Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Акупунктура, Аюрведа Ароматерапия и эфирные масла,
Консультации специалистов:
Рэйки; Гомеопатия; Народная медицина; Лекарственные травы; Нетрадиционная медицина; Дыхательные практики; Гороскоп; Цигун и Йога Эзотерика


Рой Медведев
Политические портреты. Леонид Брежнев, Юрий Андропов


Личность и эпоха:
Политический портрет Л. И. Брежнева


Предисловие

В. И. Ленин говорил, что настоящие политические деятели не умирают для политики, когда наступает их физическая смерть. Политика, впрочем, мало чем отличается в этом отношении от любой области человеческой деятельности. Есть много людей, которые остаются нашими современниками, хотя они умерли десятки и сотни лет тому назад. Эти люди продолжают свою жизнь не только в учебниках истории, но и в современной политике и культуре, оказывая и сегодня влияние на взгляды, чувства и поведение отдельных групп, партий, наций, а иногда и всего человечества, хотя это влияние не всегда бывает благотворным. Но есть еще больше политиков или деятелей культуры, влияние которых не переходит за границы их земной жизни. Они могут сойти с политической сцены и потерять значение для своей страны или партии даже при жизни. Это и есть то, что принято называть политической смертью. Она, как считал Тито, может оказаться для политика более страшной, чем физическая смерть. Именно эту участь уготовила судьба для Л. И. Брежнева. В силу стечения многих обстоятельств он занимал почти двадцать лет очень важный политический и государственный пост и играл немалую роль в международной политике и в жизни страны. Он заслужил несколько строк или даже несколько страниц в учебниках истории, но был личностью столь посредственной и политиком столь заурядным, что ему было бы трудно рассчитывать на слишком долгую политическую жизнь. И действительно, Брежнев быстро сошел с политической сцены не только в прямом, но и в переносном смысле.

Еще в 50-летнем и даже 60-летнем возрасте Леонид Ильич жил, не слишком заботясь о своем здоровье. Он не отказывался от удовольствий, которые может дать жизнь, но которые далеко не всегда способствуют долголетию.

Первые серьезные проблемы со здоровьем появились у Брежнева, видимо, в 1969–1970 годах. Около него стали постоянно дежурить врачи, и в местах, где он жил, были оборудованы медицинские кабинеты. В начале 1976 года Брежнев находился в состоянии клинической смерти. Однако его удалось вернуть к жизни, хотя в течение двух месяцев он не мог работать, ибо его мышление и речь были нарушены. С тех пор рядом с Брежневым постоянно находилась группа врачей-реаниматоров с необходимым оборудованием. Хотя состояние здоровья наших лидеров относится к числу тщательно охраняемых государственных тайн, прогрессирующая немощь Леонида Ильича была очевидна для всех, кто мог видеть его на экранах телевизоров. Американский журналист Симон Хэд писал: «Каждый раз, когда эта тучная фигура отваживается выйти за кремлевские стены, внешний мир внимательно ищет симптомы разрушающегося здоровья. Со смертью М. Суслова, другого столпа советского режима, это жуткое пристальное внимание может только усиливаться. Во время встреч с Гельмутом Шмидтом в ноябре 1981 года Брежнев едва не падал при ходьбе и временами выглядел так, как будто не сможет протянуть и дня»[1].

В сущности, он медленно умирал на глазах всего мира. В последние шесть лет жизни у него было несколько инфарктов и инсультов, и врачи-реаниматоры несколько раз выводили его из клинической смерти. В последний раз это произошло в апреле 1982 года после несчастного случая в Ташкенте.

Разумеется, болезненное состояние Брежнева стало отражаться и на его способности управлять страной. Он был вынужден часто прерывать выполнение своих обязанностей или перекладывать их на непрерывно растущий штат личных помощников. Рабочий день Брежнева значительно сократился. Он стал выезжать в отпуск не только летом, но и весной. И постепенно перестал разбираться в том, что происходит вокруг. Однако множество влиятельных, глубоко разложившихся, погрязших в коррупции людей из его окружения были заинтересованы в том, чтобы Брежнев время от времени появлялся на людях хотя бы как формальный глава государства. Они буквально водили его под руки и достигли худшего: старость, немощь и болезни советского лидера стали предметом не столько сочувствия и жалости его сограждан, сколько раздражения и насмешек, которые высказывались все более открыто.

Еще 7 ноября 1982 года во время парада и демонстрации Брежнев несколько часов стоял, несмотря на плохую погоду, на трибуне Мавзолея, и иностранные газеты писали, что он выглядел даже лучше обычного. Конец наступил, однако, всего через три дня. Утром во время завтрака Леонид Ильич вышел в свой кабинет что-то взять и долго не возвращался. Обеспокоенная жена пошла из столовой за ним и увидела его лежащим на ковре возле письменного стола. Усилия врачей на этот раз не принесли успеха, и через четыре часа после того, как сердце Брежнева остановилось, они объявили о его кончине. На следующий день, 11 ноября, ЦК КПСС и Советское правительство официально оповестили мир о смерти Л. И. Брежнева.

За те годы, в течение которых Брежнев стоял во главе КПСС и Советского государства, в Соединенных Штатах сменилось пять президентов. Один из них, Ричард Никсон, встречавшийся с советским лидером чаще других, писал в своей книге «Лидеры», что Брежнев, по его мнению, был человеком властным, честолюбивым и беспощадным, который при «иных режимах» мог бы претендовать на титул «Леонида Великого» – по аналогии с царями Иваном IV и Петром I. Но эта оценка ошибочна. Леонид Ильич Брежнев не был великим политическим лидером, и его трудно вообще назвать лидером в наиболее точном смысле этого слова. Ни в молодые, ни в зрелые годы у Брежнева не было какой-либо ясной политической цели, достижению которой он хотел бы посвятить свою жизнь. Он почти всегда следовал за другими, принимая их цели, их идеи и их руководство. Он был человеком второго или даже третьего плана и не стремился к выдвижению на первые роли, а тем более к неограниченной власти. Он был тщеславен, но не особенно честолюбив. Брежнев не пробивался вперед, используя все дозволенные и недозволенные средства. Его продвигали вперед другие, и в этом, может быть, таится загадка его столь необычной карьеры.

В западной «кремлелогии» часто можно встретить утверждения, согласно которым любой советский политик, который становится лидером партии и государства, должен вначале пройти долгий путь жестокой и трудной борьбы со всеми своими конкурентами. Успеха в этой борьбе может достигнуть только такой человек, который обладает незаурядными умственными способностями, сильной волей, жестокостью, ловкостью и даже коварством аппаратчика, отличным знанием не только всех «коридоров», но и «закоулков» специфической кремлевской системы власти. Он должен уметь искусно манипулировать людьми, подчиняя себе одних, изгоняя или даже физически уничтожая других. В многочисленных статьях о Брежневе, которые появились в мировой печати в первые дни после его смерти, можно найти немало высказываний о нем, как о «сильной личности», «великом мировом лидере», как о человеке, с «сильным интеллектом», «умело и тонко обыгрывающем своих противников». Здесь можно прочесть слова о «хищных и холодных» или «жестоких и леденящих глазах Брежнева.

Задолго до смерти Брежнева один из его первых западных биографов Джон Дорнберг писал:

«Брежнев является ветераном более чем сорокалетней потасовки советского стиля… Благодаря тому времени, когда Сталин был единственным правителем партии и всей страны, Брежнев стал продуктом сталинской эры, образцом политической трезвости, жестокости и инстинкта самосохранения, воспитанным и извращенным этой эпохой. Подобно Хрущеву, у которого он учился политически ориентироваться, он был мастером искусства патронажа… Но в то время как Хрущев наделал много ошибок, которые и определили его падение, Брежнев сделал их мало, если вообще сделал… Он консервативен, расчетлив и осторожен… Уроки, которые он усваивал по мере продвижения по политической лестнице, хорошо служат ему и сегодня. Подобно Ленину, Сталину и Хрущеву, которые правили перед ним, он является манипулятором людей и искусен в использовании партийного аппарата так, чтобы он работал на него…

Следует считать, что правление в Кремле аналогично тому, которое осуществляется над стадом диких животных. При известных условиях сильнейший одерживает верх. Именно господство он и должен защищать от новых и более молодых, претендующих на престол и бросающих ему вызов. До сих пор Брежнев ловко маневрировал, чтобы нейтрализовать вызов, укомплектовывая коллектив своими сторонниками… Борьба за то, чтобы достичь верха и остаться наверху, – это и есть история жизни Леонида Ильича Брежнева»[2].

Эта характеристика неверна не только в том, что касается методов прааления в Кремле, она тем более ошибочна, когда Дорнберг предлагает руководствоваться подобной характеристикой при оценке личности и жизненного пути Брежнева.

Официальная биография Л. И. Брежнева называла его «выдающимся деятелем Коммунистической партии и Советского государства, международного коммунистического и рабочего движения» и «руководителем ленинского типа, олицетворением ленинской принципиальности, последовательного интернационализма, самоотверженной борьбы за мир и социальный прогресс»[3].

Выступая 12 ноября 1982 года на Пленуме ЦК КПСС с выражением искренней скорби по поводу смерти Брежнева, К. У. Черненко говорил о выдающихся способностях, остром уме и исключительном мужестве Брежнева, о его находчивости, требовательности к подчиненным, нетерпимом отношении ко всем проявлениям бюрократизма и т. п. С тем же основанием Черненко мог бы сказать и о «выдающемся литературном даровании» покойного (не зря же он получил Ленинскую премию по литературе), о его «глубочайшей научной эрудиции» (не зря же он получил от Академии наук СССР Золотую медаль Карла Маркса), о его «исключительных заслугах» как полководца Отечественной войны (не зря же он был награжден орденом «Победа» – высшим полководческим орденом СССР) или о его «замечательном ораторском искусстве» (не зря же он так часто «радовал» всех нас продолжительными докладами и речами).

Но дело не только в том, что Брежнев никогда не был тем, кого принято называть «великой» или «сильной» личностью. С точки зрения интеллекта и темперамента и с чисто карьеристской точки зрения Брежнев никогда не был даже выдающимся человеком. Если бы мне нужно было давать предельно краткую характеристику Брежнева, то я сказал бы о нем как о посредственной и слабой личности. Это был, в сущности, скучный и малоспособный бюрократ, не имевший ни какой-либо большой мечты, ни интересных идей и планов, ни оригинального стиля. У него не было, к несчастью, и следа политического гения Ленина. У него не было, к счастью, и злобного властолюбия, жестокой мстительности и сверхчеловеческой силы воли Сталина. У него не было, к сожалению, и исключительной самостоятельности, самобытности, живости характера, огромных реформаторских замыслов и громадной работоспособности Хрущева. И Ленина, и Сталина можно было бы назвать харизматическими лидерами, т. е. людьми, которые в глазах их последователей обладали особыми качествами исключительности и даже сверхъестественности и непогрешимости. Элементы харизматического лидера сохранились и у Хрущева, но у Брежнева их не было. И по характеру, и по интеллекту Брежнев был несамостоятельным, нерешительным и неглубоким человеком, к которому с немалой долей пренебрежения относились даже его ближайшие соратники. Они шли за Брежневым не потому, что верили в его исключительность, а потому, что им в данный момент это было выгодно. Эти оценки можно использовать не только для того времени, когда Брежнев был уже тяжело болен, но и для того периода, когда у него не было особых проблем со здоровьем.

Если бы сложившееся в 1964 году и во многих отношениях случайное сочетание политических течений, групп и личных амбиций членов Президиума и Секретариата ЦК КПСС не привело к выдвижению Л. И. Брежнева на пост Первого секретаря ЦК КПСС, то в 70-е и в 80-е годы о нем говорили бы не больше, чем говорят сегодня о таких людях из окружения Н. С. Хрущева, как Ф. Р. Козлов, Д. С. Коротченко, Д. С. Полянский, А. И. Кириченко, К. Т. Мазуров, Г. И. Воронов, А. П. Кириленко, и других.

Даже после октябрьского Пленума ЦК КПСС 1964 года фигура Брежнева не вызвала особого интереса ни внутри страны, ни за ее пределами. Значительная часть партийного аппарата видела в Брежневе промежуточную фигуру, на его выдвижение смотрели как на временный компромисс, который сохранится только до тех пор, пока в партийном руководстве не определится новый и безусловный лидер. Хорошо помню, что уже в конце октября 1964 года в народе и в партийных кругах наиболее популярны были две шутки:

Некто спрашивает: Что за человек Брежнев?

Некто отвечает: Узнаем после его смерти.

Некто спрашивает: Как мы будем жить теперь после Хрущева?

Некто отвечает: По-брежнему.

По моим сведениям, в западных странах первая биография Брежнева была издана только в 1973 году в ФРГ – это книга М. Морозова «Леонид Брежнев»[4]. Второй была уже упоминаемая выше книга Дж. Дорнберга «Брежнев. Личины власти», изданная в США в 1974 году. Обе эти книги не получили значительного распространения и не переиздавались. Насколько я знаю, никаких других крупных биографии Брежнева в западных странах не издавалось. Для сравнения можно сказать, что только в 1983–1984 годах там было опубликовано более десяти биографий Ю. В. Андропова, а в 1985–1986 годах – несколько биографий М. С. Горбачева. По данным ЮНЕСКО, произведения самого Ленина, книги о нем и о различных аспектах ленинизма занимают и сегодня первое место в мире и по количеству названий, и по тиражам, и по числу переводов на иностранные языки. Немало издается сегодня книг о Сталине и сталинизме. Не так уж много было издано за последние тридцать лет книг о Хрущеве, но и его нельзя назвать забытой историками и публикой политической фигурой. О Брежневе очень мало писали при его жизни, если не иметь в виду текущих газетно-журнальных статей по проблемам советской политики и советских изданий. О нем почти перестали вспоминать как о политической фигуре теперь, через несколько лет после его смерти.

Конечно, замалчивание и искажение прошлого является хотя и парадоксальной, но типичной чертой советской исторической и политической науки. Сталин пытался исказить и замолчать деятельность Ленина. Хрущев не особенно поощрял статьи и книги о Сталине, и даже большая «секретная» речь Хрущева на XX съезде не публиковалась в СССР более тридцати лет. Имя Хрущева почти не упоминалось в годы правления Брежнева. Но и имя Брежнева стало исчезать со страниц газет и журналов уже через две-три недели после его смерти. И дело не только в тех указаниях «сверху», которые, несомненно, получили все редакторы. О Брежневе советские люди мало вспоминают и в неофициальном порядке. Жители Брежневского района Москвы или города Брежнева в Татарии были очень недовольны этими поспешными переименованиями, ныне отмененными. О Брежневе все меньше говорят и вспоминают в любой советской семье, его портретов и раньше никто не вывешивал в частных домах и квартирах, теперь же его образ быстро исчезает и из сознания народа. Мы присутствуем ныне не столько при «демонтаже» культа Брежнева, который безуспешно насаждался в нашей стране в течение столь многих лет, сколько при политическом угасании Брежнева, которое происходит быстрее, чем происходило его физическое угасание. Москвичи проходят с полным равнодушием мимо мемориальной доски на доме, где жил Брежнев, и, наверное, никто, кроме родных, не приносит цветов на его могилу.

Можно сказать заранее, что литература о Брежневе как государственном деятеле и как человеке не будет значительной. Но все же ни история, ни историки не смогут пройти мимо темы Брежнева и брежневизма, ограничившись лишь несколькими строчками в своих книгах. Во многих отношениях карьера и личная судьба Брежнева являются крайне поучительными. Этот человек стоял во главе одной из самых больших стран мира на протяжении восемнадцати лет, и многие из изменений, которые произошли в нашей стране и в мире за эти годы, свершились не без его участия или, напротив, безучастия.

Воспользуемся исторической аналогией. Император Петр I был исключительной фигурой как в русской, так и в мировой истории. Его жизни и деятельности и сегодня посвящаются многие книги, издаваемые как в СССР, так и за его пределами. Куда менее значительной фигурой в истории был император Александр I. Но и в его царствование в России и в Европе происходили огромной важности события, которым он был не только свидетель, но и участник. Командуя русскими войсками, он был разбит при Аустерлице и подписал унизительный Тильзитский мир в 1807 году. Но тот же Александр настоял в 1814 году на вступлении союзных войск в Париж, а Наполеон, в свою очередь, потерпел сокрушительное поражение вначале в России, а потом и в Западной Европе. Вскоре после смерти Александра I Пушкин посвятил ему несколько язвительных строчек:

Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.

Почти любой школьник знает эти строчки. Но разве может специалист по истории России начала XIX века ограничиться при характеристике и анализе деятельности и личности Александра I лишь этим четверостишием?

Нечто подобное можно сказать и о Брежневе.

Историки и публицисты ищут название для времени Брежнева: «эпоха подхалимажа», «времена вседозволенности и бюрократизма», «эпоха торможения и застоя», «геронтократия». Пожалуй, подходит любое из этих названий.

Но разве все было так плохо у нас во времена Брежнева? Разве не называли мы 70-е годы самым спокойным десятилетием в истории СССР? Да, но это было спокойствие застоя, когда проблемы не решались, а откладывались, и тучи продолжали сгущаться. Разве не были 70-е годы временем «детакта»? Да, но это была слишком хрупкая разрядка, результаты которой мало кто ощущал уже в 1980 году, т. е. еще при жизни Брежнева, Разве советские люди в начале 80-х годов не жили лучше, чем в начале 60-х? Да, жизнь улучшалась, но крайне медленно, если иметь в виду широчайшие массы крестьян, рабочих и служащих. При этом рост разного рода денежных выплат намного превышал темпы роста производства товаров для населения, жилищного строительства и услуг. Разве Советский Союз не достиг при Брежневе паритета с Америкой в области стратегических вооружений? Да, эта цель была достигнута, но слишком большой ценой для нашей экономики и на слишком высоком уровне – далеко за пределами разумной достаточности. К тому же гонка вооружений продолжалась, истощая страну.

Советский Союз оправился от ужасов сталинского террора. Однако в меньших масштабах незаконные репрессии против инакомыслящих проводились и при Брежневе, сохраняя в обществе атмосферу «умеренного» страха, поддерживаемую к тому же постоянными попытками реабилитации Сталина. Правда, важно отметить и тот факт, что только с 60-х годов в нашей стране стали вообще возможными возникновение диссидентства и его неравная борьба со всесильным государственным аппаратом.

В стране не было не только торжества законности, но и элементарного порядка. Везде усиливалась бесхозяйственность, безответственность и атмосфера вседозволенности. Все более открыто и нагло заявляла о себе разлагавшая общество коррупция, а злоупотребления властью и хищения в крупных и мелких масштабах становились нормой жизни. Во всех сферах общественной и государственной деятельности – от партийного руководства в центре и на местах до редакций литературных журналов и руководства творческими союзами – насаждалась атмосфера групповщины, круговой поруки, непотизма и мафиозности.

Нежелание и неумение хорошо работать, политическая пассивность и апатия, нравственная деградация десятков миллионов людей, повсеместное господство посредственности, разрыв слова и дела и поощрение всеобщей лжи – все это искалечило сознание целого поколения, которое мы называем порой не без основания «потерянным поколением». С этой точки зрения общие последствия брежневщины оказались не менее тяжелыми, чем сталинщины. Страна и общество зашли в тупик, и мириться с этим более было нельзя.

История повторяется дважды, говорил Гегель: один раз как трагедия, другой раз как фарс. Маркс любил повторять эти слова. Сталинщина была трагедией. Брежневщина была, конечно, фарсом, но с примесью трагедии. Критика брежневщины звучит сегодня очень резко, но она касается всей эпохи застоя, а не отдельных и наиболее видных ее представителей и создателей: не сказана еще даже малая часть правды о злоупотреблениях не только Брежнева, но даже Рашидова, Гришина, Романова, Кунаева, Черненко и других. Д. Гранин так отмечает характерные черты поздней брежневщины: «Истовая работа спецов, подхалимов всех рангов ограждала от жизни народной, приносила плоды прежде всего им самим. Угодничество настаивало: великая страна должна иметь великого вождя. И стали изготавливать великого. Дутые заслуги соответствовали дутым сводкам, цифрам. Это усваивали по ступенькам, этаж за этажом. Благие намерения, с каких все началось в 1965–1966 годах, постепенно сменялись бесконечными речами. Механизмы печального этого процесса стоило бы подробнее разобрать историкам»[5].

Историки работают долго, и я думаю, что политики их опередят. Режим Брежнева пугал всех своей иррациональностью: трудно доверять политической группе, которая управляет великой страной по принципу «после нас хоть потоп». Физическая смерть Брежнева проходила долго и мучительно на глазах всего мира. Теперь пришло время его политической смерти. Но это не повод для того, чтобы молчать о Брежневе. Чтобы окончательно покончить с его наследием, недостаточно только снять вывески с его именем с улиц городов, площадей и районов. Поэтому я только могу присоединиться к призыву простого рабочего Н. К. Козырева: «Нужно открыть форточку не только в страшные 30-е, но и в удушливые 70-е годы»[6].

Можно понять тех западных наблюдателей, журналистов и ученых, которые интересуются в первую очередь М. С. Горбачевым, а также той новой группой советских руководителей, которые занимают ныне места на капитанском мостике корабля под названием «СССР». Начался новый период в истории нашей страны, и уже сейчас ясно, что он будет гораздо интереснее и важнее периода Брежнева. Но тень Брежнева будет еще долго стоять над новыми лидерами, а наследие брежневизма – еще долго оказывать влияние на события ближайших лет и даже десятилетий. Поэтому сколь бы серой и посредственной не представлялась нам личность Брежнева, его жизненный путь и его эпоха требуют внимательного анализа. Исходя из этого, я считаю нелишним попытаться нарисовать политический портрет Л. И. Брежнева, а также дать краткий анализ основных событий его эпохи.

Ноябрь 1990 года


Глава 1
Политическая карьера Л. И. Брежнева до 1970 года


Молодой Л. И. Брежнев

В 1936 году, когда прослуживший около года в армии молодой инженер Брежнев был назначен директором Днепродзержинского металлургического техникума, он, вероятно, еще не думал ни о больших постах, ни о политической карьере вообще. Ведь даже по тем временам это была очень скромная должность для 30-летнего инженера-коммуниста, который не отличался, впрочем, не только особыми дарованиями и знаниями, но и большим честолюбием.

Л. И. Брежнев родился в городе Каменское (с 1936 г. Днепродзержинск) на Украине. Это был сравнительно небольшой промышленный город западнее Екатеринослава (Днепропетровск). Тогда в Каменском проживало около 25 тысяч человек, и почти все они так или иначе были связаны с крупным металлургическим заводом, построенным еще в конце 80-х годов прошлого века Южно-Русским днепровским металлургическим обществом. В те годы это был не только первый, но долгое время и самый большой металлургический завод на Украине. Дед Л. И. Брежнева – Яков Брежнев – металлист и сталелитейщик из-под Курска, приехал в Каменское вместе с семьей вскоре после того, как здесь была задута первая домна. Он стал работать в прокатном цехе. Как только подрос сын Илья, отец взял его работать вместе с собой. Через несколько лет Илья Яковлевич женился на одной из местных 18-летних красавиц – Наталье, а 19 декабря 1906 года в их бедном глинобитном доме в неблагоустроенном пролетарском квартале родился первенец – Леонид. Вскоре родился второй сын – Яков, а потом и дочь Вера.

Не слишком многое известно нам о детских годах Леонида Брежнева. Отец был почти весь день занят на заводе, и главным воспитателем маленького Леонида стала мать – Наталья Денисовна, которая не работала, как это и было принято в то время в большинстве многодетных рабочих семей. Металлурги в начале века зарабатывали сравнительно хорошо, и вскоре семья Ильи Брежнева смогла переехать в более просторный дом, хотя и не так близко от завода. С самого начала Каменское складывалось как интернациональный городок. Украинцев было здесь не так много, больше русских, а также поляки и евреи. Среди инженеров были немцы и чехи.

В городе имелась небольшая начальная школа, женская гимназия и классическая гимназия для мальчиков из более привилегированных сословий. В эту гимназию в 1915 году и поступил Леонид Брежнев. Из сорока учеников он был единственным в классе сыном рабочего. Ясно, что семье Ильи Яковлевича приходилось теперь очень экономить и урезать семейный бюджет. Для поступления в гимназию нужно было сдать вступительные экзамены по чтению, письму и арифметике. Это свидетельствует о том, что Леонид начал учиться раньше 1915 года. Однако учился ли он в 1912–1914 годах дома или в начальной двухлетней школе, нам неизвестно. В классической гимназии требования к ученикам были довольно высокие и программа обучения весьма обширная: немецкий, французский, латынь, русская грамматика и литература, история, математика, биология, физика, география, искусство. Леониду больше других предметов нравилась математика, но он не числился в лучших учениках; особенно трудно давались ему иностранные языки. К тому же более или менее нормальное обучение в гимназии продолжалось для него всего два года: началась революция и гражданская война. Начав обучение в гимназии, Леонид Брежнев закончил шестилетний курс обучения уже в трудовой школе. Вскоре после начала гражданской войны завод в Каменском был остановлен: не было сырья и топлива, а большинство инженеров бежало из города. В цехах оставалась лишь малая часть рабочих, занятых изготовлением несложных металлических поделок; впрочем, здесь были оснащены и несколько бронепоездов. Если крестьяне соседних сел примыкали к националистам, григорьевцам или анархистам-махновцам, то среди металлургов преобладали большевистские настроения, и многие из каменских пролетариев вступали в коммунистические рабочие отряды.

В 1920 году в Каменском, да и в соседних городах царили голод и разруха, свирепствовал тиф, который перенес среди других и 14-летний Леонид. Не только ученики, но и директор трудовой школы ходили босиком. Не было бумаги и керосина, ученики приносили из дома свечи. Все же в 1921 году класс, в котором учился Брежнев, стал выпускным. Так или иначе, но годы школьного обучения остались позади. Некоторое время молодой Леонид перебивался на случайных работах, потом около года учился в организованной одним из безработных инженеров «металлургической профессиональной школе». Конечно, новая экономическая политика Ленина постепенно изменила жизнь и на Украине. Но поднять разрушенное металлургическое производство было нелегко, гораздо быстрее улучшалась жизнь в деревне. Может быть, именно это обстоятельство и побудило Леонида Брежнева оставить мысли о металлургии и обратиться к сельскому хозяйству.

Покинув Каменское, он уехал в Курск, где поступил в землеустроительно-мелиоративный техникум, который закончил в 1927 году, получив профессию землеустроителя. Ни отец, ни мать Леонида не возражали против этого. В Курске и Курской губернии у них было немало родственников, к которым и им самим приходилось приезжать в периоды голода и жестоких междоусобиц. Все же отец Брежнева в 1925 году вернулся в Каменское, где начал, наконец, действовать металлургический завод. В общей сложности отец Л. И. Брежнева работал на заводе в Каменском больше 30 лет – до конца жизни. Умер он в 30-е годы, не достигнув 60-летнего возраста.

Мать Брежнева умерла уже в 70-е годы в Москве в возрасте 90 лет. Сам Брежнев рассказывал позднее, что Наталья Денисовна ни за что не хотела переезжать в Москву и жила в небольшой квартире в Днепродзержинске вместе с семьей своей сестры. Даже тогда, когда ее сын Леонид стал уже Первым секретарем ЦК КПСС, мать его отказывалась не только переехать в Москву, но даже обменять свою тесную квартиру на другую, более просторную. Она покупала продукты в обычном магазине, стояла в очередях, по вечерам любила поговорить со знакомыми соседками, часами сидя на скамейке возле дома. Только тогда, когда Брежнев после XXIII съезда стал Генеральным секретарем ЦК КПСС, его матери пришлось все же переехать в Москву. Она не слишком хорошо понимала сложные обязанности сына, а его образ жизни и вся московская суета были явно не по душе 80-летней скромной женщине. Ей не могла понравиться ни склонная ко всякого рода авантюрам, грубая и алчная дочь Брежнева Галина, ни его легкомысленный и часто нетрезвый сын Юрий. Своеобразная обстановка, царившая в недружной семье Брежнева, которая доставляла ему самому немало хлопот и ускорила в конце концов его смерть, и помогла родиться одному из тех многочисленных анекдотов, которые пусть и в искаженной форме, но показывали действительные проблемы Брежнева и отношение к нему советских людей:

«Пригласил как-то Брежнев свою старую мать из небольшого города на Украине, где она прожила всю жизнь. Брежнев показал ей не только свою квартиру, но и роскошную дачу под Москвой и в Крыму, свои охотничьи домики, коллекции иностранных автомобилей, золота и драгоценностей.

– А ты не боишься, Леня? – спросила его мать, удивленная всей этой роскошью и богатством. – Вдруг придут к власти большевики?»

Разумеется, Брежневу не всегда приходилось опасаться прихода к власти настоящих большевиков. Скромный 16-летний паренек еще до переезда в Курск вступил в комсомольскую организацию. После окончания техникума 20-летний Брежнев стал работать землеустроителем в одном из уездов Курской области. В следующий сезон он работал в Белоруссии под Оршей, где на одном из скромных вечеров молодежи познакомился с будущей женой, семья которой происходила из Белгорода. Сам Брежнев был русским, его жена – Виктория Петровна – еврейкой, что не имело для комсомольской молодежи того времени никакого значения. Это обстоятельство послужило, однако, причиной многих спекуляций в 70-е годы, когда различного рода националистические настроения и течения начали оказывать значительное влияние на общественную атмосферу в стране.

В 1928 году Брежнев получил назначение на Урал, вначале в Михайловский, затем в Бисертский район, где был назначен заведующим районным земельным отделом. В 1929 году он был принят кандидатом в члены партии. Жизнь и работа в деревне в конце 20-х – начале 30-х годов становилась все более трудной. По стране шла принудительная коллективизация. Правда, Урал не был тогда районом с развитым сельским хозяйством. Здесь издавна сложилась, а теперь стала быстро развиваться промышленность. Суровый климат не располагал к земледелию. Поэтому жестокая кампания по раскулачиванию имела для Урала иное значение, чем для Украины, Кубани или Южной Сибири. На Урал привозили тысячи «кулацких» семей, здесь появились в разных районах десятки «спецпоселений» из наспех построенных холодных домиков. Многие из бывших «кулаков», как и члены их семей, пополняли ряды рабочих на стройках и заводах Урала. Однако коренное крестьянское население имелось, конечно, и на Урале, в том числе в тех районах вокруг Свердловска, где работал Брежнев. Здесь также создавались колхозы и проводилось раскулачивание, хотя масштабы и жестокость этих кампаний были не столь велики, как в других областях. Брежнев являлся достаточно активным участником этих событий. Вскоре он стал заместителем председателя Бисертского райисполкома, а в самом начале 1931 года был назначен заместителем начальника Уральского окружного земельного управления. Для 24-летнего землеустроителя и кандидата в члены партии это был довольно значительный пост. В сельских районах на востоке СССР было очень мало коммунистов, и для карьеры Брежнева здесь открывались большие возможности. Однако на своем посту в Свердловске он работал всего несколько месяцев. Неожиданно он принимает решение бросить сельское хозяйство, сменить специальность и вернуться в Каменское, на родной завод.

В «Воспоминаниях»[7] Л. И. Брежнева, которые составлялись на протяжении последних лет его жизни разными группами литераторов и историков при минимальном участии самого Брежнева, возвращение его на металлургический завод объясняется весьма примитивно. Брежнев якобы решил, что главная работа по коллективизации и перестройке сельского хозяйства уже проведена, а в промышленности главная работа еще впереди. Как бы желая всегда находиться именно на переднем крае борьбы за социализм, Брежнев и надумал покинуть далекий и холодный Урал и перебраться на один из крупнейших в стране металлургических заводов, где трудилась большая часть его семьи[8]. Это объяснение не слишком убедительно. К середине 1931 года в нашей стране объединились в колхозы лишь 52,7 % крестьянских хозяйств. Молодые коллективные хозяйства работали еще очень плохо, продолжалась кампания по раскулачиванию. Почти для всех сельских районов страны именно 1932–1933 годы были наиболее трудным временем, когда страшный голод охватил Украину, Поволжье, Северный Кавказ. Покидая в середине 1931 года деревню и перебираясь в город к семье, Брежнев шел отнюдь не навстречу трудностям, он уходил от них. Нельзя забывать к тому же, что именно на Урале создавался тогда второй и особенно важный для страны центр металлургической промышленности.

В Каменском родные встретили Брежнева и его семью приветливо. Он начал работать на заводе слесарем и одновременно учиться на вечернем отделении металлургического института. Именно здесь Брежнева и принимали в члены партии, как мы узнаем из его «Воспоминаний». Это опять-таки рождает ряд вопросов, на которые мы не получаем ответа. В 1929 году, когда Брежнева на Урале приняли кандидатом в члены партии, кандидатский стаж для выходцев из рядов рабочего класса был всего 6 месяцев. В зависимости от социального происхождения кандидаты делились тогда на ряд категорий, и выходцы из интеллигенции, и вообще из «социально чуждых» слоев, а также бывшие члены других партий проходили двухлетний кандидатский стаж. Таким образом, Брежнев мог бы стать членом партии еще на Урале в 1930 году или, во всяком случае, в первой половине 1931 года. Вряд ли у него отсутствовало стремление к этому. Но он так и не был принят в члены партии, пока не вернулся на родной металлургический завод. Почему это произошло, не ясно.

Учился Брежнев на вечернем отделении института успешно, и вряд ли у него оставалось много времени для работы. Уже в 1932 году он был избран парторгом факультета, затем председателем профкома и наконец секретарем партийного комитета всего института. В 1933 году Брежнев, продолжая учиться в институте, стал также директором вечернего металлургического рабфака. В конце января 1935 года Брежнев окончил полный курс металлургического института и защитил дипломную работу по теме: «Проект электростатической очистки доменного газа в условиях завода имени Ф. Э. Дзержинского». Диплом получил оценку «отлично», и по решению Государственной квалификационной комиссии Брежневу присваивается звание инженера-теплосиловика.

Брежнев был назначен в силовой цех завода начальником смены. Это была напряженная работа, но она продолжалась недолго. Как раз в это время в Красной Армии происходило быстрое развертывание новых родов войск – авиации, артиллерии, танковых и механизированных войск. Для службы в этих войсках требовались не только грамотные, но и технически подготовленные люди. Брежнев в 29 лет был призван в армию, служил сначала курсантом бронетанковой школы в Забайкальском военном округе, а затем политруком танковой роты (офицерских званий тогда не существовало, в более поздние времена политрук танковой роты был обычно лейтенантом или старшим лейтенантом).

Брежнев прослужил в армии всего около года. Он вернулся в ноябре 1936 года в свой родной город, который был теперь переименован в Днепродзержинск. Вечерний металлургический рабфак был преобразован в металлургический техникум, и Брежнева, напомню, назначили его директором. Как я уже писал выше, для 30-летнего инженера-металлурга, члена партии, имевшего уже немалый трудовой стаж и безупречное социальное происхождение, это был по тем временам сравнительно скромный пост. Но и сам Брежнев тогда был довольно скромным человеком. Он был приветлив, общителен, имел много друзей и среди инженеров и рабочих металлургического завода, и среди местного партийного и комсомольского актива.

Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая жизнь и работа Брежнева, если бы в нашей стране как раз в начале 1937 года не начались массовые репрессии, которые позднее в западной печати получили название «большой террор», а у нас в стране их долго называли «ежовщиной». Это была страшная кровавая чистка, которую Сталин обрушил на партийный, советский, военный и хозяйственный аппарат страны. Большая часть старых партийных кадров была физически уничтожена. На Украине террор свирепствовал с особой жестокостью, и было время, когда ни в областных комитетах партии, ни в республиканских органах не оставалось ни одного из прежних руководителей. Нет никаких признаков, что Брежнев как-то участвовал в этой невиданной чистке или содействовал ей. У него не было врагов среди руководителей Днепродзержинска или Днепропетровска. Сталинский террор не только оказывал огромное психологическое влияние на таких молодых членов партии, каким был Брежнев и его многочисленные друзья. Террор уничтожал людей, стоявших во главе городов, областей и республик. Однако он вместе с тем открывал возможности для необычно быстрого продвижения вперед сотням и тысячам молодых партийных активистов, находившихся на более низких ступенях партийной и государственной лестницы. Волна новых назначений захватила и Брежнева. Даже одного учебного года не проработал он директором техникума. Уже в мае 1937 года мы видим его на посту заместителя председателя исполкома Днепродзержинского горсовета. Хотя в официальной биографии и можно прочесть, что жители этого крупного города успели проникнуться глубоким уважением к Брежневу «за его энергию, творческий подход к делу и заботливое отношение к нуждам людей», однако нетрудно предположить, что жители Днепродзержинска в это страшное время даже не запомнили нового руководителя своего города.

С начала 1938 года Первым секретарем ЦК КП(б) Украины стал Никита Сергеевич Хрущев. Основная часть чистки уже закончилась, и перед Хрущевым встала задача восстановления партийных органов. Днепропетровская область была одной из самых крупных и экономически значительных на Украине. Проведение нормальных партийных выборов в эти месяцы было еще невозможно, и на ответственные посты партийных работников просто назначали, добавляя к их новым титулам две буквы – и. о. В первые месяцы 1938 года исполняющим обязанности первого секретаря Днепропетровского обкома партии стал С. Б. Задионченко. Как и многие другие новые украинские руководители, Задионченко попал на Украину из Москвы, где он некоторое время возглавлял Бауманский райком партии. Разумеется, в 1938 году он не знал ни обстановки, ни кадров в Днепропетровской области, никогда раньше не слышал о Л. И. Брежневе. В дальнейшем Задионченко не играл заметной роли, не занимал крупных постов в партии и государстве, сделав весьма скромную карьеру в аппарате Совета Министров РСФСР. Его кончина отмечена лишь небольшим некрологом в «Правде» 21 ноября 1972 года.

Вторым секретарем Днепропетровского обкома партии был избран К. С. Грушевой, которого Хрущев не только хорошо знал, но и ценил. Но Грушевой был одновременно близким знакомым и другом Брежнева еще по металлургическому институту. На руководящем посту в Днепропетровском обкоме партии оказался и еще один близкий знакомый Грушевого и Брежнева – П. Н. Алферов. Именно Грушевой и Алферов пригласили Л. И. Брежнева на работу в Днепропетровск, где он с мая 1938 года возглавил один из отделов обкома. Через несколько месяцев по всей Украине прошли партийные конференции, чтобы избрать делегатов на внеочередной съезд Компартии Украины и утвердить новое руководство во всех областных и городских комитетах. Л. И. Брежнев не только был избран в состав Днепропетровского обкома партии, но и получил повышение. В феврале 1939 года он стал секретарем обкома по пропаганде. Еще через год Брежнев, оставаясь одним из секретарей обкома, возглавил вновь созданный отдел оборонной промышленности.

Дружеские отношения с Грушевым сохранялись у Брежнева на протяжении всей жизни. Они были одногодки и, вероятнее всего, знали друг друга еще со школьных лет. Грушевой раньше Брежнева закончил металлургический институт и в 1938 году стал первым секретарем Днепродзержинского горкома партии. В годы войны Грушевой был членом военных советов Северной группы войск Закавказского фронта, Волховского, Карельского и 1-го Дальневосточного фронтов. Он раньше Брежнева получил звание генерала и имел больше военных наград. Однако после войны продвижение Грушевого замедлилось. Некоторое время он занимал пост министра автотранспорта и автопромышленности УССР. В 1948–1950 годах не без поддержки Брежнева и Хрущева Грушевой занимал пост первого секретаря Измаильского обкома КП(б) Украины. С 1953 года он снова вернулся на политическую работу в армию. С 1965 по 1982 год К. С. Грушевой, ставший в 1967 году генерал-полковником, являлся начальником политуправления Московского военного округа. Каждый из руководителей КПСС старается обеспечить не только лояльность всей армии, но особенно лояльность командования столичного военного округа. Поэтому в ближайшем окружении Брежнева Грушевой играл не слишком заметную, но очень важную роль. Он умер в начале 1982 года. Как генерала и кандидата в члены ЦК КПСС, Грушевого должны были похоронить на Новодевичьем кладбище. Однако ему были устроены торжественные похороны на Красной площади в Москве, и Брежнев, присутствовавший на этих похоронах, неожиданно упал, разразившись рыданиями, возле гроба своего друга. Благодаря телевидению, этот эпизод видели многие, но для большинства он остался неразгаданным[9].

Карьера П. Н. Алферова развивалась после войны весьма успешно. Уже в 1946 году он стал заведующим сектором в одном из самых влиятельных отделов ЦК ВКП(б), ведавшем кадрами. Он активно участвовал в той перетряске партийных и государственных кадров, которая проводилась в 1953–1956 годах перед XX съездом КПСС и в первые годы после съезда. С 1956 по 1961 год Алферов – член ЦК КПСС и заместитель заведующего отделом кадров ЦК. Среди друзей Брежнева он продвинулся дальше других. В последние годы жизни он занимал пост заместителя председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Вероятно, только болезнь и ранняя смерть в марте 1971 года помешали Алферову занять одно из наиболее важных мест в «команде» Брежнева в 70-е годы.

С 1937 по 1941 год укрепились личные связи Брежнева и с некоторыми другими выпускниками Днепропетровского металлургического института – И. Т. Новиковым, Г. Э. Цукановым, Г. С. Павловым, Н. А. Тихоновым, Г. К. Циневым. Все они заняли через 25–30 лет влиятельные посты в администрации Брежнева. Я еще буду писать о том, насколько важной в судьбе Брежнева была опора и поддержка его личных друзей и родственников, среди которых мы забыли упомянуть Н. А. Щелокова. Это был особенно близкий Брежневу человек. Он тоже окончил металлургический институт в Днепропетровске, некоторое время работал секретарем одного из райкомов города, а затем стал председателем Днепропетровского горисполкома. После войны Щелоков все время находился где-то рядом с Брежневым – в аппарате ЦК КПУ, на советской и партийной работе в Молдавии. Когда Брежнев возглавил партию, Н. А. Щелоков был назначен на пост министра охраны общественного порядка СССР. Он возглавлял этот важнейший центр власти в стране до самой смерти Брежнева.


Во втором эшелоне. Л. И. Брежнев в годы Отечественной войны

В мае 1981 года на склонах Днепра в Киеве был торжественно открыт громадный мемориальный комплекс по истории Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. На большом митинге, посвященном этому событию, выступил специально прибывший по этому поводу в Киев Л. И. Брежнев. Наиболее заметной частью комплекса стала высоченная статуя Родины-матери. У подножия этого сверкающего колосса, выполненного из сверхдорогой стали, лишенного каких-либо национальных признаков и закрывавшего собой силуэт Киево-Печерской лавры, расположился Украинский государственный музей Великой Отечественной войны. Особое внимание посетителей музея привлекли укрепленные на куполе здания мраморные доски, на которых, по примеру Георгиевского зала в Кремле, были высечены золотом имена 11 613 воинов и 201 труженика тыла, удостоенных звания Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда во время войны. Среди гостей Киева в эти дни было немало ветеранов, которые находили на мраморных плитах и свои имена. Один из ветеранов, участвовавших в торжествах по случаю открытия нового мемориального комплекса, рассказывая мне об этом событии, не скрыл и своего возмущения. Он с трудом нашел на мраморных плитах имена многих прославленных полководцев, которые лишь один раз удостоились звания Героя Советского Союза. Где-то в конце списка героев значилось и имя Верховного Главнокомандующего Сталина, которому это почетное звание было присуждено только в 1945 году. На мраморных плитах были выбиты имена трех трижды Героев Советского Союза, в том числе знаменитых летчиков А. И. Покрышкина и И. Н. Кожедуба. Возглавляли же список героев два четырежды Героя Советского Союза – маршал Г. К. Жуков и Л. И. Брежнев, который согласно алфавиту находился в самом начале списка и имя которого было выбито самыми большими буквами, хотя во время войны Брежнев не имел звания Героя. Более того, в музее в специальном зале были выставлены одежда и оружие Брежнева. Между тем знакомый мне ветеран хорошо знал, что свое первое звание Героя Советского Союза Брежнев получил только в 1966 году, то есть через двадцать с лишним лет после окончания Отечественной войны. Как и другие ветераны, он также знал, что в годы войны Брежнев ничем особенным, в сущности, не отличился.

Как известно, в первый период Отечественной войны обстановка на фронтах складывалась для Советского Союза неудачно. Если судить по книге «Малая земля», Брежнев в первый же день войны обратился с просьбой отправить его на фронт и «в тот же день просьба моя была удовлетворена: меня направили в распоряжение штаба Южного фронта». Однако, по другим данным, Брежнев в первые недели войны находился в Днепропетровске, занимаясь эвакуацией населения и предприятий из западных областей Украины. В первых числах июля немецкая авиация начала бомбардировки Днепропетровска, который был тогда крупным центром оборонной промышленности. Пришлось эвакуировать и главные предприятия и часть населения самого Днепропетровска. По приказу командования часть военно-промышленных объектов города надо было взорвать, в том числе и мост через Днепр. Последнее не удалось сделать, что вызвало явное неудовольствие командования. Полковник в отставке А. П. Кадышев, возглавлявший в 1941 году одно из подразделений в гарнизоне Днепропетровска, свидетельствует, что именно Брежнев участвовал в отборе и подготовке будущих подпольщиков. По мнению А. П. Кадышева, эта работа велась крайне непрофессионально, что привело впоследствии к провалу многих подпольщиков и к слабому развертыванию подпольной борьбы именно в Днепропетровске.

В распоряжение штаба Южного фронта Брежнев был направлен только в середине июля 1941 года. Вскоре он назначается заместителем начальника политуправления этого фронта. Южный фронт был наспех образован в июне 1941 года, в его состав входили и 18-я армии и 9-й отдельный стрелковый корпус. И командование фронта, и военная обстановка быстро менялись, однако в первые месяцы войны войска фронта отступали на восток с боями медленнее, чем на других фронтах. Это объяснялось отчасти и тем, что противник перешел в наступление против Южного фронта только 2 июля и что группировка немецко-румынских войск, действовавшая против наших войск на этом направлении, была значительно слабее, чем на других фронтах. Только к 20 июля войска Южного фронта отошли за Днестр. В августе фронт приблизился к Днепру и Днепропетровску, город начал подвергаться ожесточенным артиллерийским обстрелам. Оборонять его было трудно, и Днепропетровск захватили немцы. В конце августа фронт организованно отошел за Днепр, а еще в июле на базе Приморской группы войск Южного фронта была сформирована Приморская армия для обороны Одессы.

Гораздо более драматичная обстановка сложилась на соседнем Юго-Западном фронте. Из-за ошибок Ставки и командования фронта наши войска были окружены, и гитлеровцам удалось не только захватить мужественно оборонявшийся Киев, но и взять в плен более 450 тысяч солдат и офицеров.

В это время войска Южного фронта организованно отходили на восток, упорно обороняя в октябре и ноябре 1941 года Донбасс и прикрывая подступы к Ростову-на-Дону. Немцы рвались вперед, стремясь выйти к Кавказу. На короткое время им удалось захватить Ростов, но в ходе Ростовской наступательной операции, одной из первых в Отечественной войне, войска Южного фронта под командованием генерала Я. Т. Черевиченко сумели нанести поражение ударной группе немецких войск и в ноябре 1941 года освободить Ростов. Немцы были отброшены на 60–80 километров от города, и на несколько месяцев бои здесь приняли затяжной, позиционный характер. Во всех этих событиях принимал участие и бригадный комиссар Л. И. Брежнев. Ветеран Отечественной войны П. В. Гончаров писал автору этой книги: «Мне как кадровому командиру Красной Армии (лейтенанту) в начале Великой Отечественной войны приходилось видеть Л. И. Брежнева в звании бригадного комиссара, так как все секретари обкомов по запасу были бригадными комиссарами (на петлицах один ромб)».

В начале 1942 года после победы наших армий под Москвой Сталин приказал перейти в наступление на всех фронтах. Такой приказ получили и измотанные в осенне-зимних боях войска Южного фронта. Хотя у фронта не было преимущества перед немцами и румынами ни в численности войск, ни в вооружениях, однако наши части вели бои на своей земле. Главной операцией фронта, которым командовал в те недели генерал-лейтенант Р. Я. Малиновский, была Барвенково-Лозовская операция, проведенная совместно с частями Юго-Западного фронта. Советские войска прорвали оборону противника, продвинулись вперед на 90–100 километров и создали угрозу коммуникациям донбасской группировки противника. Хотя Южный фронт и не выполнил всех поставленных перед ним задач, проведенные им боевые действия были оценены Ставкой положительно. Многие командиры, солдаты и политработники были награждены. Именно за участие в Барвенково-Лозовской операции Л. И. Брежнев, был награжден своим первым орденом – орденом Красного Знамени.

Однако боевое счастье переменчиво. После короткого затишья в боях войска Южного и Юго-Западного фронтов получили приказ провести новую наступательную операцию. Войска двух фронтов начали 12 мая 1942 года крупное наступление с целью освобождения Харькова и создания условий для дальнейшего наступления на Днепропетровск. Эта операция закончилась полной неудачей. Хотя войска Юго-Западного фронта прорвали оборону противника и продвинулись вперед на 20–50 километров, немецкой ударной группировке удалось, в свою очередь, прорвать оборону Южного фронта, зайти в тыл войскам Юго-Западного фронта и окружить их. После ожесточенных боев из окружения смогли вырваться лишь около 22 тысяч человек. Около 230 тысяч человек погибли и попали в плен. Войска Юго-Западного и Южного фронтов не только понесли крупные потери, но и лишились важных плацдармов на Северском Донце. Это поражение позволило немецким войскам перейти вскоре в общее наступление на южном направлении, захватить Крым, Ростов-на-Дону, выйти на Северный Кавказ и в район Волги у Сталинграда.

