ксению Петрову в Блаженную Ксению, заглохнет, прервется. Останутся только наши вопли и просьбы. А кто, спрашивается, будет обеспечивать небо кадрами? - Призываете нас стать святыми? Ну, не так резко, граждане. Начнем с элементарной праведности. Ведь чего нет на земле - откуда возьмется в небе? Часовня стоит, свечечки горят, люди молятся. Ладно. Хорошо. Пришли в православную часовню, не к какой-нибудь ясновидящей Капитолине из тех, что обещает «приворожу мужа навсегда и насмерть, разлука с разлучницей вплоть до отвращения, гарантия 100%». Здесь гарантий никаких нет. Здесь покоится та, в чьей жизни все было просто и честно. Мужа любила. Потом овдовела. Все раздала. По миру пошла. Однажды в Петербурге Армия "Контра Омнес" (против всех) жива и шипит Татьяна Москвина Нет! Этого не может быть…Неужели то была я? Я, мирный обыватель культуры, участвовала в организации протестного голосования? Я подписывала Нет! Этого не может быть… Неужели то была я? Я, мирный обыватель культуры, участвовала в организации протестного голосования? Я подписывала письма и сочиняла листовки? Ужасный сон! И снился он мне так недавно… Впрочем, давайте-ка по порядку. Всего лишь четыре года тому назад, в год своего трехсотлетия, город СанктПетербург представлял собой просто какой-то Брокен вольнодумства и либеральный шабаш. Дело в том, что в Питере царило неформальное и всем известное двоевластие: на Петровской набережной надзирал за Невскими берегами Полномочный представитель президента Виктор Черкесов, в Смольном же не менее полномочно заседал губернатор Владимир Яковлев. Оба государевых человека, мужчины видные, волевые, имели какие-то таинственные расхождения между собой, а потому сильно жаловали средства массовой информации, причем в употреблении был не кнут, но исключительно пряник - стало быть, вы можете себе представить, какая пошла для журналистов малина. Впрочем, лично меня ось напряжения "Смольный - Петровская набережная" не касалась. Я сидела тематически почти исключительно на "культур-мультур", вела передачу на канале "РТР-Петербург" и писала в загадочные журналы типа "Сеанс", которые и в библиотеках не часто встретишь. Единственное исключение представляли собой мои ежемесячные колонки в газете "Пульс" - они, да, носили вредный и ехидный публицистический характер. Но в апреле 2003 года равновесная ситуация накренилась - и только в одну сторону. В Петербург прибывает Валентина Ивановна Матвиенко. И не одна, а в сопровождении вереницы слухов о том, что именно ей поручено баллотироваться в губернаторы города. Не успела Валентина Ивановна поправить шарфик, сходя с трапа самолета, как социологи уже сообщили, что 60% населения города хотели бы видеть на посту губернатора женщину. В общем, пошел русский народный праздник "холуин". На эту тему я и написала две колонки в "Пульсе" - "Святая Валентина" и "Кто хочет женщину". Ничего оскорбительного в моих заметках не было, поскольку я не испытываю решительно никакой личной неприязни к Валентине Ивановне. Я выражала, однако, глубокое сомнение в пользе какого-то мифического "женского" правления, с одной стороны, и в перспективах губернаторства В. И. Матвиенко - с другой. Вообще, вольнодумные мысли стали в эту пору высказывать многие питерские журналисты, поскольку очень уж резко стал меняться в отечестве температурный режим. И давление подскочило! После выхода моих статей и статей моего напарника по передаче "Спешите видеть" на "РТР-Петербург" журналиста Дмитрия Циликина нам стало известно о закрытии нашей передачи. Мы обнаружили политическую неблагонадежность - а отныне даже в сфере культуры должны были существовать исключительно благонадежные лица. Не забудьте: на свете 2003 год. Губернаторов, страшно сказать, выбирают. Графа "Против всех" сияет, как луч солнца на штыке. Увертюра между тем закончена: сразу после празднования трехсотлетия Петербурга Владимир Яковлев - переведен на другую работу. Сама же Матвиенко очень уж резкого отторжения не вызывала. Напрягали клубившиеся вокруг нее лица, страдавшие, как правило, распространенным недугом - умственной недостаточностью. Второй трагической ошибкой штаба Валентины Ивановны стало выдавливание с "Пятого канала" (он считался губернаторским) журналистов Даниила Коцюбинского и Петра Годлевского. Историк и публицист Коцюбинский, кудрявый молодой человек, автор книги о Распутине, злостного темперамента личность, собрал в редакции журнала "Город" всех недовольных и несогласных отщепенцев-журналистов второй столицы. Несогласные высказались о будущих выборах грубо и мрачно. В сокращенном виде тексты недовольных были напечатаны в журнале "Город" и прозвучали в телепрограмме Коцюбинского - в его последней программе, разумеется. Но сверкнула и для нас молния славы - наш любимый кандидат, парагвайская певица Контра Омнес (так звучит по латыни - "против всех") вскоре заняла на губернаторских выборах почетное третье место! Четырнадцать процентов срубила - рекорд. Не было такого и уже не будет никогда… Как же это случилось? А так, ничего, понемножку. Сначала сочинилось письмецо от общественности. Дескать, тревожат нас методы, которые применяются на выборах в Петербурге. Может быть, Валентина Ивановна и замечательный кандидат, может, нет. Мы не знаем. Мы видим, что ее усиленно навязывают, что из СМИ выдавливаются все несогласные и неблагонадежные, и нам это не нравится. Хорошее письмо, я сама сочиняла, потом редактировали скопом. Сочинилось письмецо - осталось найти общественность, а она взяла и нашлась! Сокуров кинорежиссер подписал, Десятников композитор подписал, Борис Стругацкий подписал, Крусанов писатель подписал, Роман Смирнов режиссер подписал, Шолохов тележурналист подписал - в общем, шестнадцать человек, и все орлы, орлы! И бабахает письмецо от "Известий" до "Новой газеты". Тут же дружественное НТВ-Петербург (где и до сих пор есть что-то вроде новостей) подкатило с расспросами - как, мол, и что. Дальше - больше: назвались "Петербургская линия", зарегистрировались даже официально - на имя Самуила Ароновича Лурье, он из нас самый почтенный литератор, еще с Бродским и Довлатовым дружил, пенсионер. Нашлись люди, деньги на газету - и мы издали целых пять номеров. Все наши резвые шалости группировались вокруг стержневой идеи: фотографии приятной девушки с кошкой, той самой парагвайской певицы Контра Омнес, с агитацией в ее адрес. Дескать, хотите женщину - вот вам и женщина, притом какая. Фельетоны писали, грубили, приходилось искажать фамилии, чтоб не подпасть под строгие выборные законы. Врагов нажили немерено. Друзей тоже. Было интересно. Был как бы сочувствующий "Петербургской линии" депутат от ЛДПР, с лицом настолько хитропопым и лукавым, что черт его было не разобрать вовсе. Было одно высокопоставленное лицо, которое пригласило меня на беседу, и я сидела в пустынном зале и думала - будут ли угрожать или подкупать? - а лицо, чем-то во мне сбитое с толку, вдруг стало рассказывать, что оно само не чуждо литературе и пишет приключенческие романы под псевдонимом. Были загадочные, нежно улыбающиеся девушки, которые рьяно старались координировать действия "Петербургской линии" и после выборов почему-то уехали в Германию на ПМЖ. Тогда глаза еще не замылились, и Питер, сплошь увешанный плакатами c Валентиной Ивановной, ужасал своим легким превращениемв пошлую декорацию. А мы как маньяки все пробовали объяснить этим людям, что они ошиблись городом, и с нами так нельзя. С нами так было можно, но хочется ведь как в известном анекдоте - " ну ты пасапратывляйся, да?" "Ты спрашивала шепотом - а что потом, а что потом…" А что потом? Девушка с кошкой вышла на третье место, Валентина Ивановна стала губернатором, мы пошли писать свои бредни в разные сохранившиеся местечки, информационное поле Петербурга за четыре года было уничтожено, вплоть до того, что о наводнении приходится узнавать по Первому или по НТВ - "местное время" безмолвствует. Выборы губернаторов и графа "против всех" упразднены - уж не нашими ли трудами? Беспредел строительных компаний достиг такого уровня, что падают дома на Невском, на улице Восстания и на Литейном. Ничего не построено - только разрушено. Закрыты магазинчики и кафе с исторической судьбой, на месте "Букиниста" - "Адидас". Ни одной приличной, авторитетной газеты. Ни одна социальная проблема не то что не решена - даже не поставлена. Но наша бывшая армия "Контра омнес", армия тех, кто не поленился придти в воскресный день на избирательный участок и вставить пропеллер политической элите России - жива. Она шипит изо всех углов, на сайтах, в кружках и объединениях, в летучих товариществах, в рекламных журнальчиках. Петербург напоминает повара из рассказа Щедрина, которому барыня приказала съесть щи с тараканом. "Повар, - пишет Щедрин, - таракана, конечно, съел, но по лицу было видно, что он - ропщет". Памяти Лучано Паваротти

Скончался великий тенор, любимец всего мира. В России его нежно любили даже те, кто и в опере-то ни разу не был, как символ чего-то прекрасного, возвышенного, радостного, щедрого, каким и должно быть настоящее, от Бога, творчество. Сегодня о своем коллеге и партнере по сцене на страницах «АН» рассказывает всемирно известная певица, руководитель оперной труппы Малого театра оперы и балета имени Мусоргского (Михайловского) Елена ОБРАЗЦОВА.

- ЕЛЕНА Васильевна, давно ли вы познакомились с Паваротти?

- О, очень давно и многие годы с ним пела на разных сценах, в разных странах мира. Мне особенно запомнилось наше совместное исполнение «Реквиема» Верди в церкви святого Марка, когда театру «Ла Скала» исполнилось двести лет. Я думаю, это было самое фантастическое исполнение этого реквиема за всю историю. Паваротти пел гениально! Он не просто исполнял партию, не выкрикивал, как это бывает у теноров, - он молился. Его пение было молитвой!

Незабываемое впечатление оставила и его партия в «Трубадуре» Верди, где мы выступали вместе - он не только фантастически пел, но и показывал себя как потрясающий актер. Что говорить, непревзойденный певец, и, между прочим, хороший друг, замечательный товарищ. У него были забавные, обаятельные манеры - например, он часто перед премьерами дарил всем артистам большие разноцветные платки. У него было множество таких платков, он их носил, прикрывая свое пузико, и вот и других щедро одаривал. Он очень аккуратно относился к себе, у него были свои приемы. Часто перед спектаклями он пил ледяную воду. Объяснял, что вода как-то там сужает сосудики и связки делаются более готовыми к работе. Фантастика, так никто никогда не делает, а вот он делал, и ему помогало… Это был, конечно, один из самых гениальных певцов нашего времени.

- А из чего складывается, на ваш взгляд, великий певец?

- Великий певец складывается из голоса, из умения петь и техники пения, а кроме того, из души и сердца. Без души и сердца ничего великого не будет.

- Был ли он совершенно счастливым человеком?

- В творчестве конечно, а в жизни были и передряги. Он был счастлив в начале жизни, когда обрел семью, там были дети, много детей, а потом Паваротти сильно влюбился, ушел из первой семьи, и вот это далось ему очень непросто. В новой семье родился ребенок, он опять был счастлив, но стал болеть. Совсем-то счастливых людей, я думаю, и не бывает на этом свете. Бог все экзамены нам устраивает, только сдашь один - на подходе другой…

- Как вы думаете, чем он был так мил русскому зрителю?

- Широтой души, размахом таланта. У него не было предела в верхних нотах. Господь позволил ему петь сердцем, даровал свободу действий, и он не увязал в технических проблемах. А потом: заразительный темперамент, сумасшедшая улыбка, бесконечное обаяние - никто не мог ему ни в чем отказать. И человек славный - вспомните, как Лучано Паваротти и Пласидо Доминго помогли Хосе Каррерасу после больницы вновь вернуться на сцену. Придумали выступать вместе, получилось необыкновенное трио. Это очень редкий, сердечный, душевный момент - помочь так трогательно товарищу.

- Паваротти ведь был состоятельным человеком?

- Да, конечно, и это слава Богу, большие деньги помогают артисту, дают время и силы на творчество, на фантазию. Когда я вижу наших бедных актеров, которые в поисках куска хлеба мечутся по халтурам, мне больно и обидно: где тут думать о роли, когда развивать воображение? Паваротти в этом отношении был счастлив, но ведь у него и расходы были немаленькие, он содержал большую семью, имел всякие хобби. Лошадок любил, у него были свои громадные конюшни, он устраивал соревнования. И жил, и пел он широко и вольно, Царство ему небесное.

- Когда нас покидают великие артисты, становится тревожно - а придут ли новые, такого же масштаба, не уходящая ли это натура?

- Нет, ничего уходящего в жизни нет, все возвращается. Господь постоянно отпускает свои дары, и в природе всегда есть какой-то неизменный баланс таланта и его отсутствия. Я даже думаю, что процентное соотношение талантливых людей и общего количества населения тысячелетиями не меняется вообще… Татьяна МОСКВИНА

ИСКУССТВО ВНУТРИ САДОВОГО КОЛЬЦА

События прошедшего театрального сезона в оценке Виталия Вульфа

Эстет и знаток искусства Виталий ВУЛЬФ известен многим как автор и ведущий телепередачи «Мой серебряный шар» о жизни и творчестве звезд кино и театра. Из-под пера авторитетного критика вышло множество книг и статей об искусстве. Сегодня мы говорим о минувшем театральном сезоне, ставим плюсы и минусы, делаем прогнозы.

- ВИТАЛИЙ Яковлевич, на какие события этого театрального сезона вы лично обратили внимание, что вас удивило, обрадовало или опечалило?

- Большой печалью стала для меня смерть замечательной актрисы Татьяны Лавровой, с которой я дружил, страшно сказать, пятьдесят лет. Мы познакомились в 1957 г., когда Таня была ученицей Школы-студии МХАТ. Она была поразительно красива, умна, нервна, резко отличалась от всех. Еще студенточкой Лаврова играла на сцене МХАТ Нину Заречную в «Чайке» Чехова, рядом с Тарасовой - Аркадиной. Она прославилась на всю страну в картине Михаила Ромма «Девять дней одного года», она великолепно играла в паре с Михаилом Козаковым пьесу «Двое на качелях» в «Современнике», куда рвалась вся Москва. А потом - тишина. Для меня смерть Лавровой стала таким печальным завершением сезона…

- Раз уж мы заговорили о Московском Художественном, расскажите о ваших впечатлениях от этого театра в его нынешнем состоянии.