Я не знаю, где находился и что делал в эти тревожные месяцы полковник Брежнев. Многие из тех, кто был причастен к неудачной Харьковской операции, были понижены в должности. Р. Я. Малиновский стал командовать 66-й армией, и только в феврале 1943 года он снова назначается командующим Южным фронтом. Брежнев осенью 1942 года был направлен на Кавказ и назначен заместителем начальника политуправления Черноморской группы войск Закавказского фронта, которая участвовала в сражениях за Туапсе и Новороссийск. Немецкая армия заняла Новороссийск, Таманский полуостров, затем продвинулась далеко на восток, захватив Краснодар, Ставрополь, Нальчик, Моздок. Туапсе же удалось отстоять, и немецкие войска не сумели прорваться здесь в Закавказье. Зимой 1942/43 года немецкое наступление на Северном Кавказе было наконец остановлено, что не позволило армиям врага прорваться к Грозному и Баку. В ознаменование этих боев 1 мая 1944 года была учреждена медаль «За оборону Кавказа», которой среди более чем 500 тысяч человек был награжден и Л. И. Брежнев.

В январе 1943 года в Красной Армии изменились отдельные воинские звания и были введены погоны. Звание бригадного комиссара было упразднено. Некоторые из бригадных комиссаров получили звание генерал-майора, другие – полковника. Полковником стал и Л. И. Брежнев. Весной 1943 года он был назначен начальником политотдела 18-й армии. Еще сравнительно недавно этой армией командовал генерал-майор А. А. Гречко, которого сменил на этом посту генерал-полковник К. Н. Леселидзе.

Группа ветеранов 18-й армии в письме в газету «Неделя», справедливо отмечая ряд ошибок в моих газетных публикациях о военной биографии Брежнева, одновременно указывала на то, что в годы брежневщины «много писали не об армии, не о ратных подвигах ее войск, а на фоне боевого пути армии прославляли начальника политотдела Л. И. Брежнева. В печати, как правило, постоянно, широко и ловко использовалась ограниченная обойма одних и тех же боевых эпизодов, героических подвигов, узкий круг имен, так или иначе связанных с ним и выгодных для шумной пропаганды его руководящей роли и боевых заслуг на фронте. Все остальное, главное, героическое, замалчивалось… Около двух лет боевого пути армии – период самых тяжелых, кровопролитных сражений против фашистских захватчиков, по конъюнктурным соображениям не освещались в печати. Почти две трети имен и бессмертных подвигов Героев Советского Союза и полных кавалеров ордена Славы до сих пор остаются даже неупомянутыми в литературе».

Если судить по официальной биографии Брежнева, то можно было бы сделать вывод, что начальник политотдела всегда был вторым человеком в армии. Это не так. Формы политического управления в Красной Армии в первый год войны несколько раз значительно изменялись, но уже к концу 1942 года они приобрели устойчивый характер, сохранившийся до конца войны. Главным политическим руководителем и в составе армии, и в составе фронта был член Военного совета, который утверждался непосредственно в ЦК ВКП(б) и считался основным представителем партии в военном руководстве. Командующий армией или фронтом, начальник штаба и член Военного совета принимали все важнейшие военные решения и отвечали за судьбу армии или фронта. Член Военного совета – политработник – считался вторым человеком в армии (иногда он назывался «первый член Военного совета») и обязательно участвовал в разработке оперативных планов. Кроме этих трех лиц в работе Военного совета принимали участие заместители командующего и командующие родами войск. Начальники политотделов к работе в Военном совете не привлекались. Политотделы армий руководили работой партийных и комсомольских организаций, агитационно-пропагандистской работой, армейской печатью, подготовкой наградных документов и т. п. В своей работе политотдел армии отчитывался перед Военным советом армии и перед политуправлением фронта, а также перед командующим армией. Так, например, в 1943 году членом Военного совета 18-й армии был генерал-майор С. Е. Колонин, которому и подчинялся непосредственно начальник политотдела полковник Л. И. Брежнев. Под руководством политотделов проводились партийные и комсомольские собрания, прием новых членов партии. Нередко Брежнев лично вручал партийные билеты принятым в партию солдатам и офицерам.

Как политработник Л. И. Брежнев никаких особых заслуг не имел. По свидетельству Д. А. Волкогонова, полковой комиссар ПУРККА Верхорубов, проверяя политработу в 18-й армии, написал в составленной им характеристике: «Черновой работы чурается. Военные знания т. Брежнева – весьма слабые. Многие вопросы решает как хозяйственник, а не как политработник. К людям относится не одинаково ровно. Склонен иметь любимчиков»[10].

Подобного рода характеристики мешали, по-видимому, быстрому продвижению Брежнева по службе. Согласно официальной биографии будущего генсека, большую часть 1943 и 1944 годов полковник Брежнев продолжал оставаться начальником политотдела 18-й армии[11]. Лишь в конце 1944 года он был назначен начальником политуправления 4-го Украинского фронта, который вел военные действия уже на территории Чехословакии[12]. Не слишком обильными были и награды Брежнева, который 2 ноября 1944 года получил очередное воинское звание генерал-майора. Кроме ордена Красного Знамени, о котором я уже говорил, Брежнев получил еще один орден Красного Знамени, орден Красной Звезды, орден Богдана Хмельницкого. Это, конечно, немало, но другие молодые генералы имели больше наград, и это больно задевало самолюбие Леонида Ильича.

Но вернемся к судьбе 18-й армии, с которой столь тесно была связана и судьба Брежнева. В 70-е годы об этой армии говорили и писали в нашей печати больше, чем о любой другой. В некоторых городах открывались даже музеи, посвященные исключительно 18-й армии. Первый такой музей был создан в Баку по инициативе Г. А. Алиева, который возглавлял в 70-е годы Компартию Азербайджана. Я, конечно, далек от того, чтобы умалить военные заслуги 18-й армии, которая принимала участие в боях на юге советско-германского фронта. Так, например, в феврале – марте 1943 года 18-я армия участвовала в Краснодарской наступательной операции. По плану Ставки войска Северо-Кавказского фронта должны были разгромить сильную краснодарскую группировку противника, прижатую к Азовскому морю, не допустив отхода немецких войск в Крым. Одновременно войска фронта должны были уничтожить вражескую группировку в районе Новороссийска и освободить этот город. Советские армии, однако, еще не располагали достаточными силами для осуществления задачи в полном масштабе. В результате ожесточенных боев Краснодар был освобожден, и войска Северо-Кавказского фронта продвинулись на запад от города на 60–70 километров. Но они не смогли преодолеть заранее возведенного здесь мощного оборонительного рубежа. Поэтому и Таманский полуостров, и Новороссийск остались еще на несколько месяцев в руках гитлеровцев.

При подготовке Краснодарской операции командование фронта решило провести Южно-Озерейскую десантную операцию для содействия разгрому новороссийской группировки противника. В то время как главные силы фронта готовились к наступлению на Краснодар, с 4 по 9 февраля 1943 года южнее Новороссийска, в районе Южная Озерейка, высадился десант в составе 1,5 тысячи бойцов и 10 танков. Они захватили небольшой плацдарм, создав немалые трудности для противника. Однако дальнейшие события развивались не так, как предусматривалось командованием фронта и Ставкой. Наступление основных сил фронта было остановлено, а затем и надолго отложено. Этот плацдарм на Мысхако оказался изолированным. Для наступательных операций здесь было слишком мало сил и средств, да и оборона плацдарма требовала больших усилий. Этот плацдарм был, в сущности, лишь частью задуманной ранее крупной десантной операции. Основной десант должен был захватить район Южной Озерейки и развернуть здесь значительные силы. Десант на Станичку (предместье Новороссийска) был только демонстративным. Но из-за шторма и ошибок флота высадить основной десант не удалось, тогда как демонстративный десант под командованием майора Ц. Л. Куникова сумел закрепиться на участке в 4 километра по фронту и 2,5 километра в глубину. Сюда прорвалась и часть десанта, высаженного в Южной Озерейке. Этот участок получил позднее название Малая земля. Демонстративный десант превратился таким образом в основной. Первоначально этот десант формировался за счет добровольцев с кораблей и частей Новороссийской военно-морской базы. Однако уже после образования плацдарма и расширения его до 30 квадратных километров командование фронта решило укрепить действовавшие на нем части пятью стрелковыми, двумя морскими бригадами и пятью партизанскими отрядами. Руководство десантом взяла на себя оперативная группа 18-й армии. Попытки немцев сбросить десант в море были отбиты. На Малой земле наши войска создали крепкую оборону и сумели сохранить плацдарм до начала Новороссийско-Таманской наступательной операции (сентябрь – октябрь 1943 г.).

В масштабе Отечественной войны оборонительные бои на Малой земле были только одной из многих тысяч подобных операций, имевших к тому же вспомогательный характер. Ни в планировании, ни в проведении этой операции начальник политотдела Л. И. Брежнев не принимал никакого участия. В официальной биографии Брежнева говорится, что он «часто бывал здесь (т. е. на Малой земле. – Примеч. Р. М.), причем, как правило, в моменты, когда обстановка становилась особенно сложной, а бои достигали высокого накала… В трудные дни боев Л. И. Брежнев делил с малоземельцами все горести и радости, тяготы и опасности фронтовых будней. Его оптимизм, бьющая ключом энергия и бодрость заставляли бойцов подтягиваться, расправлять плечи. Десантники знали его в лицо, и в шуме и грохоте боя не раз слышали его спокойный голос»[13].

Однако для начальника политотдела армии участие в боях не только не являлось обязательным, но и считалось ненужным, а часто даже вредным, так как его присутствие в гуще боя могло лишь мешать строевым командирам. В действительности все 225 дней боев на Малой земле штаб 18-й армии, как и ее политотдел, находились на Большой земле в относительной безопасности. Как можно судить и по небольшой книжке Брежнева «Малая земля», он был на плацдарме два раза – один раз с бригадой ЦК партии, другой раз для вручения партийных билетов и наград солдатам и офицерам. В большой документальной повести Георгия Соколова «Малая земля», автор которой, как говорится в предисловии, все «семь долгих месяцев находился в гуще боев на Малой земле», мы можем найти два упоминания о Брежневе – «худом полковнике с большими черными бровями»[14]. Разумеется, даже редкие поездки на Малую землю были сопряжены с немалой опасностью. Как рассказывал еще в 1958 году бывший военный корреспондент С. А. Борзенко, «однажды сейнер, на котором плыл Брежнев, напоролся на мину, полковника выбросило в море, и там его в бессознательном состоянии подобрали матросы»[15].

В последующие годы даже этот эпизод стал претерпевать весьма странные метаморфозы. В публикациях о боях на Малой земле исчез вначале тот факт, что Брежнева подобрали и подняли на сейнер в бессознательном состоянии. Однако еще позже появились публикации, где можно было прочесть, что Брежнев не только сам выбрался из трудной ситуации, но и помог подняться на борт сейнера нескольким ослабевшим матросам.

Ветеран 18-й армии А. Никулин писал в газете «Аргументы и факты»:

«Мне, как ветерану 18-й армии, малоземельцу с 14 февраля по апреля 1943 г., до недавних пор постоянно задавали вопрос, видел ли я на Малой земле Л. И. Брежнева. Нет, о том, что он был у нас начальником политотдела, я узнал только в 1957 г. В книжке “Малая земля” многое описано правильно, но есть и досадные исключения.

Рассказывается, что к любому подразделению можно было пройти по ходам сообщения. Может быть, Л. Брежнева и водили по ходам, а мы ползали по поверхности, используя для укрытия складки местности и воронки от авиабомб и крупнокалиберных снарядов, недостатка в которых, к сожалению, не было. В них оборудовали огневые позиции и окопы для связистов. Прорыть же ход сообщения от орудия до окопа связиста ни малой, ни большой саперной лопатой в скалистом грунте было невозможно, а другого шанцевого инструмента у нас не имелось. Переползая, я и был контужен взрывной волной от разорвавшегося крупнокалиберного снаряда и стал пожизненно инвалидом II группы.

Далее. В книжке описывается, что быт малоземельцев был налажен и даже баня была, в которой якобы мылся Л. И. Брежнев. За все время пребывания на Малой земле мы мылись только под ливневыми дождями и купались в море при высадке да когда доставали с затонувшего корабля рисовый концентрат. Им и питались, так как теплоход с продовольствием был подбит немцами и затонул метрах в 150 от берега. Это было в марте, три недели мы не получали никаких продуктов вообще.

И последнее: от ветеранов 18-й армии я узнал, что Л. И. Брежнев встречался только с политработниками, другие, как и я, офицеры (а что уж говорить о солдатах) в глаза его не видели.

Сейчас на Малой земле, да и в других местах, где проходила 18-я армия, убирают все, что связано с именем Л. И. Брежнева. Заодно разрушают и то, что дорого сердцу каждого воина этой армии. Зачем же понадобилось зачеркивать массовые героические подвиги тысяч малоземельцев, отдавших свои жизни за Родину, оставшихся инвалидами? – справедливо спрашивает А. Никулин. – Пошли разговоры, что Новороссийску незаслуженно присвоили звание города-героя, что десант не сыграл никакой роли в Великой Отечественной войне. А ведь это не так. Наш десант держал этот важный клочок земли площадью 30 квадратных километров в течение 225 дней, приковывая к себе значительные силы фашистов, которые в противном случае использовались бы на других участках фронта. И, наконец, надо же понять, что высадку десанта планировал не Л. Брежнев»[16].

Конечно, можно объяснить досаду ветерана боев на Малой земле. Но можно объяснить и недовольство других ветеранов – в 70-е годы о боях на этом небольшом плацдарме в нашей печати вспоминали едва ли не чаще, чем о боях под Сталинградом, Курском, Ленинградом, Москвой, и уж гораздо чаще, чем о героической обороне Одессы, Бреста, Севастополя. Фальсификация и раздувание роли Брежнева в Отечественной войне проводились настолько грубо и бесцеремонно, что даже в книгу маршала Жукова «Воспоминания и размышления» ее редактор «по совету свыше» должен был вписать абзац о том, что Г. К. Жуков хотел «посоветоваться» с Брежневым, хотя о полковнике Брежневе Жуков в годы войны ничего не знал[17].

Наиболее подробное описание тяжелых боев по освобождению Новороссийска и Таманского полуострова можно найти в книге В. Карпова «Полководец», которая была удостоена Государственной премии СССР. Замысел этой сложнейшей операции был задуман лично командующим Северо-Кавказским фронтом генерал-полковником И. Е. Петровым совместно с начальником штаба фронта генерал-майором И. А. Ласкиным. Как свидетельствует Карпов, «приняв решение, Иван Ефимович, не заботясь о своем авторстве и приоритете, стал советоваться с товарищами, готовый принять их критику, поправки, пожелания или одобрение. Разумеется, для сохранения тайны он знакомил со своим замыслом очень ограниченный круг генералов»[18].

Среди этих генералов был, конечно, и командующий 18-й армией генерал Леселидзе, на которого возлагались важные задачи при штурме Новороссийска. В свою очередь, Леселидзе ознакомил с отдельными деталями операции ее участников – командиров полков и соединений, ведущих политработников, включая и Брежнева. Фраза В. Карпова о том, что генерал Петров не заботился 6 своем авторстве и приоритете, не случайна, потому что позднее в военной литературе встречались попытки оспаривать приоритет и авторство Петрова в разработке главного плана этой блестящей операции. Такая попытка содержится, например, в книге бывшего представителя Ставки на Северном Кавказе и бывшего наркома Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецова[19]. Карпов деликатно и убедительно опровергает утверждения Кузнецова. Но Карпов, естественно, не считает нужным опровергать нелепые притязания Брежнева или, вернее, его биографов. При описании боев за Новороссийск и Тамань в книге Карпова имя Брежнева вообще не упоминается. А между тем в его биографии мы могли бы прочесть следующее: «На всех этапах битвы за Кавказ Л. И. Брежнев принимал активное участие в разработке планов оборонительных и наступательных операций и их проведении. Он был одним из инициаторов смелого замысла по осуществлению в сентябре 1943 года десантной операции с суши силами 18-й армии и с моря Черноморским флотом с целью полного освобождения Новороссийска…»[20]

Почти сразу же после освобождения Новороссийска и Таманского полуострова войска Северо-Кавказского фронта захватили плацдарм на Керченском полуострове и начали подготовку к полному освобождению как Керченского полуострова, так и всего Крыма.

Не слишком точно излагается в «Кратком биографическом очерке» и Керченская десантная операция в ноябре – декабре 1943 года, в которой активное участие принимала и 18-я армия. Если ограничиться этим источником, то может создаться впечатление, что именно 18-я армия сумела захватить главные плацдармы на Керченском полуострове, и только на заключительном этапе Керченской операции армия Леселидзе была по непонятным причинам переброшена на другое стратегическое направление, а именно в распоряжение 1-го Украинского фронта. В энциклопедии «Великая Отечественная война» на этот счет можно прочесть: «Десант 18-й армии 1 ноября скрытно высадился в районе Эльтигена и захватил плацдарм до 5 километров по фронту и до 2 километров в глубину. Воспользовавшись тем, что противник сосредоточил основные силы для борьбы с десантом 18-й армии, Азовская военная флотилия в ночь на 3 ноября высадила северо-восточнее Керчи десант 56-й армии, который к 12 ноября захватил плацдарм на участке от Азовского моря до предместья Керчи. Противник спешно стал перебрасывать на Керченский полуостров из Перекопа свежие силы, стремясь сбросить десант в море, но безуспешно. Войска 56-й армии закрепились и удерживали плацдарм до начала Крымской операции 1944 года… Десант 18-й армии, подвергаясь непрерывным атакам противника с суши и с воздуха, был оттеснен к морю и удерживал территорию в 4 квадратных километра. 6 декабря противнику удалось вклиниться в его оборону… Не имея возможности оказать помощь десанту, советское командование 11 декабря на судах Азовской военной флотилии эвакуировало его»[21].

Разумеется, эта вынужденная эвакуация нисколько не умаляет заслуг бойцов и командиров 18-й армии. Без их мужественной борьбы не смогла бы успешно провести свою десантную операцию 56-я армия. Но не следует и приписывать армиям, командармам и начальникам политотделов тех заслуг и подвигов, которых у них не было.

В дни боев на небольшом эльтигенском плацдарме 18-я армия фактически бездействовала. У Черноморского флота не было тогда достаточных плавсредств, чтобы наращивать силы одновременно на двух плацдармах (северо-восточнее и восточнее Керчи и в районе Эльтигена), и части 18-й армии могли поддерживать своих десантников только огнем дальнобойной артиллерии. Лишь одиночные суда с трудом пробивались к плацдарму, чтобы доставить боеприпасы, продовольствие и вывезти раненых.

Фронтовые связи могли быть краткими, но прочными. Я уже писал выше о знакомстве Л. И. Брежнева с генерал-майором А. А. Гречко. Это знакомство могло продолжаться и после того, как Гречко стал командовать 56-й армией, и тогда, когда он был назначен заместителем командующего 1-м Украинским фронтом. Можно предположить, что именно в 1943 году Брежнев познакомился с М. А. Сусловым, первым секретарем Ставропольского крайкома партии, который в 1943 году возглавил краевой штаб партизанских отрядов и являлся также членом Военного совета Северной группы войск Закавказского фронта, которая в январе 1943 года была преобразована в Северо-Кавказский фронт. Вероятно, еще на Украине Брежнев познакомился с А. П. Кириленко, который в 1939–1941 годах был вторым секретарем Запорожского обкома партии, а в 1941–1942 годах – членом Военного совета 18-й армии. Военные дороги 1942–1943 годов, несомненно, сталкивали Брежнева с будущим адмиралом С. Г. Горшковым – командующим Азовской военной флотилией.

Осенью 1943 года на Украине развивалось мощное наступление советских войск. Решением Ставки 18-я армия была выведена из состава Северо-Кавказского фронта и переброшена на 1-й Украинский фронт. Командовал этим фронтом генерал Н. Ф. Ватутин. Членом Военного совета фронта, которому отныне подчинялся и Л. И. Брежнев, был Н. С. Хрущев. Фронт лишь в ноябре освободил столицу Украины Киев и теперь готовился не только к отражению немецкого контрудара, но и к возобновлению наступления на запад. 18-я армия в составе 1-го Украинского фронта приняла активное участие в Житомирско-Бердичевской операции, проведенной в декабре 1943 – январе 1944 года. В результате этой операции немецкая группа армий «Юг» понесла большие потери, и многие из украинских городов были освобождены.

Когда идет война, все ее участники, хотя и в разной степени, подвергают свою жизнь опасности. В боях на Украине погиб генерал армии Н. Ф. Ватутин. После тяжелой болезни умер командующий 18-й армией генерал-полковник К. Н. Леселидзе. (Его заменил на этом посту генерал-лейтенант Е. П. Журавлев.) В опасные переделки попадал иногда и Л. И. Брежнев. В декабре 1943 года во время контратаки противника группа немецких войск прорвалась к Киевскому шоссе, и в отражении этой атаки пришлось принять участие работникам политотдела, включая и самого Брежнева. Гораздо позднее Леонид Ильич писал: «Не теряя драгоценных секунд, я бросился к пулемету. Весь мир для меня сузился тогда до узкой полоски земли, по которой бежали фашисты. Не помню, как долго все длилось. Только одна мысль владела всем существом: остановить!»[22].

Свидетелей этого подвига начальника политотдела так и не нашлось, да и вряд ли Брежнев своей рукой написал приведенные выше строчки. Тем не менее на предполагаемом месте этого короткого боя через тридцать лет было решено возвести огромный монумент. Его соорудили на окраине села Ставище Коростышевского района Житомирской области. На монументе надпись: «Здесь в ночь с 11 на 12 декабря 1943 года начальник политотдела 18-й армии Л. И. Брежнев вел пулеметный огонь, отражая атаку противника». При открытии монумента в это никому ранее не известное село прибыли генералы и ответственные работники области и республики. Вокруг монумента выросла гора цветов. Потом все было сфотографировано, и огромные цветные фотографии преподнесены самому Брежневу. Я не хочу оспаривать сам факт ночного боя, таких эпизодов на Фронте было немало и с генералами, а не только с полковниками. Должен все же отметить, что после публикации статьи «Брежнев в годы войны» я получил письмо от ветерана Отечественной войны П. Г. Коряжкина, проживающего в г. Клин Московской области. В этом письме говорится:

«Рой Медведев пишет, что свидетелей этого подвига начальника политотдела не нашлось. Да и не может быть найден такой свидетель, потому что все это приписано Брежневу. Я участник этого боя и не только участник, но и решил исход атаки противника по захвату шоссе. Из ручного пулемета я первый открыл огонь по цепочке фашистов, уничтожил 24 фашиста и 7 ранил, раненых добили офицеры политотдела, который возглавлял Брежнев. Я не отрицаю участия работников политотдела в отражении атаки в ночь с 11 на 12 декабря 1943 года, но это участие было второстепенным и решающего значения не имело, так как атаку в основном уже отбило боевое охранение и штабные работники отдельного управления полевого строительства № 38 Первого Украинского фронта, которое временно расположилось в деревне Ставище и которое не числилось в составе 18-й армии. После боя ко мне подходил офицер-корреспондент, все записал, но, узнав, что я не состою в 18-й армии, ничего не напечатал. Да и как мог Брежнев стрелять из пулемета? Любой пулемет закреплен за определенным лицом, который должен вести из него огонь, пока он не погиб или не ранен».

Конечно, я не могу сейчас точно установить: кто в данном случае прав – сам Брежнев, его соавторы или ветеран П. Г. Коряжкин. Но в любом случае фраза о том, что «Брежнев не только редактировал армейскую газету, но и с автоматом в руках штурмовал немецкие казармы», которую можно найти даже в изданной в ФРГ биографии Брежнева, является явным преувеличением[23]. В любом случае Брежневу повезло: за всю войну он не получил ни одного ранения.

В ходе общего наступления на Правобережной Украине в январе-марте 1944 года Красная Армия вышла к предгорьям Карпат, и для наступления через Карпаты, которое требовало специальной подготовки, был создан новый 4-й Украинский фронт во главе с генералом И. Е. Петровым. 18-я армия вошла в состав этого фронта. Рядом с 18-й армией сражался и Чехословацкий корпус под командованием генерала Людвига Свободы. Между советскими и чехословацкими офицерами состоялось несколько дружеских встреч, на которых познакомились Брежнев и Людвиг Свобода. Бои в Карпатах, которые подробно описывает в своей книге В. Карпов, были исключительно тяжелыми, но советские войска сумели одолеть врага и вступить на территорию Чехословакии. Эти же бои вспоминал в своей книге и генерал П. Г. Григоренко, который в звании подполковника, а потом полковника воевал в 1944 году в 18-й армии.

Брежнев не раз встречался с будущим диссидентом П. Г. Григоренко, начальником штаба одной из дивизий 18-й армии. В своих мемуарах, которые были опубликованы в США и в журнале «Звезда», Григоренко, вспоминая об этих встречах, не слишком лестно отзывается о Брежневе, хотя, как и на всяких воспоминаниях, на мемуарах Григоренко лежит печать субъективизма.

«Все, кто поближе его знал, – пишет о Брежневе Григоренко, – воспринимали его как недалекого простачка. За глаза его называли – Леня, Ленечка, наш политводитель. Думаю, что подобное отношение к нему сохранилось и в послевоенной жизни… Описанная мной встреча с Брежневым была не первой и не последней. Но это был единственный случай, когда Брежнев при мне был так близко к переднему краю (3 километра). Говорю это не в осуждение Брежнева. В конце концов и в армии, как и вообще в жизни, каждый имеет свои обязанности. От Брежнева по его должности не требовалось бывать не только на переднем крае, но и на командном пункте армии. С командиром должен был находиться член Военного совета, то есть начальник всех политработников армии, в том числе и Брежнева. Место начальника политотдела во втором эшелоне армии, там, где перевозятся партдокументы. Выезжать же в войска для встречи с коммунистами и вообще с личным составом следовало лишь тогда, когда люди не ведут боя. В бою начполитотдела армии может только мешать»[24].

Как уже говорилось выше, за участие в боях за освобождение Украины Брежнев был награжден орденом Богдана Хмельницкого 2-й степени. Вскоре, согласно официальной биографии, он был назначен начальником политуправления 4-го Украинского фронта. Войска фронта с января по май 1945 года провели ряд крупных боевых операций по освобождению Словакии и южных районов Польши, Моравско-Остравского промышленного района. Вместе с войсками 1-го и 2-го Украинских фронтов 4-й Украинский фронт участвовал в завершающей войну Пражской операции 1945 года. Здесь, в Праге, и встретил генерал-майор Брежнев конец войны. Сразу же после окончания войны началось сокращение армии и демобилизация старших возрастов и части офицеров, в том числе и политработников. Брежнев, однако, был оставлен в армии еще на год. В конце мая проходило расформирование некоторых дивизий и армий. Была расформирована и 18-я армия. Вскоре после Парада Победы началась и реорганизация недавних фронтов в военные округа. На базе 4-го Украинского фронта был образован Прикарпатский военный округ, в котором Л. И. Брежнев стал начальником политуправления. Армия продолжала сокращаться, и примерно через год – в мае 1946 года – было решено объединить Прикарпатский и Львовский военные округа. Значительная часть офицеров и генералов не получила здесь прежних должностей. Некоторые из них перешли на службу в другие военные округа. Многие генералы и старшие офицеры поступили на учебу в различные военные академии. Но немалое количество военных командиров и политработников перешли на гражданскую и партийную работу. Судьба крупных политработников решалась совместно Главным политуправлением Вооруженных Сил и отделом ЦК ВКП(б), ведавшим кадрами. В августе 1946 года Л. И. Брежнев был направлен в распоряжение ЦК КП(б) Украины.


Л. И. Брежнев на Украине и в Молдавии. 1946–1952 годы

1946 год был для страны и для Украины годом надежд, политического и хозяйственного подъема, но также и годом тяжких лишений. Возвращались с фронта солдаты и офицеры. После разного рода проверок приходили домой немногие оставшиеся в живых военнопленные. Из Германии и других стран Европы возвращались угнанные туда на работу женщины. Из восточных районов СССР приезжали семьи украинцев, евреев, русских, бежавших на восток перед немецким нашествием. Но везде еще не хватало рядовых рабочих и руководителей. В украинских деревнях почти не осталось здоровых мужчин. Не было новой техники, да и лето обещало плохой урожай: ни в мае, ни в июне почти не было дождей.

Сразу после освобождения Киева Н. С. Хрущев, не снимая военной формы, принял на себя в полной мере обязанности Первого секретаря ЦК КП(б)У и Председателя Совета Народных Комиссаров УССР. Когда для работы на Украину прибыл недавний генерал-майор Л. И. Брежнев, то по рекомендации секретаря ЦК КП(б)У Л. Г. Мельникова в августе 1946 года он был избран первым секретарем Запорожского обкома КП(б)У.

Запорожская область принадлежала тогда к числу сравнительно небольших областей Украины. После войны там проживало менее одного миллиона человек, и даже в 1956 году население области не намного превысило 1,3 миллиона человек. В областном центре – Запорожье – до войны было меньше 300 тысяч жителей, а в первые послевоенные годы численность горожан значительно уменьшилась. Как и везде на Украине, основную часть населения составляли женщины, главным образом вдовы. Однако Запорожская область считалась важной в промышленном отношении частью Украины. Здесь находился крупнейший в стране центр металлургической промышленности – заводы «Запорожсталь», «Днепроспецсталь» и другие, имелось много машиностроительных заводов различного профиля, на территории области была сооружена знаменитая Днепровская гидроэлектростанция им. Ленина мощностью в 650 тысяч кВт.

Город и область были освобождены от немецкой оккупации в конце 1943 года. Еще осенью 1941 года многие из запорожских предприятий были эвакуированы на восток, некоторые, включая и ДнепроГЭС, взорваны. Небольшая часть предприятий, восстановленная оккупантами, была ими же уничтожена при отступлении, пятидневные уличные бои привели к разрушению большинства жилых домов. Однако восстановительные работы начались сразу же после освобождения города и области. И хотя восстановление заводов и фабрик Запорожской области шло в первое время очень медленно, все же к сентябрю 1946 года, когда Брежнев возглавил партийную организацию в Запорожье, огромная работа по восстановлению экономики области была уже проделана. После чтения очерка «Возрождение», с которого началась в конце 70-х годов публикация так называемых «Воспоминаний» Л. И. Брежнева, может сложиться впечатление, что Запорожье в конце 1946 года все еще лежало в руинах и что за восстановлением предприятий города и области наблюдал не Хрущев, а лично Сталин. Во всяком случае, имя Хрущева в очерке «Возрождение» не встречается ни разу. Но еще 13 октября 1946 года на страницах областной газеты «Большевик Запорожья» в большой статье «Три года творческого труда за возрождение Запорожской области» Брежнев писал: «Великая поддержка оказана области со стороны ЦК КП(б) и правительства Советской Украины во главе с верным соратником великого Сталина Никитой Сергеевичем Хрущевым. Повседневную заботу и помощь ощущают трудящиеся в своей работе со стороны ЦК ВКП(б), нашего Советского правительства и лично товарища Сталина».

Брежневу повезло. Уже через несколько месяцев после его появления в Запорожье дала первый ток Днепровская гидростанция, и все приветствия по этому поводу принимал новый секретарь обкома. А еще через несколько месяцев вступила в строй и первая очередь «Запорожстали». Конечно, и Брежнев вложил определенный труд в восстановление «Запорожстали» и ДнепроГЭСа. Однако наиболее сложным периодом в восстановительных работах на Украине были 1944–1945 годы, а не мирный 1947-й или конец 1946 года, когда во главе областной парторганизации стоял Брежнев. По свидетельству бывшего работника Министерства электростанций СССР И. С. Ставицкого, между Л. И. Брежневым и министром электростанций В. Н. Новиковым, который в первую очередь отвечал за восстановление ДнепроГЭСа, порой возникали недоразумения, так как Брежнев часто вмешивался в проведение работ на станции, но, не будучи специалистом, больше мешал, чем помогал делу. Однажды Новиков даже позвонил Сталину и попросил его определить, кто же должен в первую очередь руководить работами на ДнепроГЭСе – министерство или обком. Сталин отдал предпочтение министерству. Вряд ли, однако, этот конфликт был столь острым, как писал в своих заметках И. С. Ставицкий. И с В. Н. Новиковым, и с И. Т. Новиковым, который также курировал крупнейшие хозяйственные и строительные объекты, у Брежнева позднее были хорошие отношения, и они назначались в 60–70-е годы на все более высокие посты в Совете Министров СССР.

В Запорожье Брежнев снова встретился с А. П. Кириленко, который в то время занимал пост второго секретаря обкома и остался на этом посту при Брежневе. Между ними не было в то время никаких конфликтов. Уже в Запорожье стал проявляться характерный для Брежнева стиль работы, который затем «совершенствовался» на всех этапах его политической карьеры. Брежнев отнюдь не перегружал себя делами. Практически все поручения он распределял между своими заместителями, заведующими секторами и отделами, оставляя за собой лишь одобрение или (что бывало крайне редко) неодобрение их предложений и разработок. Собственной инициативы Брежнев почти никогда не проявлял, его не переполняли разного рода идеи и проекты. Он был в гораздо большей степени пассивным, чем активным руководителем, но обычно не мешал проявлять активность своим подчиненным, конечно, в определенных и строго ограниченных пределах. Напряженная работа в области шла на более низких звеньях управления, на строительных площадках и в цехах, но не в кабинете первого секретаря обкома партии. В этом отношении стиль Брежнева резко контрастировал со стилем работы Хрущева. Тем не менее конфликтов между Хрущевым и Брежневым в те годы не возникало. Брежнев был предельно лоялен к Хрущеву, и поддержка со стороны последнего обеспечила быстрое возвышение и Брежнева, и Кириленко. Андрей Павлович Кириленко был избран в конце 1947 года первым секретарем Николаевского обкома КП(б)У, а Брежнев, награжденный за заслуги в восстановлении «Запорожстали» орденом Ленина, вернулся в Днепропетровск, но уже как первый секретарь обкома.

22 ноября 1947 года жители Днепропетровска и области смогли прочитать в областной газете «Днепропетровская правда» следующее краткое сообщение: «21 ноября 1947 года состоялся пленум Днепропетровского обкома КП(б)У.

…Пленум освободил тов. Найденова П. А. от обязанностей первого секретаря обкома КП(б)У. Первым секретарем Днепропетровского областного комитета партии и членом бюро обкома пленум избрал тов. Брежнева Леонида Ильича.

В работе пленума принял участие секретарь ЦК КП(б)У тов. Мельников Л. Г.».

Днепропетровская область являлась одной из крупнейших на Украине; по численности населения она была вдвое больше Запорожской. Эта область давно уже сформировалась как один из важнейших для всей страны центров металлургической и машиностроительной промышленности, здесь имелась и мощная электроэнергетическая база. Хотя городское население в области преобладало, значительное развитие получило и сельское хозяйство: большую часть зерна, мяса и овощей все крупные промышленные города области получали из расположенных рядом колхозов и совхозов.

В январе 1949 года на Украине был проведен очередной съезд республиканской парторганизации, на котором Брежнев и некоторые из его близких друзей и знакомых были избраны членами ЦК КП(б)У. Как в Запорожье, так и в Днепропетровске Брежнев показал себя не столько способным, сколько спокойным руководителем. Он не выступал ни с громкими речами, ни с громкими инициативами. Большую часть работы он перекладывал на аппарат обкома, считая, что каждый работник аппарата должен полностью отвечать за порученное ему дело. Брежнев не особенно часто вмешивался в работу подчиненных ему людей, не слишком придирчиво контролировал их. Он также редко наказывал, а тем более смещал со своих постов работников, которые проявляли лояльность к своему шефу, даже если в их работе что-то не ладилось. Он уже тогда был сторонником стабильности кадров, и нет ничего удивительного, что с того времени вокруг Брежнева стала собираться определенная группа людей, своеобразный клан Брежнева, в который входили и очень способные, и менее способные работники. Как ни странно, но именно мягкость, отсутствие обычной для партийных боссов того времени жесткости и даже жестокости, доброта, пусть и за счет дела, привлекали многих людей к Брежневу. Работать в аппарате Л. М. Кагановича, который временно оказался в 1947 году во главе Украины, было опасно. Работать в аппарате вспыльчивого и крайне активного Н. С. Хрущева было трудно. Вообще находиться у власти в конце 30-х, как и в конце 40-х годов, т. е. в годы самой жестокой террористической диктатуры Сталина, представлялось делом весьма рискованным. В этих условиях Днепропетровский, а ранее Запорожский обкомы могли казаться партийным и хозяйственным работникам областного масштаба островками либерализма и относительного спокойствия. В письме ко мне бывший первый секретарь Днепродзержинского горкома партии И. И. Соболев свидетельствует, что Брежнев был мягким и добрым руководителем, склонным к шутке, доступным для подчиненных. «На протяжении двух с половиной лет, – писал И. И. Соболев, – я имел возможность оценить качества Брежнева как человека и партийного деятеля. Заменил его в Днепропетровском обкоме А. П. Кириленко. Это были очень разные во всех отношениях люди. На смену обаянию, доброте, общительности, открытости, дружелюбию пришли надменность, отчужденность, замкнутость, сухость. Кириленко был неплохим руководителем, но его стиль и методы руководства отличались большей приверженностью к команде, администрированию». Соболев свидетельствует о том, что Хрущев неизменно покровительствовал Брежневу, а однажды избавил его от крупных неприятностей, когда в Днепропетровске в 1948 году была сооружена чрезмерно дорогая и помпезная выставка достижений промышленности и сельского хозяйства области. Для проверки поступивших в Москву «сигналов» в город прибыла бригада ЦК ВКП(б) во главе с Маленковым. Хрущев позвонил Сталину и сказал, что выставка проводилась по его, Хрущева, указанию, приняв таким образом вину на себя.

Мы уже говорили о Грушевом, Кириленко, Алферове и некоторых других. Все они продолжали работать в 1947–1950 годах на Украине. В Запорожье Брежнев близко познакомился с талантливым инженером и хозяйственником В. Э. Дымшицем, который непосредственно руководил восстановлением запорожских металлургических заводов. Трудно предположить, что Брежнев не был знаком в конце 40-х годов с такими молодыми партийными работниками из Днепропетровской области, как Г. С. Павлов или В. В. Щербицкий, которые в разное время работали на постах второго и первого секретарей Днепродзержинского горкома партии. В Днепропетровске и в Днепродзержинске начиналась хозяйственная и партийная карьера и многих других видных деятелей советской хозяйственной и партийной администрации 60–70-х годов, к которым мы еще вернемся.

Когда Л. И. Брежнев был избран первым секретарем Днепропетровского обкома партии, промышленность области уже достигла в основном довоенного уровня производства. Теперь, после восстановления и реконструкции, заводы и фабрики Днепропетровщины быстро наращивали производство. Относительно быстро восстанавливался и городской жилищный фонд, застраивался новыми и характерными для послевоенной эпохи помпезными зданиями центр Днепропетровска. Успешно развивалось и сельское хозяйство области. Не только в республиканской, но и в центральной прессе можно было встретить материалы о трудовых успехах предприятий Никополя, Кривого Рога, Днепродзержинска и других городов Днепропетровской области. Правда, появлялись в печати и отдельные публикации о злоупотреблениях – даже об элементах коррупции – на некоторых предприятиях и в районах области. Меры принимались, причем не слишком суровые, и хотя в газетах можно было прочесть, что отдельные нарушители трудовой и финансовой дисциплины находили поддержку и покровительство в обкоме партии, репутация Брежнева как умелого и хорошего руководителя не пострадала.

Еще в конце 1949 года Н. С. Хрущев был избран одним из секретарей ЦК ВКП(б) и одновременно руководителем Московской партийной организации. В составе Политбюро Хрущев входил в группу наиболее близких к Сталину партийных деятелей. На торжественном заседании в Большом театре, посвященном 70-летию Сталина, по правую руку юбиляра сидел Мао Цзэдун, а по левую – Хрущев. Разумеется, находясь в Москве и расширяя здесь свою политическую базу, Хрущев старался сохранить и укрепить свою прежнюю политическую базу на Украине. Группу Брежнева Хрущев мог тогда с полным основанием считать своим прочным политическим союзником.

Как раз в 1949–1950 годах большое неудовлетворение и резкую критику в Москве вызывало положение дел в Молдавской ССР. Молдавия лишь сравнительно недавно стала союзной республикой. Как территория, так и население современной Молдовы складывались в результате сложных и болезненных процессов, и в частности в результате борьбы между Российской, Австрийской, Турецкой (Оттоманской) империями и Польшей, а позднее между Россией, а затем СССР, и Румынией. Еще по Ясскому мирному договору 1791 года к России отошла левобережная (по реке Днестр) часть Молдавии. Однако новая русско-турецкая война 1806–1812 годов все изменила. По Бухарестскому мирному договору 1812 года восточная часть Молдавии, лежащая между реками Днестр и Прут, отошла к России. Здесь была образована Бессарабская область (с 1873 г. – губерния), одна из наиболее бедных в Европейской России. В январе-марте 1918 года, воспользовавшись трудным положением РСФСР и Украины в годы гражданской войны, Румыния аннексировала Бессарабию. Советская власть была установлена лишь в левобережной Молдавии, где в 1924 году образовалась Молдавская АССР, входившая тогда в состав Украины. Это была сравнительно небольшая республика, в которой в 1939 году проживало примерно 800 тысяч человек, причем лишь около 30 % из них были молдаванами. В 1940 году в условиях уже начавшейся второй мировой войны Румыния вынуждена была подчиниться требованию СССР и освободить Бессарабию. Часть районов Молдавской АССР и южных уездов Бессарабии вошли в состав Украины, так как здесь преобладало украинское население. На остальной территории Молдавской АССР и Бессарабии в августе 1940 года была образована Молдавская ССР. Однако Советская власть в Молдавии продержалась недолго. Уже в конце июля 1941 года вся территория Молдавии была захвачена немецкими и румынскими войсками. Лишь через три года, в августе 1944-го, в результате знаменитой Ясско-Кишиневской операции вся Молдавия была освобождена от оккупантов. 24 августа Румыния объявила войну Германии, а 12 сентября подписала в Москве соглашение о перемирии с государствами – членами антигитлеровской коалиции. Молдавская ССР была восстановлена. Вся основная работа по «советизации» Молдавии, или социалистическому переустройству, была закончена еще в годы первой послевоенной пятилетки. Серьезного сопротивления эти реформы не встретили, так как большая часть молдавской и румынской буржуазии бежала на Запад еще перед вступлением сюда Красной Армии. В 1948 году в Молдавии был достигнут довоенный уровень промышленного производства, в то время как восстановление сельского хозяйства шло гораздо медленнее, затягивалась и коллективизация. При этом надо отметить, что здесь и в прошлом никогда не было ни высокоразвитой промышленности, ни высокоразвитого сельского хозяйства. По многим показателям Молдавия прочно занимала одно из последних мест в Союзе.

По своему экономическому потенциалу Молдавия уступала даже Днепропетровской области, в которой ранее работал Брежнев. В Молдавии почти не было крупной промышленности, основу экономики в республике составляло сельское хозяйство. В 1950 году в Молдавии проживало 2,3 миллиона человек, главным образом молдаване. В некоторых западных биографиях Брежнева говорилось, что он был направлен в Молдавию, чтобы завершить здесь коллективизацию сельского хозяйства. Но это неверно. Еще в сентябре 1948 года ЦК ВКП(б) принял решение «О колхозном строительстве в правобережных районах Днестра Молдавской ССР», на основании которого темпы коллективизации в Молдавии были решительно ускорены. В феврале 1949 года II съезд Компартии Молдавии постановил, что «социалистическое переустройство сельского хозяйства – главная задача Молдавской партийной организации»[25]. Именно в 1949 году и происходила главным образом коллективизация сельского хозяйства в Бессарабии. К концу этого года в правобережной части Молдавии 1747 колхозов объединяли 368,8 тысячи, или 80,7 % крестьянских дворов и более 85 % пахотных земель. В 1950 году уже в первые три месяца в артели вступило еще 33,3 тысячи дворов, что подняло уровень коллективизации до 89,5 %. К концу 1950 года в правобережных районах республики было объединено 96 % хозяйств, и коллективизация практически завершилась[26]. Это была отнюдь не мирная акция. И в 1948-м и в 1949 годах в Молдавии проводилась одновременно с коллективизацией жестокая кампания раскулачивания. Заодно из республики выселялись на восток и так называемые «классово чуждые» элементы. Под эту категорию подпадали тысячи людей, которые в какой-то, даже очень отдаленной степени были связаны с прежним румынским режимом, как будто можно было жить и работать в румынской Бессарабии и не иметь никакого отношения к тогдашним румынским властям. События того времени в Молдавии правдиво и откровенно описаны в повести Иосифа Герасимова «Стук в дверь»[27]. Именно после проведения в республике – как в городе, так и на селе – всех этих характерных для того времени кампаний в Молдавии сложилась трудная и с политической, и с экономической точки зрения ситуация, которая потребовала смены руководства.

Сталин спросил Хрущева, кого было бы лучше направить в Молдавию, и Никита Сергеевич назвал Брежнева. Уже весной 1950 года Брежнев прибыл в Кишинев, вначале лишь как представитель ЦК ВКП(б), которому было поручено ознакомиться с положением в республике и оказать помощь ее руководителю Н. Г. Ковалю. В июле 1950 года Брежнев побывал во многих районах Молдавии, и тогда же пленум ЦК КП(б) Молдавии избрал его Первым секретарем ЦК Молдавской партийной организации. В представлении ЦК ВКП(б), которое зачитывалось на пленуме, говорилось: «Товарищ Брежнев в партии свыше 20 лет, молодой сравнительно товарищ, сейчас в полной силе, он землеустроитель, металлург, хорошо знает промышленность и сельское хозяйство, что доказал на протяжении ряда лет работой в качестве первого секретаря обкома. Человек опытный, энергичный, моторный, прошел всю войну, у него есть звание генерала и руку он имел твердую»[28].

Сам Брежнев в своих «Воспоминаниях» не склонен соглашаться с той частью этой характеристики, где речь идет о «твердой руке». Мы уже говорили выше, что Брежнев никогда не был «твердым» или «жестким» руководителем, какими были или становились большинство партийных руководителей в сталинские годы. В очерке «Молдавская весна», опубликованном уже после смерти Брежнева, можно прочесть: «Скажу, что насчет твердой руки у меня были свои соображения, и существенных изменений они с той поры не претерпели. Командовать в партийной да и в любой другой работе не стремился и не стремлюсь. Отмечаю это потому, что, к сожалению, и в моей практике приходилось сталкиваться с руководителями, которые, не вникнув в суть, видя только внешнюю сторону фактов и явлений, скользя, как говорят, по поверхности, по их внешней оболочке, спешили поскорее приказать, указать, сделать оргвыводы»[29].

И действительно, приняв руководство Компартией Молдавии, Брежнев не стал проводить здесь никаких крутых перемен ни в кадрах, ни в методах, ни в основных направлениях работы. Так, на посту председателя Госплана остался работать недавний руководитель республики Н. Г. Коваль. Из своих старых друзей Брежнев пригласил работать в Молдавию очень немногих, среди них Н. А. Щелокова, который был назначен в 1951 году первым заместителем Председателя Совета Министров Молдавской ССР. Остальные бывшие сотрудники Брежнева остались на Украине, и в частности в Днепропетровске, где первым секретарем обкома стал А. П. Кириленко. Не порывая связей со своими украинскими коллегами, Брежнев приобрел теперь немало преданных ему сотрудников и друзей в Молдавии.

В первую очередь мы должны назвать Константина Устиновича Черненко. Когда Брежнев возглавил ЦК Компартии Молдавии, Черненко уже два года занимал пост заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК. Уже один тот факт, что Брежнев имел звание генерал-майора и провел в действующей армии всю войну, должен был оказать на Черненко большое влияние. Конечно, и 39-летний Черненко имел военный билет. Но в нем могло быть записано только одно: «лейтенант запаса, состав политический». На войне этот здоровый и сильный тогда сибиряк не пробыл ни дня. Учитывая дальнейшую роль Черненко в судьбе и окружении Брежнева, следует более подробно рассказать об этом человеке, родившемся в сентябре 1911 года в деревне Большая Тесь Новоселовского района Красноярского края.

Он вырос в бедняцкой семье, учился в сельской школе, рано вступил в комсомол и уже в 18-летнем возрасте стал заведующим отделом агитации и пропаганды Новоселовского райкома комсомола Красноярского края. Однако Черненко недолго пришлось ездить на телегах по селам и деревням своего района. Согласно официальной биографической справке, в 1930 году К. У. Черненко «пошел добровольцем в Красную Армию». У человека, хорошо знающего историю нашей страны, такая фраза может породить немало вопросов. В армию и на флот шли у нас в 30-е годы молодые люди по комсомольским путевкам или на основе всеобщей воинской обязанности. В годы войны добровольцами шли в армию молодые люди, не достигшие призывного возраста, молодые женщины, люди более старших возрастов, имевшие по каким-либо причинам освобождение от военной службы. Но в 1930 году Советский Союз не вел никаких войн, если не считать начавшейся в деревне войны с кулачеством, которое имело поддержку и многих середняков. Именно в первые месяцы 1930 года в деревнях страны происходили драматические события, вызванные поспешной сплошной коллективизацией, которые привели в растерянность даже Сталина, как это видно из его статьи «Головокружение от успехов». По сравнению с сельским райкомом комсомола военная казарма в середине 1930 года была гораздо более спокойным местом. Тем более что Черненко удалось провести самые трудные для всех наших деревень 1930–1932 годы в относительно привилегированных и хорошо обеспеченных пограничных войсках. Черненко служил в одном из погранотрядов на южной границе, и несколько раз ему все же пришлось услышать свист пуль над своей головой да и отвечать на огонь. Здесь в 1931 году он и был принят в ряды Коммунистической партии.

После окончания службы в армии Черненко стал работать в аппарате партийных органов Красноярского края: заведующим отделом пропаганды и агитации Новоселовского и Уярского райкомов партии, директором Красноярского дома партийного просвещения, заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации, одним из секретарей Красноярского крайкома партии. В 1941–1942 годах большая часть кадровых работников Красноярского крайкома партии ушла на фронт. Но среди них не было Черненко, он как-то не спешил «записаться добровольцем». Конечно, и в тылу у партийных работников было немало трудных обязанностей. Но за плечами Черненко все же был трехлетний опыт кадрового военного и даже некоторый боевой опыт. И если бы он настаивал, то был бы, конечно, направлен в политические органы действующей армии. В годы войны партия продолжала заботиться о подготовке партийных кадров. Поэтому в Москве работала Высшая школа партийных организаторов при ЦК ВКП(б). Туда направляли и партийных работников, непригодных к строевой службе, и политработников с фронта, получивших тяжелые ранения и освобожденных от военной службы. В этой же школе в 1943–1945 годах, т. е. в самый разгар войны, учился и Черненко. С середины 1945 года Черненко стал работать в Пензенской области секретарем обкома партии по пропаганде и агитации. В 1948 году был переведен в Молдавию в качестве заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК КП(б) республики. В Молдавии Черненко смог, наконец, получить высшее образование – он заочно закончил Кишиневский педагогический институт. Можно предположить, что для ответственного партийного работника заочно учиться в педагогическом институте, который даже подчинялся ему по партийной линии, не составляло большого труда. Гораздо большее значение для не особенно успешной карьеры Черненко имела его встреча с новым Первым секретарем ЦК Компартии Молдавии Л. И. Брежневым. В лице Черненко Брежнев нашел не слишком образованного, но достаточно умного и верного помощника. Черненко же нашел в лице Брежнева отзывчивого и даже доброго шефа.

Еще одним сотрудником Брежнева в Молдавии стал Сергей Павлович Трапезников, возглавлявший с 1948 года в Кишиневе Высшую партийную школу. Трапезников – выходец из бедной рабочей семьи – родился в 1912 году в Астрахани. Однако, согласно официальной биографической справке, Трапезников начал свою трудовую деятельность батраком в кулацких хозяйствах. Но уже с 17-летнего возраста он работает в комсомольских организациях Средне-Волжского края и трудится здесь с 1929 по 1934 год, хотя и не занимает никаких значительных постов. С 1935 года в течение десяти лет Трапезников находится на сравнительно скромных должностях в Пензенском обкоме партии. В официальной биографии Трапезникова сообщается, что в 1946 году он закончил экстерном Московский педагогический институт им. В. И. Ленина и Высшую партийную школу при ЦК ВКП(б), а в 1948 году также и Академию общественных наук при ЦК ВКП(б). Пять лет интенсивной учебы в Высшей партийной школе и в Академии общественных наук в середине 40-х годов не могли дать молодому партийному работнику никаких серьезных знаний ни в области марксизма, ни в области общественных наук, ни в истории, ни в философии, но могли воспитать упорного и самоуверенного догматика и сталиниста, каковым Трапезников и показал себя во всей дальнейшей научной и политической карьере. Обучение в АОН заканчивалось обычно защитой диссертации получением степени кандидата наук. С этим багажом Трапезников и появился в 1948 году в Молдавской ССР. С Черненко у Трапезникова установились хорошие отношения, хотя, имея в своем портфеле несколько дипломов, Трапезников мог считать Черненко недоучкой. Когда в Кишинев приехал Брежнев, он нашел в Трапезникове не только помощника, но и своеобразного идеологического наставника. Брежнев никогда не считал себя знатоком общественных наук и охотно прибегал к консультациям у такого крупного по кишиневским масштабам ученого, как Трапезников.

Немалое значение для Брежнева имело знакомство с Семеном Кузьмичом Цвигуном. Цвигун принадлежал к более молодому поколению, чем Черненко и Трапезников. Он родился в 1917 году, и в 1937 году после окончания Одесского педагогического института стал работать учителем средней школы. В 1939 году, когда проводилась очередная большая смена кадров НКВД, Цвигун перешел на работу в органы и в качестве чекиста находился в 1941–1945 годах в Красной Армии. Можно предположить, что Цвигун и Брежнев встречались еще до 1950 года, так как Цвигун женился на двоюродной сестре жены Брежнева. С 1951 года С. К. Цвигун работал в Молдавии заместителем министра государственной безопасности этой небольшой республики.

В Молдавии возникли деловые и дружеские связи Брежнева и с такими партийными работниками, как Иван Иванович Бодюл. Бодюл был почти ровесником Цвигуна. В 1940 году он вступил в КПСС, и с этого времени началась его партийная карьера: с 1951 по 1958 год он находился на партийной работе в Молдавии, в 1958–1959 годах работал в аппарате ЦК КПСС. В 1959 году Бодюла избрали вторым секретарем ЦК КП(б) Молдавии, а с мая 1961 года он занял пост Первого секретаря ЦК Молдавской парторганизации. В том же году он стал членом ЦК КПСС. Когда с середины 50-х годов многие из молдавских сотрудников стали появляться на различных ответственных постах в Москве, то в аппарате ЦК КПСС их полушутя называли «цыганами». Как известно, в Бессарабии в свое время вынуждены были останавливаться таборами большие цыганские семьи, так как там проходила черта оседлости.

Ни обстановка в стране в 1950 году, ни личные особенности Брежнева как партийного и политического руководителя не могли привести к каким-то существенным изменениям в социальной и экономической жизни Молдавии. И все же Брежневу повезло. После двух засушливых лет ситуация в республике изменилась. Прошли обильные дожди, и уже в 1950-м, а затем и в 1951 году был собран рекордный по тем временам урожай не только зерна, но также овощей и фруктов, которые надо было перерабатывать на месте. Поэтому одной из главных забот нового руководителя республики стало развитие пищевой индустрии Молдавии. С этой целью были расширены посевы сахарной свеклы, площади садов и виноградников. При участии и по инициативе ЦК КП(б) Молдавии Совет Министров СССР в феврале 1952 года принял постановление «О мерах по! дальнейшему развитию пищевой промышленности Молдавии». Наряду с пищевой индустрией в Молдавии стали возникать и первые предприятия по таким отраслям, как машиностроение, электротехника, приборостроение. Продолжалось восстановление и развитие городов, пострадавших в годы войны и оккупации. В ЦК ВКП(б) были довольны положением дел в республике, и Брежнев получил предложение выступить в центральной печати. В сентябре 1952 года в главном теоретическом журнале партии «Большевик» была опубликована статья Л. Брежнева «Критика и самокритика – испытанный метод воспитания кадров»[30]. Разумеется, и Черненко, и Трапезников помогали в подготовке этого первого выступления Брежнева в журнале «Большевик».

Брежнев теперь нередко бывал в Москве. Весной 1950 года он был избран депутатом Верховного Совета СССР и в июне 1950 года провел несколько дней в столице, участвуя в первой сессии Верховного Совета нового созыва. Можно предположить, что Брежнев встречался в эти дни не только со своим другом П. Н. Алферовым, но и с Н. С Хрущевым. На той же сессии присутствовали А. П. Кириленко, А. А. Гречко, а также некоторые другие друзья и добрые знакомые Брежнева. Хотя сессии Верховного Совета проводились редко и продолжались недолго и их официальная часть имела лишь ритуальный характер, тем не менее эти сессии создавали возможность для множества неофициальных встреч партийных и советских руководителей из всех регионов страны.

Осенью 1952 года по всей стране началась активная подготовка к XIX съезду ВКП(б), первому съезду партии за 13 лет. Разумеется, Брежнев как Первый секретарь ЦК Компартии Молдавии был избран одним из делегатов XIX съезда. И он заранее знал, что ему придется выступить с речью на одном из заседаний съезда. Съезд КПСС (так стала называться партия после XIX съезда) начался 5 октября 1952 года и продолжался десять дней. Брежнева избрали членом мандатной комиссии съезда, и на четвертый день он выступил на одном из заседаний. Добросовестно перечислив достижения послевоенной Молдавии, он в осторожной форме предложил увеличить капиталовложения в промышленность республики и, как и все делегаты, воздал хвалу «великому вождю» за его заботу о всех народах Советского Союза. На одном из приемов в дни съезда Сталин впервые обратил внимание на Брежнева, хотя это еще никак нельзя назвать их первой встречей. Старый и больной Диктатор приметил крупного, высокого и хорошо одетого 46-летнего Брежнева. Сталину сказали, что это партийный руководитель Молдавии. «Какой красивый молдаванин», – произнес Сталин и отошел в сторону.

XIX съезд партии избрал новый ЦК КПСС в составе 126 членов. Не было ничего удивительного, что среди них была и фамилия Брежнева: в состав ЦК вошли руководители всех союзных республик. Странные события начали происходить во время первого пленума нового ЦК. На первом же организационном пленуме Сталин извлек из кармана бумажку и зачитал список членов ЦК, которых он предлагал в Президиум (по новому Уставу партии Политбюро стало называться Президиумом) и Секретариат ЦК КПСС. Эти списки, значительно расширявшие состав высших органов партии, были утверждены. В Президиум ЦК было избрано 25 членов и 11 кандидатов, а в Секретариат – 10 членов. Для Брежнева было полной неожиданностью, что его имя оказалось и в списке секретарей ЦК КПСС, и в списке кандидатов в члены Президиума ЦК КПСС. В списке кандидатов в члены Президиума ЦК КПСС оказался и А. Н. Косыгин, с которым Брежнев, вероятно, познакомился еще раньше на сессиях Верховного Совета СССР. Среди членов Президиума и Секретариата был также и М. А. Суслов. Западные биографы считают, что включением в списки Президиума и Секретариата Брежнев был обязан протекции Хрущева. Но сам Хрущев в своих воспоминаниях, опубликованных на Западе, решительно утверждает, что не имел никакого отношения к появлению этих расширенных сталинских списков, что они были для него полной неожиданностью. В свете последующих событий стало очевидно, что Сталин стремился таким образом как бы растворить узкий состав прежних «вождей» в относительно большой группе новых руководителей, некоторых из которых Сталин, в сущности, не знал. Так, например, он никогда раньше не встречался и не беседовал с Брежневым, не приглашал его на свои обеды и ужины на дачу под Москвой или на юге.

Положение Брежнева оказалось довольно двусмысленным. Как кандидат в члены Президиума ЦК КПСС он мог бы вернуться в Кишинев; в составе Президиума оказались и некоторые другие руководители союзных республик, например, Л. Г. Мельников из Киева или Н. С. Патоличев из Минска. Но Брежнев был избран также и в Секретариат, а секретари ЦК КПСС должны руководить текущей работой всей партии, это партийная должность, где надо каждый день являться на службу. Разумеется, Брежневу пришлось остаться в Москве, ему была выделена квартира в столице, а также кабинет в здании ЦК КПСС. На праздновании 35-й годовщины Октября 7 ноября 1952 года Брежнев первый раз в своей жизни поднялся на верхнюю трибуну Мавзолея, где он стоял среди других высших руководителей партии и государства. Однако Сталин так и не собрал ни разу заседание нового Президиума ЦК. Он продолжал руководить страной через полуофициальное Бюро Президиума ЦК из девяти человек и еще чаще через «пятерку» главных членов Президиума ЦК, в которую он включил тогда лишь Маленкова, Берию, Булганина, Хрущева и себя самого. Новым членам Президиума ЦК и новым секретарям ЦК не были определены даже какие-либо конкретные обязанности, и новый Секретариат также не собирался в своем полном составе, ибо Сталин предпочитал решать все государственные и партийные вопросы единолично.

Фактически Брежнев, занимая формально самые высокие посты в государстве, на какое-то время оказался не у дел, или, как он сам позднее шутил, стал «безработным». Хотя он и был освобожден от поста Первого секретаря ЦК КП Молдавии «в связи с переходом на новую работу», тем не менее продолжал оставаться членом бюро ЦК КП Молдавской парторганизации. Но в Молдавию не вернулся. Он приехал поздней осенью 1952 года в Днепропетровск, где у него было множество знакомых и где в Днепропетровском металлургическом институте учился его сын Юрий. Поселился он в доме работников обкома партии, но часто навещал сына племянницу Риту, которые жили в другом, заводском доме, встречался с друзьями Юрия, устраивая иногда небольшие вечера для окружавшей сына молодежи. Брежнева не отличался особыми способностями, учился неважно, и, когда на 4-м курсе он подал заявление о приеме в члены КПСС, комсомольская организация отказала ему в рекомендации «из-за слабой общественной активности». Но Юрия приняли в партию и без этой рекомендации. Кстати, он так и не стал металлургом, а сразу после окончания института поступил в Москве в Академию внешней торговли. Но это было уже позже, когда после смерти Сталина положение его отца изменилось.

Как мы знаем, на следующий день после смерти Сталина были упразднены как расширенный Президиум ЦК КПСС, так и расширенный Секретариат ЦК.

В новом составе Президиума ЦК осталось только 10 членов и четыре кандидата. 22 человека, включая и Брежнева, были выведены из состава Президиума ЦК, куда они входили лишь номинально. Секретариат ЦК состоял теперь из пяти человек, среди которых также не было Брежнева.

В марте 1953 года Брежнев был назначен заместителем начальника Главного политического управления Советской Армии и ВМФ. Предполагалось, что Брежнев будет руководить политической работой на флоте, но это вызвало, однако, недовольство Н. Г. Кузнецова, недавнего министра ВМФ, а после ликвидации этого министерства – главнокомандующего Военно-Морскими Силами. Кузнецова раздражало, что к нему присылают человека из армии, совершенно незнакомого со спецификой работы в Военно-Морском Флоте. Брежнев, которому присвоили теперь очередное звание генерал-лейтенанта, снова надел военную форму, но в Политуправлении почти не работал и все лето 1953 года опять провел в Днепропетровске. Он выполнял лишь отдельные поручения своего прямого начальника в ГлавПУР генерал-полковника А. С. Желтова.

Как и Брежнев, Желтов провел всю войну на фронте, но на более высоких должностях – как член Военного совета различных фронтов. Это был профессиональный военный, служивший в армии с 1924 года. В 1937 году он окончил Военную академию им. Фрунзе, в 1938 году – Военно-политические курсы, к началу войны был членом Военного совета Приволжского военного округа. После войны А. С. Желтов остался на военно-политической работе. Он пережил Брежнева и до 1981 года возглавлял Советский комитет ветеранов войны. Брежнев всегда сохранял с Желтовым хорошие отношения, и подпись Брежнева стояла в 1978 году под указом о присвоении генерал-полковнику А. С. Желтову звания Героя Советского Союза. Работа в ГлавПУРе под руководством Желтова дала возможность Брежневу не только укрепить свои прежние связи среди высших военных командиров, но и приобрести новые.

В последние месяцы 1953 года в центре внимания ЦК КПСС находились проблемы сельского хозяйства. Стране не хватало продовольствия, и прежде всего зерна. После ряда совещаний и обсуждений Хрущев, занявший после смерти Сталина пост Первого секретаря ЦК КПСС, пришел к выводу, что для быстрого увеличения производства зерна в стране необходимо распахать большие массивы целинных земель как в северных районах Казахстана, так и в южных областях Западной Сибири. Не все члены Президиума ЦК КПСС разделяли это мнение. Против распашки целинных и залежных земель в Казахстане решительно возражали Первый секретарь ЦК КП Казахстана Д. Шаяхметов и второй секретарь И. И. Афонов. Огромные площади Северного Казахстана использовались как пастбища. Было очевидно также, что образование здесь новой зерновой базы страны приведет к изменению национального состава республики. Но большинство членов Президиума ЦК все же поддержали Хрущева. Стало очевидно, что во главе республиканской партийной организации нужно поставить новых людей. Председатель Совмина СССР Г. М. Маленков предложил рекомендовать Первым секретарем ЦК Казахстана П. К. Пономаренко. На пост второго секретаря Хрущев предложил Л. И. Брежнева. Эти рекомендации были приняты. В жизни Брежнева начинался новый период.


«Поднятая целина». Л. И. Брежнев и Н. С. Хрущев в 1954–1964 годах

Лишь формально занимая пост заместителя начальника Главного политического управления Советской Армии и ВМФ, Л. И. Брежнев не принимал никакого участия в драматических событиях 1953 года. Маленков в то время был мало знаком с Брежневым, но Хрущев не забывал о нем и ждал только повода, чтобы выдвинуть Леонида Ильича и тем самым укрепить свою «команду». Такой повод скоро представился.

В «Воспоминаниях» Л. И. Брежнева можно прочесть: «Целина прочно вошла в мою жизнь. А началось все в морозный московский день 1954 года, в конце января, когда меня вызвали в ЦК КПСС. Сама проблема была знакома, о целине узнал в тот день не впервые, и новостью было то, что массовый подъем целины хотят поручить именно мне. Начать его в Казахстане надо ближайшей весной, сроки самые сжатые, работа будет трудная – этого не стали скрывать. Но добавили, что нет в данный момент более ответственного задания партии, чем это. Центральный Комитет считает нужным направить туда нас с П. К. Пономаренко»[31].

В этом отрывке Брежнев не скрывает, что новое поручение было для него полной неожиданностью. Но он не пишет, что вызвал его в ЦК КПСС Хрущев и что вся упомянутая здесь беседа происходила именно с ним. Брежнева не спрашивали о согласии, это был приказ, и он должен был его выполнять. Сроки действительно были самые сжатые, не было времени даже познакомиться с реальными условиями целинного земледелия, определить научные основы столь грандиозного проекта. Это было время, когда еще было возможно без всяких серьезных обоснований сменить партийное и государственное руководство союзной республики и направить туда в качестве руководителей двух партийных работников, которые не только не были казахами по национальности, но и никогда раньше не бывали в Казахстане, не знали его населения, его обычаев, его экономики.

В первое время главным, конечно, был П. К. Пономаренко. В начале 1954 года он являлся еще кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС. Это был очень умный, деятельный и жесткий партийный работник, типичный для высшего эшелона сталинского аппарата. Простой рабочий и комсомольский активист, окончивший рабфак, а затем и Московский институт инженеров транспорта, в 1932 году он был направлен в Красную Армию. Пономаренко прослужил в армии на командных должностях пять лет, однако даже в советских военных энциклопедиях не указывается где и кем. Почти сразу же после демобилизации Пономаренко начал работать инструктором ЦК ВКП(б), а еще через несколько месяцев он был назначен заместителем заведующего отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б). Это был 1937 год, самый зловещий год «великого террора», и именно отдел руководящих кадров вместе с НКВД являлся одним из важнейших инструментов этого террора. Нелишне напомнить, что во главе этого отдела стоял тогда Г. М. Маленков. Одной из партийных организаций, в разгроме которой Маленков принимал непосредственное и личное участие еще в 1936–1937 годах, была Белорусская парторганизация. Можно не сомневаться, что на последних этапах этой жестокой чистки Пономаренко активно помогал Маленкову. Поэтому летом 1938 года, когда партийная организация Белоруссии сократилась уже более чем наполовину, а в аппаратах ЦК КП(б) Белоруссии и обкомов партии, а также в СНК республики уже почти не осталось работников, именно Пономаренко был назначен Первым секретарем ЦК КП(б)Б. Он немало сделал для того, чтобы создать новый аппарат власти для республики, положив начало весьма влиятельной «белорусской группе», о которой мы еще будем говорить в дальнейшем.

Во время войны П. К. Пономаренко входил в состав военных советов Западного, Центрального и Брянского фронтов, сохраняя также и пост Первого секретаря ЦК КП(б)Б. Как известно, именно в Белоруссии партизанское движение приняло наиболее широкий размах. Для координации и руководства партизанским движением на всех оккупированных территориях 30 мая 1942 года в Москве был создан Центральный штаб партизанского движения, который подчинялся Ставке Верховного Главнокомандования. Начальником этого штаба стал Пономаренко, получивший в 1943 году звание генерал-лейтенанта. Он немало потрудился над развертыванием партизанского движения, и не только в Белоруссии. В середине 1944 года Пономаренко вернулся к исполнению обязанностей Первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии, заняв также и пост Председателя Совета Народных Комиссаров БССР.

В 1948 году, когда позиции Маленкова в окружен Сталина стали укрепляться, Пономаренко перебрался Москву уже как один из секретарей ЦК ВКП(б). В Политбюро именно Маленкову Сталин поручил общее руководство сельским хозяйством, хотя Маленков имел о нем лишь самые поверхностные знания. Сталинская администрация делала главный упор не на производство, а на заготовки сельскохозяйственных продуктов, и Пономаренко, оставаясь секретарем ЦК ВКП(б), был назначен также и министром заготовок СССР. После XIX съезда Пономаренко вошел в состав расширенного Президиума ЦК КПСС, но в марте 1953 года он был выведен из Президиума, хотя и остался кандидатом в член этого высшего органа партийного руководства. Состав Совета Министров СССР в эти месяцы был также сокращен, а министерство заготовок ликвидировано. Тем не менее, по рекомендации Маленкова П. К. Пономаренко был назначен на пост министра культуры. Надо сказать, что, по свидетельству всех людей, знавших Пантелеймона Кондратьевича, он был человеком очень образованным, и потому назначение его министром культуры не вызвало никаких кривотолков. Но если Маленков явно благоволил к Пономаренко, то Хрущев относился к нему резко отрицательно и явно не хотел оставлять его в группе руководящих работников в Москве. (Сын Никиты Сергеевича, Сергей Хрущев, с которым отец часто беседовал на политические темы, и сейчас считает отношение Хрущева к Пономаренко довольно необычным. Как рассказывал автору книги Сергей Никитич, его отец обычно аргументировал свое отношение к тому или иному человеку, приводил разного рода конкретные факты. Между тем от разговоров о Пономаренко он уклонялся, ограничиваясь общими словами.)

Решение направить Пантелеймона Кондратьевича в Казахстан вряд ли открывало для него какие-то особые возможности. Иное дело Л. И. Брежнев. Новое назначение было для него переходом от фактического прозябания в Политуправлении Советской Армии и ВМФ к активной политической и хозяйственной деятельности. После недолгих сборов 52-летний Пономаренко и 47-летний Брежнев вылетели в Алма-Ату.

В сущности, у них не было ни времени, ни возможности познакомиться с республикой, ее проблемами и кадрами, так как уже 5 февраля 1954 года в Алма-Ате начал работу 9-й пленум ЦК КП Казахстана. Этот пленум обсудил вопрос «о ходе дальнейшего развития сельского хозяйства СССР» и принял постановление, главным пунктом которого являлся, естественно, пункт о подъеме целинных земель. Ни Пономаренко, ни Брежнев не выступали на этом пленуме, который тем не менее избрал по рекомендации ЦК КПСС П. К. Пономаренко Первым секретарем, а Л. И. Брежнева вторым секретарем ЦК КП Казахстана. Одновременно были освобождены от этих постов Д. Шаяхметов и И. Афонов. Еще через десять дней в Алма-Ате был досрочно созван VII съезд Компартии Казахстана, который ввел Пономаренко и Брежнева в состав ЦК КП Казахстана и признал работу прежнего руководства республики в области сельского хозяйства неудовлетворительной. Съезд одобрил политику по освоению целинных земель, хотя это и вызывало недовольство части казахского населения.

Руководить такой республикой, как Казахстан, да еще в 1954–1955 годах было нелегким делом. Как союзная республика Казахстан был образован только в 1936 году, до этого он входил в состав РСФСР как автономная республика. После Российской Федерации Казахская ССР была самой обширной по территории союзной республикой, занимая 2,72 миллиона квадратных километров. В 1950 году в республике проживало 6,6 миллиона человек, в подавляющем большинстве это были казахи. В годы войны экономика Казахстана значительно укрепилась, так как сюда были эвакуированы сотни предприятий из западных районов СССР, и после войны многие из этих предприятий остались в Казахстане вместе с частью кадровых работников. Сельское хозяйство республики развивалось более медленно, хотя война дала толчок и здесь: потеря Украины и части Северного Кавказа вынуждала расширять посевные площади на востоке страны. Если в 1936 году вся посевная площадь в Казахстане составляла 5,3 миллиона гектаров, то в 1953 году посевные площади всех сельскохозяйственных культур республики равнялись 9,7 миллиона гектаров. Казахстан был, однако, в середине 50-х годов особой республикой. Еще в 30-е годы здесь развернулось грандиозное по масштабам строительство «исправительно-трудовых» лагерей. После Колымы и Дальнего Востока Казахстан был основным районом сосредоточения сталинских лагерей. Еще не было XX съезда, еще не было массовых реабилитаций, и, вероятно, не менее 1,5–2 миллионов заключенных томились за колючей проволокой на его территории. В годы войны обширные и малонаселенные районы этой республики стали местом ссылки для части опальных народностей Поволжья и Северного Кавказа. Немцы Поволжья, чеченцы, ингуши и некоторые другие жили здесь в спецпоселениях, лишенные элементарной свободы передвижения. После смерти Сталина во всех этих лагерях, тюрьмах, спецпоселениях и среди ссыльных иных категорий возрастало недовольство и волнение…

Как показал VII съезд Компартии Казахстана, в республике нужно было бы не только поднимать целинные земли, но и принимать меры к укреплению и улучшению сельского хозяйства на старопахотных землях. Общий кризис сельского хозяйства в 1950–1953 годах затронул и Казахстан, показатели многих отраслей здесь были ниже, чем в довоенном 1940 году, а иногда даже ниже, чем в 1913 году.

Огромную работу предстояло провести уже в 1954 году. Первый период освоения целины и в те годы, и сегодня сравнивают обычно с «битвой», «сражениями», которые и по масштабам, и, к сожалению, по напряжению сил вполне сравнимы со сражениями недавно окончившейся войны. Распределение обязанностей в Центре в основном сложилось сразу же – в начале 1954 года. Главное командование принял на себя Н. С. Хрущев. Он лично руководил работой всех министерств и учреждений, которые принимали участие в освоении целины в Казахстане, Поволжье, на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. По его указанию шли на восток эшелоны с молодежью и переселенцами, направлялись десятки тысяч тракторов, сотни тысяч единиц другой сельскохозяйственной техники. Все предприятия страны выделяли для целины автомашины и временных работников. По докладу Хрущева, февральско-мартовский Пленум ЦК КПСС 1954 года принял специальное решение «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель». Согласно этому решению, предусматривалось освоить в 1954–1955 годах в восточных районах страны не менее 13 миллионов новых земель и получить с них в 1955 году около 20 миллионов тонн зерна. Хотя Брежнев и не пишет почти ничего о Хрущеве, последний наблюдал за положением дел на целине не только из своего московского кабинета. Его первая поездка в Казахстан состоялась уже в мае 1954 года, когда он в сопровождении Пономаренко и Брежнева побывал в колхозах и совхозах Кустанайской, Акмолинской и Карагандинской областей, уже начавших освоение целинных и залежных земель. Познакомился Хрущев и с работой угольной промышленности в Караганде. На совещаниях с работниками республики Хрущев, как видно из кратких отчетов местных газет, подверг резкой критике состояние зернового хозяйства, животноводства, а также систему хранения зерна.

П. К. Пономаренко, как Первый секретарь ЦК республики, принял на себя, естественно, руководство и ответственность за все дела, включая промышленность, старопахотные земли, контроль за громадной системой лагерей и ссылки. Большую часть времени Пономаренко проводил в Алма-Ате. Что касается Брежнева, то на него легла главная тяжесть руководства непосредственно в районах освоения целины. Никогда, ни в прежние годы, ни до конца своей жизни, он не работал так много, как в течение 15–16 месяцев – с весны 1954 года и до лета 1955 года. И действительно, республике предстояла большая работа: следовало не только распахать миллионы гектаров целины, но и создать здесь систему совхозов, обеспечив их кадрами и техникой. Нужно было построить десятки временных поселков, школ, больниц, ремонтных мастерских, хранилищ для зерна, провести дороги, обеспечить целинные районы энергией, топливом, пресной водой – всего не перечислить. И все это надо было делать сразу, и почти все приходилось начинать буквально на пустом месте.

Разные люди ехали на целину. По путевкам комсомола прибывали десятки тысяч комсомольцев. Партия направляла коммунистов-организаторов, и некоторые из председателей колхозов Кубани быстро становились на целине секретарями обкомов партии. Но тянулись на целину и эшелоны с недавними уголовниками; для тех, кто уже отбыл большую часть срока заключения и давал согласие работать на целине, была объявлена амнистия. Из других частей страны в северные области Казахстана переводили ссыльных немцев Поволжья, они стали, вероятно, одними из лучших работников целины, из них постепенно сложились главные кадры механизаторов в новых районах. Было организовано и переселенческое движение. Переселенцы прибывали на целину не в составе молодежных отрядов, а со своими семьями, имуществом; для них нужно было строить хорошие дома, создавать школы, детские сады и больницы, эти люди получали долгосрочные кредиты. Только из Молдавии в северные области Казахстана прибыло около 20 тысяч семей переселенцев.

Уже в 1954 году в Казахстане было распахано 8,5 миллиона гектаров целинных земель. Но распашка в большинстве случаев еще не сопровождалась посевами, которые проводились в первый год только на ограниченных площадях. Земли распахивались под посевы будущего года. К счастью для страны, после неурожайного 1953 года новый, 1954-й, был урожайным, и производство зерна в целом по стране увеличилось на 10 миллионов тонн, но главным образом за счет старопахотных земель. В 1955 году в Казахстане было распахано еще 9,5 миллиона гектаров целинных земель. При этом большинство распаханных земель было засеяно яровой пшеницей. Однако как раз на востоке страны 1955 год был засушливым, и почти все посевы яровой пшеницы в Казахстане погибли. Это было огромным разочарованием и для Хрущева, и для Брежнева.

В северном Казахстане зима, как правило, очень трудное время, тем более плохо переносили ее сотни тысяч целинников в необжитых еще поселках, в которых не было налажено снабжение основными продуктами питания и другими товарами. Десятки тысяч людей, прибывших на целину на постоянное жительство, начали уезжать из Казахстана. Их можно было понять. Они приехали в незнакомый край, чтобы дать стране большой хлеб. Они трудились с огромным напряжением второй год, перенесли и жаркое лето 1954 года, и сильные морозы и ветры зимы 1954/55 года, впервые эти люди засеяли почти 20 миллионов гектаров новых земель. Но шла неделя за неделей, а дождей не было. Их не было в мае, не было в июне. Даже для людей воду доставляли издалека и с большим трудом. Некий анонимный литератор, составлявший «мемуары» Брежнева, пишет об этих днях так: «…с утра раскаленное солнце начинало свою опустошительную работу, медленно плыло в белесом, выцветшем небе, излучая нестерпимый зной, а к вечеру малиново-красное, тонуло в мутной дымке за горизонтом. И снова, почти не дав роздыха, вставало на следующий день, продолжая жечь все живое. И так неделя за неделей, месяц за месяцем… 1955 год называли “годом отчаяния” на целине…»[32]

И все-таки работа продолжалась. Шло большое строительство. В новые совхозы завозили продовольствие, топливо, различные товары, чтобы подготовиться к новой зиме: В отдельных совхозах и районах удалось все же получить по 7–9 центнеров с гектара и собрать также урожай грубых кормов. Меньше пострадали немногочисленные еще поля кукурузы. Если судить по «мемуарам» Брежнева, то не только в ЦК КП Казахстана все были уверены в больших перспективах целины, но и в ЦК КПСС Брежнев всегда находил поддержку и помощь. Не называя никаких имен, Брежнев пишет: «Хочу сказать самые теплые слова в адрес членов Политбюро и секретарей ЦК КПСС, которые много сделали в те годы, чтобы как можно быстрее и успешнее были освоены целинные земли. Я всегда встречался и советовался с ними и всегда получал точные, конкретные ответы на поставленные вопросы, твердую партийную и добрую моральную поддержку»[33].

Согласно «мемуарам» Брежнева, только один из членов Президиума (Политбюро) не оказывал ему моральной поддержки и лишь подрывал твердую уверенность Брежнева в важности целины. Это был якобы Хрущев. «В тот бедственный год, – читаем мы в “мемуарах”, – нам, верившим до конца в успех, было порой трудно доказать свою правоту. Когда на одном из больших совещаний в присутствии Н. С. Хрущева я заявил, что целина еще себя покажет, он довольно круто оборвал: “Из ваших обещаний пирогов не напечешь!” Но я имел основания твердо возразить ему: “И все же мы верим: скоро, очень скоро и на целине будет большой хлеб”»[34].

Но кто же из членов Президиума поддерживал его, Брежнева, в 1955 году? Может быть, Маленков, Молотов или Каганович, которые и раньше выступали против целины, а теперь усилили свою критику экономической политики Хрущева. Ворошилов также с сомнением относился тогда к целине. Неудачи 1955 года осложнили положение Хрущева и усилили скрытую, но острую борьбу внутри партийно-государственного руководства. Поэтому можно понять отдельные вспышки раздражения Хрущева. Но именно Хрущев был в те трудные для Казахстана времена главной опорой Брежнева, человеком, у которого Брежнев в первую очередь находил «твердую партийную и добрую моральную поддержку».

В феврале 1955 года Маленков потерял свой пост Председателя Совета Министров СССР, хотя и остался членом Президиума. Ослабление Маленкова привело и к ослаблению позиций Пономаренко в Казахстане. Положение в республике осложнялось не только неудачами на целине. Еще в 1954 году начались волнения заключенных во многих лагерях, перерастая в ряде случаев в настоящие восстания. Все более напряженным становилось положение в местах проживания ингушей и чеченцев. Начались реабилитации партийных работников и судебные процессы над отдельными группами сообщников Берии. Но нити многих преступлений, которые распутывались теперь в Прокуратуре СССР и в специальной комиссии ЦК КПСС, тянулись не только к Берии, но также к Сталину, к Маленкову и к таким из его прежних помощников, как Пономаренко.

Верный своему стилю, Брежнев не конфликтовал ни с Пономаренко, ни с бывшими руководителями Казахстана Шаяхметовым и Афоновым, которые остались работать в республике в качестве первых секретарей обкомов партии. Но для Хрущева присутствие Пономаренко в Президиуме ЦК КПСС, а стало быть, и во главе одной из самых крупных союзных республик стало нежелательно. 2–6 августа 1955 года состоялся пленум ЦК КП Казахстана, на котором был заслушан доклад Л. И. Брежнева о задачах партийной организации республики и рассмотрены организационные вопросы. П. К. Пономаренко был освобожден от обязанностей Первого секретаря ЦК КП Казахстана «в связи с переходом на новую работу». Новым руководителем Компартии Казахстана был избран Л. И. Брежнев. Вторым секретарем ЦК стал И. Д. Яковлев.

Пономаренко был назначен советским послом в Варшаву, но ему трудно было сработаться с В. Гомулкой после столь памятного для Польши 1956 года. Вскоре Пантелеймон Кондратьевич перебирается в Дели как посол СССР в Индии. Потом он работал послом в Непале и Нидерландах. Только в 1962 году Пономаренко смог вернуться в Москву, но уже в качестве персонального пенсионера. Пономаренко пережил Брежнева, но его смерть в январе 1984 года прошла незамеченной, хотя под некрологом стояли подписи всех членов Политбюро.

Конечно, и после избрания Л. И. Брежнева Первым секретарем ЦК КП Казахстана главной его заботой оставалась целина. Распашка новых земель сократилась, но на уже распаханных 20 миллионах гектаров шла напряженная подготовка к посевным работам 1956 года. Пережить новую неудачу на целине и Брежневу, и тем более Хрущеву было бы очень трудно во всех смыслах.

Именно проблемы подъема и освоения целинных и залежных земель стояли в центре внимания VIII съезда КП Казахстана, состоявшегося в конце января 1956 года. На проходившем после съезда пленуме ЦК Брежнев вновь был избран партийным руководителем республики. В бюро ЦК КП Казахстана был избран также Динмухамед Ахмедович Кунаев, который стал в республике наиболее близким для Брежнева человеком и затем – до самой смерти Леонида Ильича – одним из его личных друзей.

Кунаев родился в 1912 году и после окончания школы решил стать инженером-металлургом, но не по черным металлам, как Брежнев, а по цветным, что было наиболее актуальной профессией для Казахстана. Кунаев окончил Московский институт цветных металлов и золота и затем за шесть лет прошел путь от машиниста и главного инженера рудника до начальника крупного рудоуправления. В годы войны 30-летний Кунаев был выдвинут на пост заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров (Совмина) Казахской ССР и проработал на этом посту 10 лет. Еще в 1946 году в Казахстане была организована Академия наук Казахской ССР, и Кунаев вскоре стал ее членом-корреспондентом. А в 1952 году его избрали не только действительным членом Казахской АН, но и ее президентом. В апреле 1955 года Кунаев был назначен председателем Совета Министров Казахской ССР. Вместе с Брежневым Кунаев возглавил в феврале 1956 года группу делегатов от Казахской ССР на XX съезде КПСС, который резко изменил не только политическую атмосферу в стране, партии и состав ЦК КПСС, но и личную судьбу некоторых партийных руководителей.

Брежнев выступал на четвертом заседании съезда как глава партийной организации Казахстана. Он говорил об успехах и проблемах промышленности республики, и в первую очередь о ее добывающей и металлургической отраслях, но главное внимание, как и следовало ожидать, он уделил проблемам сельского хозяйства и освоения целины. Цифры, которые приводил Брежнев, были действительно внушительны. Посевные площади в Казахстане возросли за три года почти в три раза и достигли 27 миллионов гектаров. При этом посевы пшеницы должны были составить 18 миллионов гектаров, а кукурузы – 1,5 миллиона гектаров. Лишь мимоходом упомянув о сильной засухе 1955 года, Брежнев обещал довести производство зерна в республике до 1 миллиарда 400 миллионов пудов уже в 1956 году и затем увеличивать его по мере роста урожайности. Брежнев активно поддержал все начинания ЦК КПСС и лично Н. С. Хрущева, особо отметив «укрепление в стране государственной социалистической законности, которая была, как известно, ослаблена, а в некоторых звеньях подорвана врагами партии и народа»[35].

Целина действительно порадовала всю страну осенью 1956 года небывалым урожаем. Но Брежнев находился в это время уже не в Казахстане. На февральском Пленуме ЦК КПСС Брежнев был избран не только кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС, но и одним из секретарей ЦК. Он остался в Москве, и его новые обязанности были уже мало связаны с проблемами сельского хозяйства. Президиум ЦК КПСС после XX съезда изменился незначительно, к прежнему составу добавились лишь две фамилии – А. И. Кириченко и М. А. Суслов. Изменения произошли и в Секретариате ЦК, где теперь рядом с Брежневым впервые появились Д. Т. Шепилов и Е. А. Фурцева.

В конце 1952 года Брежнев уже несколько месяцев был секретарем ЦК КПСС без четко очерченных обязанностей. Теперь он должен был контролировать как секретарь ЦК работу оборонной промышленности, развитие космонавтики, тяжелой промышленности, капитального строительства. Вскоре после XX съезда был создан специальный орган для руководства партийными организациями РСФСР – Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Это была новая партийная инстанция с неясно определенными функциями. Председателем Бюро стал сам Хрущев, но он почти никогда не только не председательствовал, но и не участвовал в его заседаниях. Эти заседания проходили под руководством заместителя председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР, которым с 1958 года был Брежнев, сохранивший при этом и свой пост секретаря ЦК.

Работая в Секретариате ЦК КПСС, Брежнев стал лучше понимать проблемы тяжелой промышленности и капитального строительства, он также расширил свои связи с советским военным руководством. Однако особенно много внимания Брежневу пришлось уделять развитию новой области в советской экономике, науке и технике, а затем и общественно-политической жизни – космонавтике, или, как потом говорили, аэрокосмическому комплексу.

Как и целина, космонавтика стала одним из главных пристрастий Хрущева. Конечно, возникновение космонавтики было связано с общим развитием ракетной техники, с необходимостью достижения паритета в вооружениях с Западом и безопасностью СССР. Однако уже после запуска в космос первого спутника оказалось, что достижения космонавтики поражают воображение людей во всем мире и служат необычайно важным средством пропаганды научно-технических возможностей страны. Раньше других это понял и оценил Н. С. Хрущев. Неудивительно поэтому, что он лично занимался всеми центральными и многими мелкими проблемами развития космонавтики и принимал сам все важные решения. Но Хрущев был главой государства и партии, и для повседневной работы в новой области ему нужен был верный и послушный помощник. Вполне естественно, что после целинной эпопеи выбор Хрущева пал на Л. И. Брежнева.

Бурные события 1956 года – демонстрации молодежи в Грузии, волнения рабочих в Польше, восстание в Будапеште, война за обладание Суэцким каналом между Англией, Францией и Израилем, с одной стороны, и Египтом – с другой, освобождение тысяч политических заключенных в Советском Союзе, конфликт с Югославией и другие – мало затронули внимание и время Брежнева, он даже не всегда участвовал в то и дело срочно созываемых Хрущевым заседаниях Президиума ЦК. Но Брежневу приходилось нередко заменять Хрущева при решении не только сложных проблем промышленности, но и уборки урожая на целине. С большим напряжением шли работы и по созданию нового поколения советских ракет, способных как запускать в космос мирные спутники, так и нести через моря и океаны ядерные заряды.

В своих «Воспоминаниях», рассказывая о развертывании космонавтики, Брежнев упоминает о множестве людей и событий, но ни разу не называет даже имени Н. С. Хрущева. Создается впечатление, что по крайней мере в 1956–1960 годах все главные решения по линии ЦК КПСС в области космонавтики принимались в кремлевском кабинете Брежнева. Несомненно, Брежнев во многих отношениях помог в эти годы развитию космонавтики. Но не следует преувеличивать и его действительной роли, и его реального вклада.

Создание первых советских баллистических ракет началось, как известно, вскоре после войны, и первые запуски проводились еще в конце 40-х годов. Специальным конструкторским бюро уже тогда руководил С. П. Королев, а в Государственную комиссию входили министр вооружения СССР Д. Ф. Устинов, маршал артиллерии Н. Д. Яковлев и генерал-полковник М. И. Неделин. Когда в феврале 1956 года Брежнев стал секретарем ЦК КПСС, в Южном Казахстане полным ходом шло строительство космодрома Байконур, возглавляемое генералом Г. М. Шубниковым. В это же время в армии создавались подразделения ракетных войск, производились первые единицы советских межконтинентальных ракет. Брежнев включился в эту работу, и, верный своему стилю, он не стал ничего перестраивать или менять, но старался помочь таким людям, как Королев, Шубников или Неделин. Правда, Брежнев никогда не брал на себя ответственность, когда надо было одобрить или отклонить тот или иной проект, и всегда в трудных ситуациях обращался к Хрущеву за помощью. Брежнев даже не бывал на запусках ракет, а только на показах новой техники; эти показы устраивались обычно для Хрущева, и на них присутствовали многие военные и гражданские руководители. Когда Королев привез в Кремль макет первого спутника и проводилось совещание о запуске, то в этом важном совещании участвовали Молотов, Устинов и другие, а Брежнева на нем не было. Поэтому трудно поверить в утверждение составителей книги «Космический Октябрь», что именно Брежнев после одного из успешных испытаний межконтинентальной ракеты принял предложенное Королевым решение – установить на следующем экземпляре ракеты простейший спутник – ПС. Правда, в этом очерке, под которым стоит фамилия Брежнева, говорится, что после беседы Королева и Брежнева было проведено обсуждение, в ходе которого эта идея была признана полезной. Но в «сочинении» Брежнева даже не упоминаются участники этого исторического обсуждения[36]. Из этого же «сочинения» можно сделать вывод, что и все следующие запуски все более крупных и сложных спутников проводились после обсуждения тех или иных проблем двумя людьми – Брежневым и Королевым.

В 1957 году обстановка внутри Президиума ЦК КПСС обострилась, и все новые предложения Хрущева, и в первую очередь его предложения о реорганизации управления народным хозяйством, встречали сопротивление и критику. Постепенно противники Хрущева объединились и наконец бросили ему вызов на заседании Президиума ЦК КПСС, начавшемся 18 июня 1957 года. Среди членов Президиума Хрущев оказался в меньшинстве. Но почти все кандидаты в члены Президиума, и в том числе, конечно, Брежнев, твердо стояли на стороне Хрущева. Брежнев не привык к подобного рода грубым столкновениям, временами он казался растерянным, и, как рассказывают, после одной из грубых выходок Кагановича у Брежнева случился обморок. Но в итоге острого политического столкновения Хрущев одержал победу. Из Президиума ЦК КПСС были выведены В. М. Молотов, Г. М. Маленков и Л. М. Каганович, а затем также М. З. Сабуров и М. Г. Первухин. В то же время численность Президиума ЦК была увеличена до 15 человек, и в его состав вошли почти все недавние кандидаты: Л. И. Брежнев, Е. А. Фурцева, Ф. Р. Козлов, Н. М. Шверник, Г. К. Жуков. Среди девяти кандидатов в члены Президиума появились имена А. Н. Косыгина, А. П. Кириленко и К. Т. Мазурова. Таким образом и для этих людей июньский Пленум ЦК КПСС стал важным этапом их политической карьеры.

1958 и 1959 годы прошли для Брежнева в основном спокойно, и его восхваления в адрес Хрущева на внеочередном XXI съезде КПСС были искренними. В эти годы Брежнев несколько раз выезжал за границу, но главным образом на съезды коммунистических партий других стран. Влияние Брежнева увеличивалось, и вряд ли можно считать случайным, что как раз в 1956–1960 годах некоторые из его прежних близких соратников из Молдавии, Украины и Казахстана стали перебираться на работу в Москву.

Одним из первых начал работать в аппарате ЦК КПСС Г. Э. Цуканов. Он возглавил пока еще небольшой личный секретариат Брежнева, которому нужны были помощники для работы и в ЦК КПСС, и в Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Цуканов стал с 1958 года главным личным помощником Брежнева и оставался таковым до его смерти. Еще раньше – в 1956 году – переехал из Кишинева в Москву К. У. Черненко. Непосредственно в аппарате Брежнева для Черненко не было подходящей должности, и он стал работать в одном из секторов Отдела пропаганды ЦК КПСС, а также в редакционной коллегии журнала «Агитатор». В качестве инструктора Отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС стал работать и приехавший в Москву С. П. Трапезников. Разумеется, Брежнев нередко встречался и укреплял связи с теми из своих друзей, сокурсников, сотрудников, товарищей военной поры, которые уже раньше работали в Москве в самых различных учреждениях. Я имею в виду таких людей, как генерал Г. К. Цинев, который с 1954 года работал в КГБ; как Н. А. Тихонов, который еще в 1950 году стал начальником одного из управлений в Министерстве черной металлургии, а в 1957 году возглавил Днепропетровский совнархоз. На ответственных постах в Москве продолжали работать и такие друзья Брежнева, как К. С. Грушевой и П. Н. Алферов. Брежнев любил приглашать всех этих людей по разным поводам в свою большую квартиру в доме № 26 на Кутузовском проспекте.

После июньского Пленума ЦК КПСС Хрущев сконцентрировал в своих руках почти неограниченную власть. Он был не только Первым секретарем ЦК КПСС. С весны 1958 года Хрущев занял также пост Председателя Совета Министров СССР. Однако при всей покорности К. Е. Ворошилова Хрущева раздражало, что этот недавний активный участник «антипартийной группы» продолжал оставаться Председателем Президиума Верховного Совета СССР. В мае 1960 года было решено торжественно проводить Ворошилова на пенсию. На его место Хрущев предложил избрать 53-летнего Л. И. Брежнева.

В западных биографиях и аналитических статьях эта важная перемена в политической карьере Брежнева рассматривается обычно как «понижение», «первое падение», «ослабление позиций в составе власти» и т. п. Я думаю, что для таких оценок нет никаких оснований. Хотя Председатель Президиума Верховного Совета СССР являлся в то время не фактическим, а формальным главой Советского государства, он мог обладать немалым влиянием в стране. Во всяком случае, и для Шверника в 1946 году, и для Ворошилова в 1953 году, да и для «всесоюзного старосты» Калинина назначение на этот пост было явным повышением. Не было новое назначение понижением или падением и для Брежнева. И он сам, и его ближайшие друзья всегда рассматривали это назначение как новый важный шаг вперед в его политической карьере. Следует иметь в виду, что Президиум ЦК КПСС, как он сложился в 1957–1960 годах при Хрущеве, не имел ни устойчивой структуры, ни устойчивого состава. В ближайшем окружении Хрущева постоянно происходили передвижения и перемещения, никто не мог долгое время считаться его первым заместителем или, как это было принято говорить в западной литературе, его «кронпринцем». Рассматривать эти перемещения как борьбу групп Ф. Козлова и Л. Брежнева или как борьбу «ленинградских», «уральских» и «украинских» групп также было бы упрощением. Хотя отдельные группировки по земляческому принципу и существовали в высших органах власти, Хрущев не позволял им упрочиться, постоянно перераспределяя и передвигая работников высшего аппарата.

Вообще, после 1958 года основной центр власти стал медленно перемещаться, как и в последние годы Сталина, из ЦК КПСС в Совет Министров СССР, и именно на заседаниях Бюро Совета Министров СССР все чаще решались такие вопросы, которые раньше рассматривались на заседаниях Президиума. Конечно, Хрущеву был очень нужен теперь «заместитель по партии», т. е. человек, который мог бы держать под контролем весь партийный аппарат. Однако эту роль трудно было выполнять секретарю ЦК КПСС, ведавшему развитием тяжелой и оборонной промышленности. В основном эту роль выполнял М. А. Суслов, который возглавлял идеологическую работу в ЦК КПСС. Хрущев обладал прекрасным здоровьем и громадной работоспособностью, и заместитель ему был нужен только в короткие недели отдыха; и в разные годы это были разные члены Президиума ЦК КПСС.