- В этом театре хорошая атмосфера, много талантливых молодых людей, и Олег Павлович Табаков серьезно заботится о своих актерах в бытовом плане, он в этом отношении удивительный человек, широкий, внимательный. Он, кстати, и Тане Лавровой помогал три года, пока она болела, оплачивал врачей, лекарства. Хотя она у него ничего и не играла. Но это проблемы творческие, а в быту Табаков для своей труппы - отец родной. Хорошо, что он убрал из названия букву «А», и МХАТ стал МХТ, чтоб и сравнений никаких больше не было. Это другой совсем театр, чем был когда-то. Там очень много спектаклей, на всех сценах, огромное количество. Событий же - нет.

- Как?.. А чудо-триллер «Человек-подушка» режиссера Серебренникова?! Даже в новостях показывали - как общенациональное происшествие…

- Я не смотрю спектаклей Кирилла Серебренникова. Меня приглашали в Художественный на премьеру по великой пьесе Ибсена «Женщина с моря». Когда-то эту пьесу играла Элеонора Дузе. Когда я узнал, что на месте Элеоноры Дузе я увижу Марину Зудину в паре с Игорем Верником, то при всем моем добром отношении к ним я от похода на эту премьеру себя удержал.

- Да, как говаривали в старину, «роль не в средствах артистки». - Это, знаете, дело хозяйское. В этом сезоне я, к примеру, столкнулся лично с Малым театром. Режиссер Андрей Житинкин поставил там пьесу Моэма «Круг» в моем переводе, для Элины Быстрицкой. Пьеса двадцать лет как идет в театре им. Маяковского, о чем в Малом театре, кстати, и не знали. Замкнуто живут театры. Житинкин название изменил - она называется теперь «Любовный круг». Там замечательно играют многие актеры - Василий Бочкарев, Борис Клюев. Очень неожиданная Быстрицкая, я не ожидал такой работы при ее возрастных данных. Но она роскошна, темперамента, остроумна, бешеный успех, публика с ума сходит.

Режиссерски спектакль пожиже, чем в театре Маяковского (там играют Немоляева и Лазарев), а художник по костюмам сработал вообще чудовищно, и его наряды никакого отношения не имеют к английскому обществу, к времени действия, но актеры играют сильно. К молодым еще могут быть нарекания, а старая гвардия отменна. Вот, отыграли премьеру «на ура», и Быстрицкая и говорит мне - а теперь все, перерыв на три месяца, ремонтируют большую сцену, театр уезжает на гастроли и «Любовный круг» на гастроли не берет. Юрию Соломину почему-то не нравится чем-то этот спектакль. И это характерно для властного начала Малого театра, где тоже - один хозяин.

- А что же «Современник», некогда ваш любимый «Современник»?

- Он и сейчас мой любимый - слишком много прожито с этим театром. Я видел две премьеры. «Заяц. Love story» по пьесе Николая Коляды в постановке Галины Волчек - спектакль для двух актеров, Нины Дорошиной и Валентина Гафта. По-моему, и название придумал Гафт, у Коляды пьеса зовется иначе. Самая сильная сторона Волчек - это умение работать с актерами, она очень тонко выстраивает все линии в пьесе, но пьеса взята слабая.

Актеры играют про актеров, все очень примитивно. Ослепительно играет Нина Дорошина, что называется, дорвалась! Она ведь много лет не выходила на сцену. Но Галина Волчек изменила свое отношение к ней. Вот Соломин изменил отношение к Быстрицкой, и она будет дома сидеть со своим «Любовным кругом», а Волчек изменила отношение к Дорошиной - и актриса блистает в новой роли. Трудно поверить, что актриса уже справила 70-летний юбилей - она бешеного темперамента, бешеной энергии. Гафт плохо играть не может, но в тот вечер, когда я был, он казался усталым, хотя играл очень тонко, старался высказать свою боль о современной жизни. Но, говорят, в другом спектакле все было наоборот, и Гафт проявлял энергию, а уставала Нина.

- Главное, не случилось бы спектакля, где бы они оба устали.

- Это такие первоклассные мастера, такой высокий уровень актерского мастерства, что и усталость тут мало что испортит. Потом я видел в «Современнике» спектакль «Мален» по одноактным пьесам Метерлинка, где не было режиссуры вообще, но были интересные молодые актеры - Хабаров, Плаксина, Александрова. Ясно, что в театре есть целая плеяда молодых артистов, но они существуют вне грамотной режиссуры. Вот Артур Смольянинов, он играет главную роль в «Малене» - в кино интересный парень, а на сцене роль не выстроена, он не знает, что делать. А ведь когда-то в «Современнике» вообще не было плохих спектаклей! Вообще не было. Понимаете? А то, что вижу сейчас, - по большей части шлак, и это обидно.

- Тем не менее Галина Волчек все-таки ведет свой корабль, а во многих театрах остро стоит вопрос с руководством. То есть его просто нет!

- С театром им. Вахтангова вопрос решен - туда приходит Римас Туминас, и это хорошее решение. Туминас очень интересный режиссер, по-настоящему талантливый человек. Он сделал «Играем Шиллера» с Нееловой, «Ревизора» с Маковецким, он опытный и культурный постановщик. Золотое время театра Вахтангова давно кончилось, театр жил вяло, с каким-то странным, дурновкусным репертуаром, и вахтанговских актеров надо держать строго, чтоб они не распускались, как они это умеют.

На Малой Бронной все время менялись режиссеры, год назад пришел Леонид Трушкин. Решил поставить пьесу Франсуазы Саган и заявил, что актеров на Малой Бронной нет. Пригласил артистов со стороны, но артистов некрупных, а таких же, какие есть и на Малой Бронной. Постановка успеха не имела, в театре началось возмущение, начался бунт, Трушкин долгое время в театре не появлялся, потом подал заявление об уходе. Но и туда уже назначен новый главный режиссер, и тоже интересный - Сергей Голомазов. Так что перемены будут.

- В конце прошлого года состоялось загадочное назначение актера Евгения Миронова руководителем Театра наций. Что вы думаете об этом?

- Что ж тут загадочного. Наверху поддерживают молодых, они сделали фестиваль «Территория», для экспериментальных форм театра. У Миронова очень большое имя, и люди, руководящие культурой, решили, что он что-нибудь придумает с этой сценой. Его друг Кирилл Серебренников поможет, в крайнем случае. Когда-то это была необыкновенная сцена - это был знаменитый театр Корша, потом филиал МХАТ, потом ничего внятного там не было. А теперь будет. Наверное. Там надо делать громадный ремонт, вот с него и начали. Так сказать, путем всякой плоти…

- Больше полугода прошло, ничего о Театре наций не слышно…

- И еще полгода пройдет, и вы вряд ли что услышите. Женя замечательный артист. Недавно я читал его прелестное интервью, он увлекательно рассказывает о своей маме, мама работает гардеробщицей в «Табакерке», чудесно принимает людей, и люди приходят и видят живую мать Евгения Миронова.

- Были ли у вас радости как у переводчика? Ведь пьесы в ваших переводах идут во многих театрах.

- Лучшее, что я видел, - «Шаткое равновесие» Олби в Театре Маяковского с блистательной Ольгой Прокофьевой. А сейчас мой друг переводчик Александр Чеботарь сделал новый перевод пьесы Пристли «Опасный поворот». И Сергей Арцыбашев, руководитель театра им. Маяковского, начинает ее репетировать с замечательным актерским составом - Спиваковский, Судзиловская. Он вообще думает о Данииле Спиваковском, заботится о нем.

- Какое у вас общее ощущение от сезона? Как-то тихо все, да? Где-то иногда два человека что-то неплохо играют…

- Неудачный сезон, конечно. Нет событий. Нет открытий. Как говорится в анекдоте, «донашиваем старое»… Правда, активно и много работает Константин Райкин в «Сатириконе», и актеры его много работают. Но что касается искусства «внутри Садового кольца», театров в центре Москвы, тут в творческом отношении - тишина. В людях московского театрального мира есть профессионализм, техника, но велика душевная нехватка. А без души в театре ничего великого не сделаешь.

Да и в мире не лучше. Я вот был в Париже, в театре Шайо - скучища ужасная… Татьяна МОСКВИНА Аргумент В. Вульфа

ЛЮДИ простаивают десятками лет! Никто ими не занимается. Что играет прекрасная актриса Нина Дробышева из театра Моссовета? А Маргарита Терехова? От безнадежности Терехова сейчас задумала сама ставить спектакль, «Без вины виноватые» Островского, и сама будет играть Кручинину…

СНОВА ГОРЕ ОТ УМА

Известное московское издательство, чья специальность - массовая беллетристика, выпустило в 2007 г. целых три романа видной журналистки Юлии Латыниной - «Ниязбек», «Инсайдер» и «Дело о лазоревом письме». Неужели в жизнь запущен проект превращения острого и смелого публициста в производителя легкого чтения? Что-то одолевают сомнения в успехе этого предприятия.

У ЮЛИИ Латыниной есть области углубленного знания - она неплохо разбирается в экономике постсоветской России и в проблемах Кавказа. Это выгодно отличает ее от многих журналистов, не разбирающихся решительно ни в чем, но, прямо скажем, для беллетриста эти знания не особо нужны. Пишущие массовую литературу обычно сосредотачиваются на частной жизни людей. Это как раз Латынину не интересует нисколько. Ее специализация - исключительно жизнь государства. Проблемы государства. Люди государства. Судьба государства.

Действие романа «Ниязбек» происходит в «республике Северная Авария-Дарго» (собирательный образ, имеющий черты многих кавказских пространств). Сюда, к варварам, живущим грабежом и разбоем, приезжает питомец закона и цивилизации - полномочный представитель Президента РФ В. Панков. В ад, где полностью коррумпированные верхи - еще не самое страшное, а самое страшное - люди, которые сначала стреляют, а потом думают, куда они стреляли и зачем, Панков пытается внести первичные представления о долге, справедливости и порядке.

Это сильный, четко сделанный образ. В сравнении с воинственными горцами Панков - слабак, потеющий закомплексованный очкарик. Но он - настоящая сила, потому что на его стороне разум, история цивилизации и вдобавок личная человеческая порядочность. В образе Панкова нет никакого либерального вздора, он - единственная надежда государства; и, прочтя роман Латыниной, я было даже поразилась: неужели московские девушки перестали тащиться от дикарей с автоматами? Неужели в оценках кавказских проблем даже у оппозиционных журналистов наступила вменяемость?

Во всяком случае, читать «Ниязбека» весьма интересно - особенно в части яркого сатирического живописания нравов продажных верхов «республики Северная Авария-Дарго» со столицей Торби-кала. «Мэр Торби-калы сидел на подоконнике и недовольно подергивал ртом. Его представления о прекрасном никогда не простирались дальше трехсот семидесяти миллионов долларов на пассажирский терминал, а дело, увы, обстояло так, что пассажирские терминалы существуют только при марионеточном правительстве». Густо и круто написаны и кавказские разбойники, Ниязбек и прочие, так что грозное сражение варварства и цивилизации происходит на равных, придавая роману нешуточную энергию.

Но, читая остальные романы Юлии Латыниной - «Дело о лазоревом письме» и «Инсайдер», - я как-то быстро скисла. Там речь идет уже не о современной России, а о вымышленной планете Вея, где расположена выдуманная Страна Высокого Света - дряхлая «китаизированная» империя, в которую пришли деловые люди со звезд и устанавливают свой порядок. Аллегория понятна, но аллегориями в литературе сыт не будешь. Битвы вымышленных персонажей и символических кланов, за которыми едва-едва угадываются земные прототипы, уже не волнуют. Написано довольно гладко, но языком несколько стерильным, как у Акунина, и все про дела государственные. Про любовь и дружбу у Латыниной ничего нет.

И постепенно я поняла: Латынина пишет романы по той же самой причине, что и Н.Г. Чернышевский, автор «Что делать?». Как и Чернышевский, это человек государственного масштаба, не нашедший себе места на государственной работе.

Юлия Латынина принадлежит к редкому типажу женщин, который можно назвать условно «Жанна д’Арк». Это женщины, сражающиеся на равных с мужчинами за национальные интересы, а то и превосходящие их силой духа и жаром воли. С ее острым аналитическим умом, недюжинной образованностью, темпераментом, властным характером и очевидным трудолюбием она могла бы занять видное место на поприще государственной службы. Словом, Юлия Латынина - это наша Кондолиза Райс! Только несостоявшаяся. Недосмотрели властные структуры, и зазря вырастили себе критика, когда это мог бы быть выдающийся защитник национальных интересов и наш настоящий, симметричный ответ Америке.

Ведь Латынина не потому критикует власти, что ей приказала мировая закулиса или она эти власти не переносит в принципе. Латынина критикует власти, потому что знает: она могла бы принять другое, более верное решение, она могла бы послужить государству умнее, сильнее, хитрее, ответственнее. И наверное, это так и есть. Я даже думаю, наша Юлия была бы покруче их Кондолизы. Она куда более красноречива, да и собой получше. Но не рискнул никто принять правильное решение, и проводит Латынина свои дни в сочинении романов о несуществующей империи. Или ругает в радиоэфире безответственные власти.

И вот опять завыла извечная русская шарманка, опять «горе от ума», опять новый Чацкий затевает обличения и произносит грозные монологи, а все танцуют на балу и слушать его не хотят.

Жаль, очень жаль! Тратит человек великие силы непонятно на что, а мог бы целым департаментом управлять.

ГАЛЯ СОКОЛОВА ШТУРМУЕТ НЕБО

На экраны вышел новый фильм Андрея Кончаловского «Глянец» - о приключениях простой русской девушки в «гламурной» Москве.

ТРИДЦАТИЛЕТНЯЯ швея из Ростова-на Дону, дочь вчистую спившихся крестьян, напористая, смышленая, «отвязная» и прелестно-вульгарная Галя Соколова (Юлия Высоцкая) однажды увидела свое эротическое фото в популярной газете - фотограф тайком отослал. Перемена участи! Галя решает рвануть в Москву, в пекло дорогих бутиков и модельных агентств - чем она хуже какой-нибудь Литвиновой, у которой, как считает Галя, «ни кожи ни рожи»? Хотя как раз у Литвиновой-то с кожей и рожей все в порядке в отличие от Гали - хорошенькую Высоцкую гримеры поначалу нарочно дико опошлили для верности типажа.

Галя занимает пару тысчонок условных единиц у своего бывшего дружка, бандитского бычка (сделанного в игривом стиле «Жмурок» Балабанова) и отправляется штурмовать небо. Полвека назад с ее энергией она могла бы стать директором швейной фабрики и даже членом правительства. Сегодня же упрямая девушка хочет стать моделью, то есть никем, и обрести в этой жизни главное, то есть деньги.

В «гламурной» Москве нет, в общем, никаких ужасов и обитают здесь совсем не чудища. Все люди, все человеки. Главный редактор модного журнала (Ирина Розанова), стареющая стильная дама, вырастила красотку дочь, злобную завистливую гадину (Татьяна Арнтгольц). Оплывший модный дизайнер (Ефим Шифрин) панически боится выпасть из конъюнктуры. У владельца элитного борделя, замаскированного под модельное агентство, вообще рак почки, и он, естественно, начинает двигаться умом в сторону смысла жизни. А главная вожделенная цель всех провинциальных девушек - мини-олигарх, потасканный красавец (Александр Домогаров), самодур и алкоголик, спивается до белой горячки и режет вены, чтобы доказать Господу свою полную свободу воли.

В этой среде, набитой несчастными и страшно занятыми старателями, добывающими деньги из пустоты, Галя Соколова и пытается поймать свой судьбоносный шанс. Но это сказочный шанс приходит, как ему и положено, внезапно и не с той стороны. Мини-олигарх требует жену в стиле кинозвезды Грейс Келли, а Галя, трудясь домработницей у модельного бордельеро, попадется на глаза всезнающему и всеведущему имиджмейкеру (Алексей Серебряков). Наметанный взор хитрого колдуна (ценой в десять процентов от любой сделки) сразу примечает скрыто-благородную лепку Галиного лица. Раз-два! Галю перекрашивают в блондинку, обряжают в шелка и жемчуга и отправляют к олигарху. Показывая в постели весь пыл настоящей казачки, Галя покоряет олигарха, и тот готов жениться. Вроде бы счастье - богач с внешностью Домогарова!

А на самом деле - беспробудный кошмар.

Домогаров сыграл на удивление хорошо. Его актерский диапазон обычно сужен слишком красивой, «конфетной» внешностью. Но в «Глянце» она не мешает созданию образа. Олигарх Домогарова лишен всякого романтизма, который приписан этим существам, скажем, в картине Лунгина «Олигарх», но и не разоблачен сатирическим способом. У него мерзкие, злые и холодные глаза, он упоен собой и своими возможностями - и при этом прикидывается бедным, обиженным ребенком. Ребяческое, мальчишеское в нем действительно есть, только этот мальчишка - испорченный, развратный, самовлюбленный, и жизнь с ним будет непрерывной каторгой.

Наша Галя, став из каштанки блондинкой, мигом теряет провинциальный акцент, но душу свою, простую горячую казацкую душеньку, потерять просто так не может. Остановив машину олигарха посреди леса, Галя идет, пошатываясь, к болотному озерцу и садится на бережку, как бедная потерянная Аленушка. А дальше - думай что хочешь. То ли пристрелил ее из ревности бывший дружок-бандит, то ли вернулась девушка к своему омерзительному «принцу» и - честным пирком да за свадебку. В любом случае, ничего хорошего.

Фильм сделан энергично, со здоровым холодком, с оглядкой на голливудские стандарты, но и с учетом советского опыта картин о судьбе простых женщин «по пути наверх». В нем нет персонажа, который бы внушал зрителю «правильную» мораль, отличающуюся от «неправильной» морали персонажей. Но здесь удивляться нечего, потому что соавтором сценария у Кончаловского был не А.Н. Островский, а Дуня Смирнова. Ей, видимо, принадлежит большинство диалогов картины - иногда забавных, иногда грубоватых, но с неизменным привкусом легкой пошлятины. В «Глянце» много сюжетных линий, не расцветших, а засохших и оборванных, неясен и жанр фильма - не комедия, не мелодрама, а нечто вроде лирической сатиры. Впрочем, лукавлю я - понятен мне жанр фильма. Это давно известный в искусстве жанр - «подарок жене».

Кончаловский снял, разумеется, бенефис Юлии Высоцкой и показал все ее актерские возможности. Действительно, приятная актриса. Не в масштабах Катрин Денев или Одри Хепберн, но уж посильнее туземных звездочек вроде Бабенко или Толстогановой. Есть в ней какое-то славное «сияние», напоминающее звезд прежних времен, сочетание свежести, душевности и чистоты с глубинной эротичностью и чувственной подвижностью. Правда, она пользуется слишком резкими, на мой вкус, актерскими «красками» и, к сожалению, не поет. А именно оригинальная музыка и пение, а не какое-то закадровое бормотание Димы Билана, могли бы дать «Глянцу» настоящую судьбу.

Вообще, из фильма понятно, что русские мужчины Кончаловского не интересуют ни в какой мере, а вот русские женщины, душою «напоминающие прежних», но сбитые с толку новыми временами, вызывают у него восхищение и жалость. «Это правильный ответ», - как говаривала некогда прелестная ведущая телепрограммы «Слабое звено».

СКУЧНЫЙ ВОЛШЕБНИК

В московском издательстве вышла книга известного кинодраматурга Эдуарда Володарского «Вольф Мессинг. Видевший сквозь время». Книга посвящена истории загадочного прорицателя Мессинга, еврейского мальчика из польского местечка, сделавшего головокружительную карьеру и ставшего собеседником миллионеров и диктаторов ХХ века. Им он прорицал исключительно одни неприятности - неудивительно, что судьба волшебника сложилась как-то кривовато.

ПО ЖАНРУ книга Володарского более всего напоминает сценарий приключенческого телесериала: максимум движения, минимум психологии. Читатель мечется вслед за Вольфом Мессингом сначала по Европе, потом по Латинской Америке, потом перебирается подальше от фашистов - в Советский Союз и мечется уже в пределах Союза. Сильные мира сего сначала дико им заинтересованы, а потом всерьез напуганы и раздражены. Мессинг действительно видит сквозь время, но ничего хорошего он сквозь время не видит. Ни Гитлеру, ни Сталину, ни Хрущеву такой предсказатель не нужен.

Странный дар мальчика приспосабливают на продажу ловкие импресарио. Он тут же в какие-то рекордные сроки овладевает всеми языками мира и, попадая в любую страну, лихо, без переводчика, общается с публикой. Мессинг имеет постоянный успех, описания которого занимают в книге много места и несколько утомляют своим однообразием. Да и все течение книги способно заморить читателя, несмотря на вроде бы эффектную фигуру героя.

Дело в том, что как личность Вольф Мессинг не представляет собой ровным счетом никакого интереса. Его дар привешен к нему, как бородавка. Он видит будущее, он может гипнотизировать людей. Ну и что? Раз угадал, два загипнотизировал… а в книге 556 страниц. У этого скучного волшебника нет никакой жизненной позиции, никаких убеждений, никакой серьезной цели и развитой внутренней жизни. Даже материальные ценности ему безразличны. Что это за герой?

Видимо, почувствовав неладное, Эдуард Володарский начинает вбрасывать в повествование исторический материал - варшавское гетто, фашистскую Германию, сталинскую Россию, хрущевскую оттепель. Но вбрасывает он факты до того известные и всеми искусствами обглоданные до тощих косточек, что градус интереса не поднимается ни на одну черточку. Герой не запоминается, не увлекает - сделав очередное предсказание, Мессинг в страдальческом изнеможении закрывает глаза и видит какие-нибудь кошмары. «Зачем мне мой дар?» - думает он с тоской не один десяток раз. Описать такую утомленную и тоскливую марионетку, наверное, мог бы в каком-нибудь рассказе маститый немецкий писатель калибра Томаса Манна. Но героя действия из него не выходит никак.

Кстати, могу поделиться своим читательским опытом: возраст и состояние здоровья автора-мужчины всегда можно определить по тому, чего в его текстах больше и что описано смачнее - еда или секс. В книге «Вольф Мессинг» еда описывается неукоснительно и подробно, никогда не будет просто отмечено, что вот, дескать, сели и поели. Нет, автор всегда напишет, что именно было на столе и в каком количестве. По контрасту с призрачной и бессмысленной жизнью Мессинга это, может быть, и правильно сделано. Предсказания будущего - это нечто призрачное и для людей абсолютно ненужное, а картошка с селедкой под водочку - вещь приятная даже в словесном упоминании.

ПТИЧКА БОРЯ И ЕЕ ЗВУКИ

Удивительным тиражом в 5 тыс. экземпляров издана книга «Птичка. Живой звук», и удивителен этот тираж потому, что таким тиражом издают обычно интеллектуальную некоммерческую литературу. А перед нами нечто вроде автобиографии личности, которую трудно заподозрить как в гипертрофии интеллекта, так и в отсутствии коммерческой жилки. Уж из смутных новых времен эта личность извлекла максимум пользы для себя… Короче говоря, «Птичка» - это книга о Борисе Моисееве.

ПРОХОДИТ ли Борис Моисеев вообще по моему «ведомству», то есть относится ли его деятельность к области культуры - это, конечно, вопрос. Хотя в разделе «массовая культура», в рубрике «казусы» ему вполне может найтись место. Но перед нами не шоу, не эстрада - перед нами книга, с прологом и эпилогом, в 319 страниц, и главный герой ее - заслуженный артист России. Почему ж это вдруг и не культура? Она самая, родная до боли.

Книга состоит из двух неравнозначных частей. В одной описывается, как некий литератор получил задание написать книгу про Бориса Моисеева и едет в Крым знакомиться со своим героем. Побывав на аншлаговых концертах, увидев, как певца обожает публика, и поговорив с ним по душам, литератор меняет свое изначально предвзятое отношение к артисту и проникается к нему сочувствием, нежностью и подобием уважения. Это написано безобразно. Однако текст «негра» прерывается роскошными вставками - монологами Бориса Моисеева. И вот это - нечто изумительное.

Вот вам на пробу - о Сергее Звереве: «Считал и считаю его очень талантливым парикмахером. Но вдруг ему кажется, что все - он стал героем! А помнишь, когда ты стоял возле кресла, сам нечесаный, немытый, непобритый, «несделанный»? Это сейчас ты надул губы, побрился и играешь в большую поп-диву… Все это - пшик! Не забывай, что жизнь - бумеранг! Но самое страшное, что это еще не конец его гибели. Это начало. Он этого не понимает. Потому что слабо выражены мозги. Вот та серая масса, которая у него в голове, слабо реагирует на движения людей…»

Согласитесь, это неплохо: и темпераментно, и остроумно. Таких живых местечек в книге немало. Конечно, речь Моисеева по-уличному вульгарна, но крайне характерна и образна. Перед нами «сам-себя-сделавший человек», выбившийся из социальных низов, из города Могилева, из коммуналки. «Я лазил по кастрюлям и воровал жратву. Тогда я научился есть все! Вареный лук. Вареную морковь. Кусок курицы. Любой кусок. Мне было по хрен!.. Оттуда, как из жуткой трясины, не было выхода. Как я вырвался?!»

Стремительному движению активного советского мальчика-танцора, через Минск, Харьков и Каунас добравшегося до Москвы, а в Москве - до самой Аллы Пугачевой, трудно не сочувствовать. Герой, чтоб вызывать сочувствие, должен двигаться - закон жанра. Единственная проблема подстерегает читателя этой книги - она как бы автобиографическая, а потому то и дело вызывает некоторые крупные сомнения насчет достоверности фактов.

Моисеев говорит, что мама его была еврейская красавица («Я весь в нее!»), работавшая на кожевенном заводе. Однажды мама спасала его, маленького, случайно попавшего в барабан, и ей перерубило пальцы. Но в дальнейшем пальцы вроде как отрастают. К тому же в книге помещена фотография мамы, и если так выглядят еврейские красавицы, то Моисеев - Элвис Пресли. Потом оказывается, что маму убили глухонемые, которые ошиблись квартирой…

Потом Моисеев настойчиво утверждает, что он не гей и никогда им не был. Потом сообщает ряд фактов, из которых следует, что под словом «гей» наша «птичка» подразумевает явно не то, что мы. «Я пытался создать с мужчиной семью. Были попытки. Но они заканчивались трагедией». «Да, я, так скажем, встречаюсь с молодым человеком. Уже много лет встречаюсь. Он женат, у него дети. Но мы встречаемся. Нет! Просто нет грязи в этой любви. Здесь другое - здесь нужда!» На этом месте читатель понимает, что он решительно запутался. А когда он знакомится с историей о том, как Моисееву в Америке прямо на улице предложили играть П.И. Чайковского, но он, прибыв в Голливуд, подумал-подумал и отказался - наступает некоторое прозрение…

В книге много смешного - заслуженный шут России опять сумел позабавить свою публику. Но правда жизни тут ни при чем. У Моисеева есть хорошее чутье на работу с мифами, на провокацию, на пиар. Его образ - это пошлость, доведенная своей космической концентрацией уже чуть ли не до искусства, это фантастический комический мираж. Когда я вижу любой клип Моисеева, мне всегда кажется, что этого не может быть. Таких нарядов не может быть, таких текстов не может быть. Это нам снится все. И книга «Птичка. Живой звук» - фрагмент этого сна. Отчасти кошмарного, отчасти забавного, но созданного из особого вещества. Так какой достоверности, прости Господи, ждать от этого сочинения?

Оно тоже часть сна, сна о нашей стране, о нашей культуре, о нашей эстраде. Сна о наших популярных певцах - исключительно живых и неугомонных птичках. А они, долетев из провинциальных коммуналок до шикарных столичных гнездышек, обычно - на радостях - издают разными своими отверстиями исключительно живые, понятные массам звуки.

БОЛЬШОЙ И МЕРТВЫЙ

В Большом театре (Новая сцена) состоялась премьера балета «Корсар» в постановке Алексея Ратманского и Юрия Бурлаки. Либретто сочинено по мотивам поэмы Байрона и рассказывает о любви гордого корсара Конрада к невольнице-гречанке Медоре.

Новая премьера Большого - реконструкция спектакля образца 1899 г., попытка восстановления хореографии великого Мариуса Петипа, правда, с вставками главного балетмейстера Большого театра А. Ратманского. Говорят, почти не отличить, где Петипа, где Ратманский, - так все органично срослось. Говорят - красотища стилизованных по эскизам ХIХ века костюмов и декораций бешеная.

Но мы все-таки не за декорациями ходим на балет, а за танцами. И поскольку балетные критики пишут сегодня для самих себя, мы обратились за комментариями к просвещенному зрителю и знатоку - театроведу и телеведущему Виталию Яковлевичу Вульфу.