Я уже писал выше, что Брежнев никогда не был и не хотел быть руководителем с «твердой» или «жесткой» рукой. Он не обладал ни сильным характером, ни сильным интеллектом, но именно это обстоятельство нередко привлекало к нему больше сторонников и делало его позиции более прочными и надежными, а его связи более крепкими, чем у таких «твердых» и «жестких» членов Президиума ЦК, как Ф. Р. Козлов, заменивший Брежнева в 1960 году на посту секретаря ЦК КПСС, или как Г. И. Воронов, который вскоре занял пост заместителя председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Надо отметить, что не только Президиум, но и упомянутое нами Бюро ЦК по РСФСР, а также Секретариат ЦК КПСС не имели при Хрущеве ни устойчивой структуры, ни устойчивого состава. Почти никто из политиков, окружавших Хрущева, не смог проработать в Секретариате ЦК КПСС больше 4–5 лет. Только на Пленуме ЦК КПСС 4 мая 1960 года от обязанностей секретарей ЦК КПСС было освобождено пять человек – Е. А. Фурцева, Н. Г. Игнатов, А. Б. Аристов, А. И. Кириченко и П. Н. Поспелов. Никто из этих людей не вошел в Секретариат или Президиум ЦК КПСС и после XXII съезда партии в 1961 году. Еще раньше потерял свои посты в Секретариате ЦК и Президиуме ЦК Н. И. Беляев. Неожиданно появился и быстро исчез из Президиума ЦК и Секретариата ЦК Н. А. Мухитдинов. Эти примеры можно продолжить.

В такой обстановке назначение Л. И. Брежнева Председателем Президиума Верховного Совета СССР было для него большим и важным продвижением вперед. Брежнев получал не только устойчивый и престижный пост, который хорошо соответствовал его стилю и методам работы. И внутри страны, и за ее пределами Брежнев становился наиболее известным политическим деятелем после самого Хрущева. Имя Брежнева почти каждый день появлялось на страницах советских газет – или под указами Президиума Верховного Совета СССР, или в приветствиях зарубежным государственным и общественным деятелям, или в «трудовых рапортах» республик и областей. Мы видим Брежнева все чаще и чаще и на фотографиях в газетах – или вместе с Хрущевым, или отдельно. Брежнев должен был принимать, пусть только для протокола, большинство зарубежных политиков и глав государств, приезжавших в СССР. Он и сам все чаще и чаще выезжал с визитами за границу, и эти поездки широко освещались и в советской, и в иностранной печати. За границей Брежнева принимали как главу государства, оказывая ему гораздо большие почести, чем, например, Микояну, во время его зарубежных деловых и дипломатических визитов. Брежнев поэтому охотно принимал почти все приглашения, и за три года работы в Президиуме Верховного Совета он 15 раз побывал с визитами за границей. Конечно, поездки Брежнева мало напоминали поездки Хрущева, и не только по важности решаемых проблем, но и по стилю и манере поведения. Брежнев всегда был очень осторожен и даже скован в своих действиях и речах. И если западная печать выделяла Брежнева из числа других высших советских руководителей, то главным образом из-за его хорошо сшитых костюмов. Немецкий журнал «Шпигель» назвал однажды Брежнева «самым элегантным из советских руководителей». Еще в начале 70-х годов один из первых биографов Брежнева Джон Дорнберг писал:

«Если Брежнев чем-либо отличался от круга одетых в мешковатые костюмы аппаратчиков Хрущева, так это была портняжная отточенность, отделка. Фой Д. Колер, бывший послом Соединенных Штатов в Советском Союзе, обычно говорил, что Брежнев “должно быть, имеет лучшего портного в Москве”. Когда в Зале приемов Кремля за Хрущевым выстраивались небольшой компактной группой иерархи, грубо красивое лицо Брежнева и его военная выправка выгодно контрастировали с унылым видом других лидеров. Он выглядел немного менее скованным, выделяясь сильно выраженным профессиональным обаянием. Временами он проявлял что-то из манер человека, хлопающего по спине и трясущего за руку, тех манер, которые ассоциируются с американскими политиками. По советским стандартам он был до некоторой степени покорителем женских сердец и, когда надо, мог обращать свое обаяние на посещавших его высших сановников. Но в противоположность Никите Хрущеву, он оставался “двухмерным”… На обедах, проводимых от случая к случаю, он являлся соседом по столу с послом Колером и обменивался с ним шутками на многих приемах. Как заметил Колер (в книге “Зная русских”), Брежнев был всегда приветлив, но никогда не имел сказать мне что-либо такое, что заставило бы меня поспешить назад в посольство, чтобы телеграфировать в Вашингтон, или того, что я еще не читал в утреннем номере “Правды”»[37].

Главным помощником Брежнева и на его новом посту остался Г. Э. Цуканов. Кроме того, на работу в Президиум Верховного Совета СССР перешел из журнала «Агитатор» К. У. Черненко. Он стал теперь начальником канцелярии Президиума. Когда через несколько лет пост Председателя Президиума занял А. И. Микоян, он почти сразу вошел в конфликт с Черненко и крайне резко отзывался не только о его деловых, но и о личных качествах. Но Черненко быстро покинул Президиум Верховного Совета и ушел в аппарат ЦК КПСС в помощники к Брежневу. На своем новом посту Брежнев приобрел еще одного, на этот раз действительно ценного сотрудника. При подготовке и проведении многочисленных зарубежных поездок Брежневу с 1961 года стал помогать А. М. Александров-Агентов, которого позднее в западной прессе называли иногда «советским Киссинджером». Новый референт Брежнева работал раньше в аппарате ТАСС и МИДа. Он был не только хорошим специалистом по немецкому вопросу, но и очень хорошо разбирался в международных проблемах, свободно владел немецким и английским языками.

Для нужд Президиума Верховного Совета был сформирован и специальный летный отряд во главе с генералом Н. И. Цыбиным, который еще с военных лет возил Хрущева. По возрасту Цыбину теперь не разрешали летать на реактивных самолетах, и Брежнева за границу возил чаще других экипаж во главе с командиром корабля Б. П. Бугаевым. На целине Леонид Ильич летал на небольшом самолете Ан-2, способном приземлиться почти на любом поле, и его постоянным пилотом был Н. Г. Моисеев. Но теперь маршруты Брежнева пролегали над морями и океанами, и в его распоряжении имелся большой и самый надежный по тем временам Ил-18. Один из этих полетов едва не закончился трагически. В то время как Хрущев наносил визиты в наиболее крупные страны мира, Брежневу нередко поручали ответные визиты в небольшие страны. В феврале 1961 года Брежнев летел во главе советской делегации в африканские страны – Гану и Гвинею, которые лишь недавно обрели государственную независимость. В северной части Африки в это время еще шла жестокая война в Алжире, который Франция стремилась сохранить в качестве своей колонии или заморского департамента. Севернее Алжира самолет был перехвачен двумя истребителями французских ВВС. Один из истребителей дважды обстрелял Ил-18, но Бугаеву удалось вывести свой корабль из зоны обстрела. Советское правительство направило Франции резкую ноту протеста, обвинив французские власти в международном бандитизме. Французы ответили, что советский самолет, вероятно, сбился с курса и истребитель-перехватчик «пытался установить его идентичность».

Нет смысла перечислять указы Президиума Верховного Совета или законы, принятые Верховным Советом СССР в 1960–1964 годах. Инициатива во всей этой законодательной деятельности исходила не от самого Верховного Совета, а от ЦК КПСС и Совета Министров СССР. На XXII съезде КПСС Брежнев произнес большую речь, которая более 20 раз прерывалась аплодисментами или бурными аплодисментами. Однако по стенограмме съезда можно видеть, что эти аплодисменты раздавались чаще всего именно тогда, когда Брежнев говорил не о работе Верховного Совета, а о деятельности «выдающегося государственного и партийного деятеля Никиты Сергеевича Хрущева», «верного ленинца, последовательно и творчески развивающего великое учение марксизма-ленинизма». Лишь в нескольких фразах Брежнев осудил деятельность «антипартийной, фракционной группы» Молотова, Маленкова, Кагановича, Ворошилова, Булганина, Первухина, Сабурова и «примкнувшего к ним Шепилова».

События 1961–1963 годов – берлинский кризис, карибский кризис, острые столкновения по проблемам идеологии и художественного творчества, раскол между КПСС и КПК – как всегда почти не занимали Брежнева. Некоторые из его друзей в начале 60-х годов были понижены в должности, но в то же время нарождавшийся уже тогда «клан Брежнева» расширил свое представительство в ЦК КПСС. Хрущеву было уже около 70 лет, его здоровье не вызывало опасений, но его популярность уменьшалась, так как росло число неудач во внешней и внутренней политике. Темпы экономического развития явно замедлились, а новые реорганизации усиливали ропот среди работников партийного и государственного аппарата. Этим пытался воспользоваться Ф. Р. Козлов, чтобы укрепить свои позиции внутри партийного и государственного аппарата. Козлову приходилось спешить, так как во время следствия по делу одного из руководителей Государственного комитета по науке и технике и ответственного сотрудника ГРУ О. Пеньковского выяснилось, что источником важной информации для Пеньковского и была дочь Козлова, которая являлась одной из любовниц этого наиболее ценного для Запада английского шпиона. Козлов был также очень обеспокоен неожиданным раскрытием ряда крупных уголовных дел в Ленинграде, связанных с коррупцией и валютными операциями. Некоторые из обстоятельств этих дел могли поставить под сомнение чистоту рук и самого Козлова. Поспешность подвела этого недавнего фаворита Хрущева. После одного из заседаний Президиума ЦК КПСС между Хрущевым и Козловым произошел крайне резкий и бурный разговор. Неожиданный конфликт с Хрущевым, так же как и другие политические и личные осложнения, вызвали у Козлова тяжелый инсульт, его пришлось немедленно положить в больницу. Хрущев был, как известно, человеком горячим, вспыльчивым, жестким, но и отходчивым. По свидетельству сына Хрущева Сергея, у Никиты Сергеевича не было никаких намерений отстранить Козлова от руководства. Он продолжал считать его своим надежным помощником и потому тяжело переживал болезнь Козлова, который после оказания ему необходимой помощи находился под наблюдением врачей на своей даче. Хрущев вместе с сыном несколько раз навещал Козлова. Состояние последнего несколько улучшилось, но говорил он с большим трудом. По просьбе Хрущева консилиум врачей сообщил ему, что Козлов будет жить, что опасность летального исхода болезни в основном миновала, но что активно работать Фрол Романович уже не сможет никогда. Только после этого Хрущев стал искать замену Козлову, хотя сохранил формально его членство в Президиуме и Секретариате, так как иное решение могло тяжело отразиться на состоянии здоровья Козлова и привести к новому удару и даже к смерти.

В своем окружении Хрущев не видел фигуры, равной Козлову, т. е. человека, способного в нужных ситуациях заменять самого Хрущева. С. Н. Хрущев вспоминает разговор с отцом, в котором тот высказывал предположение о замене Козлова А. Н. Шелепиным. Хрущев явно симпатизировал Шелепину и хотел лучше подготовить того к ответственной партийной и государственной деятельности. С этой целью он еще в самом начале 60-х годов предложил Шелепину пост первого секретаря Ленинградского обкома партии, считая, что это очень хорошая школа для партийного лидера. Но Шелепин, уже занимавший пост секретаря ЦК, отказался, и Хрущев не стал настаивать.

Не без колебаний Хрущев остановился все же на Брежневе. У Никиты Сергеевича просто не оставалось другой подходящей, по его мнению, кандидатуры. Хрущев ценил Брежнева прежде всего за полную лояльность, но считал его человеком крайне нерешительным. Он вспоминал старое прозвище Брежнева «балерина», которое тот получил еще со времени работы в Днепропетровске. Главный смысл этого прозвища состоял в том, что Брежневым может крутить всякий, кто хочет.

Заняв в 1963 году снова пост секретаря ЦК КПСС, Брежнев расширил свои полномочия по сравнению с периодом 1956–1960 годов. Он и теперь отвечал за всю оборонную промышленность, но наиболее ответственные работники этой отрасли жаловались на то, что с Брежневым очень трудно решать многие важные вопросы из-за постоянных колебаний и неуверенности. Было немало случаев, когда из-за возражений Устинова Брежнев неожиданно отказывался от уже достигнутой договоренности. И хотя переход на роль второго лица в ЦК КПСС рассматривался всеми как явное повышение, сам Брежнев воспринял его весьма болезненно и был этим решением Хрущева явно недоволен. Представительская работа, постоянные приемы, частые поездки за границу, мишура и блеск, связанные с титулом формального главы государства, сменялись теперь работой часто весьма трудной, разгребанием грязи и разбором всякого рода конфликтов. При этом имя Брежнева теперь уже почти перестало упоминаться в печати. Таким образом, в 1963 году Брежнев явно не стремился к полной власти в партии, его вполне удовлетворяло положение главы Президиума Верховного Совета. И хотя именно в 1963 году в кругах ЦК начала зреть мысль о смещении Хрущева, Брежнев вовсе не возглавлял эту группу тайных недоброжелателей Никиты Сергеевича. Поэтому недавние утверждения о том, что именно Брежнев с самого начала возглавлял «заговор» против Хрущева, я считаю ошибочными. В первую очередь такая мысль возникла у более молодых членов ЦК КПСС, группирующихся вокруг Шелепина.

Одновременно с выдвижением Брежнева в составе Президиума ЦК надо отметить и увеличение роли А. Н. Косыгина как первого заместителя Хрущева в Совете Министров СССР. В Секретариат ЦК КПСС избирается и Н. В. Подгорный, который ранее возглавлял партийную организацию на Украине.

В течение 1989–1990 годов многие из оставшихся не у дел бывших членов Президиума ЦК и Политбюро ЦК КПСС, а также такие влиятельные и осведомленные члены ЦК КПСС, как, например, В. Е. Семичастный, охотно давали интервью разным органам советской печати и, в частности, рассказывали, как именно готовилась в «верхах» смена Н. С. Хрущева и каким образом во главе партии оказался Л. И. Брежнев. К сожалению, именитые авторы часто противоречат друг другу. Мы можем встретить, например, полное отрицание роли М. А. Суслова, Н. Г. Игнатова в подготовке октябрьского Пленума ЦК КПСС. Я не хотел бы здесь ни с кем полемизировать. Подготовка смещения Хрущева велась отнюдь не очень дружной командой членов Президиума, которые старались многое скрыть не только от самого Хрущева, но и друг от друга. По моим данным, первые конспиративные разговоры о возможном смещении Хрущева велись среди отдельных членов ЦК КПСС и Президиума ЦК КПСС еще в начале 1964 года, а в сентябре разные формы осторожного зондирования сменились серьезным и деловым обсуждением. В центре возникшей оппозиционной группы были член Президиума ЦК КПСС М. А. Суслов и секретарь ЦК КПСС А. Н. Шелепин. Важную роль в практической подготовке смещения Хрущева играли Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Н. Г. Игнатов и Председатель КГБ В. Е. Семичастный. Ни Брежнев, ни Косыгин не участвовали во всей этой подготовительной и организационной работе, но они несомненно знали о ней и одобряли ее. Согласие было получено и от министра обороны СССР Р. Я. Малиновского. При обсуждениях речь должна была идти не только о смещении Хрущева, но также и о его преемнике или преемниках, так как еще до октябрьского Пленума 1964 года было решено разделить посты Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР. Не было никаких сомнений в том, что новым Председателем Совета Министров СССР должен стать А. Н. Косыгин, который уже и без того выполнял всю главную работу по линии Совета Министров СССР. Хотя большую роль в управлении народным хозяйством страны играл и Д. Ф. Устинов, занимавший пост Председателя Высшего совета народного хозяйства СССР. Но Косыгин имел немалый опыт и в международных делах, он пользовался большой известностью и авторитетом среди хозяйственных и политических руководителей, тогда как Устинов в 1964 году не входил даже в состав Президиума ЦК КПСС.

Вряд ли какие-либо споры велись и о кандидатуре нового Первого секретаря ЦК КПСС. И в Президиуме и в Секретариате ЦК КПСС было тогда немало честолюбивых политиков, но главным претендентом являлся, по-видимому, Шелепин. Правда, он в то время еще не входил в состав Президиума ЦК КПСС и, кроме того, должен был вызывать немало сомнений и опасений среди членов ЦК, уставших от бесчисленных перемещений и реорганизаций. Реальные шансы имелись, конечно, у самого Суслова, хотя догматизм, аскетизм и замкнутость этого человека никогда не способствовали его популярности. Надо полагать, что он и сам не предлагал собственной кандидатуры. Никто из членов Президиума ЦК в 1964 году не обладал такой поддержкой аппарата, как спокойный и доброжелательный Брежнев, у которого к тому же имелись и наибольшие связи, особенно среди высших военных кругов. Он не пользовался репутацией «сильного» человека, человека с «твердой рукой», но как раз это обстоятельство и привлекало к нему большинство членов ЦК. Выдвижение какой-либо иной кандидатуры могло только внести раскол в антихрущевскую оппозицию и сорвать всю затею.

В первой декаде октября 1964 года Брежнев находился в Берлине на праздновании 15-летия со дня создания ГДР. Он вернулся в Москву досрочно и с 12 октября 1964 года возглавил подготовку Пленума ЦК КПСС. Именно Брежнев позвонил утром 13 октября Хрущеву, который отдыхал на юге, и попросил его вернуться в Москву для участия в неожиданно и впервые без ведома Хрущева созываемом Пленуме ЦК партии. Когда умер Сталин, вопрос о его политическом наследии был решен группой примерно из 20 человек, собравшихся в Кремле через несколько часов после смерти «вождя». Вопрос о Хрущеве и его политическом наследии решала вечером 13 октября группа в 22 человека, в которой кроме членов Президиума и Секретариата ЦК принимали участие министр обороны СССР и некоторые секретари обкомов. Против намеченных перемен возражали только сам Хрущев и Микоян, сменивший в 1964 году Брежнева на посту Председателя Президиума Верховного Совета СССР. В ночь с 13 на 14 октября Хрущев принял решение подчиниться и прекратить сопротивление и полемику. 14 октября 1964 года после не слишком продолжительного доклада Суслова Пленум ЦК КПСС принял решение об освобождении Н. С. Хрущева от всех занимаемых им постов «в связи с преклонным возрастом и состоянием здоровья». После этого Пленум единогласно принял решение избрать Первым секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежнева. Срочно собранный Президиум Верховного Совета СССР назначил А. Н. Косыгина Председателем Совета Министров СССР. Уже в качестве Первого секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнев произнес краткую речь, обещая постепенно исправить запутанное положение в партийном, государственном и хозяйственном руководстве. Он рекомендовал не проводить по партийным организациям подробного обсуждения ошибок или злоупотреблений Хрущева, а ограничиться краткой информацией.

15 октября 1964 года всех советских людей ждала большая неожиданность: из утренних сообщений печати и радио стало известно о переменах в советском и партийном руководстве. У большинства эти сообщения не вызвали ни радости, ни возмущения. Перемены были встречены на редкость спокойно, хотя, конечно, с большим интересом. Я работал в то время в одном из НИИ Академии педагогических наук РСФСР. Уже год как я являлся секретарем партийного бюро института. Почти сразу после начала работы меня вызвали в райком, как и других секретарей первичных партийных организаций, для краткой информации и инструктирования. В конце рабочего дня мы провели короткое партийное собрание. Вопросов было немного, никто из членов партии не высказывал недовольства или беспокойства. Работникам народного образования также надоели бесконечные перестройки в нашей системе. Еще через день в Президиуме Академии педагогических наук было проведено собрание партийного актива Академии, на котором подробное сообщение о только что состоявшемся Пленуме сделал Президент Академии И. А. Каиров, который как кандидат в члены ЦК КПСС был участником Пленума ЦК. Он не скрывал своего удовлетворения падением Хрущева. Каиров высоко отозвался о новом Председателе Совета Министров СССР Косыгине, но не смог почти ничего сказать о Брежневе, который становился отныне наиболее влиятельным человеком в нашей стране.


Л. И. Брежнев во главе КПСС. Борьба за влияние и власть в 1964–1970 годах

Хотя итоги октябрьского Пленума ЦК КПСС были для советских людей неожиданными, все же он не стал особенной сенсацией и не вызвал каких-либо волнений в народе и среди членов партии. Несмотря на то что печать и вся система агитации и пропаганды много лет наращивали усилия по восхвалению «великого ленинца» и «великого борца за мир» Н. С. Хрущева, популярность Никиты Сергеевича в массах в начале 60-х годов быстро падала. Опасения Суслова, Шелепина, Игнатова, Подгорного, да и самого Брежнева по поводу возможного поведения Хрущева и реакции народных масс и партии на его смещение оказались напрасными. Примерно дней через десять после отставки Хрущева Председатель КГБ Семичастный докладывал на заседании Президиума ЦК КПСС обобщенные данные о реакции в стране на устранение от власти Хрущева. Согласно данным КГБ, во всей нашей огромной стране не произошло ни одного митинга, ни одного организованного собрания, не было принято ни одной резолюции в защиту Хрущева. Вначале Леонид Ильич даже не поверил этому сообщению Семичастного. Ведь столько было потрачено усилий и столько средств для восхваления Хрущева – особенно в 1962–1964 годах – и, как оказалось, все впустую. Выяснилось, что громадная и дорогостоящая пропагандистская машина много лет вращалась на холостом ходу. Жаль, что это не стало через 10 или 15 лет уроком для самого Брежнева и его окружения.

И если Хрущева народ проводил «на пенсию» без особых переживаний, то и новое руководство также не вызвало у советских людей никаких особых эмоций. В конце концов, все это были люди, выдвинутые самим Хрущевым, его «команда», и только один А. И. Микоян был видным лидером партии и государства еще во времена Сталина. Конечно, и М. А. Суслов, и Н. М. Шверник, и О. В. Куусинен занимали в послевоенные годы при Сталине видные посты. Но они не входили в ближайшее окружение Сталина, т. е. в число «вождей» пусть и не высшего калибра. Надо отметить при этом, что если Косыгина в партии и в хозяйственном аппарате знали сравнительно хорошо, да и в народе он был достаточно известен, то Брежнева в то время знали очень плохо, хотя его имя с 1960 года часто упоминалось в печати. Можно сказать, что в широких кругах народа преобладали настроения скепсиса и даже некоторой иронии.

На октябрьском Пленуме ЦК КПСС был исключен из состава ЦК КПСС и снят с поста главного редактора «Известий» зять Хрущева А. И. Аджубей. Суслов говорил о нем как о человеке, который обрел слишком большую власть и влияние. Но это было явное преувеличение. Аджубей был способным и даже талантливым журналистом, ему приходилось нередко бывать за границей и иногда выполнять неофициальные поручения Хрущева. Однако его влияние на Хрущева и на ведение государственных дел крайне преувеличивалось как среди работников партийно-государственного аппарата внутри страны, так и среди зарубежных наблюдателей.

Изменения в составе высших органов власти были не очень значительны и в последующие несколько месяцев после октябрьского Пленума. Так, на ноябрьском Пленуме ЦК КПСС был освобожден от обязанностей секретаря ЦК В. И. Поляков, который формально отвечал за работу сельского хозяйства. Но всем было, конечно, прекрасно известно, что не Поляков, а лично Хрущев принимал все – и важные и даже мелкие – решения по проблемам сельского хозяйства. Поэтому Поляков был в лучшем случае лишь одним из помощников Хрущева. Из Президиума и Секретариата ЦК КПСС был выведен Ф. Р. Козлов – по болезни. Через несколько месяцев он умер. Членом Президиума ЦК КПСС стал с ноября 1964 года А. Н. Шелепин, а также П. Е. Шелест, занимавший пост Первого секретаря ЦК КП Украины и являвшийся до того лишь кандидатом в члены Президиума ЦК. На ступеньку выше поднялся и секретарь ЦК КПСС П. Н. Демичев, он вошел в Президиум ЦК в качестве кандидата. В 1965 году кандидатом в члены Президиума стал В. В. Щербицкий, восстановленный на своем прежнем посту Председателя Совета Министров УССР. Полноправным членом Президиума ЦК был избран Первый секретарь ЦК КП Белоруссии К. Т. Мазуров, кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС стал Д. Ф. Устинов.

Многие члены Президиума ЦК КПСС, Секретариата ЦК, Совета Министров СССР занимали еще в 50-е годы более высокие посты и пользовались большим влиянием и известностью в стране, чем Брежнев. Поэтому Леонид Ильич чувствовал себя на высшем посту в партии как-то неуверенно и держался в отношении своих коллег не только крайне приветливо и доброжелательно, но и несколько настороженно. Известный советский историк Г. А. Куманев писал в 1989 году о своей беседе с П. К. Пономаренко, у которого, напомню, Брежнев некоторое время был заместителем, когда их вместе направили в Казахстан. По своему политическому опыту и интеллектуальному уровню Пономаренко был несравнимо выше Брежнева, но в конце 1964 года он не занимал уже важных государственных постов. «В день, когда состоялся октябрьский Пленум, у меня сгорела дача. Поздно вечером, весь прокопченный, в спортивном костюме я приехал в Москву. У своего дома я внезапно встретился с Брежневым. Ведь мы живем в одном подъезде. Мы поздоровались. “Что у тебя за вид?” – спрашивает. Узнав о моей беде, сказал, чтобы я особенно не переживал. “Необходимую помощь окажем”. Первое, что он сообщил: “Сегодня мы Хрущева скинули!” И предложил пройтись по Шевченковской набережной. “А кого же избрали Первым?” спрашиваю его. “Представь – меня, – ответил со смехом Брежнев и потом уж серьезно добавил: – Все прошло довольно гладко. Неожиданно сопротивление оказал только Микоян: он возражал, чтобы Хрущева освободили сразу с двух постов”. Перечисляя далее тех, кто активно поддержал “инициативу” о смене власти, Брежнев с большой похвалой отозвался о Суслове, Шелесте, Подгорном, Кириленко, Шелепине и других. “Очень полезен был в этом деле Николай Григорьевич Игнатов. Ведь чуть что, все могло сорваться”, – подчеркнул Брежнев»[38].

В первые месяцы после октябрьского Пленума ЦК произошли изменения и в Секретариате ЦК КПСС. Из этого органа был выведен недавно избранный в число секретарей ЦК и ничем не отличившийся здесь В. Н. Титов. Пост секретаря ЦК КПСС потерял и Л. Ф. Ильичев, политический деятель, проявлявший особенно большие амбиции в последние годы правления Хрущева. Ильичев, как секретарь ЦК, занимался вопросами идеологии, и именно с ним связывали все те громкие, но лишь компрометировавшие партию и самого Хрущева идеологические кампании 1962 и 1963 годов против формалистов, авангардистов и абстракционистов в искусстве Ильичев публиковал ранее много статей и даже книг по идеологическим вопросам и был избран действительным членом Академии наук СССР, где благополучно состоял по Отделению истории, философии и права. Секретарем ЦК КПСС был избран И. В. Капитонов, работавший ранее первым секретарем Московского горкома, а потом обкома партии, но переведенный в 1959 году Хрущевым на партийную работу в г. Иваново. Еще одним секретарем ЦК КПСС – по сельскому хозяйству – был избран недавний первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС Ф. Д. Кулаков, человек огромной энергии и немалых политических амбиций.

Уже при этих перемещениях проявился новый стиль и своеобразное отношение Брежнева к тем ответственным партийным и государственным лидерам, которые ныне теряли свои посты. Они не уходили на пенсию или на низовую работу. Их оставляли на важных номенклатурных постах, только на две-три ступени ниже в существовавшей у нас сложной бюрократической иерархии. При этом мало кто думал о том, в какой мере эти люди способны выполнять свою новую работу. Так, например, Л. Ф. Ильичев был назначен одним из заместителей министра иностранных дел и позднее многие годы вел переговоры с Китайской Народной Республикой по пограничным вопросам. В. И. Поляков стал главным редактором газеты «Сельская жизнь», А. И. Аджубей был назначен заместителем главного редактора журнала «Советский Союз». Однако никакого нового и почетного назначения не получил Н. Г. Игнатов, который так постарался, чтобы добиться отставки Н. С. Хрущева. Игнатов был крайне разгневан этим обстоятельством и в своем кругу грубо ругал Брежнева. Еще до 1961 года Игнатов считался одним из видных деятелей в окружении Хрущева, он входил и в Секретариат ЦК КПСС, и в Президиум ЦК, некоторое время занимал пост заместителя Председателя Совета Министров СССР. Неожиданно при «обновлении» Президиума ЦК КПСС после XXII съезда партии Игнатов был выведен из его состава и в 1962 году переведен на уровень руководства РСФСР – членом Бюро ЦК по РСФСР и Председателем Президиума Верховного Совета РСФСР. Однако, может быть, именно из-за его плохо скрываемых амбиций и активности ни Брежнев, ни Суслов, ни Косыгин не предложили Игнатову никаких новых постов. Впрочем, судьба не была благосклонна к Игнатову и в дальнейшем. Всего через два года после октябрьского Пленума ЦК 65-летний Игнатов тяжело заболел и умер. Его торжественно похоронили на Красной площади у Кремлевской стены.

Еще на октябрьском Пленуме ЦК КПСС было принято два важных решения по проблемам руководства партией и государством. Как я уже говорил, было решено не совмещать в будущем посты Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР, как это было в 1940–1953 годах при Сталине и в 1958–1964 годах при Хрущеве. Такая чрезмерная концентрация власти в одних руках признавалась вредной и не соответствующей интересам партии и народа. Было также решено не привлекать к активной партийно-государственной деятельности и не назначать на высшие государственные посты людей старше 70 лет. Предполагалось, что любой крупный государственный или партийный деятель по достижении 70 лет должен подать в отставку, а ЦК КПСС или Совет Министров СССР – обсудить вопрос о том или ином его перемещении или уходе на пенсию. В принципе это было разумное решение. В 1964 году большинству членов Президиума и Секретариата ЦК КПСС не было 60 лет, некоторым не исполнилось и 50 лет. 83-летний О. В. Куусинен умер в мае 1964 года. 76-летний Н. М. Шверник занимал пост Председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, а это был пост, который не требовал особой активности, и его по традиции занимали люди с большим партийным стажем. Из «стариков» под новое решение подпадал только А. И. Микоян, которому должно было исполниться через год 70 лет. В ноябре 1965 года Анастас Иванович подал заявление об отставке, и она была принята. (Кстати, провожали Микояна на пенсию куда более торжественно – с речами и наградами, чем его многолетнего союзника Хрущева.) Новым Председателем Президиума Верховного Совета СССР был избран Н. В. Подгорный. Как и в 1960 году в отношении Брежнева, некоторые западные наблюдатели оценивали это назначение Подгорного как ослабление его влияния и власти или даже как его поражение. Но это было не так. Подгорный еще совсем недавно перешел с должности Первого секретаря ЦК КПУ на должность секретаря ЦК КПСС. Это был несомненно честолюбивый политик. Хотя у него давно уже сложились наилучшие отношения с Хрущевым, тем не менее Подгорный принял самое активное участие в подготовке смещения Никиты Сергеевича. Однако рассматривать Подгорного как центральную фигуру своеобразного «заговора» против Хрущева, как это сделал П. Е. Шелест в своем интервью газете «Аргументы и факты», у меня нет оснований[39]. Возглавив Президиум Верховного Совета, Подгорный сразу же дал понять, что он не считает этот пост главы государства чисто декоративным. Президиум Верховного Совета СССР при Подгорном не просто механически утверждал те или иные предложения ЦК КПСС и Совета Министров СССР, а проводил нередко отнюдь не формальное обсуждение этих предложений, внося в них различные коррективы. В результате фактическое влияние Подгорного на решение важнейших государственных и политических проблем в 60-е годы не уменьшилось, а возросло.

Нельзя не отметить, что летом 1965 года среди части руководства партии велись настойчивые разговоры о том, что пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР надо «вернуть» Л. И. Брежневу. Еще в октябре 1964 года многие члены Президиума ЦК и Секретариата ЦК КПСС рассматривали выдвижение Леонида Ильича на пост Первого секретаря ЦК КПСС только как временное решение. Считалось, что во главе партии должен стоять более сильный, энергичный и авторитетный человек. Однако между организаторами октябрьского Пленума в этом отношении не было единодушия, и они все сошлись на кандидатуре Брежнева, человека, как казалось, сговорчивого, мягкого и не рвущегося к власти. Поэтому с лета 1965 года некоторые из членов Президиума ЦК стали проводить подготовку к новым изменениям в высшем эшелоне власти. Наибольшую активность в этом отношении проявлял, как и следовало ожидать, А. Н. Шелепин и его довольно влиятельная «команда» из более молодых партийно-государственных работников. Фактическая власть Шелепина была теперь очень велика. Он уже стал членом Президиума ЦК КПСС и потому оказался едва ли не самым влиятельным членом Секретариата ЦК, конечно, после Первого секретаря. Шелепин возглавлял созданные при Хрущеве органы партийно-государственного контроля, был заместителем Председателя Совета Министров СССР и через своего друга и соратника В. Е. Семичастного контролировал Комитет государственной безопасности СССР.

Осложнилось также положение А. Н. Косыгина. Начиная подготовку экономической реформы, Косыгин быстро убедился в том, что за время существования совнархозов чрезвычайно возрос партийный аппарат по руководству народным хозяйством. ЦК КПСС и другие партийные органы были вынуждены брать на себя несвойственные им функции хозяйственного руководства, чтобы преодолеть развитие местничества. Но теперь, при Косыгине, началась подготовка к ликвидации совнархозов и восстановлению отраслевого и централизованного управления. Поэтому Косыгин стал требовать ликвидации отраслевых отделов в ЦК КПСС, в Бюро ЦК по РСФСР и в ЦК компартий союзных республик. Но в партии не спешили отказываться от созданных еще при Хрущеве многочисленных специализированных отделов, хотя многие хорошо осознавали весь вред от дублирования хозяйственного руководства. Косыгин был настойчив и даже грозил отставкой. Некоторое время всерьез обсуждался вопрос о замене Косыгина Д. Ф. Устиновым, но это предложение не было принято, и Косыгина обязали продолжать работу на посту главы правительства, не меняя при этом ничего в громоздкой системе партийного управления экономикой.

Чтобы не выносить разногласия в ЦК КПСС на съезд партии, было решено, что на съезде от ЦК и от своих ведомств будут выступать только Брежнев, Косыгин и Подгорный. Шелест или Щербицкий будут выступать только от Украины. Другие члены Президиума ЦК должны будут воздерживаться от выступлений. И действительно, ни Суслов, ни Шелепин, ни Микоян, ни Демичев не получили слова на съезде партии. Такой же порядок сохранился и на следующих съездах, хотя до сих пор была традиция, что все члены Политбюро или Президиума ЦК выступали на съездах партии.

XXIII съезд КПСС проходил с 29 марта по 8 апреля 1966 года. На съезде не было никаких неожиданных поворотов или сенсаций. В Отчетном докладе Брежнев чрезвычайно пространно говорил главным образом о событиях 1964–1966 годов и о задачах партии, но не стал подвергать разбору и критике деятельность Хрущева, и его имя фактически не упоминалось ни в докладе, ни в выступлениях других ораторов. Для многих из присутствовавших на съезде было достаточно хорошо заметно, что именно Суслов «дирижировал» ходом заседаний. Наибольший интерес в партии и в стране вызвала речь Н. Г. Егорычева на втором заседании съезда. Егорычев был в то время первым секретарем Московского горкома партии, а по традиции именно руководитель московских коммунистов начинает прения по Отчетному докладу. Давая в 1989 году интервью для журнала «Огонек», Егорычев очень нелестно отозвался о Брежневе. «“– Леонид Ильич – лидер?.. – заявляет ныне Егорычев. – Он никогда не был лидером, ни до, ни после октябрьского Пленума. Так уж сложилось, что когда освобождали Хрущева, другой кандидатуры, достойной этого высокого поста, просто не оказалось. В узком кругу друзей я тогда говорил: Брежнев не потянет”, утверждает теперь, что, хотя формально отношения с Брежневым в 1964–1966 годах у него были нормальными, Брежнев знал о его не слишком хорошем мнении о нем и что Леониду Ильичу явно не понравилось его выступление на XXIII съезде партии»[40].

В этом, однако, приходится сомневаться. Хотя Егорычев и сказал несколько слов против культа личности, он тут же с пафосом начал говорить о героической истории партии и государства и решительно осудил «попытки выискивать в политической жизни страны элементы так называемого сталинизма». Именно Егорычев под аплодисменты делегатов съезда предложил, чтобы высший орган партийного руководства вновь назывался Политбюро, а руководитель Секретариата ЦК или Первый секретарь – Генеральным секретарем. При этом Егорычев сослался на ленинские традиции и на то, что эти названия предложены лично Лениным и должны поднять авторитет партийного руководства. Но в сознании большинства членов партии пост Генерального секретаря ЦК партии связывался только с именем Сталина, так как иных генеральных секретарей у нас никогда не было. Со сталинским временем связывалось в 60-е годы и слово Политбюро. Как и следовало ожидать, предложение Егорычева было единодушно принято.

Еще до XXIII съезда КПСС К. Т. Мазуров стал «полным» членом Политбюро и перешел на работу в Москву в качестве Первого заместителя Председателя Совета Министров СССР. Его преемником в Белоруссии стал П. М. Машеров, избранный после XXIII съезда кандидатом в члены Политбюро ЦК. Не был избран в Политбюро А. И. Микоян. Секретариат ЦК КПСС не претерпел заметных изменений. Съезд избрал новый состав ЦК КПСС, куда вошли и некоторые из сотрудников Брежнева, о чем мы еще будем говорить ниже. Но в целом состав высших органов ЦК КПСС изменился очень мало. Брежнев провозгласил политику стабильности партийных и государственных кадров, стабильности, которой не было в верхах партии и государства уже несколько десятилетий, и надо сказать, что он весьма последовательно выполнял это обязательство. Достаточно сказать, что между XXIII и XXIV съездами партии в Политбюро и Секретариате ЦК не произошло практически никаких изменений. С 1965 по 1975 годы состав руководящих органов партии и государства был несомненно более стабильным, чем в любое другое десятилетие в истории КПСС. Это обстоятельство в наибольшей степени обеспечило Брежневу поддержку и популярность в высших слоях партийно-государственной номенклатуры.

Стабильность руководящих кадров вовсе не означала, однако, что в верхах партии и государства не было никакой политической, да и личной борьбы за власть и влияние. Такая борьба происходила, и она велась сразу по нескольким направлениям.

Известно, что в конце 50-х – начале 60-х годов Н. С. Хрущев во все большей степени переносил акцент на свою деятельность как Председателя Совета Министров СССР, а не Первого секретаря ЦК КПСС. Соответственно повышалась роль Совета Министров как центра власти в стране. Так, например, во внешней политике Хрущев выступал в первую очередь как глава правительства, а не как глава партии. Через Совет Министров решались и многие важнейшие проблемы обороны и государственной безопасности.

После октябрьского Пленума ЦК КПСС функции главы партии и правительства были разделены между Брежневым и Косыгиным. Однако с разделением сфер ответственности и компетенции дело обстояло далеко не всегда ясно и просто. Мы уже говорили, что после восстановления отраслевых министерств, а тем более с началом экономической реформы, главные центры Управления и планирования экономики сосредоточились в Совете Министров СССР и в Госплане СССР. Однако структура ЦК КПСС не была пересмотрена, и здесь сохранились те специализированные отраслевые отделы, которые были созданы в эпоху совнархозов и разгула местнических тенденций. Конечно, теперь опять возникала опасность ведомственного эгоизма и произвола, но прежние отделы ЦК КПСС не были ориентированы на борьбу с этим злом. Возникал ненужный и вредный параллелизм, так как любой сколько-нибудь важный вопрос каждый из министров должен был согласовывать не только с Косыгиным или с его заместителями, но и с соответствующим отделом ЦК КПСС. Все это, конечно, мешало оперативному решению многих экономических проблем. Кроме того, именно А. Н. Косыгин и, конечно, министр иностранных дел А. А. Громыко выступали в качестве главных представителей государства при проведении разного рода внешнеполитических акций. В Совете Министров СССР большей частью обсуждались и вопросы обороны и оборонной промышленности. Во второй половине 60-х годов Л. И. Брежнев все чаще вмешивался в решение этих вопросов. И хотя разногласий по каким-либо конкретным проблемам внешней политики между Косыгиным и Брежневым не возникало или их было очень мало, однако опять-таки нередко появлялись трения по проблемам компетенции.

Когда в октябре 1964 года было объявлено об отставке Хрущева и замене его Брежневым и Косыгиным, то имя Брежнева еще очень мало что говорило советским людям, да и зарубежным наблюдателям. Весьма характерно, что первые западные биографии Брежнева были опубликованы только в 1973 и 1974 годах. Для сравнения можно сказать, что только в первый год пребывания Горбачева у власти на Западе было опубликовано несколько его биографий, общее число которых достигло уже 15–20 названий. За короткий срок пребывания у власти Андропова было опубликовано не менее 10 биографических книг об этом лидере. В моей библиотеке имеется даже книга о Черненко, вышедшая в свет, правда, через год после его смерти. Брежнев не вызвал и долго не вызывал большого интереса. Другое дело А. Н. Косыгин. На Западе о Косыгине знали тогда не слишком много. Однако в Советском Союзе имя его было известно давно, и он пользовался большим уважением, особенно среди хозяйственников, экономистов и вообще всех тех, кого было принято называть советскими деловыми кругами. Забегая вперед, можно с уверенностью сказать, что если наша экономика относительно заметно развивалась во второй половине 60-х годов, если она относительно устойчиво «держалась на плаву» в 70-е годы, т. е. в годы застоя, то это происходило в первую очередь благодаря руководству А. Н. Косыгина и его окружения. Брежнев, да и другие члены Политбюро это понимали, и потому, несмотря на ряд конфликтов, заявления Косыгина об отставке неизменно отклонялись; при этом, однако, крайне редко исполнялись справедливые и разумные требования Алексея Николаевича.

Несомненно, Косыгин был намного выше Брежнева, как и большинства членов Политбюро, в интеллектуальном, да и во многих других отношениях. Но он никогда не работал в партийных органах, у него не было здесь своей «команды», поэтому он не мог занять в системе политической власти достаточно высокое место. Если же посты лидера партии и главы правительства не совмещались, то доминирующая роль в нашей системе всегда принадлежала лидеру партии, и решения ее высших органов были обязательны для правительства. К тому же Косыгин никогда не был особенно честолюбив, не боролся за политическую власть.

При Хрущеве Косыгин часто председательствовал на заседаниях Совета Министров, так как Никита Сергевич по нескольку месяцев в году находился в поездках – или по Советскому Союзу, или за пределами нашей страны. У Хрущева, как Председателя Совета Министров, было несколько заместителей, но преимущество Косыгина как высококомпетентного специалиста и умелого руководителя выявилось довольно быстро и фактически было признано всеми министрами и заместителями Хрущева. Поэтому чаще всего именно Алексей Николаевич вел заседания правительства в отсутствие Хрущева. Но все же Хрущев не раз, иногда в довольно резкой и обидной форме, давал понять Косыгину, что тот является только его заместителем. Особенно болезненно Хрущев реагировал в том случае, когда Совет Министров обсуждал, а тем более решал в его отсутствие какой-либо из вопросов сельского хозяйства. Теперь, после отставки Хрущева, Косыгин обрел в решении хозяйственных вопросов гораздо большую самостоятельность. Уже на первом заседании Совета Министров СССР после октябрьского Пленума ЦК КПСС, когда обсуждались проблемы угольной промышленности и один из председателей совнархозов (министерства еще не были восстановлены) докладывал по бумажке о состоянии дел в своем регионе, Косыгин резко оборвал его и сказал, что если он не может говорить о делах своей отрасли и региона без бумажки, то лучше вообще воздержаться от обсуждения данного вопроса. В дальнейшем все доклады на Совете Министров делались без бумажек, и сам Алексей Николаевич выступал на заседаниях без всяких заранее составленных письменных докладов, иногда используя лишь черновые заметки.

В отличие от Брежнева, который даже в крайне важных делах был склонен почти полностью полагаться на своих многочисленных помощников и референтов, Косыгин предпочитал обдумывать и решать возникавшие проблемы самостоятельно, но, конечно, не пренебрегал и помощью своих советников и референтов. Почта Косыгина была очень велика. Обычно не только члены Политбюро, но и министры доверяли разбор своей почты помощникам или секретарям, требуя докладывать только о самых важных письмах и документах. Конечно, и Косыгин не смог бы даже просмотреть все приходившие в его адрес письма. Но он просил секретарей представлять ему утром большой список, в котором указывалась бы фамилия автора письма или документа и на следующей строке – тема этого письма. Косыгин отмечал некоторые из писем и затем уже сам прочитывал их и часто тут же писал или диктовал ответ. В отдельных случаях он требовал отправить этот ответ автору письма немедленно, так называемой фельдъегерской почтой.

Такой стиль работы сложился у Косыгина еще тогда, когда он работал министром, затем заместителем премьера, и сохранился, конечно с некоторыми поправками на перегрузки, на посту премьера. Огромная разница между стилем работы Косыгина и его аппарата, с одной стороны, и Брежнева и его аппарата – с другой, была хорошо видна министрам, хозяйственным руководителям, работникам системы образования и культуры, и большинство людей эту разницу оценивали, естественно, в пользу Косыгина. В то время как в окружении Брежнева все больше и больше побеждали именно бюрократические стиль и система принятия решений, в аппарате Косыгина бюрократизм хотя и существовал, но не господствовал.

Различным был и стиль их жизни и повседневного общения с людьми. Так, например, помимо государственных приемов, которые еще с давних времен с большой пышностью и сверхобильными угощениями проводились в Кремле, Брежневу как Генеральному секретарю ЦК КПСС и Косыгину как главе правительства приходилось устраивать полуофициальные приемы, проводившиеся, как правило, на их загородных дачах-резиденциях. Эти приемы были не личной прихотью, но частью общественной и политической деятельности Брежнева и Косыгина, и они проводились поэтому за государственный счет. Однако и на таких приемах сказывалось различие характера и стиля двух лидеров. Крупнейший советский режиссер М. И. Ромм рассказывал мне, что в течение двух или трех месяцев он был приглашен сначала на один из приемов к Брежневу, а затем на один из приемов к Косыгину. На каждом из этих приемов были люди высокого ранга. Но атмосфера была совершенно разной. Дело не только в том, что на приеме у Косыгина гости держались более непринужденно и угощение было более простым. На приеме у Брежнева каждого из приглашенных обслуживал отдельный, именно для этого гостя выделенный официант, и эти официанты все время сновали взад и вперед. На приеме у Косыгина всех приглашенных обслуживали только два-три официанта.

Косыгин вообще не любил различного рода почестей, приветствий и официальных церемоний. Его раздражала слишком большая охрана, особенно тогда, когда он хотел погулять в одиночестве по лесу или половить рыбу на озере близ своей дачи. Охранникам приходилось идти где-нибудь сбоку, иногда даже прячась за кустами.

Косыгин был несравненно более образованным, более умным и более опытным в государственных делах человеком, чем Брежнев. Он был старше Брежнева почти на три года, а это обстоятельство имело в начале XX века немалое значение. В то время, когда 12-летний Л. Брежнев еще ходил в трудовую школу, 15-летний юноша из коренной петербургской семьи А. Косыгин вступил добровольцем в Красную Армию и служил в ней до 1921 года. После демобилизации Косыгин поступил в Петроградский кооперативный техникум, а после его окончания в 1924 году был направлен в Сибирь на работу в систему потребительской кооперации. В 20-е годы эта система играла гораздо большую роль в народном хозяйстве, чем в последующие десятилетия. В 1927 году, т. е. на четыре года раньше Брежнева, Косыгин стал членом партии, но политика его не особенно занимала. Это было время индустриализации и бурного развития всех видов промышленности. В 1930 году Косыгин снова приехал в Ленинград. Он хотел учиться дальше и поэтому поступил в Ленинградский текстильный институт. Он окончил институт в 1935 году и стал работать мастером, а вскоре и начальником цеха на известной в городе и стране фабрике им. Желябова.

Как известно, широкие репрессии начались в Ленинграде еще в начале 1935 года, вскоре после убийства Кирова. Через два года террор распространился на всю страну, но были города и районы, где этот террор проводился с особенной жестокостью. К таким городам относился и Ленинград. Конечно, Косыгин как член партии должен был активно участвовать в собраниях и митингах, посвященных осуждению и поношению «врагов народа». К тому же террор, устраняя одних, открывал для других путь к быстрому продвижению. Несомненно, продвигали вперед не всякого, да и не всякий работник в то страшное время хотел продвигаться на слишком заметное место. Косыгин, однако, не стал отказываться от новых назначений, он был молод и энергичен, умело вел хозяйственные дела, обладая прекрасной памятью и немалыми познаниями в различных областях экономики. В 1937 году он был назначен директором одной из текстильных фабрик Ленинграда, а в 1938 году мы видим его уже на посту заведующего промышленно-транспортным отделом Ленинградского обкома ВКП(б).

Перед войной Ленинград являлся главным промышленным центром страны, и в 1938 году промышленность Ленинграда производила больше продукции, чем промышленность Москвы. Ленинград давал тогда почти пятую часть всей валовой промышленной продукции СССР. Только для того, чтобы войти в курс главных дел в промышленно-транспортном отделе обкома такого города, нужно не менее двух-трех лет. Но Косыгин работал в этом отделе всего несколько месяцев. Еще в конце 1937 года был арестован и вскоре расстрелян председатель Ленинградского горисполкома И. Ф. Кодацкий, видный партийный работник, активный участник Октябрьской революции, член Петроградского Совета с первых дней его основания. Вместе с ним были арестованы почти все члены Ленсовета. Для работы в горсовете срочно подбирались новые люди. В 1938 году, когда Брежнев еще был заместителем председателя исполкома горсовета Днепродзержинска, 34-летний Косыгин занял место председателя исполкома Ленсовета. На XVIII съезде ВКП(б) Косыгин был избран членом ЦК партии.