- ВИТАЛИЙ Яковлевич, увлекла ли вас премьера в Большом?

- Измучился я на спектакле. Он идет три с половиной часа, а собственно танцев в нем - два па-де-де. Одно станцевали - в том составе, который я видел, - Мария Александрова и Николай Цискаридзе, Цискаридзе блистательно, Александрова неплохо. Она хорошая балерина, но что-то стала тяжеловата, несколько утратила свою пленительную женственность. И еще одно па-де-де было в исполнении Дениса Медведева и Анастасии Горячевой. К числу несомненных достижений относится и маленькая, великолепно отделанная характерная роль хозяина базара в трактовке Геннадия Янина. Вот и все, что я нашел увлекательного в новом «Корсаре» по части танцев и актерского мастерства. Артистам в нем нечего делать. Ведь концепция спектакля обращена в другую сторону - восстановить старую хореографию Петипа с максимальной полнотой.

Вернулись к прежнему либретто, взяли за источник вдохновения эскизы художника Евгения Пономарева 1899 года. Восстановили пантомиму, которая в старом театре главенствовала. И что получается? Получается театр мимики и жеста, что-то странно архаическое. Нужно ли это?

Второй акт называется «Оживленный сад». Он представляет собой сложную композицию, где в течение нескольких минут перестраиваются 68 человек, а места для них на Новой сцене нет, и места для танцев нет, и танцев нет. Клумбы, гирлянды, живые гирлянды из людей, героиня Медора лавирует между этими клумбами, ища местечка, где бы станцевать.

Я никогда с таким трудом не воспринимал классический балет. Может быть, это имеет какую-то музейную, архивную ценность, но сценического смысла не имеет. Автор концепции Юрий Бурлака - конечно, образованный человек и многое восстановил. Говорят, что в Гарварде хранились записи хореографии Петипа, вот по ним и восстановили партитуру.

Предположим, это действительно так. Но ведь у Петипа были вещи гениальные, а были - принадлежащие стилистике своего времени, когда главенствовала пантомима. Сейчас это воспринимается с трудом, как нечто очень замедленное, длинное, неинтересное. Всегда балеты Петипа шли в современных редакциях, и это правильный путь.

- А пресса хвалит, да так единодушно…

- Я прочел в одной рецензии, что новый «Корсар» в Большом - это динамичный спектакль, и подумал: а где же у пишущего совесть-то? Динамичный балет! Три с половиной часа и два па-де-де. Публика - да, она получает определенное удовольствие от трюков, спецэффектов, пиротехнических приемов, когда, например, в финале идут мощные волны, разбивается лодка. Это такой детский, ребяческий восторг, как от утренника в ТЮЗе. На балете аплодировать пиротехническим фокусам! Спектакль этот - масштабный, и при этом неживой. Мертвый.

Я понимаю любовь к антикварной мебели. Но сценическое искусство живет по другим, совсем по другим законам. Его невозможно восстановить как стул красного дерева, даже по эскизам мастера. Оно связано с ритмами, восприятием, стилем, смыслом своего времени и постоянно нуждается в обновлении. Высший пилотаж - это сохранение и развитие классических традиций, как это было, например, в лучшую пору у Григоровича. Сохранение и развитие! А не архаическое копирование. Нет, это не шаг вперед для Большого - это стояние на месте без внутреннего движения…

Меня, знаете, поразил буклет, выпущенный к премьере «Корсара». Рядом красовались два портрета - Мариуса Петипа и Алексея Ратманского. Вместе. Великий балетмейстер ХIХ в., создавший «Лебединое озеро», «Щелкунчика», «Раймонду» и так далее, - и молодой человек, который еще ничего равнозначного, да что там - хоть сколько-нибудь приближающегося к уровню Петипа не сделал.

Но никакого органичного соединения Петипа и Ратманского не произошло. Первые два акта - театр мимики и жеста якобы по партитурам Петипа и два дивных па-де-де Петипа. Третий акт - танцы средней руки, поставленные Ратманским и к Петипа не имеющие никакого отношения.

Может быть, руководству Большого балета стоит поменьше отдаваться самовосхищению и самообожанию и побольше заниматься творчеством?

ИНТЕРЕСНЫЕ ЖЕНЩИНЫ МОСКОВСКОГО КИНОФЕСТИВАЛЯ

В конкурсе Московского международного кинофестиваля на этот раз - три российские картины. «Путина» Валерия Огородникова (уже покойного, к сожалению), «Путешествие с домашними животными» Веры Сторожевой и «Ничего личного» Ларисы Садиловой. Женщины-режиссеры заметно активизируются в отечественном кино! Есть в программе ММКФ и другие достижения наших славных соотечественниц…

«НИЧЕГО личного» - четвертая картина Ларисы Садиловой. Она училась в мастерской Сергея Герасимова и даже снялась у него в эпизоде фильма «Лев Толстой» в роли любопытной гимназистки. Фильмы Садиловой - «С днем рождения!», «С любовью, Лиля», «Требуется няня» - объездили немало отечественных и зарубежных кинофестивалей, были показаны и по телевидению. Причем «Требуется няня» вызвала особенный отклик зрителей своим умным, глубоким и жестким анализом реальности. Да, Лариса Садилова - «наследница по прямой» честного, аналитического, остросоциального советско-российского кинематографа (была в нем и такая линия), чем и интересна. Такого кино всегда немного: мы любим жить мифами, красивыми или страшными сказками. Садилова же работает исключительно с живой натурой, с днем сегодняшним, с «химическими» процессами в душах людей. Правда, острый анализ реальности в ее творчестве всегда смягчен лирикой, юмором и превосходными актерскими работами.

«Ничего личного» (первоначальное название «Подсматривающий») - психологическая драма, снятая по собственному сценарию Садиловой. Немолодого частного сыщика нанимают для слежки за жизнью одной семьи. В процессе слежки он узнает много интересного, в том числе и о самом себе… В роли сыщика перед зрителями предстанет превосходный артист Малого театра, с годами набирающий все больше силы и мастерства, - Валерий Баринов.

Приятный сюрприз ожидает тех, кто придет на премьеру конкурсного фильма Джузеппе Торнаторе «Незнакомка». Они увидят лучшую, по мнению итальянской киноакадемии, итальянскую актрису года - Ксению Раппопорт. Только что нашей Ксении, актрисе Малого драматического театра - театра Европы Льва Додина (Санкт-Петербург), вручили за роль в картине «Незнакомка» приз - итальянский аналог «Оскара».

Театралы Петербурга давно влюблены в роскошную, черноволосую и бледнолицую Ксению. А вот достойных ее таланта ролей в нашем кино у нее было немного. Хотя она весьма добросовестно снималась в различных сериалах («Есенин», «По имени Барон», «Бандитский Петербург - 3»). Ничего не могу сказать плохого про «Бандитский Петербург» - вечерком под бутылочку «толстобрюшки» идет отменно - но, прямо скажем, работа с Торнаторе переносит всякую актрису на другой уровень профессионального существования. Так что примите мой заслуженный упрек, товарищи режиссеры и ассистенты по кастингу - проморгали вы Ксению Раппопорт! Не разглядели, не рискнули!

А вот итальянец Торнаторе разглядел и рискнул. Ничего не поделаешь: пока наше же добро не вернется к нам с этикеткой «сделано в Европе», мы его признать, видимо, не в состоянии.

Итак, интересные женщины (а также мужчины) ММКФ ждут ценителей с 21 по 30 июня в кинотеатре «Октябрь».

КОТ ИДЕТ ПО МИРУ И ВОЙНЕ

Литературная премия «Национальный бестселлер» вручена в этом году преподавателю истории из Нахимовского училища (С.-Петербург) Илье Бояшеву за роман «Путь Мури» (Издательство «Лимбус Пресс»). Притча об отважном и ловком зверьке, совершившем путешествие через всю Европу в поисках хозяев, обошла в финале признанных фаворитов. И Л. Улицкую с идейным романом «Даниэль Штайн, переводчик», и Д. Быкова с фантасмагорией «ЖД», и В. Сорокина с антиутопией «День опричника». И на то есть причины!

КОНЕЧНО, литература не спорт, и факт вручения литературной премии здесь ничего особенно не гарантирует. Сплошь и рядом награждаются произведения, которые можно смело рекомендовать в качестве снотворного. А вот успех этой маленькой, карманного формата книжечки - правильный успех: с блеском написано, с удовольствием читается. Хорошо пишут преподаватели Нахимовского училища, однако!

Мир автора - живой, подвижный, стремительный - наполнен умными зверями и неугомонными людьми. Действуют тут и невидимые для человеческих глаз существа: озабоченные домовые, снулые ангелы, проворные демоны, болтливые духи стихий. Каждый куда-то стремится, спешит, ищет свой настоящий путь и подлинный дом, из которого уже никогда не хочется уйти.

Молодой наглый кот Мури жил в боснийской деревушке, по-царски беспечно владея собственной семьей двуногих, призванных постилать ему плед на любимое кресло и наливать молоко в блюдце. Но однажды разразилась война, и Мури потерял дом и хозяев. Самоуверенный зверь решает вернуть себе утраченное царство - и отправляется в путь.

Он форсирует Альпы с беженцами-евреями, пирует на колбасном празднике в Австрии, пересекает Германию и Польшу, и через Литву, Россию и Финляндию идет дальше…

На всем пути кота ему встречаются занятные люди самых разных национальностей. В замерзшей обсерватории маньяк-астроном плевал на войну: ему надо открыть свою звезду и посрамить недругов. Старая фрау каждый день кормит обездоленных пирожками и молится о заблудшем мире. Искалеченный в альпинистских штурмах мужчина все-таки страстно мечтает взобраться на недоступную скалу, взбирается и падает снова. Богатый шейх, покинув тридцать жен и две нефтяные скважины, упорно стремится облететь землю на спортивном самолете. Кто-то затевает яростные научные дискуссии, кто-то хочет пройти над пропастью по канату, кто-то сигает на утлой лодочке в океан - словом, весь мир заполнен неукротимым движением жизни!

Плывут своими путями сентиментальные лососи и благодушные тунцы, мчатся храбрые кашалоты. Русский цирковой гусь начинает считать на самом деле, выдавая фантастические результаты и озадачивая ученых. А два профессора все спорят, ругаясь по латыни: есть ли у животных разум или нет.

Мир так же бодр, свеж, пронзен энергией, волей, страстью, любовью, мечтами, желанием, как в первые дни творения. В нем, пожалуй, такие же, как и в первые дни творения, проблемы со смыслом. Но уж с волей к жизни у него проблем никаких нет…

Итак, наш кот все идет по миру и войне, огрызаясь на домовых и сторонясь бандитов-демонов, и приходит в Швецию, где укрылась от несчастий родины его прежняя боснийская семья. Двуногие впадают в экстаз, а хитрый, живучий, неблагодарный, эгоистичный и прелестный кот спокойно восседает на положенном ему троне. О том, что у животных разума нет, ему ничего не известно.

Несмотря на явные стилистические и тематические переклички романа Ильи Бояшева с некоторыми сочинениями латиноамериканского классика Паоло Коэльо («Алхимик» и т.д.), «Путь Мури» - оригинальная и занимательная русская книга. Мы же все заемное как-то умеем лихо переваривать и выворачивать по-своему. Скрываясь за маской рассудительного, ласково-насмешливого рассказчика, Илья Бояшев увлечен и восхищен Божьим миром. Его книга ободряет и зовет в путь. «Бог любит странников!» Не сомневаюсь; а также Бог любит тех, кто любит Его и славит по мере сил, как наш восхищенный автор. «Путь Мури» для чтения - книга легкая, как безе: отведайте, не пожалеете.

ВОСКРЕШЕНИЕ ГЕРОЯ

После двенадцатисерийного фильма режиссера Николая Досталя «Завещание Ленина» не возникает желания спросить: для чего это сделано. К людям вернулся художественными средствами воскрешенный герой. Без всякого преувеличения, писатель Варлам Тихонович Шаламов - святой мученик Советской России. Если такие люди и такие книги, как «Колымские рассказы», не остаются с нами навсегда, то ни в чем нет никакого смысла.

1 ИЮЛЯ (18 июня по старому стилю) писателю Варламу Шаламову исполняется 100 лет. С 4 по 9 июня зритель канала «Россия» мог познакомиться с основными вехами его жизни. Детство в семье священника, недолгая учеба в университете, арест за связь с юными троцкистами, распространявшими письмо Ленина к съезду (так называемое Завещание Ленина), первый срок, первый лагерь на Урале. Москва, женитьба на актрисе Коваль, рождение дочери, первые успехи на поприще литературы, второй арест в 1937 году. Колыма. Каторжные работы. Из лагеря Шаламов выходит только в 1951-м. В семью он вернуться уже не может - все стало чужим. В 1982 г. умирает в интернате для психохроников. Вот такая развеселая русская судьба.

«Завещание Ленина» - старый добрый историко-биографический фильм, сделанный тщательно, с умом, с явной воспитательной целью. Это идеальная продукция для телевидения, желающего просвещать, а не развращать людей. Я давно симпатизирую творчеству Николая Досталя. Его пристальному любовному вниманию к провинциальной России, его умению настраивать актеров на верный тон, его человеческой и профессиональной добросовестности. И радуюсь, что судьба отпустила ему возможности и силы создать, наверное, главную картину его жизни.

В «Завещании Ленина» нет раскрученных «медийных лиц», нет эффектных монтажных склеек, нет известных исторических персонажей - все это было бы даже неприлично в рассказе о немыслимой судьбе Варлама Шаламова. Ведь картина повествует о мучениках, жертвах, «терпилах» истории - о народе. Поэтому все артисты подобраны по принципу типажной достоверности. В их игре нет никакого модного разврата, самовлюбленности, показных фокусов. Они буквально жертвуют собой ради точного образа. Это и есть высокая задача актерского искусства, о которой мы начинаем забывать. Но посмотрите на семью вологодского священника. Отец Варлама Шаламова - норовистый, упрямый, строгий радетель родной земли Тихон (Александр Трофимов), и его тихая, светлая, вкусная, как сдобное тесто, вечно хлопотливая, сотканная из милосердия матушка (Ирина Муравьева). Эти образы сшиты будто платья настоящих мастеров - с множеством отлично сделанных мелких деталей, с идеальной подгонкой по фигуре. Вот так надо работать, себе в удовольствие и людям на пользу, а не кривляться, воображая себя «звездой», господа артисты!

Ритмы рассказа, построенного сценаристами Юрием Арабовым и Олегом Сироткиным, несмотря ни на какие ужасы происходящего, спокойны. Каждый эпизод для чего-то нужен, он характеризует героя, содержит информацию о жизни и присущие мастеру Арабову размышления о природе человека и замысле Бога. Но обманчиво спокойны ведь и ритмы рассказов самого Шаламова. «Это было так». Отчаяние, ненависть, злоба, тоска, гнев - все словно бушует огнем под слоем камня. Лицо Владимира Капустина (он играет молодого и зрелого Шаламова, удивительно похожий на писателя внешне Игорь Класс - старого) не искажается гримасами - оно трагически бесстрастно. Только глаза и жесткие складки возле губ выдают невероятную силу сопротивления человека бесчеловечным обстоятельствам и его подлинное отношение к окружающим. Это настоящий герой, крутой характер, уникальная сила духа. Таких больше нет.

Герои возвращаются в наше безгеройное время из прошлого, и, примеряя их на себя, измеряя ими себя, невозможно не признать: нет, не тот калибр. Нынешним только палец прищеми - они орут на всю вселенную. Такой кристалл духа, как у Шаламова, выращивался в жарких исторических топках, ковался стальными молотами. Ему случалось лукавить, обманывая лагерное начальство, но он никого не предал за кусок хлеба, как это сплошь и рядом делали отчаявшиеся люди. Честный, прямой по натуре Шаламов наращивает на себе, как насекомое, твердый хитиновый покров: затаиться, выжить, сберечь свой талант. И выживает в аду…

«Завещание Ленина» убедительно показывает чудовищную, страстную, изощренную, отвратительную жестокость многих наших людей «при должности». Почему-то допрашивать подследственного они могут только с ором, с унижением, конвоировать заключенного - с дикой злобой, с битьем, командовать на работах - с руганью и рукоприкладством. Ни тени сострадания, ни искры уважения к человеку. Неужели только два слова - «враги народа» - способны были напрочь выбить из человека любые шевеления сочувствия к себе подобному? Или этих шевелений вообще нет в человеческой природе, и она элементарно эгоистична и варварски жестока вообще, всегда, везде? И творцы советской империи на костях просто раскрепостили эту страстную жестокость, дали ей пищу, развязали руки?

В картине звучат прекрасные стихи Шаламова, где он, сын священника, часто говорит о Боге с горечью и тайным гневом. Что ж, не нам его судить. Человек имеет право рассуждать о законности и благодетельности только своих страданий. Только своих. А не страданий другого. Со своим Богом святой мученик Варлам разберется сам. По закону Колымы, который именно он принес в литературу. «Не верь, не бойся, не проси». А мы почтим его память и поблагодарим всех создателей фильма «Завещание Ленина», напомнивших нам, что и от кино, и от телевидения, оказывается, большая может произрасти польза. Татьяна МОСКВИНА

ГРИША-ПОДЛЕЦ

Новый шестисерийный телевизионный фильм «Печорин» («Герой нашего времени») сделан по роману М.Ю. Лермонтова. Первый канал разместил его в совершенно правильное время: школьники сдают экзамены. Может, они и соизволят взглянуть на экран и врубиться, наконец, кем там кому приходится княжна Мери…

САМОЙ удачной экранизацией романа Лермонтова до сих пор был телеспектакль Анатолия Эфроса «Дневник Печорина» с Олегом Далем, Андреем Мироновым и Ольгой Яковлевой. Да, в общем, не только был, но и остался. Фильм режиссера Александра Котта по уровню актерской игры и режиссерской мысли приблизиться к тому спектаклю не может. Это современное, конъюнктурное произведение, учитывающее прежде всего интересы развращенного занимательностью телезрителя. Крупных творческих задач (к примеру, войти в творческий мир Лермонтова) оно и не ставит. А нам еще товарищ Сталин объяснял, что «только вэликая цель рождает вэликую энергию». Здесь же «вэликих целей» явно никаких не было.

Канва событий воспроизведена без преступных искажений. Как известно, роман Лермонтова состоит из пяти новелл. Начинается фильм с новеллы «Княжна Мери», куда вставлены лирическими отступлениями «Фаталист» и «Тамань». Потом следует «Бэла» и неуклюже приписанный к ней «Максим Максимыч». Но текст автора порезан, деформирован и плавает драгоценными фрагментами в море пресной болтовни, сочиненной сценаристом Ираклием Квирикадзе. Он же, видимо, отвечает за «местный кавказский колорит» в виде восточного базара, верблюдов, лукавых аборигенов и прочего безобидного вздора, наполняющего экранное время. Квирикадзе, очевидно, принадлежит и некоторое моральное раскрепощение героев Лермонтова - вроде совместного купания Печорина и Веры ночью в нарзанном источнике. Лучшая сцена фильма - дуэль Печорина и Грушницкого - в отличие от вяловатого течения картины, сделана энергично, с хорошими драматическими ритмами. Сделана точно по автору, без дешевки сценариста. Итак, «буква» Лермонтова сильно не пострадала.

«Духа» же его в картине нет совсем.

«Воздух чист и свеж», - пишет телевизионный Печорин в своем дневнике настоящим гусиным пером, с растрепанным белым хвостом. (Господа кинорежиссеры! «Гусиным пером» в ХIХ в. назывались не перья, непосредственно выдернутые из гуся, а письменные принадлежности, сделанные из ствола птичьих перьев, без всяких ненужных волосков. Это были просто полые трубочки, заостренные с одного конца. Когда сгинут эти мифические мохнатые перья из наших экранизаций?) Но у Лермонтова он пишет - «Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка». Вместо констатации факта - благоухающее, незабываемое поэтическое сравнение. Но оно авторам картины не нужно по очень простой причине: у них нет поэтического слуха, чувства поэзии. Оттого и весь фильм так непоэтичен, лишен упругих ритмов, романтичности, внутренней музыки. Забытовлен, приземлен.

Молодой красивый актер Игорь Петренко - Печорин интересно сдвигает красивые прямые брови. Часто округляет красивые серо-синие глаза. Время от времени ослепительно улыбается, обнажая красивые белоснежные зубы. Он полновесно хорош собой, этот избалованный бабами мальчишка - и это, пожалуй, все, что можно сказать о новом Печорине. Этот Григорий Александрович Печорин не «русский демон», а всего лишь типичный нехороший красавчик, от скуки балующийся играми с людьми. Эдакий Гриша-подлец.

В природе Игоря Петренко нет ничего рокового, чарующего, «демонического», странного, никакой «трещинки», сложности, рефлексии. Цельный, очень здоровый, внутренне спокойный актер, Петренко и играет цельного, здорового, спокойного гада, которому подавай удовольствий побольше. Но и подлость своего персонажа Петренко играет неубедительно, потому что от него так и пышет простецким нравственным здоровьем парня без комплексов. Удивительный пример абсолютно загадочного назначения на роль. Вспомнишь Олега Даля с его жуткими притягательными глазищами и слабой, страшной улыбочкой и вздохнешь: исчезли из кино «роковые мужчины»! Хоть из-за границы их выписывай, но и там сейчас сплошные Брэды Питты, смазливые пустышки, которых массы в каком-то своем кошмарном сне считают «секс-символами»…

Хорошо сыгранных ролей в «Печорине» немного. Свеж и обаятелен Юрий Колокольников (Грушницкий), который полностью оправдывает своего героя, славного юношу с небольшими недостатками, юности присущими. Точен и убедителен, как всегда, Сергей Никоненко (Максим Максимыч). И совершенно великолепен мрачный бородатый разбойник Казбич (Арслан Мурзабеков)! В пяти минутах его жизни на экране было больше энергии, остроты и романтики, чем во всем Петренко за всю картину.

Но женщины из рук вон плохи. Бэла (Наталья Горбенко) - как хорошенькая кукла, ни жизни, ни огня. Мери (Евгения Лоза) однообразна и скучна, а Вера еще и вульгарна. В сцене первой встречи с Печориным в гроте актриса Эльвира Болгова не сыграла совсем ничего, никаких душевных движений. Вообще-то талант актрисы и оценивается по способности передавать настроения, состояния, перемены, то есть движения души, и все большие актрисы словно переливаются-волнуются, как неспокойное море. А здесь - мертвая зыбь…

Картина сделана профессионально гладко, за исключением четырех-пяти ляпов. (В «Тамани» показывают висящую над морем луну в фазе роста, с ущербом справа, а через минуту - ту же луну, но убывающую, с ущербом слева и т.д.) Но для экранизации Лермонтова одних только профессиональных приличий недостаточно. Нужна личностная зрелость и понимание поэтического слова. А главное, в новой экранизации «Героя нашего времени» нет решительно никакой руководящей мысли! Вот для чего это снято? Да, конечно, Кавказ показан красиво, но вы попробуйте снять некрасивый Кавказ, тогда, может, еще кого-то и удивите. Может, школьники на свою троечку из фильма знаний и наскребут - но тут же забудут эту тягомотную лабуду про какого-то Гришу-подлеца.

Какое нам до него дело? Своих, что ли, оболтусов мало? Подготовила Татьяна МОСКВИНА

БАЛАБАНОВСКИЕ КОРЧИ

Новая картина Алексея Балабанова («Про уродов и людей», «Брат», «Война», «Мне не больно») «Груз-200» включена в конкурс фестиваля «Кинотавр» и показывается сейчас в специальных местах вроде Дома кино. Широкий прокат ей не светит и по телевизору демонстрировать не будут. Желающие могут купить диск. Это может показаться странным только тому, кто фильма не видел. А кто видел - лишь вздыхает: ну Балабанов! Ну и «жесть» он выдал!

А ЧТО вы хотите - художник свободен. Ни тебе идеологического отдела ЦК, ни злобных буржуев-продюсеров. Иди, значит, «дорогою свободной, куда влечет тебя свободный ум». И этот ум от нежной, трогательной, печальной мелодрамы «Мне не больно» заводит Алексея Балабанова в мрачную эпоху 1984 г., в провинциальную Россию - а там правит бал милиционер-маньяк, садист, импотент и убийца. Девушку, случайно забредшую на хутор, где живет дикий, полубезумный хозяин (Алексей Серебряков), торгующий самогоном, этот садист насилует пустой бутылкой - и это только начало нашего знакомства с персонажем…

Балабанова понять можно. Он хотел высказаться о цене человека на просторах родины. О том, что эта цена была и есть ноль целых ноль десятых. О том, что погибшие воины здесь фигурируют в закрытых гробах как «груз-200», а жизнь обывателя в любой момент может оборваться. Сойди случайно с привычной тропинки, и тут же полезут «русские ужасы»: сумасшедшие мужики, одуревшие от водки, менты-оборотни, старухи-ведьмы. И надеяться не на что. Изуродованная варварской индустриализацией земля обезбожена полностью и окончательно. Недаром один из героев фильма «Груз-200», тихий запыленный чудачок (Леонид Громов) - преподаватель научного атеизма. Это ж умом можно двинуться - многомиллионный народ сделал отсутствие Бога научной дисциплиной! И вот, неспешно, с жуткой неотвратимостью, под развеселые эстрадные песенки, накачанное мутным самогоном и упоенное беспределом нарастает зло. Зло в мундире стража порядка, в погонах, с отсохшими половыми органами и адской ухмылкой, коллекционирует трупы. Привозит несчастной девушке, прикованной в голом виде к кровати, тело ее жениха, погибшего в Афгане, и кладет рядом с ней. Заставляет бомжа насиловать эту девушку и сладострастно смотрит на это. События теряют всякое правдоподобие, но в художественной ловушке, подстроенной хронически талантливым режиссером, не теряют художественной убедительности. «Ничего подобного быть не могло!» - пытается утешить себя зритель и не утешается: ну как не могло - вот же оно, на экране.

Прокатчиков, «бортанувших» эту картину, тоже понять нетрудно. Зритель, купивший билет и затем проведший полтора часа в состоянии стресса, может впасть в состояние мотивированной агрессии. И по милой русской привычке убить кого-нибудь, совсем не виноватого.

Так что все правы по-своему. Прав Балабанов, художник предельно искренний и откровенный, из своего нутра выдирающий именно то, что сегодня болит, человек на диво русский, органически вырастающий из почвы. Его корчи - это в некоторой степени и корчи самой нашей страдальческой земли. Его отсутствие меры и вкуса - это и отсутствие меры и вкуса в самой нашей истории. Где в ней мера, скажите на милость? Но правы и те, кто считает, что «Груз-200» - перебор, излишество, чрезмерность. В том, что снял Балабанов, есть своя правда - правда умной, злой, страшной, отвратительной сказки (отметим мотив уединенного хутора, который превращается в разбойничий постоялый двор, гнездо нечисти, мотив, известный еще с гоголевского «Вия»). Но и то правда, что это далеко не вся правда.

Жизнь людей куда сложнее, богаче, хитросплетенней, разнообразней. И в 1984 г. люди любили, рожали детей, мечтали, думали, изобретали, писали хорошие книги, искали истину, боролись с ложью и несправедливостью. И в этой цветущей сложности жизни - залог ее продолжения и вечного обновления. И Алексей Балабанов, «трудное дитя жизни», сам это знает прекрасно. Куда его теперь занесет? Какие свои нравственные и эстетические корчи он воплотит в следующий раз? На это мы с удовольствием посмотрим всей страной.

Это же наш, родной человек, весь из порывов и противоречий. Не на элитарном облаке живет, а ходит рядом, прислушивается… Думает что-то там себе неугомонной башкой, бурчит что-то под нос, за Россию переживает. Это ж брат наш.

ЗАЯЦ ОКАЗАЛСЯ ХОРОШИМ И ГРУСТНЫМ

В прокат вышел новый фильм режиссера Вячеслава Росса

Судя по всему, Слава Росс, сценарист и режиссер вышедшего в прокат фильма «Тупой жирный заяц», решил сделать маленькую революцию с помощью названия своей картины. Считалось, что название должно быть кратким, эффектным и привлекательным. Словосочетание же «тупой жирный заяц» способно отпугнуть многих зрителей. Что же скрывается за этим жутким названием?

РАЗОЧАРУЮ молодых «приколистов», которые решили было, что «Тупой жирный заяц» - это какое-то крутое остромодное шоковое кино. Фильм оказался совершенно обыкновенной лирической комедией позднесоветского типа.