В 1939 году Сталин и Молотов решили произвести значительное разукрупнение народных комиссариатов. Начали создаваться новые наркоматы, в числе которых был и наркомат текстильной промышленности. Когда возник вопрос о назначении наркома, Микоян предложил кандидатуру Косыгина. Это предложение было принято, и Косыгина срочно вызвали в Москву. Только при встрече на вокзале ему сообщили о том, что он назначен членом Правительства СССР. Еще через год Косыгин был назначен одним из заместителей Председателя Совета Народных Комиссаров СССР. Главой Советского правительства в это время был еще Молотов, но с 6 мая 1941 года этот пост занял сам Сталин. Хотя Косыгин и не надевал в годы Отечественной войны генеральских мундиров, масштабы его деятельности и заслуг несравнимы с заслугами полковника Брежнева. С осени 1941 года и на протяжении всего 1942 года Косыгин был заместителем председателя Совета по эвакуации, руководил переброской и размещением в восточных и южных районах страны многих тысяч предприятий и учреждений. Зимой 1941/42 года Косыгин находился в окруженном и голодающем Ленинграде в качестве уполномоченного Государственного Комитета Обороны. Он помогал налаживать снабжение города, занимался эвакуацией части населения и предприятий. С 1943 по 1946 годы Косыгин, оставаясь заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров СССР, выполнял и обязанности Председателя СНК РСФСР. В то время как Брежнев стал первым секретарем Запорожского обкома КП(б)У, Косыгин был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б). С 1948 по 1952 год Косыгин занимал пост члена Политбюро и одновременно выполнял обязанности заместителя Председателя Совета Министров СССР, министра легкой промышленности СССР и в течение одного года еще и министра финансов СССР. Уже тогда Косыгин был хорошо известным всей стране хозяйственным и государственным деятелем.

А. Н. Косыгин был тесно связан с такими партийными и государственными руководителями, как Н. А. Вознесенский, А. А. Кузнецов, М. И. Родионов, которые были арестованы и расстреляны в 1949–1950 годах по сфабрикованному Сталиным, Маленковым и Берией «ленинградскому делу». Несомненно, что и Косыгин мог бы легко стать жертвой этой политической провокации. Но он уцелел. Вполне возможно, что Косыгин и Брежнев впервые встретились и познакомились друг с другом на XIX съезде партии, на котором Алексей Николаевич был избран кандидатом в члены Президиума ЦК.

После смерти Сталина Косыгин временно потерял место в Президиуме ЦК КПСС, но сохранил положение в системе государственных и хозяйственных органов. Он оставался заместителем Председателя Совета Министров СССР, а с 1960 года стал первым заместителем. С 1953 по 1960 год он также был министром легкой и пищевой промышленности, потом министром товаров широкого потребления, первым заместителем председателя Государственной экономической комиссии, первым заместителем председателя Госплана, председателем Госплана. С 1957 года он снова кандидат, а с 1960 года – член Президиума ЦК КПСС. Уже с 1960 года Косыгин стал фактическим руководителем всей системы промышленного производства и планирования в СССР.

Как известно, Хрущев часто вмешивался в работу всех отраслей народного хозяйства, но его любимой отраслью было сельское хозяйство. Когда Косыгин по нескольким, даже не слишком важным вопросам, касающимся деревни, принял самостоятельное решение (из-за слишком долгих отлучек Хрущева с ним далеко не всегда удавалось все согласовывать), то Хрущев, как об этом говорилось на октябрьском Пленуме ЦК КПСС, дважды сделал выговор Косыгину «за вмешательство не в свое дело». В целом Косыгин работал спокойно и умело, сохраняя ровные и, в основном, хорошие отношения как с большинством министров, так и с Хрущевым, хотя именно Косыгину приходилось нередко выправлять многие «перекосы» в системе экономики, образовывавшиеся из-за слишком поспешных и часто недостаточно продуманных реформ Хрущева. Если между ними и бывали споры и разногласия, то они разрешались в рабочем порядке. По свидетельству Сергея Никитича Хрущева, уже в начале 1964 года Никита Сергеевич приходил к мысли о своем уходе с поста Председателя Совета Министров и даже главы партии. При этом он говорил, что хотел бы видеть своим преемником А. Н. Косыгина, чего никогда не говорил о Брежневе.

Когда после октября 1964 года было объявлено о новых назначениях Брежнева и Косыгина, для некоторых наблюдателей еще не было ясно, кто из этих двух людей будет обладать более значительным авторитетом. Доминирующее влияние Брежнева выявилось не сразу. Оценивая этот факт, некоторые из историков видят главную причину оттеснения Косыгина на вторые, а затем даже и на третьи роли в том, что он никогда ранее не работал в партийном аппарате, не знал приемов и методов аппаратной работы.

Но я не считаю это главной причиной. Косыгин и не стремился к получению полной власти в стране, он не стремился доминировать ни в партии, ни в идеологии, он был в первую очередь хозяйственным руководителем и сознавал это. Косыгин был опытным государственным деятелем, хорошо знал международные дела. Именно Косыгин превосходно справился с ролью посредника в индо-пакистанском конфликте во время специальной конференции в Ташкенте в январе 1966 года. Косыгин провел и первый раунд переговоров с немецкими лидерами в 1969 году по вопросу о новой германской «восточной политике». Эти переговоры стали важной предпосылкой разрядки. Косыгин на первых порах контролировал отношения СССР и Вьетнама, и он был последним советским лидером, который встречался с Чжоу Эньлаем в Пекине в 1969 году. Но Косыгин во всех этих случаях выполнял поручения Политбюро и никогда не стремился встать над ним. Когда Брежнев стал постепенно оттеснять Косыгина от иностранных дел, то Косыгин, по-видимому, смирился с этим без сопротивления. Но когда Брежнев отказался изменить структуру руководства ЦК КПСС и стал мешать дальнейшему углублению и расширению экономической реформы, Косыгин просто подал в отставку. Однако, как мы уже говорили, Политбюро отклонило отставку Косыгина и обязало его оставаться на своем посту. Он подчинился, хотя через несколько лет второй раз попросил об отставке, а в середине 70-х годов – в третий. Экономические и хозяйственные дела и без того шли в стране все хуже и хуже, но Брежнев и Политбюро не без основания опасались, что с уходом Косыгина эти дела пойдут совсем плохо.

Иной характер принял в 1965–1969 годах конфликт Л. И. Брежнева с А. Н. Шелепиным. Хотя Шелепин стал членом Президиума (Политбюро) ЦК КПСС только в ноябре 1964 года, в руках этого крайне амбициозного и честолюбивого 46-летнего политика оказалась очень большая власть. Он был не только членом Политбюро и Секретариата ЦК КПСС, но и одним из первых заместителей Председателя Совета Министров СССР. Кроме того, как я уже упоминал, в 1962 году по инициативе Хрущева начала создаваться особая система и организация партийно-государственного контроля с очень большими полномочиями и собственным аппаратом контролеров, во главе которой Хрущев также поставил Шелепина. Ближайший друг Шелепина Семичастный занимал пост председателя КГБ, и все понимали, что Шелепин, который до Семичастного в 1958–1961 годах стоял во главе этой организации, продолжает фактически ее контролировать. Неудивительно, что друзья Шелепина были уверены: Брежнев является всего лишь удобной промежуточной фигурой, и скоро Шелепин возьмет в свои руки руководство всей партией. Все знали, что именно Шелепин играл одну из ключевых ролей при смещении Хрущева, и это обстоятельство еще более увеличивало его влияние и престиж.

Я уверен, что Брежнев со своей тогда еще сравнительно слабой «командой» не смог бы устоять против натиска Шелепина и его крайне активной группы «шелепинцев», недавних выходцев из аппарата ЦК ВЛКСМ и КГБ, занявших влиятельные позиции также и во многих органах массовой информации. Однако Брежнева решительно поддержал Суслов, и это дало Брежневу заметное преимущество. Как можно предположить, Брежнева поддержали и многие другие члены Президиума ЦК и Секретариата, а также ведущие работники партийного аппарата, которым мягкий и даже слабый во многих отношениях Брежнев казался гораздо предпочтительнее как руководитель, чем «железный Шурик» – так немного иронично называли Шелепина в аппарате ЦК по аналогии с «железным Феликсом».

Еще летом 1965 года в кругах, близких к ЦК, ходили упорные слухи о скорых переменах в руководстве. Ожидалось, что Брежнев вернется на свой недавний пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР, а Первым секретарем ЦК станет Шелепин. Говорили также и о возможной отставке Косыгина и назначении на его место Устинова. Но уже к концу года стало ясно, что эти перемены по крайней мере в ближайшее время не состоятся. Как я уже писал, октябрьский Пленум ЦК КПСС принял решение – никогда не совмещать в одном лице посты Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР. Но это решение было распространено и на других секретарей ЦК и заместителей Председателя Совмина СССР. В результате Шелепин потерял свой пост одного из заместителей Председателя Совета Министров СССР.

Вскоре ЦК КПСС принял решение о нецелесообразности существования единых органов партийно-государственного контроля. Громоздкий аппарат этой только что созданной организации был фактически ликвидирован. Были образованы вновь Комитет партийного контроля при ЦК КПСС со сравнительно небольшим аппаратом и Комитет народного контроля СССР. По решению декабрьского Пленума ЦК КПСС 1965 года Комитет партийного контроля должен был решать вопросы, связанные с дисциплиной и моральным обликом членов партии, выполнением ими постановлений ЦК КПСС. Председателем КПК был вскоре назначен старейший член Политбюро А. Я. Пельше. Комитеты народного контроля создавались отныне при областных и районных Советах, а группы и посты народного контроля формировались из небольшого числа штатных сотрудников и большого числа нештатных работников, в основном старых большевиков и пенсионеров. Во главе всей этой не особенно влиятельной организации народного контроля был поставлен один из ближайших соратников Шелепина П. В. Кованов.

Одновременно Суслов уверенно взял на себя выполнение обязанностей второго секретаря ЦК КПСС, оттеснив Шелепина в Секретариате ЦК на третье место. Под руководством Суслова начал готовиться и назначенный на весну 1966 года XXIII съезд КПСС. Это было крупным, но еще не окончательным поражением Шелепина. Как известно, каждый съезд партии сопровождается предсъездовской дискуссией. Дискуссия, которая происходила в печати, затрагивала почти исключительно хозяйственные и экономические проблемы, тем более что XXIII съезд должен был утвердить директивы к новому пятилетнему плану. Но неофициально в верхах партии происходили и другие дискуссии, в том числе обсуждался вопрос об отношении к Сталину, о чем мы еще будем говорить в дальнейшем. Непосредственно перед съездом состоялось расширенное заседание Президиума ЦК КПСС, на котором разгорелись споры по многим вопросам. Наибольшую активность при этом проявил как раз Шелепин, в качестве оппонента выступали, однако, не столько Брежнев, сколько Суслов и отчасти Косыгин. Программа изменений, которую развернул Шелепин, была противоречивой и демагогической. Он призывал к борьбе против бюрократизма в партийном аппарате и ликвидации всех остатков системы «пакетов», т. е. отказа от многочисленных привилегий, которые еще сохранились у высших слоев партийного и советского руководства. Это, конечно, не могло понравиться ни Брежневу, ни многим другим руководителям, которые, напротив, стали осторожно возрождать и расширять подобного рода привилегии. Стремление Косыгина добиться сокращения некоторых специализированных отделов в ЦК КПСС Шелепин оценивал как «технократический уклон». Одновременно Шелепин предлагал установить более жесткий контроль за работой творческой интеллигенции, многие из видных представителей которой шли, по мнению Шелепина, по «неправильному» пути. Президиум ЦК КПСС не поддержал предложений Шелепина, но на заседании так и не удалось прийти к единодушному мнению по обсуждаемым вопросам. Было решено, однако, не выносить возникших разногласий не только на съезд партии, но даже на Пленум ЦК, который состоялся за несколько дней до съезда. Об этих разногласиях на Пленуме было сообщено в самой общей форме. Брежнев отметил в этой связи, что для более подробного обсуждения возникших разногласий уже нет времени, и поэтому на съезде члены Президиума ЦК (кроме докладчиков) выступать вообще не будут. Из выступления Косыгина на Пленуме члены ЦК узнали, что заседания Секретариата ЦК проводятся, как правило, под председательством Суслова (раньше они проводились часто Шелепиным, а Брежнев руководил обычно заседаниями Президиума). О Шелепине Косыгин говорил с некоторой иронией, как о человеке, который слишком торопится. Весьма многозначительным было и выступление на Пленуме министра обороны Малиновского. Он заявил, что армия решительно поддерживает нынешнее руководство ЦК КПСС, так и Совета Министров СССР, и что слухи о каком-то недовольстве в армии ни на чем не основаны. Хотя правительство и не утвердило ряд повышений в званиях, предусмотренных в связи с 20-летием Победы, однако этот отказ был хорошо мотивирован. Так, например, было отказано в звании маршала А. А. Епишеву – начальнику ГлавПУРа. Против этого возражал Косыгин, который отметил, что хотя Епишев и имеет военное образование, но это партийный работник, который лишь с 1943 года был направлен на работу в армию, где был членом Военного совета 40-й и 38-й армий. После войны Епишев вернулся на партийную работу, некоторое время был заместителем министра государственной безопасности СССР, а потом – послом СССР в Румынии и Югославии. Хотя он и возвратился в ряды армии в качестве начальника Главного политического управления, присвоенного ему в 1962 году звания генерала армии вполне достаточно. Никаких крупных военных побед Епишев в годы войны не одержал и звание маршала не заслужил. Малиновский с доводами Косыгина согласился.

На XXIII съезде КПСС действительно не обсуждалось никаких спорных проблем. Съезд и его материалы не вызвали интереса в стране: вероятно, это был наиболее скучный съезд за всю историю партии. Как уже говорилось, в докладе Брежнева ни словом не упоминалось не только о недавних разногласиях в Президиуме ЦК КПСС, но и о многих других важнейших событиях отчетного периода, и прежде всего о смещении Хрущева. Конечно, и Брежнев, и делегаты съезда кратко говорили о «субъективистских ошибках», «неоправданных перестройках», об огромном значении октябрьского Пленума ЦК КПСС 1964 года. Но все это были только намеки, а не серьезный политический анализ.

XXIII съезд принял важную поправку к Уставу КПСС: была отменена введенная XXII съездом специальная статья 25 об обязательных нормах обновления и сменяемости состава всех руководящих партийных органов – от секретарей первичных партийных организаций до ЦК КПСС и Политбюро. Эта статья Устава КПСС крайне обеспокоила большинство партийных руководителей, которые были склонны считать свою работу в руководящих партийных органах пожизненной.

Я уже говорил, что XXIII съезд партии избрал новый состав ЦК КПСС. По сравнению с прежним составом ЦК изменения здесь не были особенно значительными. И Брежнев и Суслов старались сдержать свое обещание по поводу «стабильности» кадров. Все же каждому из влиятельных членов Политбюро удалось ввести в состав ЦК КПСС по несколько новых членов из числа своих ближайших сторонников. Брежнев как Генеральный секретарь ЦК КПСС, обеспечил избрание в ЦК не менее 15 своих ближайших соратников. Они пополнили в составе ЦК КПСС ту пока еще небольшую группу, которую можно было бы назвать «людьми Брежнева». Например, членом ЦК КПСС был вновь избран И. И. Бодюл, а С. П. Трапезников впервые вошел в его состав. В то же время Г. С. Павлов, а также К. У. Черненко должны были довольствоваться еще скромными постами кандидатов в члены ЦК КПСС.

После XXIII съезда КПСС влияние Брежнева в руководстве ЦК заметно укрепилось, но для многих западных наблюдателей все еще было неясно, кто именно принимает решения или – хотя бы – кто является «главным» в Кремле. Когда в июне 1966 года в Москву прибыл для переговоров президент Франции Шарль де Голль, то в центре внимания публики оказался не только гость, но и принимавшие его по протоколу Подгорный и Косыгин. Однако во время переговоров в Кремле фактическим главой советской делегации был Брежнев. Французам он показался очень твердым руководителем.

19 декабря 1966 года Брежневу исполнилось 60 лет. В этот день в Москве проходило заседание Верховного Совета СССР по случаю утверждения бюджета и плана на 1967 год. В печати появилось специальное послание Брежневу от ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР, где его именовали уже «выдающимся» руководителем. Брежневу было присвоено звание Героя Советского Союза, и Подгорный приколол на безупречный, как всегда, костюм юбиляра Золотую Звезду Героя. Когда Брежнев занимал свое место в президиуме Большого Кремлевского дворца, депутаты Верховного Совета поднялись со своих мест и устроили ему бурную овацию. Заседание было прервано. Председатель Совета Союза И. В. Спиридонов произнес специальную речь в честь Брежнева. В ответной речи Брежнев обещал оправдать доверие и посвятить остаток своей жизни неустанной работе на благо народа и партии.

Но Брежнев не мог считать свою власть прочной, пока контроль за работой КГБ находился в руках Шелепина и пока связи его самого с верхами армии не были еще достаточно прочными. Нужный повод для изменения руководства КГБ скоро нашелся. В марте 1967 года произошло необычное событие – сбежала на Запад и вскоре оказалась в США дочь Сталина Светлана Аллилуева. Это событие достаточно хорошо освещено в самых различных статьях и книгах, в том числе и в книге самой С. Аллилуевой «Только один год». Бегство Аллилуевой вызвало поначалу большое беспокойство в Политбюро, и не только потому, что речь шла о дочери Сталина, что, разумеется, не могло радовать всех тех, кто стремился к реабилитации Сталина. Аллилуева много знала о нравах и обычаях высших слоев советского общества, она была при этом достаточно образованным, как казалось некоторым ее друзьям, филологом и имела даже научную степень кандидата филологических наук. Еще до того как Аллилуева объявилась в США, она провела две-три недели в Италии и «где-то» в Швейцарии. Комитет государственной безопасности СССР получил задание вернуть Аллилуеву в Москву, и кто-то из ответственных сотрудников КГБ срочно начал действовать. Поводом для смещения Семичастного послужили отдельные недостатки советских спецслужб, связанные с побегом Аллилуевой за границу, хотя это было не единственное обвинение, которое предъявлялось КГБ и его руководству. Семичастный имел, однако, сильного покровителя в лице Шелепина, которого Брежнев все еще опасался. В Москве обратили внимание, что, выезжая 1967 года в Берлин и в Карловы Вары (положение в ЧССР вызывало в это время уже некоторое беспокойство, и Брежнев хотел провести консультации с В. Ульбрихтом и А. Новотным), Брежнев включил в состав официальной советской делегации не Суслова, как предполагалось ранее, а Шелепина. Октябрьский Пленум ЦК был еще слишком памятным событием, и Брежнев хотел обезопасить себя от всяких «случайностей». После возвращения в мае Шелепин заболел, и с диагнозом «аппендицит» его положили для срочной операции в Кремлевскую больницу. Именно в эти дни Брежнев и решил собрать заседание Политбюро для смещения В. Семичастного. В одной из недавно опубликованных статей П. Е. Шелест так описывает эту политическую операцию:

«18 мая 1967 года я приехал в Москву на заседание Политбюро. В повестке дня было много разнообразных вопросов. За несколько часов до заседания меня пригласил к себе в кабинет Брежнев. Намного поговорили о текущих делах, затем он мне сказал: “Сегодня на Политбюро будем решать вопрос об освобождении Семичастного от обязанностей председателя КГБ”. Для меня это было большой неожиданностью и довольно неприятной новостью. Мне хорошо была известна особая роль В. Е. Семичастного в период подготовки и проведения “мероприятий на основе партийной демократии” в отношении Н. С. Хрущева. Безусловно и то, что Брежнев многим был обязан лично Семичастному. Не видя ни малейшей причины к постановке вопроса на Политбюро об освобождении Семичастного, естественно, я задал вопрос: “Какая причина освобождения?” Брежнев уклонился от ответа, но сказал: “Много поводов к тому, чтобы произвести этот акт, позже все узнаешь…” Договорились, что Семичастный будет назначен первым заместителем Председателя Совмина республики, хотя такую должность надо было утвердить дополнительно. Брежнев согласился с этим предложением, даже поблагодарил меня за участие в решении такого “деликатного вопроса”.

Заканчивалось заседание Политбюро, рассмотрены все основные вопросы. Брежнев как-то торопливо и нервозно сказал: “Позовите Семичастного!” Когда он вошел в зал заседания, мы почувствовали его напряженность и недоумение. Но он держал себя хорошо. Неожиданно для многих членов Политбюро Брежнев заявил: “Нам надо обсудить вопрос о Семичастном”. Члены Политбюро удивленно переглянулись. Семичастный подал реплику: “А что обсуждать?” В ответ на это Брежнев сказал: “Есть предложение освободить В. Е. Семичастного от занимаемой должности”. Семичастный снова подал голос: “За что освободить? Мне причина неизвестна, со мной никто по этому поводу не говорил”. Но вопрос Семичастного остался без ответа. Семичастный снова задал вопрос: “Я хочу узнать, за что меня освобождают”. На это последовал окрик Брежнева: “Много имеется недостатков в работе органов КГБ, плохо поставлена разведка и агентурная работа, а случай с Аллилуевой тоже о многом говорит…” Одним словом, было “единогласно” принято решение: Освободить т. Семичастного В. Е. от работы в КГБ в связи с переходом на другую работу»[41].

Вернувшись из Кремлевской больницы, Шелепин обнаружил, что у него не только вырезали воспаленный аппендикс, но его лишили также главного союзника в борьбе за власть. Более того, состоявшийся вскоре Пленум ЦК принял решение освободить Шелепина с поста секретаря ЦК КПСС.

По рекомендации Политбюро А. Н. Шелепин был избран председателем ВЦСПС, что являлось для него резким понижением или даже фактической утратой власти, которой он до сих пор располагал. Не имея теперь прежнего влияния на аппарат КГБ, Шелепин уже не мог рассматриваться в качестве соперника Брежнева. Следуя своему принципу и обещанию сохранять «стабильность» в руководстве, Леонид Ильич не стал настаивать на исключении Шелепина из состава Политбюро. Однако на протяжении всего нескольких месяцев во второй половине 1967 года в аппарате ЦК КПСС и в органах массовой информации были освобождены от постов почти все те руководители и ведущие сотрудники, которые считались друзьями и сторонниками Шелепина и Семичастного и работали с ними раньше – еще в аппарате ЦК ВЛКСМ. Все эти люди получили вполне приличную работу – но на одну или две ступени ниже в служебной иерархии. Это стало с тех пор типичной Чертой стиля Брежнева – при смещении ответственных работников их при этом сравнительно хорошо трудоустраивали.

Шелепин подчинился решению Политбюро, но отнюдь не утратил своих амбиций. Он рассчитывал на молодость и на подходящую ситуацию. Появившись в ВЦСПС, он начал и здесь работать с большой энергией. Рассказывают, что при первом посещении Шелепиным главного здания ВЦСПС в Москве В. В. Гришин, недавний руководитель советских профсоюзов, лично представил своему преемнику руководящих работников этой организации, а также все отделы и службы профсоюзного штаба. Познакомив Шелепина с кабинетом, где тот должен был теперь работать, Гришин показал также и все примыкающие к главному кабинету «подсобные» помещения. Он и раньше был известен как человек, охотно пользовавшийся различными привилегиями и возможностями, которые предоставляет высокое положение. Но Шелепин, напротив, был известен как аскет, как политик, думающий в первую очередь о власти и отвергающий все то, что могло в дальнейшем ему повредить. Поэтому он, осмотрев некоторые из таких помещений, брезгливо сказал: «Это мне не понадобится».

После июльского Пленума ЦК КПСС 1967 года был снят с поста первого секретаря МГК КПСС Н. Г. Егорычев, который выступил на Пленуме с критикой ближневосточной политики Советского государства.

Вопрос о неожиданном смещении Егорычева породил немало слухов и версий. В начале 1989 года в «Огоньке» была опубликована беседа с Егорычевым, который многие годы работал послом СССР в Дании, а в последнее время послом СССР в Афганистане. Егорычев свидетельствует, что в беседах со своими единомышленниками он предлагал избрать руководителем партии не Брежнева, а Косыгина. Брежневу об этом стало известно, и он не раз выказывал Егорычеву свое нерасположение. Вопреки традиции, по которой глава Московской партийной организации входил в Политбюро в качестве члена или хотя бы кандидата, Н. Г. Егорычев, возглавивший с ноября 1962 года МГК, не получил после XXIII съезда КПСС никакого повышения в партийной иерархии. Еще до съезда партии Егорычев предпринимал немало усилий, чтобы улучшить свои отношения с Брежневым, о чем он сегодня старался не упоминать в своей беседе с корреспондентом «Огонька». Однако неприязненное отношение Брежнева к Егорычеву сохранилось, и именно это обстоятельство, как мне кажется, побудило Николая Григорьевича выступить на июльском Пленуме ЦК КПСС 1967 года с критикой политики Политбюро. Если верить Егорычеву, то в своем выступлении он связал итоги «шестидневной войны» на Ближнем Востоке не только с ростом сионистских и антисемитских настроений в СССР, но сказал также о том, что партия перестала уделять должное внимание национальным проблемам вообще. Руководство партии делает вид, что в этой области все в порядке, тогда как межнациональные отношения в стране усложняются, а кое-где дело доходит и до конфликтов. Не понравились Брежневу и высказывания Егорычева, направленные против попыток возрождения культа Сталина, а также резкая критика беспечности и безответственности египетских друзей СССР, и в частности Г. А. Насера, во внешней политике и использовании советской помощи. Егорычев подверг критике и состояние ПВО Советского Союза, и в особенности Москвы, и предложил на одном из очередных пленумов ЦК КПСС заслушать отчет Политбюро о состоянии обороны страны. При этом, как свидетельствует Егорычев, он не был смещен, а сам почти сразу после Пленума подал просьбу об отставке.

«На другой день после Пленума, – рассказывает Егорычев, – пришел к Брежневу и сказал: “Я понимаю, что руководить партийной организацией Москвы можно только тогда, когда ты пользуешься поддержкой Политбюро и руководства партии. Мне в такой поддержке, как я понимаю, отказано. Поэтому я прошу дать согласие на уход”. Брежнев говорит: “Напрасно ты драматизируешь. Подумай до завтра”. На самом деле не мне нужны были эти сутки, а Брежневу, так как по его заданию в Москве уже шла работа с партийным активом. Назавтра я снова прихожу к нему. Он спрашивает: “Ну, как? Спал?” – “Спал”, – отвечаю. “Ну, и как решил?” – “Я еще вчера сказал, как решил”. – “Ну, ладно. Какие у тебя просьбы?” – “Просьба одна: я должен работать…” – “Не волнуйся, работа у тебя будет…”

Я думаю, что он побаивался, что Московская партийная организация не примет мою отставку. Но я его уверил, что все пройдет хорошо, что никаких эксцессов не будет. Московская партийная организация не должна была внести какой-нибудь разлад в единство партии. Да и я понимал, что Брежневу оказано доверие всей партией. Это его время. И если в наших отношениях возникли разногласия, то уйти должен я. А будущее покажет, кто был прав. И Пленум МГК действительно не доставил никому хлопот, он прошел молча. Присутствовали на нем Суслов, Капитонов, Гришин. Суслов выступил, сказал, что, мол, так и так, товарищ Егорычев попросил, чтобы его освободили от обязанностей первого секретаря МГК. ЦК его просьбу принял и в связи с переходом на другую работу предлагает его освободить. Дальше Суслов стал уже говорить о Гришине, которого предложил избрать вместо меня. Ни о только что закончившемся Пленуме ЦК, ни о моем выступлении на нем он ни слова не сказал. И мне слова не предоставил, хотя у меня была заготовлена речь, в которой я бы рассказал, почему в сложившихся условиях я не могу оставаться первым секретарем МГК. Видимо, это и беспокоило Леонида Ильича, поэтому наш городской пленум там, “наверху”, было решено провести без прений…»[42]

На пост первого секретаря Московского горкома КПСС был избран 53-летний В. В. Гришин. Бывший инженер-железнодорожник из Подмосковья, Гришин еще в 1939 году вступил в партию, а уже в 1942 году, отслужив в армии (1938–1940 гг.), был избран вторым секретарем Серпуховского горкома партии. Вскоре он стал первым секретарем горкома, где проработал восемь лет до 1950 года. Его работа в Серпухове, казалось, шла успешно. Но что-то ему хотелось скрыть из событий этого периода, так как при проверке его партийных дел уже в 80-е годы никто не смог найти партийных документов молодого Гришина: ни его заявления о приеме в партию, ни соответствующих рекомендаций. С 1950 года Гришин перешел на работу в Московский горком партии, и с 1952 по 1956 год работал вторым секретарем МГК КПСС. Однако вскоре после XX съезда Гришин заменил Шверника на посту председателя ВЦСПС и задержался на этой должности 11 лет. Руководство профсоюзов не пользовалось у нас в стране сколько-нибудь значительным влиянием и престижем в составе власти, да и среди населения. Неудивительно поэтому, что только в 1961 году Гришин был избран в члены Политбюро ЦК КПСС, а еще через десять лет – членом Политбюро.

Вместо В. Е. Семичастного на должность председателя КГБ был назначен Ю. В. Андропов, занимавший до этого пост секретаря ЦК КПСС и заведующего одним из международных отделов ЦК – по социалистическим странам. Его непосредственным шефом в ЦК являлся М. А. Суслов. Можно предположить, что новое назначение Андропова состоялось по рекомендации и настоянию Суслова. С одной стороны, Суслов мог видеть в Андропове возможного конкурента в сфере идеологии. С другой стороны, члены Политбюро не хотели и чрезмерного усиления власти самого Брежнева в том случае, если бы председателем КГБ стал один из фаворитов Леонида Ильича. Относительная независимость, самостоятельность и высокий интеллект Андропова были уже тогда известны в высших партийных кругах. После Берии ни один из председателей КГБ не входил в состав Политбюро, и только Андропов был избран кандидатом в члены Политбюро. Это увеличивало личное влияние и власть самого Андропова, но и авторитет КГБ, штат которого вскоре был значительно увеличен. Расширилась и сфера деятельности КГБ. Так, например, в системе госбезопасности были восстановлены почти все ранее ликвидированные районные звенья, а также отделы в большинстве вузов, крупных предприятий и учреждений. Большая часгь научно-исследовательских институтов была переведена на новый режим, для входа в них нужен был теперь специальный пропуск. Здесь был расширен режим секретности и система допусков к секретной работе, хотя зачастую в данном институте по секретной тематике могла работать только одна небольшая лаборатория. Предполагалось, что научный работник, подписавший тот или иной документ о допуске к секретной работе, будет вести себя иначе, чем «вольный ученый». Если после XX съезда КПСС все главные проблемы идеологической борьбы рассматривались в ЦК, для чего был создан специальный отдел по «идеологическим диверсиям», то теперь, в конце 60-х годов, главные функции и обязанности по борьбе с «идеологическими диверсиями» были возложены на КГБ, который вел эту борьбу отнюдь не средствами идеологической полемики.

До 1967 года Андропов был мало известен в стране и в партии, хотя в аппарате ЦК о нем говорили не только как о самостоятельном и умном, но и как жестком и вместе с тем очень осторожном человеке. По своим убеждениям Андропов был безусловно антисталинистом и в международном отделе ЦК сумел окружить себя сравнительно молодыми и талантливыми работниками, которые не скрывали своего отрицательного отношения к Сталину и сталинизму. Характерно, что при переходе в КГБ Андропов не взял с собой почти никого из сотрудников своего отдела, хотя ему пришлось в 1967–1970 годах не только значительно расширить, но и изменить состав сотрудников КГБ. На этот раз сюда привлекались не бывшие комсомольские деятели, а главным образом партработники различных уровней. Андропов был политиком по призванию, он жил политикой и, видя вокруг себя слишком много бездарных политиканов, жаждавших в первую очередь жизненных благ и привилегий, несомненно, ставил перед собой далеко идущие цели. Он вполне лояльно относился в 60-е годы к Брежневу, но вовсе не был человеком из его «команды»; напротив, он осторожно и постепенно старался расширить свое собственное влияние и власть. Думаю, что, планируя как-то политическую карьеру, Андропов думал о продвижении вверх через партийный аппарат. В конце 60-х годов в ЦК КПСС не было ни одного крупного партийного работника, кроме Андропова, который в случае возможного ухода Суслова мог бы занять его место «главного идеолога». Возможно, что и Суслов понимал это, а поэтому очень охотно предложил именно Андропова на пост председателя КГБ. И Юрий Владимирович принял новое назначение, тем более что оно сопровождалось его повышением в партийной иерархии. Однако вряд ли Андропов мог предположить, что он пробудет на новом посту целых 15 лет, т. е. больше, чем любой из его предшественников.

Надо сказать, что осложнения с Шелепиным и Семичастным стали важным уроком для Брежнева и его пока еще не всесильной «команды». Поэтому Брежнев отнюдь не собирался предоставлять Андропову полную свободу действий в КГБ. Почти одновременно с Андроповым первым заместителем председателя КГБ был назначен генерал С. К. Цвигун, который возглавлял до этого комитеты государственной безопасности в Молдавии, Таджикской и Азербайджанской ССР. (Я уже писал ранее о близких и даже родственных отношениях между Брежневым и Цвигуном.) Еще с 1954 года на ответственной работе в КГБ находился и генерал Г. К. Цинев, с которым Брежнев был знаком по работе в Днепропетровске. Кроме того, Цинев тоже учился в Днепропетровском металлургическом институте, который закончил всего на год раньше Брежнева. С 1970 года Цинев также стал одним из заместителей Андропова в КГБ. Начальником Управления кадров КГБ в 1967 году был назначен В. М. Чебриков, работавший до того вторым секретарем Днепропетровского обкома КПУ. Чебриков принадлежал уже к иному поколению, чем Брежнев, но он также окончил Днепропетровский металлургический институт, правда позже – в 1950 году. Он не входил поэтому в окружение Брежнева, хотя нетрудно предположить, что он был раньше представлен Леониду Ильичу кем-то из его ближайших друзей. В 1968 году Чебриков был назначен одним из заместителей Андропова.

Придя в КГБ, Андропов должен был, конечно, уделять серьезное внимание и чисто профессиональной стороне деятельности органов, и под его руководством уровень работы КГБ в целом и его отдельных работников и отделов существенно повысился. Однако он не хотел, чтобы на него смотрели только как на шефа «тайной полиции». И действительно, он добился того, что вошел в число руководителей партии, ее ведущих политиков.

После 1964 года важной задачей для Брежнева и его окружения было не только укрепление связей, но и установление определенного контроля за работой высших военных инстанций СССР и высших военных руководителей. Ни у кого не было сомнений в лояльности армии по отношению к партии. Но при выборе партийного руководителя нельзя было не считаться вообще с тем мнением военных лидеров, которое складывалось у них в отношении того или иного члена Президиума. Военные лидеры страны, да и простые офицеры испытывали в начале 60-х годов явное недовольство Хрущевым, и это ускорило и облегчило его смещение. К Брежневу большинство военных лидеров относилось иначе, и у него давно сложились достаточно хорошие отношения с руководством Вооруженных Сил. Следует, однако, иметь в виду, что и в 60-е годы маршалы и генералы, отличившиеся в годы Отечественной войны и пользовавшиеся в этой связи немалой популярностью в народе, не представляли единой и сплоченной группировки. Еще Сталин искусно поддерживал разногласия и даже разжигал вражду между отдельными группами высших военных руководителей. Хрущев также умело использовал различные настроения военных лидеров, вначале выдвинув на первый план маршала Г. К. Жукова, а через два года неожиданно сместив его с поста министра обороны и назначив на этот пост маршала Р. Я. Малиновского. Как известно, Брежнев не торопился исправить ту несправедливость, которая была допущена сначала Сталиным, а потом Хрущевым по отношению к Жукову. Последний продолжал оставаться в тени, его не привлекали даже в качестве советника при решении важных военных вопросов. И Брежнев, и Суслов всячески мешали публикации отрывков из военных мемуаров Жукова, а когда работа над мемуарами была все же завершена, то они их опубликовали с большими купюрами и добавлениями, внесенными в текст рукописи иногда с молчаливого согласия автора, а иногда и без его согласия. Малиновский поддержал выдвижение Брежнева в руководители партии, но при таком относительно слабом лидере, как Брежнев, роль маршалов в решении наиболее важных военных вопросов существенно возросла, и блок маршалов в структуре власти в стране представлял довольно большую силу, с которой не только генсеку, но и всему Политбюро приходилось считаться. Во всяком случае ассигнования на военные нужды во второй половине 60-х годов значительно возросли, и все разговоры о сокращении армии и военных расходов фактически прекратились. В марте 1967 года Малиновский скончался. Он умер после тяжелой болезни, прогноз которой был неутешителен. Поэтому вопрос о возможном преемнике обсуждался еще в последние месяцы жизни маршала. Увеличение роли военных лидеров в принятии политических решений, их относительная независимость и высокий престиж героев Отечественной войны беспокоили Политбюро, и здесь стало крепнуть мнение, что для усиления контроля партии над армией новым министром обороны следует назначить не профессионального военного, а политического деятеля, хорошо знавшего военные проблемы. Наиболее подходящей кандидатурой на этот пост был, в сущности, только один человек – Д. Ф. Устинов, который с 1965 года являлся кандидатом в члены Политбюро и секретарем ЦК КПСС, отвечавшим за работу оборонной промышленности.

Устинов считался в 60-е годы заметной фигурой в советском руководстве. Он был на два года моложе Брежнева, но, так же как и Брежнев, происходил из семьи рабочего. В молодые годы Дмитрий Федорович работал слесарем и машинистом-дизелистом. В 19-летнем возрасте вступил в Коммунистическую партию. В 1934 году после окончания Ленинградского военно-механического института Устинов начал работать в одном из военных НИИ. Его дальнейшая карьера похожа на карьеру Косыгина. В течение нескольких лет Устинов прошел путь от рядового инженера до заместителя народного комиссара оборонной промышленности. В январе 1939 года Наркомат оборонной промышленности был разделен на четыре наркомата, среди которых появился и Наркомат вооружения СССР. Во главе этого наркомата в июне 1941 года был поставлен 33-летний Д. Ф. Устинов. Вначале главной задачей наркомата было производство танков и артиллерии. Однако война потребовала значительного увеличения масштабов военного производства, и производством танков стал руководить отдельный наркомат. Устинов возглавил производство артиллерийских орудий и снарядов, минометов и знаменитых «катюш» – самоходной реактивной артиллерии. Устинов работал много и успешно, и Сталин был им доволен. Еще в 1942 году Устинов стал Героем Социалистического Труда, а в 1944 году, когда Брежнев являлся все еще полковником, получил звание генерал-полковника. В свои 36 лет он был, вероятно, самый молодой генерал-полковник в нашей стране. Когда в марте 1953 года было образовано Министерство оборонной промышленности, то руководить этим важнейшим министерством было поручено именно Устинову. В 1957 году Устинов был назначен заместителем, а в 1963 году – первым заместителем Председателя Совета Министров СССР и Председателем ВСНХ СССР. Членом ЦК КПСС Устинов стал в 1952 году – после XIX съезда КПСС. На партийную работу Дмитрий Федорович перешел лишь после октябрьского Пленума и смещения Хрущева. Под контролем секретаря ЦК КПСС Д. Ф. Устинова находилась оборонная и значительная часть тяжелой промышленности. Излишне говорить, что Устинов был вполне подготовлен к работе министра обороны. При этом было, конечно, важно и то, что Брежнева и Устинова уже давно связывали самые добрые отношения. Об этом свидетельствует и Сергей Хрущев в своих мемуарах. По его словам, «впервые они сошлись сразу после войны, когда Брежнев был секретарем Днепропетровского обкома. На строительных площадках восстанавливаемого города молодой настойчивый министр и познакомился с симпатичным секретарем обкома. С тех пор и связывала Устинова и Брежнева если не дружба, то непреходящее чувство взаимного расположения. Пути их расходились, они не виделись годами, но при встречах с удовольствием вспоминали конец сороковых. Энергичный и целеустремленный Устинов подчинял своей воле Брежнева, известного своим податливым характером. Об этом знали все»[43]. Сергею Никитичу следовало бы добавить, конечно, что об этом знали все лишь из того круга людей, которые стояли близко к Хрущеву, Брежневу или Устинову, т. е. из очень узкого круга. Иначе не возникла бы ныне легенда, распространяемая журналистом-международником М. Г. Стуруа и бывшим партийным функционером П. А. Родионовым, о Л. И. Брежневе как о человеке с железными нервами и «стальными кулаками»[44], легенда, о которой мы будем говорить ниже.

Желание Брежнева видеть новым министром обороны Устинова не слишком нравилось тогда как отдельным влиятельным политикам, так и в еще большей мере весьма влиятельной военной верхушке. Профессиональные военные лидеры были явно недовольны планами Политбюро относительно преемника Малиновского. Их давление на Брежнева было достаточно сильным, и он не решился тогда пойти против мнения военных. Многие из маршалов – героев Отечественной войны – находились еще в хорошей форме, и наиболее сильной была тогда группа, возглавляемая маршалом А. А. Гречко. Напомню, что в годы войны Гречко некоторое время командовал 18-й армией, где полковник Брежнев возглавлял политотдел. Конечно, они были знакомы еще с тех времен, но было бы неверным преувеличивать близость Гречко и Брежнева. К 1967 году Гречко уже семь лет возглавлял Объединенные вооруженные силы Варшавского Договора. По многим свидетельствам, он не относился к Брежневу с особым почтением. Л. И. Брежнев чувствовал это, но ему все же пришлось уступить нажиму военных – именно А. А. Гречко был назначен в 1967 году министром обороны СССР. Главнокомандующим сухопутными войсками и заместителем министра обороны стал генерал армии И. Г. Павловский, считавшийся близким другом Брежнева. Надо отметить также, что еще в конце 1964 года Брежнев стал Председателем Совета обороны СССР – высшего органа по руководству обороной страны. Раньше во главе Совета обороны стоял Н. С. Хрущев. (Ни состав, ни характер работы Совета обороны СССР никогда подробно не освещался в советской печати.)

В самом конце 60-х годов произошло еще одно важное изменение в составе руководства. Неожиданно для многих был снят со своего поста первый секретарь Ленинградского обкома КПСС В. С. Толстиков. Он был назначен послом СССР в Китае, что при тогдашних отношениях между СССР и КНР можно было расценивать как явное понижение. Толстиков не без оснований считался консерватором и сталинистом, и в Ленинграде он неизменно проводил очень жесткую линию, особенно в отношении творческой интеллигенции. Толстиков отнюдь не находился в какой-либо оппозиции Брежневу и, как рассказывали мне тогда, главным поводом для понижения Толстикова был скандальный эпизод в Финском заливе, когда пограничный катер задержал яхту Толстикова за пределами советских территориальных вод, причем хозяин яхты был в сомнительной компании двух мужчин и трех женщин. Все были не очень трезвы, имели на себе минимум одежды и вовсе не имели никаких документов. Роскошная яхта была взята на буксир и препровождена на морскую погранзаставу, начальник которой немедленно дал знать о происшедшем в КГБ Андропову, а последний, естественно, позвонил Брежневу. Всем было известно, что Брежнев никогда не был особенно строг по части нравственности к высшим партийным и государственным работникам. Но то, что случилось с Толстиковым, выходило за рамки неписаных правил. Ему стали подыскивать новую работу.

Назначение его послом в КНР не обошлось, конечно, без множества ядовитых насмешек. В 1970 году отношения между Китаем и Советским Союзом были сведены до минимума. Поэтому штат советского посольства в Пекине был резко сокращен. Кроме того, еще в разгар так называемой «культурной революции» были отправлены на родину семьи всех дипломатов и весь женский персонал.

Первым секретарем Ленинградского обкома партии стал Г. В. Романов, который с 1962 года выполнял работу второго секретаря этого же обкома. В конце 60-х годов мало кто знал о Романове, и его новое назначение не породило никаких слухов, кроме множества различных анекдотов, связанных с его фамилией, – в Петербурге-Ленинграде возродилась-де новая династия Романовых. Только через несколько лет Г. В. Романов вошел в состав Политбюро, что так и не удалось сделать его предшественнику, слишком любившему пикантные морские прогулки на яхте.

Все перечисленные выше перемены в верхних эшелонах власти не сделали, однако, Брежнева к концу 60-х годов хозяином положения, ибо многие из членов Политбюро выдвинулись еще при Сталине и занимали не только в 40-е, но и в 50-е годы гораздо более высокое и прочное положение в партии и государстве. Другая часть членов Политбюро выдвинулась, как и сам Брежнев, во времена Хрущева. Этим людям Брежнев был обязан своим избранием на пост лидера партии и поэтому никак не мог игнорировать их мнение. И все же, пользуясь своим положением и возможностями, Леонид Ильич начал осторожно выдвигать ближайших друзей и дальних родственников на важные посты в партийном и государственном аппарате. Я уже говорил выше о Цвигуне, Циневе и Павловском. В органах Министерства охраны общественного порядка не оказалось таких авторитетных профессиональных лидеров, которые могли оказать давление на Политбюро, и предложение Брежнева – назначить министром не одного из генералов внутренних войск, а партийного работника – было принято. Брежнев предложил на этот пост кандидатуру Н. А. Щелокова, старого друга семьи, выпускника все того же Днепропетровского металлургического института, который все еще работал в Молдавии в качестве второго секретаря ЦК КП Молдавии. В 1968 году было решено восстановить упраздненное при Хрущеве общесоюзное Министерство внутренних дел. И министром стал все тот же Щелоков. Семичастный утверждает ныне, что и он, занимавший тогда еще пост председателя КГБ, и Шелепин, как член Политбюро, выступили с решительными возражениями против кандидатуры Щелокова[45]. Может быть. Но Брежнева поддержали Подгорный, Шелест и другие. Щелоков быстро перебрался в Москву. Он получил большую квартиру в том же доме на Кутузовском проспекте, где жил и сам Брежнев. В этом же доме этажом выше имел квартиру и Андропов. Вскоре Щелоков получил и большую дачу в подмосковном правительственном поселке Жуковка.

Еще в 1965 году членом Военного совета и начальником политуправления Московского военного округа стал один из ближайших друзей и соратников Л. И. Брежнева еще по работе в партийных органах Днепропетровска в довоенные годы К. С. Грушевой. Важный пост управляющего делами ЦК КПСС занял давний выпускник все того же Днепропетровского металлургического института Г. С. Павлов, работавший до того на малозначительном посту в аппарате Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Еще более важный пост заведующего Общим отделом ЦК КПСС занял в 1965 году К. У. Черненко, перешедший сюда с должности начальника секретариата Президиума Верховного Совета СССР, где, как я упоминал, ему было трудно сработаться с А. И. Микояном. Стал быстро увеличиваться и личный секретариат генсека, возглавляемый днепропетровцем Г. Э. Цукановым. К концу 60-х годов в нем имелось уже около 20 помощников, секретарей и референтов. В их числе были и крайне агрессивные, но малограмотные сталинисты вроде В. А. Голикова, и очень компетентные антисталинисты, как, например, А. Е. Бовин. Еще один близкий друг и земляк Брежнева, Н. А. Тихонов, перешел с более скромной должности заместителя председателя Госплана СССР на высокий пост заместителя Председателя Совета Министров СССР. Неудивительно, что после XXIII съезда КПСС Н. А. Тихонов был также переведен из кандидатов в члены ЦК КПСС.

Немалое недовольство как в партийных кругах, так и в кругах работников науки и просвещения вызвало быстрое возвышение С. П. Трапезникова, который с должности проректора Высшей партийной школы при ЦК КПСС перешел на высокий в партийной иерархии пост заведующего отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС. Этот человек, которому стали теперь подведомственны и Академия наук СССР, и министерства просвещения и высшего образования, отличался не только феноменальной безграмотностью, но и крайним апломбом. Во время его выступлений перед научными работниками или работниками просвещения слушатели забавлялись тем, что составляли списки грубых ошибок и оговорок, нелепых оборотов речи, допущенных докладчиком. Вскоре после появления Трапезникова в ЦК КПСС московские издательства начали выпускать в свет одну за другой книги Трапезникова, посвященные истории КПСС, проблемам аграрной политики партии и идеологии. Вероятно, он передавал в издательства те рукописи и стенограммы, которые в прошлом не мог опубликовать. Наверное, Трапезников искренне думал, что это сможет укрепить его авторитет среди ученых-обществоведов и партийных работников. Однако в этих опусах имелось так много фактических, да и просто стилистических ошибок, что обширные выписки из них ходили в среде московской интеллигенции вместе с материалами «самиздата». Мне, как недавнему работнику крупного педагогического издательства, было трудно понять, как эти книги могли увидеть свет. Или у Трапезникова имелись еще более неграмотные, чем он, редакторы, или его рукописи в спешке вообще не редактировались, или издательства сознательно ограничивались лишь минимальной правкой, чтобы скомпрометировать автора. Ко всему прочему, этот человек оказался чрезвычайно тщеславен.

Став после XXIII съезда членом ЦК КПСС и укрепив таким образом свое положение, Трапезников в том же 1966 году выставил на очередных выборах свою кандидатуру в члены-корреспонденты Академии наук СССР. При голосовании на Отделении истории, философии и права кандидатура Трапезникова прошла большинством или даже подавляющим большинством голосов. Однако на общем собрании действительных членов Академии наук СССР из 170 присутствовавших на собрании с правом решающего голоса только около 80 академиков отдали свои голоса Трапезникову, хотя для избрания требуется получить две трети голосов действительных членов Академии. Оглашение результатов голосования вызвало растерянность в президиуме Академии наук. Ряд видных академиков-обществоведов потребовали провести переголосование и новое обсуждение кандидатур. Президент Академии М. В. Келдыш сообщил о случившемся М. А. Суслову. Последний рекомендовал провести переголосование, но отметил при этом, что было бы неправильным оказывать какое-либо давление на академиков. При повторном обсуждении академики Б. А. Рыбаков и В. М. Хвостов выступили за избрание Трапезникова, но академики В. А. Энгельгардт и И. Е. Тамм решительно высказались против избрания Трапезникова, при этом Тамм в своем выступлении процитировал некоторые места из «трудов» претендента. Повторное голосование также было не в пользу Трапезникова. Он не собрал и 50 процентов голосов[46]. Этот скандальный эпизод получил огласку, и некоторые из членов Политбюро, в том числе и Подгорный, высказались за освобождение Трапезникова от поста заведующего отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС. Брежнев активно защищал этого близкого ему члена своей «команды». Возник вопрос о назначении Трапезникова министром просвещения. Однако против этого решительно высказался Косыгин, недолюбливавший Трапезникова. Имея в виду чисто внешнюю непривлекательность последнего, Косыгин не без мрачного юмора заметил: «Да он у нас всех детей напугает». Вопрос был отложен, и в конце концов Брежневу удалось отстоять своего любимца. Трапезников, правда, уже не смог продвинуться вперед в своей политической карьере, но он остался заведующим отделом ЦК КПСС, продолжая по-прежнему издавать и переиздавать свои никому не нужные книги. И только Андропов отправил этого мракобеса и графомана на пенсию.