Будни провинциального детского театра, где идут дурацкие утренники с зайчиками и грибочками, показаны с мерой юмора и сентиментальности, свойственной, допустим, позднему Рязанову. То есть сентиментальность явно преобладает здесь над редкими комическими трюками. Герой в исполнении Алексея Маклакова - немолодой артист без ролей, в нелепом желтом комбинезоне зайца, с нарисованными усами и тоскливыми глазами пьяницы поневоле. Он вполне в духе персонажей Чехова размышляет, на что ушла жизнь. От отчаяния «заяц» начинает прямо на сцене декламировать Шекспира, смеша детей и приводя в ужас дирекцию.

В мечтах ему является шикарное привидение по имени Никита Сергеевич и укоряет его за преждевременную сдачу жизненных позиций. Известно, что сняться у Никиты Сергеевича - горячечная греза всех провинциальных артистов, а потому нельзя не одобрить жест Н.С. Михалкова, который не поленился, надел белый костюм Паратова и снялся как человек-мечта в эпизоде «Тупого жирного зайца» лично. В виде легкой пародии на самого себя.

Все в этой картине довольно обычно для фильмов данного вида - и гастроли по селу, где пьяные вдрабадан артисты падают на землю, а гонорар берут куриными яйцами. И маленький диктатор-директор, и молодая душевная актриса, полюбившая нашего «зайца» за муки, и склочная аморальная его жена. Забавен новый спонсор театра - колбасный торговец (Александр Баширов), который, являясь, конечно, переодетым чертом, желает самолично поставить пьесу о вампирах и дает нашему «зайцу» главную роль. Артисты покорно оставляют костюмы белочек и поросяток и переодеваются в летучих мышей, страшно раскрашивая свои пожухлые бедные лица. На свадьбе брата спонсора, которую с угарным размахом играют в театре, наш заяц не выдерживает окружающей пошлости и кусает спонсора-черта за нос. Наконец, за безобразия его увольняют из театра, он решает броситься с крыши, но по иронии судьбы падает на фургон с куриными яйцами, которые в страданиях заработали товарищи-актеры…

Вполне нормальный средний фильм, можно спокойно показывать по ТВ. Маклаков не Евгений Леонов (идеальный был бы исполнитель этой роли), но артист довольно приятный, небанальной внешности, с хорошей провинциальной добросовестностью игры.

Видимо, нас вскоре ожидает острый кризис названий в кино. Драгоценные плодоносящие слова («смерть», «любовь», «золото», «жизнь», «отец», «мать», «русский», «преступление», «мертвец») и производные от них уже употреблены, кажется, во всех сочетаниях. Тут и классики подгадили - уже не назовешь свое кино, если это не экранизация, ни «Воскресение», ни «Идиот», ни «Лес», ни «Буря»… И неутомимый Голливуд истребляет в год десятки хороших названий. И телесериалы не дремлют, вытаптывая свои поляны. Идти по гордому пути классической музыки, где фигурируют «Симфонии №», и вообще никак не называть свои произведения кино, как рыночный товар, не может. Хотя Сокуров или Герман и могли бы назвать свои картины «Фильм №6», «Опус №21» - их все равно будут смотреть любители авторского кино. Что же делать?

Можно идти по второму кругу, конечно. Есть же у нас «Свадьба», фильм Исидора Анненского по Чехову с Гариным и Раневской - и фильм П. Лунгина с тем же названием. Есть «Дорога» Феллини и «Дорога» режиссера Н. Петровой. Можно пойти путем А.Н. Островского, который часто использовал в названиях пьес русские пословицы и поговорки - «Не в свои сани не садись», «Без вины виноватые», «На всякого мудреца довольно простоты»… Этим путем, кстати, пошли создатели сериала «Не родись красивой» - и какой успех! Но это годится только для тех произведений, где есть четкая мораль. А с этим у нас проблемы.

Однако в хорошем-то фильме все хорошо - и название в том числе. Назвал же Михалков свою картину «Родня», Панфилов - «Тема», Рязанов - «Гараж», Муратова - «Настройщик», Сокуров - «Телец», Балабанов - «Брат», и преотлично получилось, потому что название было связано со смыслом и центральным образом фильма.

А когда со смыслом невнятно или он неоригинален, тогда приходится мудрить. Иногда получается интересно и занимательно. Иногда - совсем мимо содержания фильма. Как в случае с тупым жирным зайцем, который оказался просто-напросто традиционным, бедным, маленьким и грустным зайчиком из старых советских комедий. Подготовила Татьяна МОСКВИНА

ПОЗИТИВНАЯ ТАНЯ

Записки известных людей о своей жизни всегда имеют читателей. Вот и книга Татьяны Булановой «Территория женщины» их наверняка отыщет. Ведь Буланова не только известная певица, но и фигурантка поп-культуры. Вся история ее блестящего брака с капитаном «Зенита» футболистом Владиславом Радимовым и рождением сына запечатлена на газетно-журнальных скрижалях. Многим будет интересно, каков же внутренний мир женщины, очаровавшей самого настоящего капитана?

СУДЯ по всему, «Территория женщины» прилежно записана со слов Татьяны Булановой, во всяком случае мы постоянно слышим ее искренний, вежливый, аккуратно подбирающий немудреные слова голос. Никаких пикантных деталей и сенсационных подробностей личной жизни здесь нет. Читатель входит в уютный, камерный, чисто прибранный мир порядочной русской женщины. Она много и старательно работает, рожает детей от собственных мужей, которых всего двое, не гонится за большими деньгами и не ищет популярности любой ценой. У нее есть твердые жизненные правила.

«Я всегда интуитивно чувствовала, что от женатых лучше держаться подальше». Трудно не позавидовать такой оригинальной и здравомыслящей интуиции! «Если верить в то, что хороших людей больше, добро победит зло, а любовь - равнодушие, жизнь непременно наладится». Как откроешь злобную пасть, чтоб возразить, так тут же и захлопнешь: возразить решительно нечего. «Если мне надо похудеть или удержать вес, я не ем после пяти вечера. А если по вечерам еще и танцевать и пить минеральную воду, через полгода можно достичь идеального результата». Да кто бы сомневался-то! Полгодика не поешь после пяти - вестимо, результат будет идеальным. «Вообще, наверное, ко всему следует относиться философски». Вообще - наверное!

Книга Булановой состоит из небольших главок, удобных для чтения. Мы узнаем о счастливом детстве певицы, о первых шагах в искусстве, о поклонниках и маньяках, о гастролях и альбомах, о рождении деток, о разводе и браке, о заботах насчет внешности. Но узнаем обо всем этом что-то маленькое, кондитерски-сладкое, поданное на тарелочке как легкий необременительный десерт. Образ певицы получается приятным и… безнадежно банальным.

Иным он и не мог получиться - ведь книга вышла в «Издательстве Оксаны Робски». Г-жа Робски, текстовой завод, выпускающий по три романа в год о жизни богатых женских организмов, обзавелась уже, оказывается, собственным издательством. Естественно, что это издательство способно производить только массовую дамскую пошлятину и более ничего. Вот и Таню Буланову «отформатировали» по своим канонам, представив ее как милую, очень позитивную, недалекую птичку, чирикающую свои благоглупости.

Но ничего банального ни в таланте, ни в судьбе Татьяны Булановой нет! Она появилась в самом начале 1990-х гг., скованная в движениях, в простеньких платьях, со своим детским раскрашенным личиком. И завопила-заплакала чистым, нутряным, чуть надтреснутым голосом о русской женской доле. С нею заплакала и вся страна. Это был ураганный, сверхъестественный успех. Буланова была последней русской советской певицей традиционного типа, может быть - вообще последней русской певицей. Может быть, это сама Россия завопила тогда нам на прощание! После Булановой на эстраду Новых Времен явились полки шлюх, одетых в нижнее белье, и стали раскрывать свои хищные клювы, изображая пение и заколачивая слово «любовь» в гроб… А потом Таня Буланова успешно-неуспешно стала «вписываться» в формат нашего шоу-бизнеса, но так и не вписалась толком. Может, кто-то об этом и позаботился, такой, знаете, таинственный кто-то, которому всегда удается подсечь любую певицу, набирающую силу, прямо на взлете. И живет сейчас Буланова как-то на особицу.

С личной жизнью у нее все в порядке, и это радует. Хотя бы тут она «сделала» шоу-бизнес, где принято сходиться между собой или отлавливать богатых жирных карасей, но никаких настоящих мужчин, тем более знаменитых спортсменов, там не предвидится. Ибо никакими силами спортсмена не заставишь жениться на том, что у нас сейчас называется «певица». А Радимов действительно полюбил Буланову, и при мысли о том, как корчились при этом от зависти все обитательницы нашего «острова любви», вдруг трагически осознав, что не все можно купить, становится весело.

Но что у Булановой с творчеством - право, не знаю. Выйдет ли она еще раз на авансцену зрительского внимания с новыми песнями? Пронзит ли снова русское сердце этот неповторимый, душещипательный звук? Хотелось бы. Книгу о Тане Булановой очень даже можно было бы написать - но не самой Тане Булановой. И не издательству г-жи Робски этим надо было бы заниматься. Читать, как настоящий талант с непростой творческой судьбой вписывают в мир чирикающего пошлости позитива, - досадно и противно.

ЖЕНЩИНЫ ПРОШЛОГО И НАСТОЯЩЕГО

Мы вновь встретились со старым другом нашей газеты Виталием Вульфом. Каждое его слово - золото. Сегодня приятный разговор о небесных созданиях - служительницах Мельпомены.

ВИТАЛИЙ Яковлевич, вы видели на сцене и были знакомы лично с представительницами нескольких поколений в искусстве. Вот те женщины, которые родились еще в царской России, при звуках гимна «Боже царя храни», были ли они особыми, непохожими на современных актрис?

- Я знал великих актрис - Марию Ивановну Бабанову, Аллу Константиновну Тарасову, Ангелину Иосифовну Степанову, и, конечно, они были другими, непохожими. Красивые - да, элегантные - о да, и при этом в них была особенная значительность. Они были воспитанными и образованными людьми. Степанова знала французский язык, как русский. Когда Бабанова получила роль в какой-то английской пьесе, она, тоже превосходно знавшая французский, нашла учительницу и ездила два раза в неделю брать уроки. Зачем? Но как же можно играть английскую пьесу и не знать языка, не знать всей атмосферы английской жизни! Я смотрел круглыми глазами…

По нынешним временам, у Марии Ивановны была скромная квартира - три комнаты, но она была сказочной красоты. Ампирная мебель, синие лампы, все она выбирала сама, такой у нее был великолепный вкус. Эти женщины много читали, знали русскую классику наизусть. Когда пришло другое поколение - скажем, ефремовское, - там читающих людей уже было куда меньше. Актрисы были умны, активны, деятельны, но, за редким исключением, не очень образованы. Известно же, что Галина Волчек, к примеру, при всем таланте и потрясающей интуиции, книг не читает. Она мне все, бывало, говорила - «Виталий, ты что все читаешь, глаза испортишь!» Такой курьез.

- Понизился уровень образования?

- И образования, и требовательности к себе. А Степанова или Бабанова блистали эрудицией даже в частных разговорах с подружками.

У них было, кстати, своеобразное презрение к тем, кто снимался в кино, хотя они и сами снимались, но к легкой кинославе, к дешевой популярности относились свысока. Словечко «звезда» в их устах звучало как обида. Помню, как насмешливо Степанова относилась к молоденькой Людмиле Гурченко, которая одно время была женою ее сына, а Москва в это время сходила с ума от «Карнавальной ночи».

Эти великие актрисы были строги и требовательны и к себе, и к другим. «Звездизма» они никакого не принимали. Помню, как я провожал Марию Ивановну Бабанову после спектакля «Банкрот», где великолепно сыграла юная Наталья Гундарева, и Бабанова сказала с жалостью - какая талантливая девочка, но ее погубит это ее кино, она бесконечно много снимается… Если бы им сказать, что у нас сегодня существует «фабрика звезд», они бы ни слова не поняли, что мы им говорим.

- Презрение к легкой популярности - это был такой жизненный принцип?

- Скорее, твердое жизненное правило. Они жили по этим правилам. Никакой расхлябанности в быту, например. В годы учения в аспирантуре я, тогда бедно живший, иногда бывал приглашен Бабановой и никогда не забуду, как был накрыт стол в столовой. Самая простая еда, какие-нибудь отбивные с картошечкой, но все изящно - тарелки, салфетки, бокалы с водой. Красота - это тоже был принцип. Они ведь и сами были феноменально красивы…

Я впервые увидел Аллу Тарасову в спектакле «Три сестры», она молчала весь первый акт, и было не оторваться от созерцания ее невероятной женственной красоты. А как она играла в «Последней жертве» Островского! Ни на один спектакль было не попасть. Сегодня в «Последней жертве» в Художественном театре играет привлекательной внешности актриса Марина Зудина, но это категорически не ее роль, она не имеет права это играть.

У тех актрис, наоборот - было четкое представление о том, что тебе можно играть, а что нет. При этом они были разные - Степанова, к примеру, была вполне просоветским человеком и воспринимала эту жизнь, а Бабанова была антисоветской настолько, что становилось за нее страшно.

- Насколько я понимаю, было не принято афишировать свою личную жизнь, даже в кругу близких друзей?

- Естественно, хотя романы были, и весьма красивые романы. Были и те, кто, как говорится, «попадал на язычок». Много говорили о Валентине Серовой - и о ее связи с Симоновым, и о шумной истории их развода, и о том, как она стала пить. Было много страстей. Но то была совсем другая жизнь.

- Хранили чувство собственного достоинства?

- Кроме чувства собственного достоинства было и острое чувство собственного самосохранения. Ведь жили под топором! Я вот помню, как начиналось диссидентское движение в Москве и как в него кидались люди моего поколения. А старшие - нет. Побаивались. «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, к примеру, мои любимые актрисы ценили куда меньше, чем его же «Матренин двор». Предпочитали литературные качества, а не политическую злободневность. Сталинизм не принимался внутренне, но и к последующим годам было скептическое отношение. Они же учились у Мейерхольда, у Станиславского, в атмосфере высокой культуры.

И у всех знаменитых московских актрис, рожденных до революции, был один общий кумир - жена А.П. Чехова, Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Она и ее дом - это был символ благородства. Символ высокой утраченной культуры. Обворожительная, фантастически женственная, Книппер была эталоном интеллигентской среды. А при том у Ольги Леонардовны была очень бурная личная жизнь! Последний ее роман с театроведом Николаем Волковым случился у актрисы, когда ей было 62 года. А сейчас шуму-пены много, а дела-то…

- Но вот пришло другое поколение актеров, поколение Таганки и Современника…

- И оно уже не имело никакого отношения к тем, прошлым людям. Например, большинство этих артистов уже любили власть, любили быть приближенными к власти. Добиваться приглашения на банкет, где будет Первое лицо, - раньше такого не было.

- Ха-ха. Некоторые уже тропу в Кремль протоптали… И личная жизнь постепенно стала выходить на люди, причем в мелких подробностях. Может, и вообще изменился калибр таланта, отпущенного людям, или он тратится на ерунду?

- Постепенно пошла коммерциализация искусства, желание заработать, жизнь стала суше, рациональнее, холоднее. Звания «народный артист», «заслуженный артист» совсем обесценились. А женщины стали очень деловыми - ни загадки, ни поэзии.

- А с виду красивые…

- Внешне да, но назовите хоть одну, сравнимую с Яниной Жеймо или Любовью Орловой. У Валентины Серовой нет правильных черт лица, она даже некрасива, но посмотрите ее в картине «Сердца четырех» - когда она падает с велосипеда и ее поднимает на руки Самойлов, как она открывает томные глаза! Сколько поэзии, тайной эротики! Никак не сравнятся с этим холодные, уверенные, деловые, все в гонорарах и «проэктах», охотно дающие интервью современные красотки.

- Вы любите кого-нибудь из современных актрис?

- Я ценю и Марину Неелову, и Татьяну Васильеву, очень по-человечески люблю Веру Глаголеву, но сердце от восторга давно не замирало. Крылья бабочки

ВЫ ДУМАЕТЕ, нельзя актрисам откровенно говорить в прессе о личной жизни?

- Нет, нельзя. Как нельзя стирать пыльцу с крыльев бабочки - она лишится всей своей прелести. Чего-то о себе не надо выговаривать. И еще, знаете, очень уж вульгарным стал общий стиль жизни. Из-за нездорового отношения к материальным ценностям. Роскошь напоказ, все эти «бриллианты - лучшие друзья девушек»…

- Как, разве Степанова и Тарасова не носили бриллиантов?

- Да никогда. И не носили и не покупали. Им было неудобно - они знали, как живут рядом люди. Стыдно было демонстрировать благополучие. Степанова и муж ее, знаменитейший писатель Александр Фадеев, жили на даче, и она казалась тогда пределом роскоши. Сегодня в сравнении с Рублевкой - это сарай, просто сарай! Геологический переворот произошел и в нашей жизни, и в нашем сознании.

- Что ж, мельчает человеческая порода или искусство уже не выполняет такой функции - чтоб потрясать, чтоб сердце замирало?

- Да, оно меньше нужно. Им мало кто занимается всерьез. Энергичные умные люди идут в бизнес, в коммерцию, а деньги - враг искусства. Маркс был не дурак. Вспомните его пассаж о том, что буржуазия в ледяной воде эгоистического расчета потопила все добродетели прошлых веков! Социализм не был счастьем, но и капитализм оказался не выходом.

- Выходит, капитализм отбирает у женщин женственность?

- Наш новый, вчера рожденный, - выходит, отбирает. Так много сегодня хорошо одетых, элегантных женщин, на которых приятно посмотреть, но - нет поэзии, нет тайны, и не хочется разгадывать их загадку, потому как загадки никакой нет. Антон Павлович Чехов увидел Ольгу Книппер на сцене в роли царицы Ирины («Царь Федор Иоаннович») и тут же решил на ней жениться! Это как же надо играть, чтоб сразить моментально старого холостяка, гения с тяжелым характером, знавшего толк в женщинах! Кто сейчас так сыграет?

ГОЛЫЕ И ЗЛЫЕ

Популярный шоумен, блистательный фарсовый телекомик Дмитрий Нагиев никак не хочет забывать о своей первой профессии, записанной в его дипломе так: актер драматического театра. Свидетельством тому явилась премьера нового спектакля «Территория» с участием артиста. Вот упрямый человек!

«ТЕРРИТОРИЯ» - это уже четвертый антрепризный спектакль, сделанный «под Нагиева». На этот раз вместо немудреной развлекательности какой-нибудь «Кыси» или «Милашки» (так назывались предыдущие спектакли с Нагиевым), перед несколько обескураженным зрителем появился «серьезный» Нагиев, в драматической роли загадочного чеченца, бегущего из тюрьмы вместе с русским Ваней (Игорь Лифанов). Посмеяться не удалось (хотя один милый сюрприз авторы спектакля зрителю все-таки приготовили, о чем еще будет рассказ).

В начале представления что-то зарокотало и загрохотало. Луч лазера начертал в воздухе название спектакля, а по бокам авансцены двое мужчин в камуфляже начали дико орать какие-то объяснения будущей ситуации: почему некий чечен Юсуп и русский опер из Ставрополья кому-то навредили, и их надо ликвидировать. Ничего понять не удалось.

Затем на подмостках появились очень сердитые Нагиев и Лифанов. Причем правая рука Нагиева была прикована к левой руке Лифанова полутораметровой цепью. Они стали бросаться друг на друга с рычанием, видимо, олицетворяя национальную рознь народов бывшего СССР.

Поскольку никаких таких цепей в тюрьмах РФ не существует, я стала размышлять, чем же руководствовалось воображение драматурга Марины Гавриловой? И вспомнила знаменитый фильм Стэнли Крамера «Несклонившие головы» («Скованные одной цепью», 1958). Там черный и белый арестанты как раз и бежали из тюрьмы, постепенно переплавляя расовый антагонизм в крепкую мужскую дружбу. Но американская картина была предельно ясной и эффектной, чего не скажешь об этом русском спектакле: он предельно невнятен. История не имеет ни четкого начала, ни финала, диалоги вялы, действие движется случайными, внешними толчками, характеры не выписаны и не развиваются. Так что остается просто смотреть на «живого Нагиева» и не менее живого Лифанова - милейшего и явно добродушнейшего артиста, который по злой иронии судьбы вечно играет в сериалах каких-то хрипящих отморозков.

Театральный антрепренер в пьесе А.Н. Островского «Таланты и поклонники» дает такое определение таланту актера: «Делает сборы - значит, талант». С этим все в порядке - Нагиев собирает полный зал всегда, в любой день и любую погоду. Однако педагоги артиста, если бы они решились посетить своего ученика, были бы расстроены. К сожалению, Дмитрий Нагиев находился на сцене в состоянии ужасного «зажима», то есть мышечной несвободы. От зажатости много и некрасиво кричал, как это обычно бывает в таких случаях. А кричать на сцене можно очень редко, очень осторожно и по строгому «рецепту» врача-режиссера. Привыкший скрываться за яркой маской фарсовых персонажей, Нагиев оказался несколько «голым» в роли без комикования, без переодеваний, без разных юмористических приспособлений. Этому горю мог бы помочь квалифицированный режиссер, умеющий работать именно с драматическими актерами. Но Лев Рахлин, постановщик всех нагиевских представлений, специализируется на мюзик-холле, так что горю не помог никто.

Но голым Нагиев оказался не только в переносном, но и в прямом смысле. Пометавшись по сцене, разнообразно попинав и покусав друг дружку, Юсуп и Ваня решают идти куда-то в обход, через горы. В горах, по их утверждениям, начинается дождь. Чтобы сохранить сухую одежду, беглецы решают ее снять и прижаться друг к другу телами, чтоб не замерзнуть.

Я это видела, граждане! Картина была такая. Нагиев и Лифанов стали медленно раздеваться догола, причем Нагиев стоял передом, а Лифанов рядом с ним, но задом. Не заслоняя того места, которое вызывает некоторое любопытство у поклонниц Дмитрия. По крайней мере, на это хватило мизансценического искусства Льва Рахлина! Правда, честно говоря, на этом месте у Нагиева примерно то же самое, что у трех миллиардов мужчин земли. А вот тыл Лифанова - это вещица более эксклюзивная. Там имеются ямочки! Когда Лифанов положил руку на плечо Нагиева и голые злые парни застыли в роскошной, почти античной позе, зал стал тихо веселиться. Так надо понимать, что горы, куда ушли наши герои, видимо, оказались горбатыми, и национальная рознь была преодолена старым казачьим способом…

Не знаю, какова прокатная судьба этого беспомощного безобразия. Дмитрий Нагиев и Игорь Лифанов - одаренные люди, и это видно даже из спектакля «Территория». Но не может сбыться театральная судьба драматического актера без работы в полноценном театре с равными партнерами, без настоящей режиссуры, без качественного драматургического материала, без постоянного труда над собой. Как бы ни был упрям Нагиев, логика жизни еще упрямее. Раньше зритель шел посмотреть на «живого Нагиева». Теперь пойдет смотреть на «голого Нагиева». А дальше что? Чем торговать будем? Внутренностями?

Как всякая звезда, Нагиев горд, самодостаточен и предпочитает оставаться в знакомом кругу приятелей, обслуживающих его творческие запросы. Куда легче общаться с покладистым другом-постановщиком, чем отдавать себя в руки неизвестного, пусть в тысячу раз более талантливого режиссера. На этой «территории самомнения» уже сгорели бесследно десятки звезд и звездочек, решивших, что талант им дан лично и навечно, и каждое их шевеление есть факт искусства.

Увы! Талант не только дают, но и отбирают. За плохое поведение, за несоблюдение условий правильного хранения, за неверную эксплуатацию. Так что Дмитрию Нагиеву стоило бы подумать о многом. Впрочем, не ему одному.

КРИМИНАЛЬНАЯ РОССИЯ В ЛОКОНАХ И КОРСЕТЕ

Многосерийный фильм «Сонька Золотая Ручка» (РТР) назвали «исторической мелодрамой», что вряд ли справедливо. Для мелодрамы в этом произведении явно недостает мелодраматизма - то есть чувств, судеб и страстей, завернутых в особый, «слезный», мелодраматический переплет. Героиней мелодрамы никак не может быть хищная, ловкая преступница былых времен, бестрепетно обчищающая ювелирные магазины солидных бородатых ювелиров. Скорее можно назвать эту картину «ретро-криминалом». Это относительно новый жанр, успешно и бодро развивающийся в нашем искусстве.

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, это при старом режиме героями сериалов становились Михайло Ломоносов, Николай Вавилов и Софья Ковалевская - по нынешней терминологии, «ботаники». Это когда-то давно зритель интересовался, как жили-поживали в старину знаменитые ученые, писатели и композиторы. А теперь они заснут на первой же серии, потому что, обкормленные щекочущим нервы криминалом, уже ждут знакомого лакомства - преступления. Можно даже и без наказания. И вот на наших глазах пишется, задним числом, новая история - история криминальной России. Под новые времена подводится историческая «база». «Воровки» и «леди бомж» могут посмотреть на свою предшественницу из позапрошлого века, в локонах, кружевах и корсете.

И правильно: нечего корить современников каким-то якобы светлым прошлым, где действовали царь-батюшка, профессор Менделеев и художник Репин. Одновременно с этим в светлом прошлом жили еще и Сонька Золотая Ручка, Ленька Пантелеев и другие выдающиеся исторические деятели. И мы должны знать, откуда есть-пошла великая криминальная Русь и как жили-были ее богатыри.

Автор сценария и режиссер «Соньки» - известнейший сценарист Виктор Мережко. Он и сам присутствует внутри картины в эпизодической роли воровского авторитета Мамая.

И произносит без запинки следующий текст: «Приветствуем знаменитую чувайку, блистательную марвихершу, проверенный честняк - Соньку Золотую Ручку!» Представляю, какое удовольствие прославленный исследователь советского быта и автор многочисленных историй о трудной судьбе советских женщин получил от этого текста. Не знаю, смотрят ли телевизор на зоне, но те, кто на время из нее вышел, наверное, застонали от удовольствия - «Вот, дескать, и в старину люди жили по понятиям и ботали по фене! Не нами заведено, не нами и кончится!» Собственно говоря, ради такой реакции и работает «ретро-криминал».

Формально придраться совершенно не к чему - никто и не говорит, что Сонька поступает хорошо и правильно. Она сама признается, что ее влечет порок, а не добродетель. Но это все слова, слова, слова. А кино - это картинка. А на картинке красивая, изящная, привлекательная дама засовывает в сумочку толстые пачки ворованных денег и крупные бриллианты; живет на курортах с интересными брюнетами; родившихся невзначай детей сдает на руки подругам и родственникам и вообще всячески демонстрирует, что быть воровкой - это класс.

Очень нужная картина для провинциальных девочек, «обдумывающих житье - делать жизнь с кого». Понятно, с кого - уж не с Софьи Ковалевской, у которой каторга какая-то, а не жизнь, годы ученья, сплошная жуткая математика. Вот с кого надо делать жизнь - Сонька Золотая Ручка! Весело, красиво, ловко. Ну, задумаешься иногда, вздохнешь: «Ах, куда это несет меня? Что же это я делаю? Ах, я сама себя не понимаю!» Так криминальной героине и положено по ее женскому статусу немножко вздыхать! Виктор Мережко, разрабатывая этот характер, проявил настоящую, старорежимную закалку советского сценариста, и упрекнуть его не в чем: он на изображениях женщин давно собаку съел. Был заказ на честных трудовых - давал честных трудовых. Пошел заказ на «блистательных марвихерш» - и тут маху не дал.

А если бы к власти вдруг пришли инопланетяне - наши люди и тут бы не растерялись: в момент были бы готовы картины из прошлого и настоящего правильных ребят-инопланетян. Я вообще предлагаю учредить специальный киноприз - «Золотая ручка» - и вручать его кинематографистам, наиболее отличившимся в современной конъюнктуре.

Только, боюсь, слишком много наберется претендентов - давка будет. Татьяна МОСКВИНА

СЧАСТЛИВЫЙ ТЕАТР ДОННЫ БЕЛЛЫ

Фильм о поэте Белле Ахмадулиной был показан на канале «Культура» в день ее юбилея. То был своего рода парадный портрет на фоне друзей-шестидесятников, говорящих дежурные комплименты. Ни одного острого или оригинального слова так и не прозвучало, а зря: уж кто-кто, а Белла Ахмадулина - явление, достойное всяческого изумления.

14 АПРЕЛЯ у входа в Александринский театр (С.Петербург) впервые за сорок лет спрашивали лишний билетик. Юбилейный вечер Беллы Ахмадулиной заставил вылезти изо всех щелей буквально всю старорежимную интеллигенцию Петербурга и заодно всю умеющую читать молодежь.