Я писал выше, что уже на XXIII съезде КПСС опытные наблюдатели и делегаты видели, что дирижерская палочка находится в руках М. А. Суслова, хотя сам он и не выступал с речью. Именно к Суслову обращались во второй половине 60-х годов многие работники аппарата ЦК КПСС для разрешения спорных вопросов. Это обстоятельство, несомненно, раздражало все более разраставшееся окружение Брежнева, его личную «команду», которая хотела обеспечить как своему шефу, так, конечно, и себе большую самостоятельность в решении идеологических, политических и внешнеполитических проблем, а также в расстановке номенклатурных кадров. Между тем Брежнев в силу своей нерешительности Долгое время опасался делать какие-либо энергичнее шаги в этом направлении. Перелом в отношениях между Брежневым и Сусловым наступил в самом конце 1969 – начале 1970 года.

По традиции в конце каждого года собирался пленум ЦК КПСС, который в преддверии сессии Верховного Совета СССР обсуждал и оценивал итоги уходящего года и намечал основные директивы к плану на предстоящий год. В качестве докладчика на пленуме выступал обычно Председатель Совета Министров СССР, после чего происходили краткие прения. Так именно начал свою работу и декабрьский Пленум ЦК КПСС в 1969 году. Однако на этом Пленуме вскоре после основного доклада с большой и по тем временам довольно радикальной речью по проблемам управления и развития народного хозяйства выступил Л. И. Брежнев. Эта речь содержала резкую критику в адрес органов хозяйственного управления; оратор откровенно говорил о плохом состоянии и больших трудностях советской экономики, ставящих под угрозу выполнение восьмой пятилетки. Эта речь была подготовлена в секретариате Брежнева группой помощников под руководством его нового референта А. Е. Бовина, человека прогрессивных и независимых взглядов. Разумеется, Брежнев не обязан был согласовывать свою речь предварительно с членами Политбюро, так как не он являлся докладчиком по основному вопросу. Он выступал в прениях и мог поэтому, казалось бы, свободно высказывать свое личное мнение. Однако Брежнев был все же не рядовым оратором, а лидером партии, и его речь на следующий день была опубликована во всех газетах, которые не публиковали при этом речи других участников прений. Поэтому для многих функционеров именно речь Брежнева воспринималась как директивная. Необычная самостоятельность Брежнева не только удивила, но и обеспокоила многих членов Политбюро, которые уже привыкли к вялости и пассивности генсека и теперь забеспокоились, что усиление влияния и власти Брежнева не только ослабит влияние и власть других членов Политбюро, но и нарушит ту «стабильность» в кадрах партийного руководства, которая сложилась после 1964 года. Естественно, больше других был недоволен Суслов, с которым Брежнев не нашел нужным заранее проконсультироваться. Выступить в одиночку против Брежнева Суслов, однако, не решился. Он подготовил специальную записку для членов Политбюро, которую подписали также Шелепин и Мазуров. В этой записке подвергалась критике речь Брежнева как политически ошибочное выступление, в котором наибольшее внимание сосредоточено на негативных явлениях и ничего не говорится о тех путях, с помощью которых можно и нужно исправить недостатки в народном хозяйстве. Предполагалось обсудить «письмо трех» на предстоящем в марте 1970 года Пленуме ЦК.

Брежнев был явно обеспокоен. По совету своих помощников он предпринял не совсем обычный шаг. Он отложил на неопределенный срок Пленум ЦК КПСС и выехал в Белоруссию, где в это время проводились большие маневры Советской Армии, которыми руководил лично министр обороны А. А. Гречко. Никто из членов Политбюро не сопровождал Брежнева, с ним отправились только некоторые наиболее доверенные помощники. В Белоруссии Брежнев провел несколько дней, совещаясь не только с Гречко, но и с другими маршалами и генералами. Этот неожиданный визит Брежнева к военным произвел впечатление на членов Политбюро. Они увидели нового, более самостоятельного и независимого Брежнева. Никто не знал содержания бесед Брежнева с Гречко и маршалами, да и Брежнев не был обязан в данном случае отчитываться перед членами Политбюро, не входившими в Совет обороны. Однако было очевидно, что военные лидеры обещали Брежневу полную поддержку в случае возможных осложнений. Вскоре стало известно, что Суслов, Шелепин и Мазуров «отозвали» свою записку, и она нигде не обсуждалась. По возвращении Брежнева в Москву Суслов первым выразил ему свою полную лояльность. Вся система печатной и устной пропаганды, а также весь подведомственный Суслову идеологический аппарат быстро перестроились на восхваление нового «великого ленинца» и «выдающегося борца за мир», который становился отныне не только руководителем, не только первым среди равных, но и неоспоримым лидером, «вождем» партии и фактическим главой государства.

Перед праздниками на площадях и главных улицах и других городов обычно вывешивались портреты всех членов Политбюро. Так было и перед 1 Мая 1970 года. Но теперь повсюду на стенах домов появились огромные портреты одного Брежнева, большие плакаты с цитатами из его речей и докладов. Изображение Брежнева во многих случаях было более крупным, чем других членов Политбюро. Газеты почти ежедневно стали публиковать фотографии Брежнева. Передовые статьи в газетах и теоретические статьи в партийных и научных журналах начали включать цитаты из «произведений» Брежнева. Масштабы всей этой начавшейся с весны 1970 года пропагандисгской кампании по укреплению и утверждению авторитета «вождя» партии намного превосходили все, что делалось во времена Хрущева и за что Хрущев был подвергнут столь резкой критике на октябрьском Пленуме ЦК КПСС.


Глава 2
Консервативный поворот 60-х годов. 1964–1970 годы


Ступени развития советского общества и политическое лидерство в СССР

Не только у некоторых западных советологов, но и у наиболее консервативных советских историков можно встретить утверждения, что советская коммунистическая система в сущности никогда не менялась и, однажды возникнув, продолжает жить и определять природу советского общества, его политику и идеологию до сих пор. Изменяются лишь некоторые, и притом не самые главные, черты внешнего облика советского коммунизма. Его основные признаки – однопартийная система, тоталитаризм или авторитарность, государственно-экономическая монополия и идеология – неизменны. С этой точки зрения сталинизм является прямым и логическим продолжением ленинизма, а «хрущевизм» и «брежневизм» – лишь различными формами сталинизма. При этом переходы от одной стадии развития общества к другой строго детерминированы, альтернативность или многовариантность в развитии нашей страны отрицаются. Это ошибочная точка зрения. Наша страна и наше общество прошли в своем развитии несколько стадий или эпох, когда трансформировались не только внешние формы, но и существенные элементы и социальные институты самого общества, менялось международное положение страны и ее роль в мире. Американский советолог Уильям Г. Хейланд писал еще в начале 1982 года:

«К сожалению, западная советология подпала под влияние исследовательской школы, подсознательно усвоившей некоторые основные положения марксистского детерминизма. Эти исследователи утверждают, что в расчет следует принимать только систему. Система обладает собственной мощной инерцией и собственными закономерностями, институтами и динамикой. Со времени Сталина лидеры уходят и приходят; кто находится у руля – не имеет значения: советская политика все равно будет той же самой.

Это вздор. Леонид Брежнев – не Никита Хрущев, а Хрущев – не Иосиф Сталин. Немыслимо, например, чтобы Брежнев был в состоянии провести безжалостные кровавые чистки 30-х годов, даже если бы он располагал для этого необходимой властью и возможностями. Представим другую ситуацию: допустим, Хрущеву удалось бы предотвратить октябрьский переворот 1964 года и сохранить власть до конца своих дней. Как бы он реагировал на войну во Вьетнаме, чехословацкий кризис и «восточную политику» Западной Германии? Так же, как Брежнев? Пошел бы Хрущев на вторжение в Чехословакию накануне встречи с Линдоном Джонсоном? Или, предположим, Брежнев не оправился бы после болезни в 1975 году. Одолел бы Андрей Кириленко своих соперников?»[47].

Это резонные вопросы, хотя Хейланд слишком упрощенно толкует понятие «марксистского детерминизма».

Разные принципы можно положить в основу периодизации советской истории. Но не будет ошибочным сказать, что в условиях столь централизованного и пока еще авторитарного государства, как Советский Союз, каждая устойчивая администрация и партийное руководство создают свою эпоху. С этой точки зрения, оглядываясь назад, мы можем говорить об эпохах Ленина, Сталина, Хрущева и Брежнева, а также о начале новой эпохи, которую на Западе все чаще называют эпохой Горбачева. Речь идет в данном случае о действительно разных фазах развития общества, которые отличаются друг от друга не только личными качествами и именем советского лидера и его ближайшего окружения, но и различными социально-экономическими структурами, методами хозяйственного и политического руководства, общественным благосостоянием, характером и особенностями правящей элиты, международным положением страны, приоритетами во внешней и внутренней политике, техническим оснащением и ролью вооруженных сил и военно-стратегическими концепциями, значением тех или иных общественно-политических институтов, господствующими настроениями и мировоззрениями, общей культурой, стилем поведения, даже внешним видом и привычками рядовых граждан и руководителей, характером искусства, архитектуры, литературы и многими другими ценностями и проявлениями общественной, государственной и культурной жизни.

Но не следует и преувеличивать роль политических лидеров в развитии СССР, ибо изменения в советском обществе определяются в огромной степени такими факторами, как развитие науки и техники, экономический прогресс и соответствующие перемены в социальной структуре. В нашей стране не существует достаточно четкого конституционного механизма, устанавливающего порядок смены различных администраций. В этот важнейший процесс нередко привносится поэтому значительный элемент случайности. И все же мы видим, что выдвижение каждого нового лидера на вершину советской пирамиды власти объясняется не только случайностями или личными амбициями, но и сложным сочетанием социальных сил и общественно-политических настроений, влияние которых оказывается более сильным, чем воля уходящего лидера. Ленин страстно противился выдвижению Сталина как своего преемника. Однако его призывы на этот счет были оставлены без внимания. И примерно та же картина наблюдалась при всех последующих сменах партийно-государственной администрации в СССР. Не сумел удержаться у власти Г. М. Маленков, принявший на свои не слишком крепкие плечи наследие Сталина. Еще почти через десять лет был устранен от власти Н. С. Хрущев. Известно также, что после смерти Л. И. Брежнева не смог прийти к власти ни его «законный наследник» А. П. Кириленко, ни ближайший фаворит К. У. Черненко. Этот последний все же сумел сменить на посту главы партии и государства Ю. В. Андропова, который, конечно же, предпочел бы другого преемника. Однако и «завещание» Черненко в марте 1985 года было оставлено без внимания.

Вместе с тем было бы ошибочным преуменьшать роль политических лидеров в нашей стране, где их огромное влияние часто только подчеркивает слабость существующих у нас демократических институтов, авторитарный характер власти и отсутствие демократического разнообразия в политической и культурной жизни народа.

Существует мнение, что в Советском Союзе сам аппарат, партийно-советский истеблишмент или правящая элита определяют и выдвигают новых руководителей в соответствии с интересами и потребностями выгодной для аппарата системы власти. Это мнение содержит немалую долю истины. После Ленина у нас пока еще не было примеров выдвижения такого «вождя», который не принадлежал бы сам к высшим слоям сложившегося ранее аппарата власти и который был бы враждебен господствующим здесь настроениям, интересам и ожиданиям. Однако из этого обстоятельства вовсе не следует непреложный вывод о незначительной роли лидера в советской системе управления. Во-первых, сам состав правящей элиты в Советском Союзе неоднороден, и она отнюдь не является каким-то «новым классом», все члены которого связаны прочной круговой порукой. Во-вторых, настроения и ожидания аппарата могут не совпадать с настроениями и ожиданиями широких масс, от которых этот аппарат не отделен ни юридическими, ни сословными, ни какими-либо иными труднопреодолимыми перегородками. Эти обстоятельства и может использовать новый лидер, особенно в условиях авторитарной системы власти. Он может постепенно изменить не только стиль и методы управления или свое ближайшее окружение, но и значительную часть всей правящей элиты. Он может создать новые институты управления и оказать влияние на все сферы общественной и культурной жизни, на темпы и формы развития экономики, на характер внешней и внутренней политики. Это положение и позволяет историкам и политологам «персонифицировать» пережитые нашей страной эпохи.

Наряду с утверждением о неизменности природы и идеологии советской коммунистической системы до сих пор можно встретить тезис о развитии советского общества как об относительно равномерном и плавном процессе, в ходе которого под руководством партии происходила реализация идей социализма. Разница состоит лишь в том, что в наших прежних учебниках эта реализация идей социализма рассматривалась как синоним прогресса, процветания и демократии, а во многих западных работах – как расширение и углубление тоталитаризма и возвышение государства над личностью. Думаю, что обе эти точки зрения являются ошибочными, хотя бы потому, что развитие нашего общества никогда не представляло собой плавного и равномерного процесса.

Если принимать во внимание лишь наиболее важные сдвиги в природе общества, то можно отметить, что каждая из перечисленных выше эпох была во многих отношениях отрицанием предыдущей, сохраняя в других, не менее важных отношениях преемственную связь с прошлым, опираясь на его достижения или, напротив, развивая его пороки. Каждая новая администрация решала немало острых проблем, оставшихся ей в наследство. Но в это же время накапливался груз новых проблем, которые в рамках данной ступени развития оставались нерешенными в силу объективных или субъективных причин. Объективная логика общественного развития оказывалась у нас в слишком большой зависимости от субъективной логики становления того или иного политического лидера.

Весьма существенные различия можно наблюдать поэтому не только между различными периодами советской истории, но и внутри каждого из них. Любая из перечисленных выше эпох включает в себя период становления, краткий или более продолжительный период стабильности, а также период упадка, накопления трудностей и противоречий, для обозначения которого вполне подходит и такое понятие, как кризис. Мы должны с полной определенностью сказать, что не только развитие капитализма, но и развитие социализма – причем во всех социалистических странах – шло до сих пор от кризиса к кризису, хотя характер, обстоятельства и главные факторы, создающие в той или иной стране обстановку общественно-экономического и политического кризиса, были, конечно, различными в лагере социализма и в лагере капитализма.

Некоторые из западных наблюдателей, констатируя наличие очередного серьезного кризиса в СССР, нередко отождествляли его с тупиком, из которого, по их мнению, советское общество уже не сможет выбраться. Это мнение также ошибочно. Конечно, различного рода кризисы существенно тормозили развитие нашего общества, тем более что многих из них можно было бы избежать при более разумном руководстве. Однако до сих пор наше общество и государство не без труда, но все же рано или поздно находило выход из кризиса и обретало новый импульс к развитию.

Это всегда был, однако, нелегкий выход, и он сопровождался обострением политической борьбы. Опять-таки – вопреки многим стереотипам, отрицающим наличие политической борьбы в нашем обществе и признающим только «неантагонистические противоречия при социализме», – мы должны признать, что наше общество и сегодня все еще остается обществом строящегося социализма и что на всех этапах его развития сохраняется политическая борьба. Эта борьба обостряется в те краткие, а иногда и довольно продолжительные периоды, которые можно было бы назвать переходными – от одной эпохи к другой. Не сразу наше общество перешло от эпохи Ленина к эпохе Сталина, и все это переходное время было наполнено острой политической борьбой. Напряженная борьба происходила и в первые годы после смерти Сталина. Эта борьба приняла своеобразные формы и в середине 60-х годов, при переходе от эпохи Хрущева к эпохе Брежнева. Наконец, она вновь обрела остроту после смерти Брежнева – при рождении той новой эпохи, многие важные черты которой определились как раз в последние два-три года.

Наличие политической борьбы в советском обществе признают сегодня и многие ведущие советские социологи. Как писал в 1988 году А. П. Бутенко, «одним из широко распространившихся предрассудков является мнение, будто проблем политического лидерства и борьбы за власть, столь характерных для буржуазного общества, при социализме не существует… Однако ликвидация эксплуататорских классов и ликвидация классов вообще, как показала жизнь, не совпадают. Социализм остается обществом классовым, знающим политические отношения и государственную власть.

Чем дальше, тем больше обнаруживалось, что проблема преемственности власти, связанная со сменой лидеров, а следовательно, и с борьбой за лидерство, имеет место и в послекапиталистическом обществе, т. е. встает и перед новым обществом и осуществляется в нем. В самом деле, разве утверждение сталинского режима представляло собой просто смену одного лидера – Ленина другим лидером – Сталиным, а не существенное изменение в расстановке социально-классовых сил, стоящих у власти? Разве приход к власти Хрущева и его сторонников, борьба их за преодоление “культа личности” и его последствий представляли обычную смену умершего лидера живым, а не существенную передвижку в функции власти от одних социально-политических сил к другим? Разве смещение Н. С. Хрущева с поста политического лидера было совершено из-за “состояния его здоровья”, а не было производным от столкновения различных представлений о будущем развитии, результатом действия определенных политических сил, недовольных его лидерством и его политикой? Несомненно и то, что последняя смена политического руководства в Советском Союзе являет собой политический поворот, обусловленный не только личными качествами нового советского лидера, но прежде всего глубинными интересами и потребностями общественно-политических сил, стремящихся к преодолению застоя и кризисных явлений в советском обществе, к обновлению теории и практики социализма».

С этими словами нельзя не согласиться, как и с утверждением, что «сколько-нибудь серьезной научной разработки эти и другие аспекты политической практики у нас пока не нашли»[48].

Все сказанное выше позволяет сделать вывод, что смещение Хрущева положило начало новой эпохе жизни советского общества и государства. Начальный период был временем становления режима Брежнева и продолжался примерно 5–6 лет. Это было богатое событиями время. Унаследовав должность и положение главы партии, а стало быть, и фактического главы государства, Брежнев не унаследовал ни того почти безграничного влияния, ни той почти безраздельной власти, которую имел Хрущев, не говоря уже о Сталине. Но Брежнев, как казалось, и не стремился к этому. Он не стремился, подобно Сталину, подняться над советским истеблишментом на недосягаемую высоту и не вел, подобно Хрущеву, постоянной борьбы с бюрократическим аппаратом. Брежнев не просто доверился аппарату, он, можно сказать, передоверил как аппарату, так и своим коллегам по Политбюро и Секретариату большую часть функций по управлению обществом и государством, лишь изредка проявляя какое-то подобие инициативы. Он действительно обеспечил этому аппарату небывалую ранее стабильность. После неизбежных перестановок в хозяйственном и партийном управлении, которые совершались после эпохи Хрущева в 1964–1965 годах, в руководстве республик и областей, министерств и государственных комитетов не происходило почти никаких существенных перемен. Прошло время быстрых карьер, но прошло время и быстрых падений. Именно время Брежнева оживило теорию номенклатуры как какого-то «нового класса», ибо никогда еще серая и безликая посредственность бюрократического управления не обретала такой силы, как во времена Брежнева. Но никогда еще и бесплодие бюрократического управления не выявлялось с такой полнотой, как в эту эпоху.

В течение полутора лет новое руководство пыталось изменить то, что ему казалось ошибочным в деятельности Хрущева. Это было время реформ и контрреформ, а также оживленной идеологической борьбы, которая частично происходила и внутри партии. Застой в экономике, характерный для начала 60-х годов, сменился заметным оживлением в развитии промышленности и сельского хозяйства. Но это было время значительного ухудшения международного положения Советского Союза. Обострились отношения СССР с развитыми капиталистическими странами, решительно ухудшились взаимоотношения с Китаем, резко возросли центробежные силы в странах Варшавского пакта и СЭВ. Результатом этих событий стало форсированное военное строительство, поэтому советский военный комплекс развивался быстрее и лучше, чем многие другие отрасли народного хозяйства.

Вторая половина 60-х годов характеризовалась активизацией консервативно-догматических тенденций в советской культурной и общественно-политической жизни. Брежнев и его окружение не стремились продолжить линию XX и XXII съездов партии, а, напротив, стали проводить сначала осторожную, а потом все более настойчивую политику по реабилитации Сталина.

Недовольство интеллигенции и молодежи наступлением консервативных сил, разочарование в прежней системе ценностей, внешнее влияние – все это нашло свое выражение в формировании независимых от государства и руководства КПСС общественных групп и течений общественной мысли. Стало зарождаться, и в первую очередь среди интеллигенции, независимое общественное мнение. Появились движения и группы с национальной или националистической окраской. Партийные и советские власти ответили на деятельность всех этих групп и движений различного рода репрессиями.

Разумеется, Брежнев был в эти годы доминирующей фигурой в партийном руководстве. Но почти все решения принимались коллективно на заседаниях Политбюро, и каждый из членов партийного руководства имел гораздо больше, чем раньше, возможностей решать подведомственные ему проблемы самостоятельно. Гораздо большая, чем в прошлом, независимость в решениях была предоставлена и руководителям республик и областей. Брежнев держался в 60-е годы как первый среди равных, и он почти никогда не принимал единоличных решений по важным вопросам. Поэтому имя Брежнева в меньшей мере связано с важнейшими событиями 60-х, а потом и 70-х годов, чем это было в эпоху Сталина или Хрущева. Брежнев часто был лишь одним из важнейших участников, а не инициатором тех или иных крупных исторических событий, и его личная роль была нередко скромнее, чем об этом думали западные наблюдатели. Но это вовсе не значит, что его власть была только формальной.


Реформы и контрреформы 1964–1965 годов

Смещение Н. С. Хрущева с поста руководителя партии и государства и выдвижение на эти посты Л. И. Брежнева и А. Н. Косыгина не сопровождалось вначале никакими серьезными кадровыми перестановками, если не считать нескольких относительно небольших изменений в отдельных звеньях руководства и отставки А. И. Микояна, на смену которому пришел Н. В. Подгорный. Наиболее популярным в кадровой политике стало слово «стабильность».

Вместе с тем 60-е годы не были периодом застоя. Уже в течение 1964–1966 годов стремление весьма энергично исправить все то, что считалось неверным и вредным в деятельности Н. С. Хрущева, дало определенные результаты. Но это было противоречивое время. По многим направлениям страна ускорила свое движение вперед, по другим можно было наблюдать отчетливое отступление от уже завоеванных позиций. Всеми было поддержано, например, решение ЦК КПСС об отмене введенного в 1962 году разделения партийных организации по производственному признаку и о восстановлении прежней системы единого районного, областного и республиканского партийно-советского управления. Система совнархозов, претерпевшая еще при Хрущеве немало изменений, была ликвидирована, а старая отраслевая система управления экономикой реставрирована, для чего были вновь организованы союзные и республиканские министерства и ведомства. Предполагалось, однако, что и Совет Министров, и Госплан СССР, а также все другие союзные органы должны будут решительно изменить не только стиль, но и методы управления промышленностью и сельским хозяйством и что на смену административно-бюрократическим и командным методам руководства хозяйством придут методы экономического регулирования.

Уже в марте 1965 года состоялся Пленум ЦК КПСС, который весьма критически оценил состояние дел в сельском хозяйстве и наметил многие важные меры по его исправлению. Пленум постановил значительно расширить самостоятельность колхозов и совхозов, а также региональных управлений сельского хозяйства в планировании и принятии решений. Было решено сократить размеры посевов на целине и значительно увеличить вложения в сельское хозяйство европейской части страны. Сокращались нормы обязательных поставок государству сельскохозяйственных продуктов. Участники Пленума подвергли очень резкой критике ошибки Хрущева и насаждение им порочной технологии в зерновом хозяйстве по рекомендациям Т. Д. Лысенко. Еще с осени 1964 года были отменены почти все неоправданные ограничения в отношении приусадебного хозяйства колхозников и рабочих совхозов. Были не только восстановлены прежние размеры этих хозяйств. Сельские жители вскоре также получили разрешение увеличивать свои хозяйства с 0,25 до 0,5 гектара. Отменялись и многие из неоправданных ограничений в пользовании личным скотом. Надо сказать, что еще при разработке планов посевной кампании на 1965 год большинство колхозов и совхозов стихийно во много раз сократили планы посевов кукурузы – даже там, где выращивание кукурузы было полезно и выгодно. По решению ЦК КПСС были повышены закупочные цены на многие продукты сельскохозяйственного производства. Пленум принял решение об установлении для колхозников небольших пенсий. Не без влияния бывшего землеустроителя Л. И. Брежнева Пленум ЦК рекомендовал значительно расширить проведение мелиоративных работ, создать сеть оросительных каналов, а также увеличить производство минеральных удобрений. Все это потребовало и заметного увеличения доли капитальных вложений в сельское хозяйство.

Решения мартовского Пленума ЦК КПСС и ряд последующих постановлений несомненно дали некоторый толчок развитию сельского хозяйства, которое в 1960–1964 годах топталось на месте. Однако ускорение в развитии сельскохозяйственного производства не стало столь значительным, как этого ожидали новые руководители страны. Среднегодовой прирост продукции сельского хозяйства составил в 1966–1970 годах около 4 процентов, а всего за десять лет – с 1960 по 1970 годы – производство сельскохозяйственной продукции увеличилось только на 38 процентов. Гордиться было нечем. Производительность труда в советском сельском хозяйстве в 1970 году составляла по разным подсчетам всего лишь 15–20 процентов от производительности сельскохозяйственного труда в США.

Проведение важных реформ было намечено и в области промышленного производства. Сентябрьский Пленум ЦК КПСС 1965 года принял постановления о значительном расширении хозяйственной самостоятельности промышленных предприятий, об объединении как однородных, так и разнородных предприятий в различные фирмы, концерны и тресты. Предполагалось значительно увеличить роль хозяйственного расчета и сократить число показателей работы предприятий, утверждаемых сверху. Главным показателем работы и предприятий, и всех отраслей промышленности становился объем не произведенной, а реализованной продукции. На хорошо работающих предприятиях создавались поощрительные фонды, изменялась система материального поощрения, повышалась роль премий и единовременных вознаграждений в конце года.

Косыгин говорил в своем докладе, что принятые Пленумом решения являются только началом еще более глубокой и всеобъемлющей реформы, которая будет осуществляться на протяжении ближайшей пятилетки, и даже в 70-е годы. Но в действительности не произошло серьезных изменений ни в хозяйственной Деятельности промышленных предприятий, ни в планировании, ни в характере централизованного руководства советской экономикой. Да по-другому и быть не могло: реформа противоречила слишком привычному, слишком устоявшемуся директивному методу управления народным хозяйством страны и требовала более четкого разграничения между правами хозяйственных, государственных и партийных органов. Необходимо было изменить как структуру, так и привычные методы работы и в аппарате ЦК КПСС, и в аппаратах областных комитетов партии. Провести, а тем более углубить и расширить экономическую реформу без прямой и постоянной поддержки партийных комитетов было невозможно, а такой поддержки хозяйственные организации и отдельные предприятия и объединения почти не получали. В результате «косыгинская» экономическая реформа была реализована лишь частично. Крайне непоследовательно действовали министерства и Госплан СССР, которые ограничивали самостоятельность предприятий и не торопились распространять основные принципы экономической реформы на деятельность целых отраслей народного хозяйства. Изменения почти не коснулись такой важнейшей области экономики, как капитальное строительство, мало было нововведений в системе распределения товарно-материальных ценностей и средств производства, а также в системе оптовых цен. Не были созданы необходимые стимулы и системы для повышения качества продукции.

Несомненно, что решения сентябрьского Пленума ЦК КПСС 1965 года помогли преодолению некоторых трудностей в промышленном производстве и позволили ускорить развитие промышленности в 1966–1970 годах по сравнению с 1961–1965 годами. Если в 1965 году объем произведенной в стране промышленной продукции составлял 151 процент по сравнению с 1960 годом, то в 1970 году промышленность произвела продукции в 2,27 раза больше, чем в 1960 году. Однако основные задания восьмой пятилетки все же не были выполнены ни сельским хозяйством, ни промышленностью. Жизнь советских людей хотя и улучшалась, но гораздо медленнее, чем это было возможно даже с учетом сложной международной обстановки.

Необходимо отметить, что именно во второй половине 60-х годов были предприняты большие усилия по освоению новых промышленных районов на севере и востоке страны. Кроме ускоренного развития Западно-Сибирского района, проводились значительные работы по созданию Саянского, Оренбургского, Южно-Таджикского, Братского, Павлодар-Экибастузского промышленных комплексов.

К концу 60-х годов Советский Союз впервые обогнал США по производству некоторых важных видов промышленной продукции: по добыче угля и железной руды, по производству цемента, тепловозов, тракторов и комбайнов. Однако по производству грузовых автомашин мы отставали от США к концу десятилетия в 4 раза, по производству синтетических материалов – примерно в 7–8 раз, по изготовлению электронно-вычислительной техники – в десятки раз. Картона и бумаги США производили в 7 раз больше. Очень значительным было наше отставание и по производству многих товаров народного потребления. Протяженность железных дорог в США была больше в 2,5 раза, чем в СССР, а автомобильных дорог с твердым покрытием – в 10 раз больше при значительно лучшем качестве. По числу установленных телефонных аппаратов мы отставали в 15 раз. Хотя СССР в 60-е годы уже твердо вступил в эру научно-технической революции, по всем главным показателям мы отставали от США не только по абсолютным данным, но и по темпам прироста. Основной статьей советского экспорта в развитые страны оставалось сырье. Производительность труда в промышленности достигала 40–50 процентов американского уровня, а в сельском хозяйстве – не более 15–20 процентов. Серьезной проблемой для Советского Союза в 60-е годы стала и проблема прогрессирующего загрязнения природной среды, а также сохранения почвы, лесов, животного мира.


Консервативный поворот в области идеологии

Уже в течение первых месяцев после октябрьского Пленума ЦК КПСС 1964 года стало заметным значительное смещение акцентов в области идеологии. И характер изменений в кадрах идеологических органов партии, и тон выступлений на идеологических совещаниях показали, что новое руководство ЦК КПСС во главе с Брежневым начало осуществлять постепенный консервативный поворот в идеологии, что в свою очередь оказывало влияние на все стороны внешней и внутренней политики нашей страны и партии. Этот поворот происходил не без борьбы и дискуссий. В центре внимания этих дискуссий, как и следовало ожидать, оказался вопрос о Сталине, которого многие из влиятельных членов партийного руководства требовали вернуть в пантеон «великих вождей социализма». Эти люди настаивали на прекращении критики Сталина, его полной или на первых порах хотя бы частичной реабилитации и восстановлении некоторых важных символов культа Сталина. Из ближайшего окружения Брежнева к ним относился все тот же С. П. Трапезников. Такие люди находились на всех уровнях военного руководства, в среднем партийном звене, среди пропагандистов и преподавателей общественных наук, среди большой части работников КГБ. Наиболее воинственные позиции занимали все те, для кого XX и XXII съезды партии означали крушение их научной и политической карьеры. Однако значительная часть руководства ЦК КПСС выступала за относительно осторожное и постепенное восстановление «престижа» Сталина. Сопротивление этим тенденциям возникло не только вне, но и внутри сложившегося ранее идеологического аппарата партии. Во главе более прогрессивных идеологических работников оказался главный редактор «Правды» А. М. Румянцев, который настаивал не только на сохранении в силе всех решений XX и XXII съездов партии, но и на продолжении анализа причин и условий возникновения культа Сталина и сталинизма. В различных идеологических учреждениях и в печати эту линию поддержали такие относительно молодые ученые, журналисты, партийные работники, как А. Е. Бовин, Л. А. Карпинский, Г. X. Шахназаров, Г. А. Арбатов, А. С. Черняев, Л. П. Делюсин, Ф. М. Бурлацкий, Ю. А. Красин, Ю. Ф. Карякин, Г. Г. Водолазов, В. А. Ядов, В. П. Данилов, Я. С. Драбкин, М. Я. Гефтер, Е. Т. Плимак, Е. А. Амбарцумов, Ю. Д. Черниченко, И. В. Бестужев-Лада, Э. А. Араб-Оглы, О. Р. Лацис и многие другие. Я перечисляю здесь их фамилии, ибо без этих людей, хотя и не сумевших предотвратить консервативный поворот 1965–1970 годов, но сохранивших свои прогрессивные убеждения, не был бы возможен новый идеологический поворот 1985–1990 годов. Надо отметить, что в первые месяцы после октябрьского Пленума ЦК КПСС еще проводилась осторожная линия по вопросу о наследии Сталина. Более того, в ряде случаев брежневское руководство было вынуждено даже расширить список обвинений, предъявляемых Сталину. Так, например, падение Н. С. Хрущева означало почти автоматическое падение и Т. Д. Лысенко. 30-летнее хозяйничанье Лысенко в советской биологии нанесло огромный ущерб не только биологии и генетике, но и всему комплексу сельскохозяйственных наук, а также многим отраслям медицины. Терпеть это дальше было невозможно. Ближайшие приспешники Лысенко уже в конце 1964 года были отстранены от руководства Академией сельскохозяйственных наук, главными биологическими центрами. Классическая генетика как наука была реабилитирована. В этой связи в советской печати были обнародованы многочисленные факты тяжелых последствий культа Сталина для биологической, сельскохозяйственной и медицинской наук.

В 1965–1966 годах появлялись еще книги и статьи, содержащие немало новых фактов о преступлениях Сталина и его окружения. Большая часть из них была, однако, подготовлена раньше, в 1964 году. Но по многим признакам было уже видно, что в самых высших кругах партийного руководства отношение к теме сталинизма существенно меняется. При молчаливом согласии Брежнева и части членов Политбюро группы убежденных и воинствующих сталинистов или неосталинистов стали выступать все более и более активно. Весной 1965 года в нашей стране началась подготовка к празднованию 20-й годовщины Победы в Отечественной войне. В инструктивных докладах перед пропагандистами, с которыми выступали начальник Политуправления Советской Армии генерал А. А. Епишев, заведующий отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС С. П. Трапезников, директор Института марксизма-ленинизма П. Н. Поспелов и некоторые другие, содержалось немало похвал в адрес Сталина как «великого полководца», роль которого в руководстве Вооруженными Силами СССР была якобы искажена Хрущевым. Под руководством Поспелова и при участии Епишева и Трапезникова Институт марксизма-ленинизма подготовил пространные тезисы к 20-летию Победы, куда вошли положения, которые означали бы фактическую реабилитацию Сталина. Эти тезисы были, однако, отклонены на заседании Президиума ЦК КПСС, который предпочел занять более умеренную позицию в данном вопросе.

На торжественном заседании в Кремле с докладом о 20-й годовщине Победы выступил Л. И. Брежнев. В этом докладе Брежнев упомянул имя Сталина как председателя Государственного Комитета Обороны, воздержавшись от каких-либо оценок его деятельности. Но даже простое упоминание имени Сталина в докладе сопровождалось аплодисментами значительной части зала.

Настойчивые попытки пересмотреть линию XX и XXII съездов партии вызывали тревогу среди руководителей ряда коммунистических партий Восточной и Западной Европы. Свою обеспокоенность высказали, например, Первый секретарь ЦК ПОРП В. Гомулка и лидер ИКП Л. Лонго. Беспокойство высказывали и некоторые из представителей советской интеллигенции. Массовое распространение среди интеллигенции получило «Письмо Ф. Ф. Раскольникова Сталину», написанное и опубликованное в западной и эмигрантской печати еще в 1939 году. В условиях начинающейся второй мировой войны мало кто обратил внимание на этот документ, который обретал теперь вторую жизнь. Еще большее распространение получило «Письмо к И. Г. Эренбургу», принадлежавшее перу советского публициста Эрнста Генри (С. Н. Ростовский). Письмо Э. Генри было аргументированным и убедительным ответом на все попытки помянуть добрым словом именно «военные заслуги» Сталина. На множестве примеров Генри показывал, что именно из-за просчетов Сталина, его ошибочной внешней политики, его неправильных директив западным компартиям еще в начале 30-х годов Советский Союз не смог помешать победе фашизма в Германии, его стремительному усилению в Европе, и, наконец, наша страна оказалась неподготовленной к войне ни в военно-стратегическом, ни в оперативно-тактическом, ни в дипломатическом, ни в моральном отношении.

С самого начала 1966 года в Советском Союзе началась подготовка к предстоящему XXIII съезду КПСС. При этом появилось немало признаков того, что некоторые из влиятельных групп в партийном и государственном аппарате рассчитывали использовать съезд партии для частичной или косвенной реабилитации Сталина.

В начале 1966 года в адрес президиума предстоящего съезда, в ЦК КПСС и в канцелярию Л. И. Брежнева поступило множество писем с протестами против реабилитации Сталина. Эти письма приходили от старых большевиков, от узников сталинских лагерей, от целых групп и от отдельных рабочих, служащих, представителей интеллигенции. Особое впечатление произвело быстро распространившееся по Москве письмо 25 виднейших деятелей науки и культуры, хорошо известных и в нашей стране, и за ее пределами. Под этим письмом поставили подписи крупнейшие ученые, академики П. Л. Капица, Л. А. Арцимович, М. А. Леонтович, И. Е. Тамм, А. Д. Сахаров, И. М. Майский, известные писатели В. П. Катаев, В. П. Некрасов, К. Г. Паустовский, К. И. Чуковский, видные деятели искусств М. М. Плисецкая, О. Н. Ефремов, П. Д. Корин, В. М. Йеменский, Ю. И. Пименов, И. М. Смоктуновский, М. И. Ромм, Г. А. Товстоногов и некоторые другие.

Надо полагать, что подобная кампания оказала некоторое влияние на решения высших партийных инстанций. Во всяком случае, на XXIII съезде ни имя Сталина, ни имя Хрущева не упоминались в докладе и в выступлениях делегатов. В резолюции съезда подтверждалась линия XX и XXII съездов партии, однако в столь общих формулировках, что это сохраняло определенную свободу действий не только для тех, кто настаивал на углублении критики культа Сталина, но и для тех, кто лелеял надежду на его идеологическую и политическую реабилитацию.

Различных выступлений против сталинизма и Сталина в 1966 году было много. Учебные заведения, университеты, научные институты, дома ученых приглашали для бесед или лекций известных писателей и публицистов, которые зарекомендовали себя антисталинистами. Стенограммы этих собраний расходились затем по Москве и другим городам. В некоторых аудиториях состоялись встречи с А. И. Солженицыным, с Э. Генри, с наиболее активными из старых большевиков. Только старый большевик и известный антисталинист А. В. Снегов за 1966–1967 годы выступил в 13 различных аудиториях, включая и военные академии, с большими докладами и воспоминаниями. Хотя формально речь шла о Ленине и Октябрьской революции, большую часть своих выступлений Снегов посвящал разоблачению преступлений Сталина.

Надо сказать, что и сталинисты или неосталинисты часто выступали не только на всякого рода «закрытых» совещаниях, но и вполне открыто. На большом идеологическом совещании в ЦК КПСС в октябре 1966 года третий секретарь ЦК КП Грузии Д. Г. Стуруа, который отвечал в республике за идеологическую работу, вызывающе заявил в своем выступлении, что считает себя сталинистом и гордится этим. Поясняя свою позицию, Стуруа стал говорить, что именно под руководством Сталина советский народ построил социализм и победил в Отечественной войне. Показательно, что слова Стуруа были встречены аплодисментами большинства присутствующих.

В декабре 1966 года в связи с 25-летием победы под Москвой по московскому телевидению впервые за пять лет были показаны кадры военной кинохроники 1941 года, включающие одно из выступлений Сталина.

1967 год был юбилейным, так как в ноябре этого года отмечалось 50-летие Октябрьской революции. Но ни в тезисах ЦК КПСС о подготовке к празднованиям, ни в других официальных документах не упоминались имена Сталина и Хрущева и заботливо обходились молчанием все трудные моменты советской истории. Это не прекратило, однако, идейной борьбы по вопросу о роли Сталина, которая шла по другим направлениям. В 1967–1968 годах увидели свет литературные произведения, в которых искажались исторические события и восхвалялись Сталин и некоторые деятели из его ближайшего окружения: роман В. А. Закруткина «Сотворение мира», роман В. А. Кочетова «Угол падения», «Рассказы о жизни» К. Е. Ворошилова. Особенное негодование среди передовой части интеллигенции вызвала поэма С. В. Смирнова «Свидетельствую сам», полная чувства преклонения перед Сталиным – «человеком-глыбой», «капитаном», «громовержцем», «отцом народа».

1966–1967 годы стали временем необычного и массового распространения материалов «самиздата», неконтролируемого распространения различных рукописей – политических статей, стихов, рассказов, разного рода «открытых писем», повестей и романов. Это свидетельствовало о серьезном расхождении между настроениями «верхов» и широких кругов советской интеллигенции, ибо именно интеллигенция и студенчество стали в эти годы главными распространителями и потребителями продукции «самиздата». Тысячи людей перепечатывали их на своих машинках, делали фотокопии, а десятки тысяч читали эти материалы. Еще большее число людей слушали эти документы, письма и литературные произведения по западным радиостанциям. Так, например, очень большую известность получили в эти годы романы А. И. Солженицына «В круге первом» и «Раковый корпус», некоторые его рассказы. Многие прочитали известное письмо Солженицына IV съезду писателей, которое имело значительный резонанс не только в нашей стране, но и за границей.

Среди интеллигенции распространялись и многие мемуары о лагерях и тюрьмах сталинской эпохи: «Это не должно повториться» С. Газаряна, «Воспоминания» Е. Олицкой, «Тетради для внуков» М. Байтальского и другие. Перепечатывались и переписывались «Колымские рассказы» В. Шаламова – настоящее художественное исследование о Колыме и страшных колымских лагерях. Но наибольшее распространение получила первая часть романа-хроники Е. Гинзбург «Крутой маршрут». Эта рукопись начала свой путь к читателю еще в 1965 году, и ее знали тысячи людей.

Но все же антисталинская активность интеллигенции не могла помешать все новым и новым попыткам реабилитировать Сталина, которые предпринимались при поддержке партийного руководства. В этом плане переломными оказались 1968 и 1969 годы. Издательства выпускали в свет все больше книг, главным образом из серии военных мемуаров, в которых отмечались в первую очередь заслуги Сталина как полководца и затушевывались его недостатки и ошибки. Типичными в этом отношении были книга маршала К. А. Мерецкова «На службе народу» и вторая часть мемуаров адмирала Н. Г. Кузнецова. Под общим руководством Трапезникова были изданы «Очерки истории КПСС», в которых практически ничего не говорилось о репрессиях 30–40-х годов и восстанавливались многие оценки и формулировки сталинского «Краткого курса». Большую активность развил поэт Ф. И. Чуев, опубликовавший много стихов с восхвалениями Сталина. Премией Ленинского комсомола в 1968 году была отмечена посредственная во всех отношениях поэма В. И. Фирсова «Республика Бессмертья», в которой автор восхвалял Сталина.

С самого начала 1969 года вся идеологическая жизнь в партии и стране проводилась под знаком наступления сталинистов и ужесточения догматического и консервативного контроля за всеми областями культуры и общественными науками, и особенно за исторической наукой. В конце 1969 года исполнялось 90 лет со дня рождения Сталина; этот юбилей было решено отметить, и отметить явным и очевидным для всех изменением отношения к Сталину, к его идеологическому и политическому наследию. Предусматривалось, например, соорудить памятник на могиле Сталина, на которой до того лежала лишь простая мраморная плита. Для открытия памятника на Красной площади предполагалось провести митинг трудящихся Москвы и ветеранов войны. В Институте марксизма-ленинизма намечалось устроить в декабре 1969 года специальную научную конференцию, посвященную 90-летию Сталина. Было решено подготовить для «Правды» большую статью, и вскоре группа авторов приступила к ее написанию. Одна из московских типографий получила заказ на изготовление большой партии портретов Сталина, а несколько художественных мастерских – на изготовление бюстов Сталина. Вся эта «продукция» должна была поступить в продажу сразу же после юбилея. В Грузии намечалось провести не только научную конференцию, но и большое торжественное заседание представителей общественности республики.

Намеченный план фактической реабилитации Сталина стал проводиться в жизнь осторожно, но очень настойчиво уже с начала 1969 года. Еще в феврале журнал «Коммунист» поместил пространную рецензию на опубликованные в 1967–1968 годах мемуары ряда маршалов и генералов. Основная цель этой рецензии состояла в том, чтобы подчеркнуть – на этот раз в главном партийном журнале – «военные заслуги» Сталина как Верховного Главнокомандующего и дезавуировать тем самым соответствующий раздел доклада Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС. В № 3 «Коммуниста» была опубликована уже директивная статья, характер которой подчеркивался ее заголовком – «За ленинскую партийность в освещении истории КПСС». Над этой статьей стояли имена пяти авторов, один из которых был в то время ответственным работником отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС (И. Чхиквишвили), а другой – личным помощником Л. И. Брежнева по проблемам идеологии и культуры (В. Голиков). После смещения Хрущева эта статья являлась наиболее открытой и откровенной попыткой, предпринятой к тому же через партийную печать, пересмотреть линию XX и XXII съездов партии. Статья в «Коммунисте» вызвала немало протестов, оставшихся, однако, достоянием «самиздата».

Справедливости ради надо отметить, что наступление сталинистов находило тогда поддержку не только среди генералов и маршалов или в пресловутом «среднем звене» партийного и государственного управления. Попытки реабилитации Сталина встречали поддержку и среди значительной части рядовых рабочих и служащих. Раздраженные растущими трудностями повседневной жизни, усилением власти местных бюрократов, многие люди идеализировали эпоху Сталина как время «порядка». В мае 1970 года на экранах страны начала демонстрироваться первая серия кинофильма «Освобождение» – агитационной ленты о «красивой» и победоносной войне, подготовленной режиссером Ю. Озеровым при участии писателя Ю. Бондарева. Когда на экранах кинотеатров появлялся впервые Сталин, то в большинстве случаев в залах вспыхивали аплодисменты, хотя зрителями были здесь не работники партийного аппарата или высшие офицеры, а простые люди.

К началу декабря 1969 года вопрос о юбилее Сталина был практически решен. Мои друзья в аппарате ЦК говорили мне, что на заседании Политбюро были разногласия и споры, но все же Брежнев и большинство членов Политбюро одобрили «новую линию» в отношении Сталина. Был также одобрен и текст большой статьи, озаглавленной «90 лет со дня рождения Сталина». Эта статья с портретом «вождя» была уже набрана, ее верстка лежала в сейфе главного редактора «Правды» М. В. Зимянина, она была разослана в редакции всех центральных газет союзных республик и переведена на местные языки. Эта же статья была направлена в редакции главных партийных газет социалистических стран. Предполагалось, что большая статья о Сталине 21 декабря будет опубликована в «Правде», а на следующий день в других газетах.

Вопрос о Сталине и 90-летии со дня его рождения обсуждался, однако, не только в ЦК КПСС, но и в руководящих органах других коммунистических партий. Центральные комитеты ПОРП и ВСРП решительно высказались против публикации полученной ими статьи. Более того, в Москву с неофициальным визитом срочно прибыли Владислав Гомулка и Янош Кадар. Они предупредили, что в случае даже частичной реабилитации Сталина и публикации подготовленной статьи их партии будут вынуждены решительно отмежеваться от этого ошибочного шага. Никто не сомневался, что подобную позицию займут коммунистические партии Югославии, Италии и некоторых других стран. Это было бы серьезным испытанием для международного коммунистического движения после только что закончившегося Международного совещания коммунистических и рабочих партий. Если в 1956 году неожиданное для мирового коммунистического движения разоблачение Сталина стало исходным пунктом идеологического конфликта с Китаем и тяжелого кризиса в Венгрии и Польше, а также во многих западных коммунистических партиях, то в конце 1969 года неожиданная реабилитация Сталина могла бы стать исходным пунктом нового идеологического конфликта внутри коммунистического движения.

ЦК КПСС явно не был готов принять этот вызов. И хотя наиболее рьяные сталинисты призывали «не идти на поводу у западных партий», брежневское руководство решило вновь вернуться к вопросу о 90-летии со дня рождения Сталина. Этот вопрос опять был поставлен на заседании Политбюро. Заседание, как я узнал позднее, было трудным, и решение было достигнуто лишь небольшим перевесом голосов. Все же было решено отменить большую часть намеченных мероприятий. Бюст на могиле Сталина был уже установлен, но снятие покрывала и открытие нового памятника у Кремлевской стены было проведено без какого-либо митинга, в «неофициальной обстановке». Были отменены торжественное заседание в Институте марксизма-ленинизма и заседание в Грузии. Подготовленную для «Правды» большую статью решили не печатать, а ограничиться небольшой заметкой без всякой фотографии и с принципиально иным содержанием. О принятом решении немедленно сообщили в столицы союзных республик. Утром 21 декабря в «Правде», а затем и в других газетах была опубликована небольшая заметка «К 90-летию со дня рождения И. В. Сталина», в которой главное место уделялось изложению именно «ошибок и извращений, связанных с культом личности», а вовсе не заслуг Сталина. При всех недостатках, умолчаниях, двусмысленных формулировках новая заметка о Сталине по крайней мере формально подтверждала линию XX и XXII съездов партии. Для всех тех, кто так настойчиво добивался в течение ряда лет реабилитации Сталина, события, происходившие в аппарате ЦК КПСС в декабре 1969 года, были большим поражением, от которого фракция сталинистов позднее так и не смогла оправиться. Правда, в 1970 году в печати появились отдельные материалы с положительными оценками Сталина. Эти оценки содержались, в частности, в статье В. П. Мжаванадзе, опубликованной во втором номере журнала «Коммунист» за 1970 год. Продолжал линию на обеление Сталина и С. П. Трапезников в своей невежественной книжонке «На крутых поворотах истории» (1971). Похвалы Сталину, по большей части незаслуженные, можно было встретить и в мемуарах некоторых военачальников. Но это были как бы арьергардные бои, не оставившие заметного следа в коммунистическом движении.

* * *

Борьба течений внутри партии между активными сталинистами и умеренно-консервативным течением, которое к началу 70-х годов все же одержало верх и над крайне слабым течением антисталинистов, и над более активным течением и группой явных сталинистов, не была единственной идеологической проблемой для КПСС. Возрождению сталинистских тенденций в партийном и государственном аппарате естественно соответствовало и возрождение шовинистических великорусских настроений и тенденций.

В такой стране, как Советский Союз, который образовался и развивается как многонациональное государство, шовинистические тенденции и течения не могли выступать открыто, они крайне искусно маскировались.

Но все же этот шовинизм никогда не становился, вопреки некоторым утверждениям на Западе, ведущим идеологическим течением советского и партийного руководства. Большинство членов Политбюро руководствовалось главным образом очень догматически толкуемым «интернационализмом». Для М. А. Суслова, как «главного идеолога» партии, русский национализм и шовинизм были неприемлемы в первую очередь по идеологическим причинам. Их противоречие марксизму-ленинизму было слишком очевидным, чтобы русский национализм стал совместим с партийной идеологией. При всем своем догматизме, а вероятнее даже вследствие него, Суслов пусть и не всегда решительно, но выступал против националистической идеологии. Эта идеология была также явно неприемлема и для Брежнева, который родился и вырос в восточной части Украины в чрезвычайно многонациональной среде. Национальные проблемы очень мало волновали Брежнева, он легко сходился с представителями разных наций, его женой была еврейка, и в круг его ближайших друзей входили украинцы, молдаване, казахи, татары. Такое же «интернациональное» мировоззрение имел и Косыгин. Не мог похвастать «чистым» русским происхождением и Андропов, и уже поэтому наиболее агрессивные националисты относились к нему с недоверием.

Наряду с русским национализмом, а также в качестве реакции на него усиливались националистические тенденции внутри партийного руководства в других регионах СССР – на Украине, на Кавказе, в Средней Азии и Казахстане. На Украине эти тенденции представлял в первую очередь Первый секретарь ЦК КП Украины П. Е. Шелест. Парадокс, однако, заключался в том, что с точки зрения более радикальных украинских националистов Шелест и его окружение являлись проводниками русского влияния на Украине, а с точки зрения Москвы Шелест был явным националистом. Он пытался решительно бороться против усиления влияния русского языка на Украине; одно время в украинских министерствах было запрещено пользоваться пишущими машинками с русским шрифтом, и на все служебные письма составлялись ответы на украинском языке. На проводимых время от времени в Киеве всесоюзных совещаниях представители Украины пытались выступать на украинском языке. В республике стало увеличиваться число научных и технических журналов и изданий на украинском языке. В условиях СССР это было явным перегибом, так как вся техническая документация и служебная переписка в масштабах страны могла идти только на русском языке. Экономика нашей страны представляет единое целое, и учреждения, например, Узбекистана, не могли иметь в своем штате переводчиков со всех языков союзных республик. Националистические тенденции в Казахстане и Средней Азии выражались в постепенном вытеснении русских и украинцев из числа руководящих кадров.

Даже в автономных республиках, где русские часто составляли от 50 до 70 процентов населения, почти все руководящие кадры формировались из представителей местной национальности.

В то же время в Прибалтике вопреки желанию и чувствам эстонцев, латышей и литовцев и часто вопреки экономической целесообразности проводилась политика по увеличению населения за счет привлечения жителей из других регионов страны, и в первую очередь русских. В Абхазии происходила явная «грузинизация» населения. Если в 1929 году из 175 тысяч человек, проживающих в Абхазской АССР, 84 тысячи, или 48 процентов, составляли абхазцы и лишь 18 процентов населения – грузины, то уже в 1970 году в республике проживало 487 тысяч человек, из которых абхазцы составляли только 77,2 тысячи, т. е. меньше 16 процентов. В это же время грузинское население автономной республики возросло до 199 тысяч человек, т. е. почти до 41 процента. В Азербайджане явно просматривалась линия на ограничение прав и возможностей армянского населения Нагорно-Карабахской автономной области. Все эти противоречивые и часто негативные процессы в национальной сфере серьезно не изучались и не анализировались ни в партийных, ни в государственных органах, ни даже в системе Академии наук СССР. Таким образом, в нашей стране накапливались очаги национальных конфликтов.

* * *

Мы уже говорили, что в 1966 году в Москве состоялся XXIII съезд КПСС. В Отчетном докладе ЦК, с которым выступил Л. И. Брежнев, все трудные политические и экономические проблемы были заботливо оставлены в стороне; не затрагивали их и делегаты съезда. Съезд не осудил прожектерских концепций Хрущева о быстром строительстве коммунизма и не предложил никакой новой концепции, поиски которой, однако, продолжались. Впервые эта концепция – на этот раз концепция «развитого социализма» – была выдвинута Брежневым на юбилейном заседании, посвященном 50-летию Октября. Подводя итог достижениям Советской власти за 50 лет, Брежнев призвал «как можно полнее использовать возможности, которые открывает развитое социалистическое общество»[49]. Еще через четыре года эта же мысль была высказана немного подробнее в соответствии с несколько откорректированными положениями Программы КПСС. Выступая с докладом на XXIV съезде партии, Брежнев заявил: «Самоотверженным трудом советских людей построено развитое социалистическое общество, о котором Ленин говорил как о будущем нашей страны. Это позволило нам приступить к практическому решению великой задачи, поставленной Программой партии, ее последними съездами – к созданию материально-технической базы коммунизма»[50].

Сама по себе концепция социализма как особой, самостоятельной ступени или формации в становлении человеческого общества, имеющей собственные внутренние закономерности и особенности, как формы общества, которое будет существовать долго и проходить свои, присущие социализму стадии развития, – такая концепция представлялась весьма плодотворной. Как известно, в марксистской литературе XIX века, а затем и в большей части марксистской литературы XX века социализм рассматривался лишь как такой строй, который сочетает в себе некоторые элементы коммунизма и «родимые пятна» и «пережитки» капитализма, как первая, начальная и несовершенная стадия коммунистической формации.

О социализме как самостоятельной стадии развития человечества до 1967 года почти никто не говорил. Правда, сейчас многие теоретики вспомнили, что у Ленина имеется несколько высказываний о социализме как особой форме организации общества, «имеющей устойчивую базу». Более того, в одном из докладов, с которым Ленин выступил в 1920 году[51], он употребил понятие «развитой социализм». Однако в большинстве случаев и Ленин говорил о социализме только как о промежуточной формации, как о первой фазе коммунистического общества, когда элементы нового коммунистического отношения к труду и новой коммунистической морали все еще сочетаются с элементами прежних общественных формаций. Никакой развернутой теории социалистического общества и его критериев Ленин не создавал. Он был уверен, что через 30–40 лет, самое большее через 50, наша страна будет жить в условиях коммунизма, о чем он и говорил с полной определенностью еще на III съезде комсомола. При этом он был убежден, что коммунизм к этому времени сможет победить уже и в мировом масштабе.

Теперь взгляды на социализм менялись. Согласно выдвинутой Брежневым и более подробно рассмотренной во многих теоретических статьях и книгах новой концепции, социализм представлял собой не сочетание черт «незрелого коммунизма» и «пережитков капитализма», а общественный строй, характеризующийся едиными по своей социальной сущности признаками и принципами. Основой его структуры должны быть поэтому не собственно коммунистические, а социалистические общественные отношения с их специфическими элементами, принципами и закономерностями. Эта концепция, которая ставила социализм в ряд других социально-экономических формаций, являлась несомненно разумной и плодотворной, она давала стимул для раскрытия природы социалистической экономики, социалистической нравственности, социалистической культуры и социалистической демократии.

Однако с самого начала новая концепция уже построенного якобы в нашей стране «развитого социализма» оказалась в противоречии с реальной действительностью. По предложенным нашими теоретиками критериям «развитой социализм» должен был бы опережать, например, по уровню техники, технологии и производительности труда развитый капитализм, а этого опережения никто не наблюдал ни в 60-е, ни в 70-е годы. Если в СССР уже построен социализм, то из этого следовало бы, что мы имеем и политически зрелое общество, и высокий уровень развития науки и техники, и хорошо развитые институты культуры и демократии и т. д. Совместить эти утверждения с действительностью 60-х годов, да и следующего десятилетия было невозможно, и поэтому теория «развитого социализма» сразу оказалась в полном отрыве от реальности, от действительного положения и состояния советского общества.


Консерватизм во внешней политике СССР

Международное положение СССР во второй половине 60-х годов продолжало ухудшаться. «Холодная война» с Западом уже давно была главной проблемой и главной трудностью советской внешней политики.

Однако неожиданно обстановка осложнилась еще больше: возникли острые разногласия с Китаем. Сразу же после смещения Хрущева новое советское руководство попыталось изменить ухудшавшиеся еще с конца 50-х годов отношения с КНР. Однако переговоры с прибывшей в Москву китайской правительственной делегацией не принесли никаких результатов, так как Чжоу Эньлай потребовал полного отказа КПСС от ее политики в международном рабочем движении и признания правоты КПК во всех идеологических спорах с нашей партией в 1960–1964 годах. Вскоре китайская печать возобновила массированную антисоветскую кампанию. На приглашение прислать в Москву делегацию на XXIII съезд КПСС китайское руководство ответило публичным и грубым отказом. Отныне все отношения между Китаем и СССР по партийной линии были прерваны более чем на 20 лет. Дело, однако, этим не ограничилось. С началом так называемой «культурной революции» в Китае были прерваны практически и все другие контакты между СССР и КНР, кроме формально поддерживаемых дипломатических отношений. Уже в 1966–1968 годах все чаще и чаще происходили разнообразные инциденты на советско-китайской границе; нередко случались и столкновения, но еще не применялось оружие. Здание посольства СССР и советский дипломатический персонал в Пекине подвергались различным нападкам.

Весной 1969 года инциденты на советско-китайской границе, к сожалению, переросли в кровопролитные столкновения, которые существенно изменили военно-стратегическую ситуацию и международное положение СССР. Несомненно, что главную ответственность за начавшуюся с 1969 года военную конфронтацию между СССР и КНР несло руководство Пекина, которое таким образом стремилось ослабить политический ущерб от провалов своей внутренней политики. Отвлечь внимание китайского народа от внутренних проблем угрозой военной агрессии с севера было, безусловно, одной из целей Мао Цзэдуна и Линь Бяо. Однако и Брежнев нес немалую долю ответственности за сложившуюся драматическую ситуацию. Советское руководство не пожелало изменить то несправедливое положение на границе по Уссури и Амуру, при котором советско-китайская граница проходила не по фарватеру этих рек, а по китайскому берегу. Надо иметь в виду, что неустойчивое течение этих рек постоянно подмывает именно китайский берег, что приводит к образованию маленьких, средних, а то и довольно крупных островов. По чисто формальным условиям заключенных еще в прошлом веке несправедливых договоров такие острова немедленно переходили в состав русской, а впоследствии, соответственно, советской территории. Претензии китайской стороны на этот счет были, конечно же, вполне обоснованны, так как это ненормальное положение существенно затрудняло и рыболовный промысел, и судоходство Китая на пограничных реках. Конфликт стал быстро обостряться и расширяться. Китайское руководство перебросило к советской границе крупные военные силы, а также сосредоточило вдоль границы миллионы хунвэйбинов, выселив в другие районы страны значительную часть приграничного населения. Советские войска, продолжая эскалацию, нанесли ракетный удар по одному из скоплений китайской армии на глубину до 10 километров на китайской территории. Хотя Китай вскоре и принял предложение СССР о проведении переговоров по пограничным проблемам, однако количество вооруженных и невооруженных инцидентов на границе продолжало расти, и лишь за лето 1969 года было зарегистрировано около 500 нарушений советско-китайской границы и военных столкновений[52]. Наиболее крупным из военных столкновений был короткий бой между китайскими военными подразделениями и советскими пограничными войсками 13 августа 1969 года в Семипалатинской области у населенного пункта Жаланшаколь. Китай громогласно объявил Советский Союз «врагом № 1», и руководство Китая призвало весь народ готовиться к большой войне и рыть бомбоубежища. Было также принято решение о форсировании производства китайских атомных бомб и ракетного оружия.

Советский Союз не мог, разумеется, игнорировать создавшееся положение, тем более что вопрос о вероятной войне между СССР и КНР начал обсуждаться в военных и государственных кругах почти всего мира. Однако советское руководство не сумело достаточно адекватно оценить реальную опасность войны с Китаем. Было решено создать крупные военные объекты вдоль всей советско-китайской границы. Сюда перебрасывались десятки дивизий из других военных округов, строились военные городки и укрепления, аэродромы, ракетные базы и т. п. Для создания необходимой глубины обороны на востоке следовало построить новую железную дорогу между западными и восточными районами СССР – знаменитую Байкало-Амурскую магистраль. Все эти проекты создавались в большой спешке и потребовали выделения десятков миллиардов рублей, что, естественно, крайне осложнило экономическое положение страны, вызвало сокращение ряда важных социальных программ и не позволило реализовать планы расширения производства товаров народного потребления. Начал обсуждаться даже вопрос о возможности превентивного удара по китайским ракетным базам и предприятиям атомной промышленности, а по дипломатическим и иным каналам зондировался вопрос об отношении США к подобного рода акциям. Р. Никсон и американское военно-дипломатическое руководство сделало из анализа сложившейся ситуации свой вывод. Если раньше стратегические планы США предусматривали готовность Америки вести одновременно две большие и одну малую войну, то в 1969 году президент США отдал директиву пересмотреть стратегические планы США и ориентировать их на возможность одновременного ведения лишь одной большой и одной малой войны. Кроме того, игнорируя разного рода разговоры о «желтой» опасности, якобы грозящей всему западному миру, включая СССР и Запад, Никсон начал готовить свой план решительного изменения прежних враждебных отношений между США и КНР. Все это можно рассматривать как одно из крупнейших дипломатических поражений СССР, ошибочно оценившего постоянно раздающиеся в Китае голоса о «неизбежной войне» с Советским Союзом, ибо между КНР и СССР существуют якобы непримиримые противоречия и «поэтому борьба между ними будет продолжаться в течение длительного времени»[53].

Известно также, что во второй половине 60-х годов происходила непрерывная эскалация военных действий между южновьетнамской армией и армией США, с одной стороны, и партизанами Южного Вьетнама, а также вооруженными силами Северного Вьетнама, с другой стороны. Масштабы военных действий увеличивались, и уже к 1968 году в Южном Вьетнаме была сосредоточена более чем 500-тысячная американская армия, а в военных действиях против Северного Вьетнама принимала участие значительная часть американского военно-морского флота и ВВС. Не вдаваясь в чрезвычайно сложные аспекты этой проблемы, я должен заметить, что СССР не ограничивался одной лишь моральной поддержкой Демократической Республики Вьетнам. Советский Союз направлял туда большое количество современного оружия. Советские подразделения ПВО взяли на себя основную часть обороны воздушных границ ДРВ. В народной армии на севере Вьетнама работали советские военные специалисты. В порты Северного Вьетнама направлялось большое количество необходимых стране товаров и продовольствия. Без этой постоянной помощи народные армии Южного Вьетнама и ДРВ не смогли бы победить объединенные силы консервативного режима Южного Вьетнама и военные контингенты США. Однако эскалация войны во Вьетнаме потребовала от Советского Союза огромных расходов. Естественно, война во Вьетнаме способствовала ухудшению американо-советских отношений.

В этом же направлении шли и события на Ближнем Востоке. Известно, что еще во времена Н. С. Хрущева между Советским Союзом и Египтом установились не просто добрые, а почти союзнические отношения. Более того, СССР начал еще с 1955–1956 годов оказывать Египту такую большую экономическую поддержку, какую он не оказывал ни одной стране мира. Если учесть и тот факт, что именно СССР проводил подготовку и перевооружение египетской армии, то, по подсчетам западных экспертов, общая задолженность Египта Советскому Союзу к 1966–1967 годам составляла сумму, близкую к 15 миллиардам рублей. Этот поток военной и экономической помощи создавал не только зависимость Египта от СССР, но и обратную зависимость СССР от Египта. Брежнев не мог прекратить или уменьшить размеры оказываемой помощи, более того, он был вынужден поддерживать многие внешнеполитические амбиции египетских лидеров, которые далеко не всегда совпадали с интересами и целями СССР на Ближнем Востоке, усиливая и без того возраставшую конфронтацию между СССР и странами Запада. С этой точки зрения сокрушительное поражение Египта, Сирии и Иордании в так называемой «шестидневной войне» с Израилем в 1967 году оказалось и поражением всей политики СССР в этом регионе. В Кремле царили смятение и растерянность. Брежнев, Косыгин и Подгорный почти не ложились спать в эти дни, совместно решая различные проблемы и поддерживая связь с США и западными странами, чтобы найти какое-то компромиссное решение. Тяжело переживая поражение, президент Египта Г. Насер подал в отставку, что еще больше осложнило ситуацию. В стране начались демонстрации с требованиями к Насеру оставаться на своем посту. С такой же просьбой обратились к нему и трое советских лидеров. Насер согласился. Но у него уже не было боеспособной армии.

Не только общественное мнение западных стран в июне 1967 года было на стороне Израиля, но и симпатии значительной части советской интеллигенции. Это был яркий пример того, что официальная точка зрения, поддерживаемая всей силой средств массовой информации, может существенно разойтись с мнением части общественности. Это обстоятельство не было секретом для Брежнева и других советских руководителей, однако они ошибочно старались объяснить такую реакцию интеллигенции принадлежностью к ней значительного числа лиц еврейской национальности, а также влиянием западной пропаганды. В 1967 году очень многие советские люди – и не только из среды интеллигенции – слушали Би-би-си, «Голос Америки», «Немецкую волну», «Голос Израиля» и другие радиостанции.

После поражения Египта перед советским руководством встал вопрос о пересмотре прежней политики на Ближнем Востоке, и он был решен в пользу Египта. Дипломатические отношения с Израилем были разорваны. Одновременно началась невиданная ранее операция по перевооружению египетской армии, которая оказалась не только деморализованной, но и безоружной. Большая часть оружия доставлялась по «воздушному мосту», поскольку судоходство по Суэцкому каналу было прервано. Кроме того, СССР значительно увеличил количество советских военных специалистов, работающих в Египте. Все это позволило Египту начать подготовку к новой войне с Израилем, а СССР был вынужден израсходовать на военную и экономическую помощь Египту и некоторым другим арабским странам многие миллиарды рублей и долларов.

Чрезвычайно трудная ситуация для СССР сложилась в 1967–1970 годах и в странах Восточной Европы. С 1967 года стало осложняться положение в Польше, так как В. Гомулка и его ближайшее окружение стремительно теряли популярность в народе. В партийном руководстве образовалось несколько фракций, оппозиционные группировки множились среди интеллигенции, студентов и рабочих. Все большую политическую активность проявляла католическая церковь. Гомулка, однако, пытался найти выход из политического и экономического кризиса путем репрессий и «закручивания гаек», жесткой цензуры и угроз. В стране была развернута неприличная антисемитская кампания, хотя после гитлеровского геноцида во всей Польше оставалось немногим более 20 тысяч евреев, часть из которых возвратилась в Польшу после долгого пребывания в СССР в годы второй мировой войны. Теперь 15 тысяч евреев под давлением властей были вынуждены эмигрировать из Польши. Эта позорная кампания вызвала крайне отрицательную реакцию общественности всех западных стран. Нарастали экономические трудности, очень медленно увеличивалась валовая продукция сельского хозяйства. Стараясь сбалансировать бюджет страны, Гомулка не только значительно сократил ассигнования на здравоохранение и народное образование, но и объявил в конце 1970 года о значительном повышении цен на мясо и многие другие продовольственные товары, а также на уголь, строительные материалы и изделия из древесины, продаваемые населению. Взрыв недовольства принял особенно острые формы в городах побережья – Гданьске, Гдыне, Щецине и других, где начались забастовки и беспорядки. Гомулка и его окружение попытались разрешить конфликт с рабочими побережья с помощью силы. Органы безопасности и войска получили приказ открывать огонь по демонстрантам. Были убиты десятки рабочих и члены их семей, сотни людей были ранены. В результате возмущение и забастовки охватили всю страну. Оппозиция Гомулке даже в кругах ЦК ПОРП быстро возросла, и спешно созванный 20 декабря 1970 года Пленум ЦК партии исключил Гомулку из ЦК и Политбюро и отправил его на пенсию. Пленум изменил состав Политбюро и Секретариата ЦК ПОРП. Первым секретарем ЦК был избран Э. Терек. Председателем Совета Министров ПНР вскоре был назначен П. Ярошевич.

Бурные события в Польше оказались неожиданностью для СССР. Они породили тревогу за состояние польско-советских отношений, за возможное негативное влияние на политическую ситуацию в Советском Союзе. Брежневское руководство приняло решение об увеличении материальной и финансовой помощи ПНР и не стало возражать по поводу обращения Варшавы к западным кредиторам, ибо советские возможности были ограничены. В спешном порядке пришлось пересматривать многие цифры очередного девятого пятилетнего плана. Следуя директивам ЦК КПСС, Госплан увеличил планы производства товаров народного потребления и жилищного строительства в стране.

Продолжали осложняться отношения между СССР и Румынией, которая постоянно старалась подчеркнуть свою независимость во внешней политике. С экономической точки зрения Румыния являлась наиболее отсталой из стран Восточной Европы, однако ее население не выказывало признаков заметной политической активности. После XX съезда КПСС в Румынии не наблюдалось признаков политического кризиса, хотя и здесь были реабилитированы многочисленные жертвы репрессий 50-х годов. Бухарест явно не хотел присоединяться к тем процессам умеренных демократических преобразований, которых требовали решения XXII съезда КПСС. В развернувшейся между КПК и КПСС идеологической полемике Румыния заняла нейтральную позицию, публикуя как советские, так и китайские документы.

Изменения в руководстве КПСС почти совпали с изменениями в руководстве РКП, где в марте 1965 года после смерти Г. Георгиу-Дежа лидером партии стал Н. Чаушеску. Вскоре состоялся съезд РКП, на котором обновился и состав ЦК. Новое руководство Румынской компартии продолжало политику сближения с Китаем и постепенного отхода от СССР. Оно демонстрировало свою независимость от Москвы не только во внешней политике, но и в области обороны. Постепенно участие Румынии в организации Варшавского Договора становилось все более формальным. Под лозунгом «румынизации» стали свертываться культурные связи с Советским Союзом, в Румынии резко сократилось изучение в школах русского языка и затруднялось распространение советской печати. В это же время внутри страны группа Чаушеску решительно выступала против либерализации режима и усиливала репрессии против независимо мыслящих групп молодежи и интеллигенции. Выступая против стремления молодежи к «веселой жизни», против употребления спиртных напитков и курения, за пуританство и «благопристойность», семья Чаушеску и его ближайшее окружение пользовались безграничными привилегиями. Западные корреспонденты уже в конце 60-х годов сообщали из Румынии, что лидеры этой страны живут в условиях роскоши, которая невозможна в любых других странах коммунистического блока, и что дворцы и особняки Чаушеску могут соперничать в убранстве только с дворцами богатейших миллионеров из Калифорнии и Техаса.

Однако наиболее драматично во второй половине 60-х годов сложились отношения между Советским Союзом и Чехословакией, на которых я хотел бы остановиться подробнее.


«Пражская весна» и «Доктрина Брежнева»

Известно, что сталинский террор в 1948–1952 годах захватил и Чехословакию. Тысячи граждан ЧССР были арестованы, многие из них умерли в заключении или были расстреляны. В тюрьмах и лагерях сравнительно небольшой страны оказалось более 100 тысяч человек, в том числе и такие видные деятели КПЧ, как И. Смрковский, Вл. Клементис, Г. Гусак, Э. Гольдштюккер, М. Швермова и другие. Репрессии проводились с ведома и одобрения Президента ЧССР К. Готвальда и Первого секретаря ЦК КПЧ Р. Сланского. Однако в 1951 году сам Сланский и большая группа его сторонников стали жертвами репрессий, и в 1952 году в Праге прошел большой «открытый» процесс по делу Сланского. На основании фальсифицированных и клеветнических обвинений большая часть подсудимых была осуждена на смертную казнь.

Конечно, после смерти Сталина положение в Чехословакии начало изменяться. В 1957 году Первый секретарь ЦК КПЧ А. Новотный стал и Президентом ЧССР. Хотя он принимал участие в репрессиях начала 50-х годов, однако именно Новотный санкционировал в 1957–1959 годах реабилитацию и освобождение большинства политических заключенных. Были отменены и приговоры по сфальсифицированному процессу Р. Сланского. Существенно изменилось и руководство КПЧ. С 1962 года членами Президиума стали А. Дубчек, И. Ленарт и М. Вацулик. В политическую деятельность в Чехословакии активно включились недавние политические заключенные. Все это изменяло общественную атмосферу в стране, где постепенно нарастало движение против сталинизма в культуре, политике, экономике, в жизни партии и т. п. К сожалению, именно в это время в СССР происходил консервативный поворот в идеологии, и направления общественно-политического развития в ЧССР и СССР не только не совпадали, но в некоторых существенных областях оказались совершенно различными. В 1967 году в ЧССР и КПЧ наибольшим влиянием стала пользоваться группа коммунистов-реформаторов во главе с А. Дубчеком, И. Смрковским, Ч. Цисаржем, О. Шиком, И. Гаеком, 3. Млынаржем и другими. К осени 1967 года брожение внутри всего чехословацкого общества настолько усилилось, что руководство А. Новотного оказалось неспособным овладеть положением. Визит Л. И. Брежнева в ЧССР не изменил ситуации в стране, так как Брежнев не оказал явной поддержки Новотному, но и, не сумев разобраться в сложной ситуации в ЧССР, не выразил какого-либо явного предпочтения ни одной из иных группировок, образовавшихся в партийном руководстве. На вопрос, кого бы СССР рекомендовал на пост главы КПЧ, Брежнев ответил: «Это ваше дело»[54]. Эти слова решили участь Новотного.

В январе 1968 года Первым секретарем ЦК КПЧ стал А. Дубчек. Через несколько месяцев А. Новотный потерял и пост Президента ЧССР. На этот пост был избран популярный в стране генерал Л. Свобода. Избрание Дубчека вызвало большой энтузиазм не только среди все более влиятельной группы коммунистов-реформаторов, но и в широких слоях населения страны. В ЧССР ширилась кампания по разоблачению сталинизма и реабилитации тех жертв незаконных репрессий, о которых еще не было принято решения до 1968 года. Печать была полна подробностей о деятельности чехословацких карательных органов времен Сталина, коррупции в аппарате партии и государства, фактически в стране прекратила деятельность цензура, и в органах массовой информации шел свободный обмен мнениями и полемика. Широко обсуждались проблемы коренной экономической реформы.

Падение Новотного и ряд других событий в ЧССР вызвали обеспокоенность в Москве. Брежнев и Косыгин собрали совещание глав партий и правительств стран Варшавского Договора в Дрездене. На этом совещании не только Брежнев, но также В. Гомулка и В. Ульбрихт выражали свою тревогу за развитие событий в ЧССР. Однако Дубчек попытался успокоить присутствующих, разъяснить им конкретную обстановку и заверить в том, что партия прочно контролирует положение в Чехословакии.

Апрель 1968 года был во многих отношениях решающим месяцем «пражской весны». Руководство ЦК КПЧ приняло решение возглавить процесс возрождения и демократизации страны и партии, которых требовал народ. Дубчек объявил, что партия вступает в новый этап социалистической революции и что она должна придать сознательность и планомерность уже идущему в стране процессу обновления, чтобы избежать крайностей, угрожающих этому движению, и возродить авторитет КПЧ, подорванный в прежние годы. Мартовско-апрельский Пленум ЦК КПЧ утвердил обширную «Программу действий КПЧ», в которой давался краткий анализ переживаемого страной и партией глубокого кризиса и намечались пути демократической перестройки во всех областях общественной и экономической жизни. В соответствии с решениями Пленума ЦК, в ЧССР было сформировано новое правительство во главе с О. Черником. Его заместителями стали, в частности, Г. Гусак, О. Шик и А. Штроугал. А. Новотный был снят и с поста председателя Национального фронта ЧССР. На этот пост был избран старейший и один из наиболее уважаемых деятелей партии, член Президиума ЦК КПЧ Ф. Кригель.

«Программа действий» во многих отношениях лишь легализовала и одобрила те процессы, которые происходили в чехословацком обществе. В стране шли непрерывные собрания, обсуждения, здесь действительно царил дух обновления и критики. Начала издаваться новая литературная газета-еженедельник под руководством Э. Гольдштюккера. Стала возрождаться деятельность партий Национального фронта, существовавших ранее лишь формально. Однако все это бурное возрождение общественной активности и общественной критики шло не во вред, а на пользу новому партийному руководству. В партию вступали десятки тысяч новых членов, преимущественно из молодежи. Опросы общественного мнения показывали, что авторитет партии в целом и обновленного партийного руководства в частности быстро растет. При этом особенно стремительно возрастал авторитет Александра Дубчека, который в течение нескольких месяцев превратился в национального героя.

В апреле в ЧССР продолжалась реабилитация многих тысяч людей, которые не были реабилитированы раньше (хотя многие из них уже были освобождены). Большое число реабилитированных коммунистов сразу же включалось в активную политическую деятельность. Этот сдвиг партии «влево» происходил не без проблем и противоречий. Покинули свои посты в ЦК КПЧ «колеблющиеся» И. Гендрих и В. Коуцкий. Один из видных членов Верховного суда ЧССР, ответственный за массовые репрессии прошлых лет, покончил жизнь самоубийством.

Хотя официальная советская печать очень мало писала о событиях в ЧССР, определенная часть московской интеллигенции была достаточно хорошо осведомлена об этих событиях. В Москву продолжали регулярно приходить чехословатрсие газеты. Некоторые из известных мне людей срочно подписались на орган ЦК КПЧ газету «Руде право» и усиленно изучали чешский язык. Распространялись переводы статей из этих газет, в Государственной библиотеке имени Ленина можно было без труда получить бюллетени посольства ЧССР в Москве с основными документами КПЧ. Популярность А. Дубчека как коммунистического лидера нового типа стремительно росла и в Москве, в том числе и среди части партийного актива.

События 1968 года в ЧССР выявили, однако, не только многие достоинства, но и недостатки Дубчека. Его близкий соратник 3. Млынарж позднее писал:

«…Авторитет Александра Дубчека в эти месяцы укреплялся с космической скоростью. Это было неожиданностью не только для окружавших его в Праге людей, но и для Москвы. И действительно, было чему поражаться: первый секретарь компартии после того, как эта партия диктаторски правит в стране, становится героем всенародного движения за демократию и человечность. Такого еще не было в истории коммунистического движения…

У Дубчека были не только положительные качества, но и недостатки. Прежде всего он был нерешительным. Он оттягивал принятие решений даже тогда, когда необходимо было реагировать немедленно. Эта черта была оборотной стороной стремления Дубчека “убедить товарищей”. В ряде ситуаций, когда уже были известны все “за” и “против” и когда решение зависело только от него, Дубчек все еще колебался. Поэтому решения часто принимались без него и не те, которым он отдал бы предпочтение. В таких случаях ему не оставалось ничего другого, как принять эти решения к сведению и подчиниться новым обстоятельствам.

В период «пражской весны» народ видел в Дубчеке символ великих идеалов демократического социализма. В действительности он был прежде всего главой могучего политического аппарата, в рамках которого он старыми методами проводил свою личную политику, нерешительно лавируя не только между различными группами в КПЧ, но и в конфликтах между Москвой и КПЧ. И все же ореол Дубчека оказался решающим фактором, так что даже противники реформы не только не осмеливались выступить против Дубчека, а напротив, всячески старались перетянуть его на свою сторону»[55].

В мае 1968 года отношения между КПЧ и КПСС, а также между КПЧ и партийным руководством ГДР и ПНР еще более обострились. Усилилась полемика между печатью ЧССР и советской печатью, несколько статей, направленных против популярных чешских писателей, опубликовала «Литературная газета». Крайнее неудовольствие в Москве вызвала не только фактическая, но и формальная отмена цензуры в ЧССР. Это привело к появлению в Чехословакии некоторых новых газет и журналов и публикации в них ряда статей, критикующих внешнюю и внутреннюю политику не только чехословацкого, но и советского правительства. Это была очень резкая, но часто справедливая критика.

В конце мая 1968 года Пленум ЦК КПЧ постановил созвать в сентябре чрезвычайный XIV съезд партии. И именно с мая 1968 года в советских политических и военных кругах стал отрабатываться план вооруженного вмешательства во внутренние дела ЧССР. Возможность такого хода событий тогда не приходила в голову Дубчеку и большинству его коллег. Поэтому чрезвычайный съезд партии и был намечен только на сентябрь. Но если уж возникла необходимость созыва чрезвычайного съезда, то надо было спешить, и такой съезд нужно было собирать как можно быстрее, не позже июня. После съезда какое-либо вооруженное вмешательство извне стало бы во всех отношениях гораздо менее вероятным. Другой способ избежать вооруженного вмешательства состоял как раз в обратном – в более медленном проведении всех реформ и демократизации. Но этот путь не отвечал тогда настроениям большей части народа ЧССР.

В июне 1968 года по всем партийным организациям ЧССР уже прошли выборы делегатов на съезд партии. В это время в обществе, да и в партии ускорился процесс дифференциации. Большинство рядовых коммунистов активно поддерживало Дубчека и «Программу действий», однако значительная часть партийного аппарата вместе с консерваторами из ЦК выступала против этой программы. Часть членов ЦК КПЧ уже тогда образовала конспиративную фракцию, которая поддерживала через посольство СССР в Праге связи с ЦК КПСС. От этих людей и от работников посольства, возглавляемого С. В. Червоненко и его политическим заместителем И. И. Удальцовым, постоянно текла в Москву лживая и тенденциозная информация о положении в стране. Группа Дубчека представлялась как «правая», «оппортунистическая» или «ревизионистская», а многочисленные инициативы вне партии – как рост «контрреволюционных» организаций в стране.

Разумеется, положение в ЧССР привлекало пристальное внимание и всех западных стран. В Чехословакии увеличилось число дипломатов, корреспондентов западных газет, туристов, наблюдателей и бизнесменов. В докладах посольства СССР в Праге все это рисовалось как «наплыв агентов империализма» в ЧССР.

Политическая активность стала проявляться и вне партии. В Чехословакии и ранее имелось несколько мелких партий, а также множество организаций, входивших в Национальный фронт, который стал как бы наследником существовавшего в годы войны Антифашистского фронта. Часть этих организаций, а также образовавшихся в стране новых групп и клубов начинала выступать с антикоммунистических позиций, расширяя свою критику всей прежней политики КПЧ, критику, для которой, к сожалению, имелось немало веских поводов и оснований. В политическую деятельность включались и освобожденные из тюрем и лагерей политические заключенные, и далеко не все они выступали с поддержкой КПЧ и ее «Программы действий». Это было неизбежно; такую дифференциацию политической жизни страны можно было предвидеть, однако все опросы общественного мнения показывали, что подавляющее большинство чехословацкого народа поддерживает и КПЧ, и дубчековское руководство. Оживилась и деятельность чехословацкой эмиграции, образовавшейся после 1939-го, а затем и после 1948 года. В этих условиях именно быстрый созыв нового съезда партии и создание обновленного партийного руководства позволили бы укрепить руководящую роль КПЧ в обществе. События развивались слишком быстро, и сентябрь поэтому был не лучшим временем для съезда.

В июне специальным решением Национального собрания, во главе которого стоял Й. Смрковский, была отменена цензура. Мы уже говорили об этом. Фактически она не существовала еще с марта, но теперь в стране вводилась почти полная свобода печати. Советское посольство в Праге тщательно коллекционировало статьи и карикатуры, которые рассматривались как антисоветские и антикоммунистические, все эти подборки отправлялись в Москву. Немало имелось карикатур на Брежнева и Косыгина. Так, например, когда в Прагу приехал Косыгин, «Литерарни листы» изобразила Косыгина в виде большого волка, а Дубчека в виде девочки в красной шапочке. Подпись гласила: «Вот и кончилась твоя сказочка, Красная Шапочка».

В июле 1968 года советская печать продолжала полемику с рядом чехословацких деятелей, иногда полностью публикуя возражения оппонентов. Однако тон и характер статей в нашей печати становились все более резкими и даже угрожающими. В конце месяца, находясь у брата в Обнинске, я с удивлением наблюдал непрерывно идущие на запад военные эшелоны с солдатами и танками. Осведомленные люди говорили мне, что вопрос о военном вмешательстве уже предрешен. Чехословацкие лидеры предвидели такую возможность, но все же считали ее маловероятной, так как, проводя внутренние реформы, они многократно и искренне подтверждали свою преданность Варшавскому Договору, лояльность к СССР и верность всем советско-чехословацким соглашениям.

Главным событием в жизни ЧССР в июле стал манифест «Две тысячи слов», опубликованный в нескольких газетах и подписанный 70 представителями интеллигенции, среди которых было много членов партии, а также известных всей стране писателей, художников, композиторов, путешественников, спортсменов. Цель манифеста состояла в том, чтобы ускорить демократизацию страны и оказать давление на партийное руководство. Он отражал мнение большей части творческой интеллигенции страны, и поэтому с этим документом нельзя было не считаться. Сколь ни резкой была в нем критика в адрес КПЧ, в основном она была справедливой.

В целом это был правдивый и искренний документ, в котором содержались многие из требований и положений «Программы действий КПЧ». Однако в тех условиях, в которых находилась в июле 1968 года Чехословакия, публикация манифеста не являлась разумным решением, так как его немедленно использовали в своих целях консервативные силы и в самой Чехословакии, и за ее пределами. Они объявили «Две тысячи слов» контрреволюционным документом, в котором якобы содержится призыв к свержению коммунистического правительства в ЧССР и уничтожению всех завоеваний социализма. Авторы манифеста не учитывали, что программа действий КПЧ еще не выполнена и никакая параллельная и «более радикальная» программа действий не сможет помочь – просто необходимо время. Кроме того, в Манифесте слишком драматизировалось положение в ЧССР, что тоже было неразумно. В стране уже существовала свобода печати, и каждая группа людей могла и имела право высказывать свою точку зрения. Поэтому манифест, составленный М. Вацуликом, следовало также обсудить и подвергнуть критике. Именно так и поступило руководство КПЧ. Оно резко раскритиковало «Две тысячи слов». Президиум ЦК КПЧ оценил данный документ как анархический, призывающий к непозволительным и незаконным действиям – забастовкам, бойкоту и т. д. Осудило этот манифест и Национальное собрание. Казалось бы, этого было достаточно.

Однако в печати СССР «Две тысячи слов» вызвали приступ хорошо оркестрованной политической истерии. Читатели «Правды» или «Литературной газеты» могли подумать, что враги социализма в ЧССР уже не только «рвутся к власти», но и близки к осуществлению своих целей. Все люди, подписавшие «Две тысячи слов», объявлялись контрреволюционерами, реакционерами, «подрывными элементами», а ведь под манифестом стояли подписи людей, которых хорошо знала и уважала вся Чехословакия.

Хотя военная акция против ЧССР и была уже подготовлена, Брежнев продолжал испытывать неуверенность и колебался. Сомнения на этот счет высказывал и Косыгин. Однако наиболее жесткую линию проводили такие члены Политбюро, как Шелест и Мазуров, а также многие влиятельные члены ЦК КПСС. «Если понадобится, то мы и Дубчека расстреляем», – сказал в беседе с академиком А. Д. Сахаровым министр среднего машиностроения Е. П. Славский. Он явно намекал на судьбу Имре Надя, расстрелянного после подавления восстания в Венгрии. Академик Сахаров продолжал еще работать на ответственном посту в этом министерстве и хотел поделиться своими сомнениями и опасениями с министром.

В такой ситуации КПЧ выступила с инициативой начать двухсторонние переговоры. Отказаться от таких переговоров было трудно, и Брежнев согласился. Вначале было предложено провести их на советской территории, что не устраивало КПЧ, потом – на территории Чехословакии, что не устраивало КПСС. Было решено организовать встречу в пограничном местечке Чиерне-над-Тиссой, причем во встрече должны были участвовать полные составы Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ. В промежутках между заседаниями советская делегация могла отдыхать на советской территории, а чехословацкая – на словацкой. В коммюнике об этой встрече, которая продолжалась пять дней – с 28 июля по 1 августа 1968 года, говорилось, что между Президиумом ЦК КПЧ и Политбюро ЦК КПСС «состоялся широкий товарищеский обмен мнениями по вопросам, интересующим обе стороны». Согласно коммюнике, встреча происходила «в обстановке полной откровенности и взаимопонимания и была направлена на поиски путей дальнейшего развития и укрепления традиционных дружеских отношений между нашими народами и партиями». Но, как стало известно позднее от чехословацких участников, переговоры в Чиерне-над-Тиссой шли в атмосфере жестокой полемики и даже угроз. Одно из совещаний было прервано, так как член Политбюро и Первый секретарь ЦК КП Украины П. Е. Шелест выступил с ничем не обоснованными нападками на руководство КПЧ. После выступления Шелеста вся чехословацкая делегация покинула Чиерну и вернулась на заседания лишь после того, как советские участники встречи принесли свои извинения. В самый последний день заседаний во время личной встречи между Брежневым и Дубчеком было решено продолжить переговоры, но уже с представителями других коммунистических партий. Встреча была назначена на 3 августа в Братиславе. У чешских и словацких руководителей сложилось впечатление, что Брежнев действительно хочет мирного разрешения возникшего конфликта.

Братиславская встреча продолжалась три дня и завершилась подписанием заявления, в котором говорилось о «творческом решении» каждой партией проблем социалистического развития, «дальнейшем развитии социалистической демократии», а также «об уважении суверенитета и национальной независимости всех социалистических стран». Это заявление подписали также Ульбрихт и Гомулка, которые еще за несколько дней до этого решительно требовали погасить «очаг ревизионистской заразы» в ЧССР и грозили в противном случае снять с себя ответственность за положение в ГДР и ПНР.

После Братиславы многие люди и в СССР, и в ЧССР вздохнули с облегчением. Казалось, что кризис миновал. Все западноевропейские компартии также приветствовали заявление шести компартий (включая БКП и ВСРП).

Август – время отпусков для советских руководителей. Л. И. Брежнев был болен еще во время встречи в Чиерне-над-Тиссой и не мог поэтому участвовать в некоторых заседаниях. Теперь, после Братиславы, Брежнев сразу же отправился в Крым на отдых и лечение. Выехал на лечение и Косыгин. В такие дни общее руководство страной и партией поручается одному из членов Политбюро. По некоторым признакам в Москве стало известно, что эти обязанности в середине августа исполнял П. Е. Шелест.

Только десять дней прошли в Москве и в Праге спокойно. Вероятно, 15 или 16 августа я узнал, что Брежнев и Косыгин возвратились в Москву, прервав свой отпуск. Затем начали поступать сведения, что в Москве происходит то ли секретный Пленум ЦК, то ли расширенное заседание Политбюро с участием некоторых членов ЦК КПСС и видных военных лидеров. Эти сообщения косвенно подтвердились тем фактом, что в советской печати, которая с 5 по 15 августа заметно смягчила тон своих статей о положении в Чехословакии, неожиданно началась новая античехословацкая кампания. И «Правда», и «Известия», и «Литературная газета» снова начали публиковать тенденциозные, а то и просто клеветнические материалы о «разгуле реакции» в Чехословакии.

Что же случилось за эти десять дней? Это остается неясным до сих пор. Во всяком случае в Чехословакии не произошло никаких изменений, которые требовали бы иных оценок и решений, чем только что принятые в Братиславе. Ничего существенного не произошло за это время и в СССР. Никаких новых, а тем более провокационных шагов не предпринимали и страны Запада. Тем не менее вся ситуация вокруг Чехословакии заметно ухудшилась.

Можно предположить, что изменение позиции СССР было вызвано новой расстановкой политических сил в руководстве СССР. К советским лидерам, придерживающимся наиболее жесткой политики, относили Шелеста, Полянского, Мазурова, Кириленко и Пельше, из секретарей ЦК – Устинова, Катушева и Демичева, а также почти всех маршалов – членов ЦК. В качестве повода для созыва чрезвычайного заседания Политбюро или даже Пленума ЦК КПСС они избрали какое-то новое «обобщенное» послание из советского посольства в ЧССР, составленное все теми же Червоненко и Удальцовым. Кроме того в ЦК КПСС поступило письмо-обращение от членов ЦК КПЧ – противников Дубчека и его реформ. Эти люди имели все основания бояться, что на сентябрьском съезде КПЧ они будут исключены из состава ЦК. Свое политическое поражение они представляли как поражение социализма в Чехословакии и, извращая ситуацию в стране, призывали СССР к военному вмешательству, так как могли остаться у власти, лишь опираясь на советские штыки. В Москве с 17 по 20 августа непрерывно происходили заседания и совещания на самых высоких уровнях, и это обстоятельство не предвещало ничего хорошего. Мысль о вторжении витала в воздухе.

Вечером 20 августа я был в гостях у известного режиссера М. И. Ромма. Мы говорили только о Чехословакии. Ромм ждал вторжения. Я говорил ему, что это решение было бы настолько губительным и позорным, что я все же надеюсь на мирное разрешение конфликта. К сожалению, очень скоро выяснилось, что прав оказался именно Ромм.

Рано утром 21 августа Москва узнала из сообщений радио о вступлении советских войск, а также воинских подразделений Польши, Болгарии, ГДР и Венгрии на территорию Чехословакии. В сообщении ТАСС говорилось, что эта акция предпринята «по просьбе партийных и государственных деятелей ЧССР». Не было, однако, сказано, что это за «деятели» и какое они имеют право обращаться с просьбой об оккупации собственной страны.

Только вечером 21 августа было обнародовано «Обращение группы членов ЦК КПЧ, правительства и Национального собрания ЧССР к странам Варшавского Договора и к гражданам Чехословакии», в котором говорилось о вторжении войск Варшавского Договора как о свершившемся факте. Никаких имен под этим документом не было.

По чехословацкому времени вторжение войск Варшавского Договора началось в 23 часа 20 августа. Войска были готовы к сопротивлению, орудия заряжены, все солдаты и офицеры предупреждены о необходимости подавлять все очаги вооруженного сопротивления. Но сопротивления нигде не было. Утром в некоторых местах раздалось несколько выстрелов, но это были или просто отчаявшиеся люди, или провокаторы. Население провожало идущие по дорогам войска с удивлением и гневом. Солдатам не давали пить и есть, с ними почти не вступали в контакт во время привалов, только чтобы выразить свое возмущение. К полудню 21 августа почти на всех перекрестках дорог были сняты указатели, снимались даже названия улиц и номера домов. Пограничники получили приказ – оставаться на границе и не мешать продвижению войск. Армия ЧССР была поднята по тревоге, но, согласно приказу, не должна была покидать мест своей дислокации, а солдаты и офицеры – казарм. Войска шли от всех границ, особое возмущение населения вызвало вступление на территорию страны немецких подразделений, которые через несколько дней пришлось отозвать.

Одновременно с движением наземных сил началась высадка специальных подразделений советских войск на Рузиском аэродроме близ Праги. Вскоре мощная колонна бронетанковых сил двинулась в направлении столицы. С чисто военной точки зрения, как отмечали позднее западные специалисты, операция была проведена четко, быстро, точно и эффективно. В Праге советские войска не встретили никакого сопротивления.

В здании ЦК КПЧ еще днем 20 августа началось заседание ЦК, так как члены партийного руководства уже не могли не видеть готовящегося вторжения. Когда вторжение началось, Президиум ЦК КПЧ имел лишь несколько часов для принятия каких-то решений. Одно из решений, о котором Президент ЧССР Л. Свобода немедленно сообщил войскам, – не оказывать вторгшимся военным частям никакого вооруженного сопротивления.

К 4 часам утра здание ЦК было окружено плотным кольцом советских солдат, бронемашин и танков. Отряд парашютистов и группа офицеров вошли в здание ЦК. Дубчек и его ближайшие соратники были окружены, телефонная связь прервана. На руководителей КПЧ направили дула восьми автоматов. Одновременно на площади перед ЦК собралась громадная толпа негодующих жителей Праги. Только через несколько часов кое-что начало проясняться.

Негодование жителей Праги было настолько ярко выраженным, что даже те, кто подписал призыв к интервенции, не решились создать то, что они планировали, – некое «революционное правительство». Это смешивало все карты организаторов вторжения.

Как стало известно только недавно, в Прагу вместе с войсками тайно прибыл член Политбюро и Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР К. Т. Мазуров. Он находился здесь под именем «генерала Трофимова», хотя на нем была форма полковника. Он руководил действиями армии, подразделениями КГБ, гражданскими лицами и два-три раза в день разговаривал по специальному телефону с Брежневым и Косыгиным. Однако не только в Праге, но и в Москве плохо знали, что нужно делать, так как складывавшаяся обстановка совсем не соответствовала плану, разработанному ранее совместно с авторами «Обращения». В конце концов было решено арестовать лишь тех, кого считали главными фигурами «пражской весны». Из здания ЦК в сопровождении советских военных и нескольких работников чехословацкой службы безопасности, объявивших себя представителями «революционного трибунала», возглавляемого А. Индрой, вывели и увезли в неизвестном направлении Дубчека, Смрковского, Кригеля и Шпачека. Был арестован находившийся вне здания ЦК премьер Черник. Остальные руководители партии были освобождены и смогли покинуть здание ЦК. Вскоре арестовали также и Цисаржа. Всех арестованных доставили на аэродром и увезли, а затем разместили в разных местах заключения в СССР и Польше. С Дубчеком обращались особенно грубо; когда его толкнули на пол военного самолета, то рассекли ему лоб.