Публика немного испугалась, когда Борис Мессерер, муж поэтессы, вывел Ахмадулину на сцену. Она шла с видимым усилием. Но дальше было чудо. Сцепив за спиной руки в тяжелых серебряных кольцах и слегка откинув голову, Ахмадулина два часа стояла у микрофона и читала - наизусть! - свои стихи, многие из которых насчитывали десятки строф. Без всяких дивертисментов и пауз - инициатор вечера замечательный пианист Алексей Гориболь, назвав имя поэта, тут же деликатно стушевался.

И кто такое может? Да никто. Ни один современный литератор не соберет столько публики и не удержит внимания так долго. Это чистая победа. Флейта переспорила трубы и барабаны, нежность поборола агрессию, «слабый» женский голос одолел толщу времен!

Ахмадулина всегда жила словно бы в собственном времени и пространстве. Она не откликалась на «актуальные» события, а обживала свой мир. В этом мире было место для теней великих поэтов прошлого, для природы, культуры, личных чувств и воспоминаний, для любимых книг. Иногда Ахмадулина видела и современников - особенно в стихах, написанных после пребывания в больнице. Современники вызывали чувство мучительной и горькой жалости. Но личный мир поэта столь богат, изящен, так прекрасно выстроен и отделан, что и горькая печаль о сущем отлично размещается в нем, как украшающая деталь: Мне пеняли давно, что мои сочиненья пусты. Сочинитель пустот, в коридоре гляжу на сограждан… Матерь Божия, смилуйся. Сына о том же проси. В день рожденья его дай молиться и плакать о каждом. («Елка в больничном коридоре»)

Кокетливо и чуть лукаво извиняясь за некоторую «замысловатость» своих сочинений, помолодев за время чтения лет на сорок, Ахмадулина легко и вдохновенно творила на сцене Александринского театра свой особенный, счастливый театр. В этом театре она воспевала огромную ценность частной жизни обыкновенного человека, у которого есть память и любовь к русскому слову. Этого достаточно для тихого счастья среди книг, цветов, друзей, милосердной природы и дивных городов. Всей остальной мороки можно просто - не замечать.

Из жизни и творчества этой необыкновенно умной и, разумеется, необыкновенно сильной женщины можно вынести по крайней мере два урока.

Первый - не надо, как Анна Ахматова и Марина Цветаева, грубить мужчинам. Их можно разве что тонко укорять и печалиться о несбывшемся. Тогда мужчины окружат, поддержат, принесут дары и вообще будут всячески хлопотать, в тайной надежде, что за них потом замолвят слово в Вечности.

Второй - не надо в своем творчестве идти навстречу пожеланиям трудящихся. Полвека Ахмадулина выслушивала разные укоризны насчет сложности и вычурности своих стихотворений, а сегодня галерка декламирует их хором, зная назубок. Поздравляя Беллу Ахатовну с юбилеем, в конце вечера режиссер Алексей Герман с удивлением оглядел зрительный зал и сказал: «Так мы живы!» - и зал одобрительно загудел.

Некоторые исторические неприятности, случившиеся на русской дороге между Пушкиным и Ахмадулиной, в этот вечер совершенно померкли - перед величием и красотой Русского Слова.

КАК НАПИСАТЬ ИДЕАЛЬНУЮ КНИГУ

Даже самые популярные писатели не могут сравниться в личной славе с героями шоу-бизнеса. Массовому читателю, в сущности, безразлично, как выглядит Лукьяненко, сколько детей у Донцовой, похудела ли Устинова и делал ли пластические операции Акунин. Массовому читателю от популярного писателя нужны только тексты. Много текстов. Кто их пишет, в общем-то, безразлично. Писатель превращается в текстовой завод, работающий по обслуживанию массового спроса. Как же тут быть с человеческой индивидуальностью писателя?

НА ДНЯХ вышел новый роман Александры Марининой «Все не так». Это ее тридцать пятое сочинение. Человек ли это пишет или уже «бригада старателей»? Способен ли отдельный человек писать три романа в год? Тайна! Загадка! Очевидно одно - жизнь, среда, в которой действуют герои Марининой, да и они сами сильно изменились за десять лет.

Маринина завоевала любовь широкой публики серией романов про женщину-милиционера Настю Каменскую. Умная, рациональная Настя, с ее больной спиной, знанием пяти языков, суровой работой в мужском коллективе пришлась читателю по душе. Романы Марининой строго соблюдали верность правде жизни. Даже цены были всегда указаны абсолютно точно, в рублях и на тот момент, в который происходило действие. Каменская и ее друзья-менты жили скромно, были нравственно чисты и бескорыстны.

Тот же эффект произвела на публику и команда других, питерских ментов из сериала «Улицы разбитых фонарей». Они тоже были героями безгеройного времени и удовлетворяли нравственное чувство аудитории в правде и справедливости.

Шло время, и, видимо, материальное положение Марининой изменилось настолько, что прежняя среда обитания была покинута безвозвратно. У писательницы возникает другой герой - участковый Игорь Дорошин. Сын состоятельных родителей, он пошел в менты из идейных соображений. Подрабатывает сочинением популярных песен, которые отдает своему другу-продюсеру, не гонясь за славой. У Дорошина есть роскошный автомобиль, что сильно компрометирует его как героя детектива: ни у одного знаменитого сыщика роскошного авто не было. Чтобы сделать Дорошина привлекательным, Маринина придумала ему пламенную любовь к кошкам, нереальное количество которых он держит в доме. Но оживить придуманное чучело даже с помощью кошек не удалось - Дорошин все равно мертворожденный персонаж. Плод компромисса, так сказать. Неудачная попытка доказательства того, что можно быть состоятельным и хорошим. Это возможно - но не в детективе!

В новом романе Дорошин уже появляется мельком. Главный герой книги «Все не так» - бывший спортсмен Павел, безработный после травмы. Он приглашен в семью бизнесмена Руденко тренировать его дочь, подростка Дану. Девочка безобразно толста, и ее психика так этим травмирована, что она утратила всякую социальную адаптацию и не выходит из дома. Занимаясь Даной, Павел невольно вникает в непростые отношения многочисленного семейства Руденко, где здоровых психически людей не предвидится. Павел выполняет свою миссию и делает из рыхлого чудовища стройную девушку. Попутно он выясняет, кто же убил брата бизнесмена Руденко. Интрига закручена довольно ловко, развязка неожиданна, внутренние монологи героев написаны энергично, и претензий к писателю как к производителю легкого текста нет. Однако как изменился творческий мир Марининой!

Теперь ее герои обедают в богатых кафе, ездят на дорогих иномарках на занятия по стрельбе в тарелочки, ходят на элитные приемы. Спортсмен Павел уже не считает рубли на ладошке, чтоб купить кофе с пирожком, как Настя Каменская, не рассуждает о справедливости. Он сам стал частью этого мира, плотно и прочно сложившегося, герметичного, где вопрос о справедливости и тем более - об источниках дохода и не возникает даже. Мы так и не узнаем, в чем состоит бизнес бизнесмена Руденко…

Вроде бы спокойная, рассудительная, чуть занудная интонация Марининой узнается и в новом романе. И все-таки индивидуальность писательницы сильно изменилась. Ценность скромной, чистой, трудовой жизни для нее уже - не главная ценность, и вместо дружной команды ангелов-ментов с Петровки мы видим сердитого одинокого спортсмена, обслуживающего богатеньких буратин. И работа массового текстового завода над личностью писательницы явно будет продолжаться. Об этом свидетельствует уникальная анкета, предложенная в конце книги «Все не так».

Сначала нам предложено оценить новый роман Марининой и указать, к какому жанру он относится. Потом сообщить, понравилось ли то, что в нем «достаточно много внимания уделяется психологии отношений». И затем - главный вопрос: «Чего, на ваш взгляд, недостает роману А. Марининой «Все не так»? Предложен следующий список недостач: «1. Интрига. 2. Загадки, тайны, детективные расследования. 3. Динамика развития сюжета. 4. Стрельба, драки, погони. 5. Юмор, ирония. 6. Романтика. 7. Мелодраматизм. 8. Психологизм. 9. Философские мысли, рассуждения, выводы. 10. Другое. 11. В этом романе есть все, что мне нужно».

Вот здорово! Оказывается, где-то хранятся тайные бочки с секретными запасами. В одной содержится «юмор», в другой «романтика», в третьей «психологизм», в четвертой «философские мысли» и так далее… И если читатели затребуют чего подбавить в роман, тут же бочки выкатят, раскупорят - и добавят! Динамика развития сюжета? А вот она! Психологизм? Да захлебнетесь своим психологизмом! Философских мыслей вам и рассуждений? Да суповой ложкой нальем!

А впрочем, нет, дозировка будет точно выявлена по итогам опроса. Затем - составлен рецепт идеальной массовой книги. И ее изготовит почтенный «брендоноситель», внеся в это славное дело свою незабвенную личную интонацию. Самодеятельность на просторах Родины давно закончена почти во всех областях деятельности - пора кончать с кустарщиной и в литературе. Это раньше популярный писатель писал, что ему в голову взбредет. Сейчас он не пишет, а - изготавливает текст по рецептам массовой фабрики-кухни. И в этой промышленности победит тот, кто будет точно знать, что хотят читать массы. Театр Льва Додина поставил спектакль «Жизнь и Судьба» по роману В. Гроссмана Жестокий театр судьбы Знаменитый роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», написанный в конце 40-х годов, был едва не уничтожен в 60-х и воскрес для читателя в эпоху перестройки. Нашел он и свое театральное воплощение в Малом драматическом театре - театре Европы (Санкт-Петербург) - у режиссера Льва Додина. Поначалу спектакль был задуман как дипломная работа студентов мастерской Льва Додина. Они трудились над постижением непостижимой советской истории три года, в русле традиций «натуральной школы». Посещали непосредственно места, о которых шла речь в романе, - сталинские и немецкие концлагеря. Незадолго до выпуска спектакля Додин, оставив нескольких студентов, ввел в него и своих «взрослых» актеров. В результате репертуар МДТ обогатился новой единицей, новым серьезным произведением. Театр Додина вообще предельно серьезен, поразительно серьезен, серьезен сверхъестественно. Здесь нет места юмору, легкокрылым актерским шалостям, иронии и насмешке. Здесь сам воздух жесток и труден, партитура всех ролей рассчитана посекундно, и действие выстроено властной рукой тотальной режиссуры. Жестокость судьбы героев романа Гроссмана и жестокость самой режиссуры Додина находятся, собственно, в странном, отдаленном, но несомненном родстве. Как все советские эпопеи, книга Василия Гроссмана вышла из «Войны и мира» Льва Толстого. Советские прозаики всерьез хотели справиться с ужасами ХХ века с помощью добротных приемов письма века ХIХ. Личные впечатления подгонялись под известные толстовские схемы, отчего выходил явный диссонанс. Возможно ли рассказывать о беспределе Отечественной войны 1941-1945 годов с такой же рассудительной обстоятельностью, с какой Толстой повествует о добропорядочной, даже местами благородной войне 1812 года? Возможно ли изобразить теми же художественными средствами русское дворянство и гвардейцев Наполеона - и бестий Гитлера вкупе со сталинской элитой? Думаю, вряд ли. Как же поступил театр, взявшись за книгу, в которой реальная материя истории так противоречит способу рассказа? Автор инсценировки, сам Додин, взял за основу одну сюжетную линию - судьбу семьи Штрум. Анна Семеновна (Татьяна Шестакова), глазной врач, оказывается в фашистской оккупации, лишается жилья и работы, идет в гетто и все события своей чудовищной судьбы излагает в воображаемом длинном письме к сыну. Маленькая, тихая женщина в скромном платье время от времени появляется на сцене со своими монологами, которые Шестакова читает с единой интонацией сдержанного рыдания и деликатного страдания. У народной артистки Шестаковой даже не русская, а старорежимно-русская внешность земской учительницы из-под Вологды. Она не вызывает никаких ассоциаций с образами трагедии еврейского народа. Они и не нужны: главное тут - чудовищный контраст между чистой, самоотверженной жизнью маленькой порядочной женщины и ее ужасной судьбой. Так и у всех персонажей. За редким исключением, это прекрасные люди с ужасной судьбой. И объяснений этому нет - таков исторический рок. Фатум. Сын Анны Семеновны, Виктор Штрум (Сергей Курышев) - выдающийся ученый-физик. Он возвращается в военную Москву вместе с женой и дочерью и начинает борьбу за науку с местной бюрократией. Этот сильный, привлекательный мужчина, несомненно, и очень хороший человек. Но логика судьбы требует от него стать каким-то небывалым героем, пойти наперекор целой адской системе. А он не может, он сам уже заражен адом. А после дружественного звонка товарища Сталина впадает в бурный экстаз, хватает в объятия свою погасшую жену. Он чувствует, что высочайшей волей к нему возвращается не только работа, но даже и мужская сила! Что ж, это так - все попадались на эту удочку, самые лучшие - и Булгаков, и Пастернак… Эпизоды мирной жизни чередуются с массовыми сценами в двух лагерях - сталинском и фашистском. Причем персонажи, закончив эпизод, еще задерживаются на две-три минуты, отчего возникает постоянное взаимопроникновение миров. Влюбленные (красавица Елизавета Боярская, красавец Данила Козловский), застыв в эффектно вылепленных объятиях на старой железной кровати, оказываются среди зэков, берущих баланду и спорящих об идеологии фашизма или коммунизма. Граница миров зыбка - сегодня ты ученый, завтра лагерная пыль. Там, за решеткой (по диагонали сцены протянута металлическая сетка наподобие волейбольной) могут быть мужья, братья, любимые. В немецком лагере зэки запевают «Серенаду» Шуберта на языке Гете, в советском - на языке Пушкина, вся разница. И евреем человека называют только для того, чтобы его проще было истребить… Места для вольной игры у актеров немного, они строго отрабатывают заданный рисунок роли, но все равно видно, что труппа очень хороша. У всех артистов МДТ великолепная дикция и отлично поставленная сценическая речь (это просто оазис какой-то на фоне всеобщего безобразия со сценречью!). Об этом печется уже много лет специальный профессор Валерий Галендеев. Спектакль идет в едином четком темпе и по своему общему стилю сильно напоминает эмоциональное «иглоукалывание» Юрия Любимова, хорошие времена Таганки. В семидесятых годах был бы сенсацией. Сегодня - добротный, серьезный в высшей степени, ретро-театр.

НЕ ГУБИТЕ АРТИСТА!

Вдовиченкова зритель отлично запомнил по фильмам Петра Буслова «Бумер» и «Бумер-2». Так несомненно уверенной поступью, окруженный восторгом, в кино обычно входит молодой герой своего времени. Так появился Олег Меньшиков, так поразил Серг