Утром 21 августа Чехословакия представляла собой бушующее море негодующих людей, в кольце которых оказались танки и войска интервентов. Они не могли, да и не имели права разгонять манифестации. Войска предназначались для военных действий, но повода для этого не было. Радио и специальные выпуски утренних газет призывали население к спокойствию, людей просили не строить баррикад и без нужды не выходить из дому. С призывом к спокойствию обратился к гражданам ЧССР и Президент Л. Свобода, к которому фактически перешла власть в стране. К концу дня вся Чехословакия была оккупирована, воздушные десанты захватили Братиславу, Брно и другие крупные города, дивизии «союзников» вошли в страну. Чехословацкая армия не оказывала сопротивления, но и не сдавала оружия.

Ночью 21 августа в Праге были снова предприняты лихорадочные усилия по созданию нового правительства. В одной из гостиниц собрались представители советского военного командования, посольства СССР и ряд просоветски настроенных лидеров КПЧ. Но дискуссия ничем не кончилась, было очевидно, что народ отвергнет любое антидубчековское правительство.

Между тем оставшиеся на свободе министры также собрались вечером и, избрав временное руководство, заявили о том, что берут управление страной в свои руки. И правительство, и Национальное собрание призывали народ к сплоченности и единству действий. Хотя редакции главных газет были заняты войсками, почти все газеты сумели наладить свою работу на базе других типографий. В городе появились миллионы листовок. Начал работать новый телевизионный центр и множество новых радиостанций. Москва не знала, что делать.

Советские войска в Праге оказались в полной изоляции, среди солдат и офицеров росло недовольство и недоумение. Они все время были окружены враждебной толпой. Население городов и сел не давало солдатам воды и пищи, не разрешало пользоваться туалетами, что создавало трудности при 30-градусной жаре. При этом войска имели приказ – не применять силу в отношении гражданского населения. Радиолюбители забивали передачи военных радиостанций. Некоторые чехи и словаки бросались под танки. С обеих сторон росло озлобление, но никакого политического решения кризиса в Москве найдено еще не было. По сообщениям чехословацких газет, одно из советских воинских подразделений заняло здание Академии наук ЧССР, а президенту Академии было вручено предписание:

«Я, представитель войск Варшавского Договора, старший лейтенант Орлов Ю. А., приказываю прекратить работу с 13 часов 22 августа всем работникам и членам Президиума Чехословацкой Академии наук и освободить все помещения Академии наук ЧССР».

Академия, разумеется, продолжала работать в других помещениях и обратилась за поддержкой к ученым всего мира.

Главным лицом в ЧССР оказался генерал армии И. Г. Павловский, заместитель министра обороны СССР и командующий сухопутными войсками СССР, которому было поручено командовать всей военной акцией в ЧССР. 22 августа Павловский издал приказ войскам Варшавского Договора покинуть небольшие поселки и прекратить блокаду правительственных зданий, сосредоточившись в парках и на площадях больших городов. Руководство различными подразделениями было частично утрачено, так как население разрушало дороги и связь, а электростанции перестали подавать электричество в советское посольство и в аэропорт. Хотя все подпольные чехословацкие радиостанции продолжали призывать народ к спокойствию, в случае какого-либо крупного инцидента могли начаться неконтролируемые столкновения, и тогда окруженные со всех сторон войска «союзников» оказались бы в крайне затруднительном положении. В Москве стало известно, что генерал Павловский и другие генералы требуют от Политбюро ЦК КПСС найти незамедлительно какое-то политическое решение.

Инициативу проявила чехословацкая сторона. 23 августа здесь было объявлено, что в Праге функционирует правительство в составе 22 прежних министров под руководством Л. Штроугала, заместителя О. Черника. Президент Л. Свобода вылетел в Москву. Но в Кремле по-прежнему не было решения, и Брежнев находился в растерянности. Для встречи Свободы на Внуковский аэродром выехали Брежнев и Косыгин.

Прибыв в Кремль, Свобода отказался вести переговоры с Брежневым и ультимативно потребовал освобождения Дубчека, Смрковского и других руководителей Чехословакии и включения их в чехословацкую делегацию. Брежнев вначале отказался выполнить это требование, но Свобода, в свою очередь, заявил, что он не вернется в свою страну без ее законных руководителей и что ему, как офицеру, остается только одно – покончить жизнь самоубийством в своей кремлевской резиденции. Брежнев достаточно хорошо знал Свободу, чтобы понимать, что это не пустая угроза. После бурных обсуждений сложившейся ситуации Политбюро ЦК КПСС было вынуждено принять решение об освобождении Дубчека и его коллег и согласиться с включением их в чехословацкую делегацию. Из разных мест заключения срочно доставили в Кремль Дубчека, Смрковского, Крителя, Черника и других. Дубчек был ранен, его голова перевязана, с ним часто происходили обмороки. Тем не менее переговоры в конце дня 23 августа начались, и в них участвовали, как и недавно в Чиерне-над-Тиссой, практически полные составы Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ. Я не буду останавливаться здесь на деталях этих переговоров; отмечу лишь, что они проходили трудно. Брежнев и Суслов вначале были крайне грубы, но затем вынуждены были сменить тон. В сущности, именно они потерпели крупнейшее политическое поражение и должны были теперь идти на уступки. Весь спор сводился только к размеру этих уступок. Но должны ли были идти на уступки Дубчек или Смрковский?

Советскому Союзу пришлось отказаться от своих планов создать новое правительство ЧССР и новое руководство КПЧ и позволить всем арестованным чехословацким коммунистам вернуться к исполнению своих прежних обязанностей. При этом СССР и КПСС брали на себя обязательство не вмешиваться во внутренние дела ЧССР и КПЧ. От чехословацкой стороны требовалось признать законным пребывание на ее территории определенного контингента советских войск. Кроме того, следовало аннулировать решения XIV (Высочанского) съезда КПЧ[56] и сохранить в новом составе ЦК КПЧ таких деятелей, как В. Биляк, А. Индра, Б. Швестка и некоторых других, которые считались «искренними друзьями» Советского Союза. Другие, менее существенные детали соглашения я опускаю.

Часть чехословацкой делегации приняла эти условия сразу. Конечно, такие условия были вполне приемлемы для Биляка, но их считал приемлемыми и Свобода. В то же время Кригель сразу же заявил, что такое соглашение унизительно для Чехословакии и что он ни при каких условиях его не подпишет. Дубчек и Смрковский колебались, и, в сущности, именно от их позиции зависела судьба соглашения. Оно было несправедливо, в этом трудно сомневаться.

И Дубчек, и Смрковский не хотели раскола коммунистического движения. Поскольку худшее, т. е. интервенция, уже стало фактом, то они были заинтересованы в каком-то компромиссе. Идти на полный разрыв с Советским Союзом они, видимо, боялись. Им казалось, что и при наличии в стране войск Варшавского Договора они смогут продолжить – хотя, может быть, и медленнее – программу реформ, как это удалось сделать Яношу Кадару в Венгрии. Они опасались, что в случае их отказа от компромисса реальное положение чехословацкого народа ухудшится. И в конечном счете Дубчек и Смрковский подписали соглашение. Не подписал его один лишь Кригель, однако единогласия в данном случае и не требовалось.

Итак, переговоры в Кремле были завершены компромиссным соглашением, текст которого был передан днем по радио. Это произошло только 27 августа 1968 года. Москва признала все решения КПЧ, кроме решений «подпольного» XIV съезда. Все руководители КПЧ и ЧССР, интернированные 21 августа, были освобождены и могли приступить к выполнению своих обязанностей. С другой стороны, сообщалось, что войска Варшавского Договора, вступившие на территорию ЧССР, временно останутся в Чехословакии, но не будут вмешиваться во внутренние дела этой страны. Чехословацкие руководители подтверждали свое желание развивать дружбу и сотрудничество с Советским Союзом и другими социалистическими странами.

Хотя соглашение и вызвало у многих чехов и словаков чувство неудовлетворенности, народ восторженно встретил Дубчека, Черника, Смрковского и Свободу. По чехословацкому радио Дубчек, Черник и Свобода выступали дважды. Повсеместно принимались резолюции с выражением доверия к руководителям страны, не было лишь резолюций с одобрением «московского коммюнике». На многих собраниях его отвергали как неравноправное соглашение, заключенное под давлением и в условиях оккупации. Особенно решительные резолюции были приняты на заводах и фабриках. В них выдвигались требования о немедленном выводе из ЧССР всех войск интервентов.

Несмотря на то что законные органы власти в ЧССР приступили к работе, а часть войск Варшавского Договора начала выходить из Праги и других городов, положение в стране продолжало оставаться сложным. Правительство ввело частичную цензуру и запретило деятельность таких явно антикоммунистических клубов, как «Клуб-231» или «Клуб беспартийных активистов». Прошел съезд партии в Словакии, который избрал Первым секретарем ЦК КП Словакии Г. Гусака. Руководители Словакии отказались от своих постов в ЦК КПЧ, избранном на XIV съезде в Праге. С краткой, но очень впечатляющей речью перед Национальным собранием выступил И. Смрковский. Он осудил оккупацию Чехословакии, но призвал народ к терпению и выдержке.

Я не буду в деталях описывать дальнейший процесс «нормализации» в Чехословакии. Он был сложным и противоречивым. С одной стороны, А. Дубчек и его единомышленники стремились в той или иной форме закрепить достигнутые «пражской весной» успехи и продолжить процесс демократизации и формирования «социализма с человеческим лицом». С другой стороны, советское руководство путем сложных политических маневров и интриг стремилось найти в КПЧ такую «центристскую» группу, которая не была скомпрометирована в августе 1968 года, но которая смогла бы принять советскую программу «нормализации».

Советская печать продолжала, однако, полемизировать с большинством чешских и словацких газет и оправдывать действия войск Варшавского Договора. Для оправдания советского вмешательства во внутренние дела Чехословакии начали создаваться различного рода фальшивые концепции.

26 сентября в «Правде» была опубликована статья С. Ковалева «Суверенитет и интернациональные обязанности социалистических стран». Эта статья вызвала осуждение и резкую критику во всем мире, включая и многие органы коммунистической печати. Изложенная в этой статье доктрина и получила вскоре название «доктрины Брежнева», или «доктрины ограниченного суверенитета социалистических стран». В статье С. Ковалева можно было прочесть:

«Народы социалистических стран безусловно имеют и должны иметь свободу для определения путей развития своей страны. Однако любое их решение не должно наносить ущерб как социализму в своей стране, так и коренным интересам других социалистических стран, всему мировому рабочему движению, ведущему борьбу за социализм… В конкретной своей форме социалистический строй существует в отдельных странах, имеющих свои определенные государственные границы, и он развивается с учетом особенностей каждой такой страны. И никто не вмешивается в конкретные меры по совершенствованию социалистического строя в различных странах социализма. Но дело коренным образом меняется, когда возникает опасность самому социализму в той или иной стране. Мировой социализм как социальная система является общим завоеванием трудящихся всех стран, он неделим, и его защита – общее дело всех коммунистов, всех прогрессивных людей земли, в первую очередь трудящихся социалистических стран… Коммунисты братских стран, естественно, не могли допустить, чтобы во имя абстрактно понимаемого суверенитета социалистические государства оставались в бездействии, видя, как страна (т. е. ЧССР. – Р. М.) подвергается опасности антисоциалистического перерождения».

Эта очень опасная доктрина стала затем развиваться и в других публикациях в газетах, журналах и книгах. Граждан социалистических стран пытались убедить, что они не имеют права относиться с безразличием к событиям в других социалистических странах. Но кто может определить сам факт и размеры антисоциалистического перерождения? Китай, например, считал в 1968 году, что такое перерождение происходит или уже произошло в СССР, а мы обвиняли в этом же сам Китай. Так что же, надо было нанести «упреждающий» удар по Китаю? Или Китай должен был направить свой воздушный десант на Москву, чтобы предотвратить «капиталистическое перерождение» нашей страны?

В Чехословакии активно происходил процесс «нормализации», однако под «нормализацией» разные круги в стране и вне ее понимали разные вещи. Восстанавливалась работа предприятий, транспорта, снабжение населения. Опросы общественного мнения показали, что популярность Дубчека и его ближайших союзников в руководстве КПЧ еще более возросла. Газеты свободно обсуждали ситуацию в стране, критикуя тех деятелей, которые, по всеобщему мнению, обращались к СССР с просьбой о введении войск в ЧССР.

В середине октября СССР и ЧССР подписали и быстро ратифицировали Договор о временном размещении в стране советских войск. Из ЧССР выводились все воинские подразделения Польши, Венгрии, ГДР и Болгарии и оставались лишь советские войска численностью 60–70 тысяч человек. Они размещались в основном на западных границах республики в казармах чехословацкой армии.

Давление со стороны брежневского руководства продолжалось, и Дубчек, хотя и медленно, но уступал одну позицию за другой. Часть народа явно устала от противостояния, и в среде интеллигенции появились признаки апатии. В то же время среди молодежи усиливались радикальные настроения. С одной стороны, 7 ноября 1968 года перед советским посольством в Праге состоялись немногочисленные демонстрации, были случаи сожжения советских флагов, сидячих забастовок. С другой стороны, в Праге было проведено большое собрание рабочих и служащих, на котором одобрялось присутствие советских войск в ЧССР и критиковалась политика Дубчека и руководства КПЧ.

В середине ноября 1968 года в Праге состоялся расширенный Пленум ЦК КПЧ, на котором произошел ряд изменений в высших органах партии. Так как состав Президиума ЦК КПЧ оказался слишком большим, Пленум образовал Исполком Президиума ЦК КПЧ во главе с Дубчеком.

В начале января 1969 года политическое положение в Чехословакии вновь обострилось. В четверг, 16 января, в Праге на Вацлавской площади произошло трагическое событие, всколыхнувшее всю страну. Покончил с собой путем самосожжения студент Ян Палах. В оставленной им записке говорилось, что у народов Чехии и Словакии нет надежды и, чтобы пробудить народ, группа добровольцев решила себя сжечь. «Я имел честь, – писал Палах, – вытащить по жребию первый номер, получить возможность написать первые письма и стать первым факелом».

ЦК КПЧ опубликовал по поводу этой трагедии специальное обращение, в котором обещал народу проводить политику демократизации и просил молодежь поддержать эту политику, а не прибегать к самоубийствам. Дубчек, Свобода, Черник и Смрковский направили матери Палаха телеграмму соболезнования.

Хотя опросы общественного мнения и показывали, что популярность Дубчека остается очень высокой во всех слоях населения, Брежнев и другие советские руководители явно искали пути для устранения от власти в партии главных деятелей «пражской весны». Но и народ также не хотел стоять на полпути. Напряжение возрастало, и опять каждый случайный повод мог стать причиной политического кризиса. В конце марта 1969 года таким поводом стала победа чехословацкой сборной в хоккейном чемпионате над советской командой. После первой победы демонстрация болельщиков была сравнительно мирной, но вторая демонстрация, вечером 28 марта, была уже более бурной. Однако дальше события развивались действительно под руководством «одной опытной руки». В ночь на 29 марта в некоторых городах ЧССР, в том числе и в Праге, были разгромлены помещения «Интуриста», «Аэрофлота» и нескольких других советских учреждений. Демонстрации болельщиков прекратились поздно вечером, а разгром советских учреждений произошел уже под утро. Никто из погромщиков не был задержан и арестован. Полиция бездействовала. Неудивительно, что у многих чехов возникла мысль о заранее спланированной провокации. Брежнев направил Дубчеку резкое послание, напоминающее ультиматум; министр обороны СССР Гречко вылетел в Чехословакию. Он угрожал вновь ввести советские войска в Прагу и другие города и предъявил Президенту ЧССР ряд требований, которые Свобода отклонил. Чрезвычайное заседание Президиума ЦК КПЧ осудило хулиганские акции, имевшие место в ночь на 29 марта. Было решено еще более усилить контроль за печатью, в частности, закрыть еженедельник «Политика» из-за «ошибок политического характера». Однако продолжавшийся нажим Советского Союза с одной стороны и политика постоянных мелких и крупных уступок чехословацких лидеров с другой не могли не привести к серьезным изменениям в руководстве КПЧ. 17–20 апреля 1969 года в Праге состоялся новый Пленум ЦК КПЧ.

На первом же заседании Пленума А. Дубчек был освобожден «по собственному желанию» от обязанностей Первого секретаря ЦК КПЧ. На этот пост был избран, как и ожидалось, Г. Гусак. С обоснованием такого решения выступили Свобода и сам Гусак. Их выступления передавались по радио и телевидению. Дубчек оставался в Президиуме ЦК КПЧ и был рекомендован также на пост председателя Федерального собрания. Эти перемены были восприняты в стране сравнительно спокойно, если не считать нескольких студенческих забастовок. Огромная популярность, которую Дубчек завоевал в первые восемь месяцев 1968 года и которая лишь возросла после событий 20–27 августа, позволяла ему более твердо и уверенно противостоять давлению как извне, так и изнутри. Однако он избрал путь непрерывных компромиссов. Все уступки, которые делались с конца августа 1968 года, были односторонними, и Дубчек начал быстро утрачивать накопленный ранее политический капитал. У многих сложилось впечатление, что и Советский Союз начнет, в свою очередь, идти на некоторые уступки, если во главе ЧССР и КПЧ будет стоять иной человек. Распространялись слухи, что при изменении руководства партии Советский Союз вскоре выведет все свои войска из ЧССР. Но так или иначе, а с изменениями руководства «чехословацкий эксперимент» закончился. Для Г. Гусака было, пожалуй, две возможности. Одна из них состояла в том, чтобы постепенно вести страну по тому пути, по которому смог повести Венгрию Я. Кадар. Другой путь заключался в том, чтобы усиливать давление на партию и общество и полностью покончить со всеми остатками «пражской весны», создав в ЧССР режим, сходный с режимом в ГДР или в Болгарии. Гусак пошел по второму пути. Один из первых признаков этого – назначение И. Секеры новым главным редактором органа КПЧ «Руде право» вместо Б. Швестки. Вскоре начались исключения из рядов КПЧ «упорных» представителей «правого уклона».

Брежневское руководство не скрывало удовлетворения «нормализацией» в Чехословакии и оказало Гусаку максимальную поддержку, несмотря на то что чехословацкие лидеры действовали методами, которые вели к росту эмиграции из ЧССР, к репрессиям, к исключениям тысяч коммунистов из КПЧ, к перетряске всех правительственных учреждений. Постепенно Дубчек был удален со всех своих постов, как и его ближайшие соратники. Он вскоре начал работать простым лесничим в Словакии, фактически отказавшись от борьбы.

Многие из видных деятелей КПЧ оказались в эмиграции. И только к концу 70-х годов в Чехословакии возникли диссидентские группы, аналогичные тем, которые возникали в СССР в 60-е годы. Но все эти события составляют часть истории ЧССР, а не СССР, поэтому я не буду на них останавливаться.

В 1989 году в Чехословакии и других странах Восточной Европы произошли решительные изменения. В ноябре в ЧССР победила «нежная революция». 4 декабря руководители СССР, ГДР, Венгрии и Болгарии приняли заявление, осуждающее ввод войск Варшавского Договора как вмешательство во внутренние дела Чехословакии. Советские войска начали покидать ЧССР и Венгрию. Так бесславно закончилось более чем 20-летнее господство в наших отношениях позорной и неприемлемой для любой суверенной страны «доктрины Брежнева».


Культурная жизнь: от Твардовского до Кочетова

Идеологическая полемика и борьба внутри страны происходили в конце 60-х годов как бы на трех уровнях. Во-первых, речь шла о борьбе в партии, о борьбе теоретических концепций в общественных науках. Во-вторых, борьба происходила в рамках системы, затрагивая все области культуры, и в первую очередь литературу, искусство, кино, театр и другие виды «производства» духовных ценностей. В-третьих, полемика и борьба выходили за пределы сложившейся системы политических и общественных отношений, за пределы формальных рамок дискуссии.

Эта борьба породила тот феномен, который впоследствии получил название диссидентского движения, движения инакомыслящих, или оппозиции. Несомненно, между всеми этими формами борьбы существовали многочисленные связи и взаимное влияние. Бывали случаи, когда тот или иной работник идеологического аппарата, потерпев неудачу внутри сложившихся идеологических структур, использовал затем для защиты своей позиции более гибкие формы литературы и искусства. В других случаях писатель, критик, театральный деятель, который в течение нескольких лет действовал в рамках системы, оказавшись под давлением или не имея возможности опубликовать в стране свое произведение, переходил затем в число диссидентов, выступал в зарубежной печати, бросая вызов всей системе в целом.

Несмотря на взаимосвязь, каждый из таких уровней борьбы и полемики следует рассмотреть отдельно. В этом разделе я намерен кратко рассказать о той борьбе, которая развернулась во второй половине 60-х годов в области культуры. При этом в центре нашего внимания будут события в литературе, хотя борьба течений происходила и в кино, и в театре, и в изобразительном искусстве, и во всех иных формах и видах художественного творчества.

Как известно, XX и в еще более значительной степени XXII съезды КПСС дали сильный толчок развитию всех видов художественного творчества. Этот прогресс только набирал силу, включая в свою орбиту все новые и новые имена и группы людей, когда произошел октябрьский (1964 г.) Пленум ЦК КПСС.

Уже в дни работы октябрьского Пленума на короткое время были остановлены все типографии страны. Работники всех издательств, системы Главлита и всех органов культуры исключали из текстов книг и статей, из спектаклей, кинохроники и т. п. имя Н. С. Хрущева и восхваления в его адрес. Но все это вначале не могло серьезно отразиться на содержании культурной и литературной жизни. Более того, осуждение «культа Хрущева», «волюнтаризма» и «субъективизма» и все другие перемены в руководстве сопровождались призывом к более правдивому и критическому осмыслению действительности. Да и вообще невозможно было быстро пересмотреть уже подписанные к печати литературно-общественные журналы, отредактированные книги, репертуары театров и планы киностудий. Поэтому в целом осенью 1964-го и в течение 1965 годов в стране продолжался прогресс в области культуры…

В январе 1965 года на экраны наших кинотеатров вышел двухсерийный фильм «Председатель», поставленный А. Салтыковым по повести Ю. Нагибина «Страницы жизни Трубникова». Главную роль в этом фильме играл М. Ульянов. На протяжении многих дней все кинотеатры, в которых шел «Председатель», были переполнены. Дополняя так называемую «деревенскую» прозу, фильм впервые в нашем кинематографе с большой силой и наглядностью показывал, до какой степени развала дошло в сталинские времена сельское хозяйство и русская деревня. Однако и для этой ленты была характерна лакировка действительности, так как она намеренно приукрашивала положение в деревне в 1963–1964 годах. Создавалось впечатление, что в годы Хрущева все главные и трудные проблемы сельского хозяйства были уже решены. К сожалению, это было далеко не так.

В 1965 году продолжал завоевывать популярность Театр на Таганке, руководимый Ю. Любимовым. В том же году здесь состоялась премьера спектакля «10 дней, которые потрясли мир» по книге Дж. Рида. МХАТ тогда же поставил пьесу М. Шатрова «6 июля» – об одном из критических дней первого года Советской власти.

Событием общественной жизни в стране стала опубликованная в «Правде» 21 февраля 1965 года большая статья «Партия и интеллигенция», под которой стояла подпись главного редактора газеты и члена ЦК КПСС А. М. Румянцева. Напомню, что Румянцева считали одним из лидеров относительно либерального крыла ЦК КПСС, которое выступало за расширение возможностей творческой интеллигенции и социалистической демократии. Эта статья была весьма ценной и, к сожалению, крайне редкой попыткой подойти к проблеме взаимоотношений между партией и интеллигенцией с действительно марксистских позиций, с учетом все более возрастающей роли интеллигенции в советском обществе и в самой партии. Некоторые читатели восприняли эту статью как своего рода программу всей партии и ее ЦК. В действительности речь шла об изложении точки зрения сравнительно небольшой группы партийных работников, которая еще с начала 60-х годов сложилась вокруг Румянцева, а также сотрудников двух международных отделов ЦК КПСС, один из которых возглавлял Б. Н. Пономарев, а другой – Ю. В. Андропов. Некоторые из членов этой группы работали также в отделах культуры и агитации и пропаганды ЦК КПСС, а также в некоторых институтах по общественным наукам. К числу этих людей принадлежали А. Н. Яковлев – один из заместителей заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС и работник этого же отдела Г. Л. Смирнов. В разделе «Консервативный поворот в области идеологии» я уже называл фамилии людей, близких к Румянцеву и входивших в эту группу.

Однако сам Брежнев, как и большинство других членов Политбюро, все более и более прислушивался к мнению консерваторов из идеологического аппарата ЦК КПСС и руководящих работников творческих союзов, издательств, министерства культуры и всех других организаций, связанных с культурой и идеологией. Более того, когда возникала необходимость выдвинуть на руководящий пост нового человека, Брежнев, а также некоторые другие члены Политбюро старались выдвигать своих людей, консервативных по убеждениям и руководствующихся принципами не партийности, а личной преданности «шефу».

Правда, многие прогрессивно мыслящие работники идеологического фронта сохраняли, как правило, свои ответственные посты, но для них почти полностью был закрыт путь к продвижению наверх, они играли роль консультантов, составителей речей или переходили на научную работу. Статья в «Правде» не стала директивной и была вскоре забыта. Отношения между руководством партии и интеллигенцией складывались иначе, чем об этом писал А. Румянцев.

В 1965 году продолжали привлекать всеобщее внимание публикации «Нового мира». Хотя здесь уже не было «лагерной» темы, однако критический и литературный уровень материалов журнала оставался высоким. Журнал опубликовал «Театральный роман» М. Булгакова. Большим читательским спросом пользовались повести В. Тендрякова «Поденка – век короткий» и В. Семина «Семеро в одном доме». Была опубликована подборка стихов и прозы Б. Пастернака, который умер в 1960 году и еще не был восстановлен в Союзе писателей.

В 1965 году журналу исполнялось 40 лет. В этой связи главный редактор «Нового мира» А. Твардовский выступил с программной статьей «По случаю юбилея», в которой он, в частности, заявлял:

«Мы приветствуем споры, дискуссии, как бы остры они ни были, принимаем самую суровую и придирчивую в пределах литературных понятий критику. Мы считаем это нормальной жизнью в литературе. И сами не намерены уклоняться от постановки острых вопросов и прямоты в своих суждениях и оценках. На том стоим»[57].

Твердая позиция Твардовского и его журнала вызвала раздражение в догматически-консервативной части литературного, а также политического руководства. Отражая эти настроения, известный скульптор Е. Вучетич, славившийся своей грубостью, просталинскими настроениями и стремлением к монополизму в области монументальной скульптуры, опубликовал в газете Известия» тенденциозную и полную всяческих передержек и искажений статью «Внесем ясность». Многократно заявляя о своей «партийности», о «партийном искусстве» и даже о «партийной истине», Вучетич ни слова не сказал ни о XX, ни о XXII съезде КПСС. Именно Вучетич одним из первых объявил в своей статье о существовании «двойной правды», довольно странном феномене, который потом на несколько лет стал предметом длительных и часто пустых и схоластических дискуссий.

1966 год был отмечен появлением на экранах кинофильма М. Ромма «Обыкновенный фашизм». Театром сатиры был поставлен – но очень скоро снят – прекрасный спектакль «Теркин на том свете». Заметными стали итоги года и в литературе. «Новый мир» опубликовал большую повесть Ч. Айтматова «Прощай, Гюльсары». В превосходной художественной форме автор дал нам широкое полотно жизни киргизской деревни, не скрывая ее трагедий в годы коллективизации, репрессий 30-х годов, трудностей Отечественной войны. Всеобщее внимание привлекла сатирическая повесть Ф. Искандера «Созвездие Козлотура», в которой высмеивались разного рода нелепые кампании в деревне, наносившие огромный ущерб народу и сельскому хозяйству. Не менее сильное сатирическое звучание имела и повесть Б. Можаева «Из жизни Федора Кузькина», опубликованная в «Новом мире». Значительный отклик среди читателей получила повесть В. Быкова «Мертвым не больно», также опубликованная в «Новом мире». Из нескольких рассказов А. Солженицына, представленных в редакцию «Нового мира», А. Твардовский отобрал и опубликовал небольшой рассказ «Захар-Калита» о бедственном положении национальной святыни России – Куликова поля. Но главным литературным событием года стала публикация журналом «Москва» (№ 11, 1966 г. и № 1, 1967 г.) романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита», главного и лучшего произведения этого замечательного писателя, умершего еще в 1940 году. Этот роман был написан в конце 30-х годов, и рукопись его сохранила жена писателя Елена Сергеевна Булгакова. С публикацией «Мастера и Маргариты» Михаил Булгаков прочно вошел в число признанных классиков русской литературы.

В 1966 году советская культура понесла тяжелую утрату: в марте в Москве умерла Анна Ахматова, также ставшая, вопреки официальному непризнанию, классиком русской литературы.

В 1966 году различного рода дискуссии в литературе и вокруг нее продолжали развиваться. Так, например, большой резонанс в среде интеллигенции получила речь Василя Быкова на V съезде писателей Белоруссии. Полный текст этого выступления широко распространился не только в Белоруссии, но также в Москве и Ленинграде. Выступление это имело, так сказать, оборонительный характер, ибо наступление консервативно-бюрократических сил на литературу непрерывно усиливалось.

Сознательно и упорно на стороне этих сил выступал в то время журнал «Октябрь». На его страницах были подвергнуты тенденциозной критике не только многие произведения 1965–1966 годов, но и произведения, опубликованные ранее, например, повесть С. Залыгина «На Иртыше». Это глубокое и интересное художественное исследование коллективизации в Сибири теперь квалифицировалось как одностороннее и даже ошибочное, дезориентирующее читателя и выдающее «отдельный факт», даже «казус», за правду эпохи.

Заметно усилилось давление цензуры на литературные журналы и издательства. Дело дошло до того, что осенью 1966 года «Новому миру» неожиданно запретили публикацию военных дневников Константина Симонова, которая готовилась к выпуску. Речь шла о дневниках за первые сто дней войны и современных комментариях писателя к ним.

Поскольку 1967 год являлся юбилейным, то планировались многочисленные мероприятия в честь 50-летия Октябрьской революции. Однако с точки зрения культуры этот год оставил не слишком заметный след в сознании народа. Всеобщее внимание привлекла постановка в театре «Современник» драматической хроники А. Свободина «Народовольцы» и пьесы М. Шатрова «Большевики», а также пьесы «Бег» М. Булгакова в Театре им. Ермоловой.

В мае 1967 года в Москве состоялся IV Всесоюзный съезд писателей. По замыслу организаторов съезд должен был носить юбилейный характер, поэтому главным содержанием выступлений стал не серьезный разбор недостатков и состояния литературы, а констатация ее огромных успехов за 50 лет Советской власти. Хотя ряд писателей все же говорили о трудном положении литературы в середине 60-х годов.

Однако главным событием съезда писателей оказалось не то или иное выступление его делегатов или резолюция, а открытое письмо к съезду А. И. Солженицына, которое он написал и размножил еще до съезда и перед открытием разослал почтой по 235 адресам за своей личной подписью.

Главной темой письма Солженицына была свобода писательского творчества и необходимость отмены цензуры. Он, в частности, писал:

«…Не предусмотренная конституцией и потому незаконная, нигде публично не называемая, цензура под затуманенным именем “Главлита” тяготеет над нашей художественной литературой и осуществляет произвол литературно-неграмотных людей над писателями… Тленная, она тянет присвоить себе удел нетленного времени: отбирать достойные книги от недостойных…

Наша литература утратила то ведущее мировое положение, которое она занимала и в начале нынешнего и в конце прошлого века, и тот блеск эксперимента, которым она отличалась в 20-е годы. Всему миру литературная жизнь нашей страны представляется неизмеримо бледней, плоше и ниже, чем она есть на самом деле, чем она проявила бы себя, если бы ее не ограничивали, не замыкали. От этого проигрывает и наша страна в мировом общественном мнении, проигрывает и мировая литература: располагала она всеми естественными плодами нашей литературы, углубись она нашим духовным опытом – все мировое художественное развитие пошло бы иначе, чем идет, приобрело бы новую устойчивость, взошло бы даже на новую художественную ступень.

Я ПРЕДЛАГАЮ СЪЕЗДУ ПРИНЯТЬ ТРЕБОВАНИЕ И ДОБИТЬСЯ УПРАЗДНЕНИЯ ВСЯКОЙ ЯВНОЙ ИЛИ СКРЫТОЙ ЦЕНЗУРЫ НАД ХУДОЖЕСТВЕННЫМИ ПРОИЗВЕДЕНИЯМИ, ОСВОБОДИТЬ ИЗДАТЕЛЬСТВА ОТ ПОВИННОСТИ ПОЛУЧАТЬ РАЗРЕШЕНИЕ НА КАЖДЫЙ ПЕЧАТНЫЙ ЛИСТ…»

Письмо Солженицына произвело большое впечатление на делегатов съезда и на всю творческую интеллигенцию. В дни съезда некоторые из его участников написали в президиум съезда письма, в которых они присоединялись к предложениям Солженицына. После съезда аналогичные письма написали также некоторые из известных писателей, которые не были участниками съезда. Что касается самого Солженицына, то с 1967 года не издавалось ни одного из его прежних или новых произведений, что ясно свидетельствовало о твердом цензурном запрете. Против Солженицына началась кампания клеветы: его объявляли уголовником, бывшим военнопленным, добровольно сдавшимся в плен, и даже человеком, «служившим немцам». В действительности Солженицын прошел войну командиром батареи, был награжден орденами и арестован уже в 1945 году в Восточной Пруссии за критику Сталина.

Во многих отношениях крайне важным в культурной жизни нашей страны стал 1968 год, когда советская интеллигенция находилась под сильным влиянием событий в Чехословакии. Хотя, конечно, целый ряд значительных событий в культурной жизни страны происходил независимо от развития международной ситуации. Большой интерес у зрителей вызвали фильмы «Твой современник» Ю. Райзмана и Е. Габриловича и «Шестое июля» по сценарию М. Шатрова и Ю. Карасика. После многих проволочек и запретов театр на Таганке с успехом поставил спектакль «Павшие и живые», а также «Антимиры». В литературе главным событием года стала публикация в «Новом мире» романа Ф. Абрамова «Две зимы и три лета», центрального романа из большой эпопеи. Не прошли незамеченными и повести В. Белова «Плотницкие рассказы», В. Быкова «Атака с ходу», В. Лихоносова «На улице Широкой».

Важным событием в литературной и общественной жизни страны стала книга В. Солоухина «Письма из Русского музея» (несколько ранее опубликованная в журнале «Молодая гвардия»). С появлением этой книги стало все более явственно определяться еще одно важное направление в нашей общественной жизни, которое можно условно назвать русским национальным движением и которое раздробилось вскоре на несколько различных по своей программе и своим методам течений.

«Письма» эти вызвали возражение и полемику в печати. Некоторые авторы соглашались с Солоухиным насчет бессмысленности и преступности разрушения в Москве да и в других городах многих ценнейших памятников старинной архитектуры и особенно церквей. Но они резонно отмечали, что, сохраняя заповедные зоны в наших городах, мы не можем в том же стиле вести и новое строительство. Нельзя отнимать у людей образы прошлого, но нельзя и жить в прошлом, отказываясь от иных впечатлений, а в архитектуре – и от иных художественных решений.

Растущий произвол в области культуры был продемонстрирован в изобразительном искусстве. В июле 1968 года в выставочном зале на Кузнецком мосту предполагалось открыть выставку картин молодых художников. Отбор картин для выставки проводила комиссия Московского отделения Союза художников СССР и ЦК ВЛКСМ. В канун открытия ее пожелала посмотреть секретарь МГК по вопросам культуры и идеологии А. П. Шапошникова, известная своими консервативными взглядами. Многие из картин не понравились Шапошниковой, и она запретила открывать выставку. Утром вместе с большой группой первых посетителей на Кузнецкий мост явились десятки дружинников с красными повязками, которые сняли все картины и ликвидировали таким образом выставку, несмотря на протест Союза художников. Так и в Москве дружинников стали использовать почти как хунвэйбинов в Китае.

Советская печать, и особенно журнал «Огонек», развернули настоящую кампанию против демонстрации в СССР зарубежных фильмов – как приключенческих, так и развлекательных. Под удар тенденциозной критики попали действительно малосодержательные фильмы, которые, однако, приносили нашей казне немалый доход (из-за отсутствия достаточно интересных советских картин), но, к сожалению, и некоторые превосходные ленты, как, например, «Развод по-итальянски». Несправедливой критике постоянно подвергались и популярные театральные постановки.

Наступление консервативных сил в области культуры усилилось к концу 1968 года. При выборах в Академию наук СССР по Отделению литературы была провалена кандидатура А. Т. Твардовского, а Ленинградский обком провел даже тенденциозную «проверку» идеологической работы в коллективе Пушкинского дома, который выдвинул Твардовского в АН СССР. Газета «Красная звезда» в грубой форме обрушилась на интересную повесть В. Быкова «Атака с ходу», опубликованную в «Новом мире».

Становилась все более открытой и активной пропаганда националистических и шовинистических взглядов в журнале «Молодая гвардия». Вспоминается статья М. Лобанова «Просвещенное мещанство», направленная против современной интеллигенции и молодежи. Подлинные источники духовного обогащения молодежи Лобанов находил только в прошлом, пытаясь противопоставить одну нацию другой и всячески подчеркивая превосходство именно русской нации[58].

Большой интерес у читающей публики вызвало появление (с большим запозданием) девятого номера «Нового мира», украшением которого стала статья В. Лакшина «Посев и жатва» с подробным и глубоким по мысли и ярким по форме анализом трех пьес «Современника» – «Декабристы», «Народовольцы», «Большевики». Разбирая эти спектакли, Лакшин одновременно вступал в дискуссию с авторами ряда публикаций, особенно с В. Чалмаевым.

В культурной жизни страны 1969 год был переломным. Подготовка к реабилитации Сталина не могла не сказаться и на культуре, ее нужно было зажать в еще более крепкие цензурные тиски, и эти тиски сжимались на протяжении года. Однако именно 1969 год был не только годом весьма ожесточенной борьбы в области культуры, но и годом явного подъема литературы. Достаточно напомнить, что именно в 1969 году «Новый мир» опубликовал на своих страницах повести Ф. Абрамова «Пелагея», Н. Баранской «Неделя как неделя», Ю. Трифонова «Обмен», В. Быкова «Круглянский мост» и Б. Можаева «Лесная дорога». Был опубликован роман Г. Владимова «Три минуты молчания». На Украине еще в 1968 году вышел в свет роман О. Гончара «Собор», однако бурная полемика вокруг этого романа на Украине, где один из партийных руководителей «узнал» себя в одном из главных отрицательных персонажей книги, помешала знакомству читателей страны с этим произведением.

На протяжении всего 1969 года среди писателей распространялись слухи о скорой отставке А. Твардовского – «за ошибки». С особенным ожесточением нападали на Твардовского и «Новый мир» авторы журнала «Огонек», руководимого А. Софроновым.

Попытку напомнить о себе предпринял и М. Шолохов, опубликовав в «Правде» несколько новых глав из романа «Они сражались за Родину», который был начат еще в первый год войны, но потом заброшен на 25 лет. Новые главы, однако, не вызвали интереса у читательской публики: невыразительный язык, отсутствие интересных фактов и соображений, надуманные сцены, явное упрощение той сложной обстановки, которая сложилась на Дону в начале войны, особенно среди казачества.

Продолжалась полемика и вокруг литературных и иных публикаций «Молодой гвардии». С критикой статей В. Чалмаева, А. Ланщикова и других публицистов-русофилов из «Молодой гвардии» выступил один из ведущих критиков «Нового мира» А. Дементьев. В большой статье «О традициях и народности» (Новый мир. 1969. № 4) Дементьев показывал, насколько позиция «Молодой гвардии» находится в противоречии со взглядами Маркса и Энгельса, Ленина и решениями партии. Статья Дементьева не была свободна от элементов догматизма, но в целом верно отмечала порочность и ошибочность линии журнала «Молодая гвардия», линии, которую Дементьев определяет как «славянофильское мессианство».

С осени 1969 года в центре внимания советской общественности оказался новый роман В. Кочетова «Чего же ты хочешь?», который начал публиковаться в журнале «Октябрь». Совершенно неинтересный с литературной точки зрения, этот роман явился открытым и предельно грубым вызовом всем тем, кто выступал против сталинизма, против реабилитации Сталина, за демократизацию и обновление советского общества. Такого не просто сталинистского, но и откровенно черносотенного романа в нашей литературе еще не было. Борьбу со сталинизмом Кочетов прямо считал результатом происков американского империализма. О Сталине он писал как о лучшем из большевиков, революционеров-марксистов, который хорошо подготовил СССР к войне и уничтожил «пятую колонну» в партии. Кочетов высказывал крайнее недовольство советской молодежью, которая якобы слишком беспечна и преклоняется перед западной модой. Главный положительный герой книги – писатель Булатов, в котором нетрудно узнать самого Кочетова. А для Булатова главным положительным героем советской истории является Сталин. Булатов горячо защищает Сталина и в беседе со своим сыном. С откровенной злобой говорят «положительные герои» романа Кочетова о временах Хрущева. Кончается роман сценой, где бывший русский аристократ, он же эсэсовец, воевавший против СССР и вывозивший для Розенберга из России произведения искусства, принявший теперь итальянское гражданство и итальянскую фамилию – Карадонна, неожиданно проникается любовью к Советскому Союзу и произносит патриотические речи перед сыном «ученого» Зародова – Генкой, которому и задает вопрос «Чего же ты хочешь?», ставший заголовком романа.

Роман-донос, роман-пасквиль Кочетова вызвал возмущение среди большинства московской интеллигенции и среди многих коммунистов Запада. По Москве стали распространяться различные пародии, весьма остроумно высмеивающие Кочетова и его роман.

В ноябре 1969 года главным событием, которое занимало литературную общественность в нашей стране, было исключение А. И. Солженицына из Союза писателей. Солженицын в то время жил в Рязани, и исключение его из Союза обсуждалось на общем собрании Рязанской писательской организации из 6 человек в присутствии представителей обкома партии и Союза писателей РСФСР. Обвинений было много, но главное из них состояло в том, что «произведения и имя Солженицына активно используются буржуазной пропагандой и что Солженицын не только не высказал публично своего отношения к этой кампании, но, несмотря на критику советской общественности и неоднократные рекомендации Союза писателей СССР, некоторыми своими действиями и заявлениями, по существу, способствовал раздуванию шумихи вокруг своего имени».

Солженицын присутствовал на собрании и решительно опроверг все эти обвинения. Решение об исключении было принято пятью голосами против одного. Уже на следующий день в Москве собрался Секретариат СП РСФСР. Против исключения Солженицына высказался лишь Д. Гранин. Однако Секретариат Союза российских писателей утвердил решение Рязанской писательской организации. Несомненно, что судьба Солженицына и его произведений была в 60-е годы в центре внимания как советской общественности, так и общественности западных стран. При этом роль Солженицына в 60-е годы существенно отличалась от той роли, которую этот писатель сыграл в 70-е годы, и многое как в поведении, так и в духовной эволюции Солженицына зависело от его личной судьбы и отношения к нему. В молодости он мечтал внести «свой вклад» в развитие ленинизма и хотел написать роман, прославляющий Октябрьскую революцию и ее вождей. В годы войны зародившиеся у него критические взгляды распространялись только на Сталина, стратегические способности и полководческий гений которого вызывали у молодого капитана артиллерии Солженицына большие сомнения. В годы заключения и ссылки мировоззрение Солженицына претерпело коренные изменения, однако широкое признание и слава начала 60-х годов снова оказали влияние на этого писателя, и он был готов включиться в процесс «перестройки» советского общества и вовсе не собирался отказываться от Ленинской премии по литературе, к которой его представила редакционная коллегия «Нового мира». Книги Солженицына, изданные на Западе в 60-е годы, получили наибольшее распространение и признание в первую очередь среди западной прогрессивной и левой интеллигенции, тогда как различные факты дискриминации и преследований писателя использовались правыми кругами и западной пропагандой, чтобы доказать наличие в СССР неосталинизма и тоталитарного режима. Разумеется, в 60-е годы Солженицын уже не объявлял себя сторонником марксизма или ленинизма. Если судить по его произведениям, то многие относили Солженицына к особому интеллектуальному течению «этического социализма». Однако даже в 30–40-е годы не существовало обязательного требования, чтобы Союз писателей СССР объединял в своих рядах одних лишь марксистски мыслящих писателей.

Солженицын распространил в Москве не только свое выступление на собрании Рязанской писательской организации, где он выступал в первую очередь против замалчивания преступлений Сталина и сталинского времени, но и свое «Открытое письмо» Секретариату Союза писателей РСФСР. Письмо Солженицына было, пожалуй, последним из его обращений, в котором он выступал не против советского общества и социализма, а за их оздоровление, за демократию и гласность, за то, чтобы «массы обо всем могли знать и судить открыто».

«Слепые, поводыри слепых! – писал Солженицын. – Вы даже не замечаете, что бредете в сторону, противоположную той, которую объявили. В эту кризисную пору нашему тяжело больному обществу вы не способны предложить ничего доброго, ничего конструктивного, а только свою ненависть – бдительность, а только “держать и не пущать…” “Враги услышат” – вот ваша отговорка, вечные, постоянные враги, удобная основа ваших должностей и вашего существования. Как будто не было врагов, когда обещалась немедленная открытость! Да что бы вы делали без “врагов”? Вашей бесплодной атмосферой стала ненависть, не уступающая расовой. Но так теряется ощущение цельного и единого человечества и ускоряется его гибель… Гласность, честная и полная гласность – вот первое условие здоровья всякого общества, и нашего тоже. И кто не хочет нашей стране гласности – тот равнодушен к отечеству, тот думает только о своей корысти. Кто не хочет человечеству гласности – тот не хочет очистить его от болезней, а хочет загнать их внутрь, чтобы они гнили там».

Письмо Солженицына вызвало многочисленные отклики и у нас в стране, и за границей. «Литературная газета» ответила весьма злобным комментарием, в котором содержались уже не намеки, а прямое предложение «отправиться туда, где всякий раз с таким восторгом встречаются его антисоветские произведения и письма».

Как мы уже отмечали выше, реабилитация Сталина не состоялась ни в декабре 1969 года, ни позже. Этот факт заметно отразился на положении и содержании советской культуры. Было принято негласное решение – воздерживаться впредь как от наиболее откровенных просталинских произведений, так и от антисталинских. Говорили о необходимости «золотой середины», но это означало также конец полемики и господство посредственности и серости в литературе и искусстве. Для того чтобы добиться этой цели, надо было в первую очередь изменить линию, а стало быть, и состав редакционной коллегии «Нового мира». «Новый мир» именно в 60-е годы стал не просто лучшим, но и любимым журналом прогрессивной части советской интеллигенции и читающей публики. Этот журнал завоевал свой огромный авторитет не только высоким качеством журнальных публикаций, но и своей верностью линии XX и XXII съездов, исторической правде. Вести легальный журнал в трудных условиях второй половины 60-х годов без всяких компромиссов было невозможно. Но уступки «Нового мира» были минимальными, а достижения – максимально возможными для условий тех лет. Журнал пользовался наибольшим уважением и среди друзей СССР за пределами нашей страны, с его деятельностью связывались надежды на оздоровление общества. Но именно такой журнал вызывал неприязнь и вражду как партийной бюрократии, власть и влияние которой становились все более сильными, так и наиболее консервативной части нашего литературного мира в целом и литературного «начальства» в частности.

Первый номер журнала за 1970 год вышел в свет еще за подписью А. Твардовского и всех членов его редакционной коллегии. В журнале была опубликована большая статья академика А. Румянцева о Ленине, превосходная и глубокая повесть Ч. Айтматова «Белый пароход». Журнал отметил большой статьей И. Борисовой «Вступление» три первые повести В. Астафьева, тогда еще мало кому известного писателя.

Однако в феврале, еще до выхода в свет второго номера «Нового мира», Секретариат ССП принял решение об увольнении из состава редакционной коллегии двух заместителей А. Т. Твардовского – В. Я. Лакшина и А. И. Кондратовича и двух ведущих членов коллегии – И. И. Виноградова и И. А. Саца. Одновременно было объявлено о назначении нового заместителя Твардовского – некоего Д. Г. Большова и новых членов редакционной коллегии – О. П. Смирнова, В. А. Косолапова, А. И. Овчаренко и А. Е. Рекемчука. По традиции, главный редактор журнала сам подбирает себе редколлегию. Споры при этом возможны, но никто не назначается против воли утвержденного в ЦК КПСС главного редактора. Эта традиция была нарушена. К тому же заместителем Твардовского назначался человек, о котором Твардовский ничего не знал, даже не член Союза писателей. Протест Твардовского был отклонен. Он хотел встретиться с Брежневым или хотя бы с Сусловым, но в этих встречах было отказано. Суслов «соизволил» поговорить с Твардовским по телефону, настаивая на правильности принятого решения. Естественно, что у Твардовского оставался один выход – подать в отставку. Новым главным редактором «Нового мира» был назначен В. А. Косолапов.

Надо сказать, что разгон «Нового мира» не означал, что в литературе установился режим и дух кочетовых. Роман Кочетова и линия его журнала были столь критически встречены советской общественностью, что «продолжения не последовало». Правда, редакция «Октября» не была разогнана, и Кочетов остался главным редактором. Но тот резко отрицательный прием, которым был встречен роман, множество серьезных осуждающих рецензий и фельетонов, отсутствие поддержки «верхов» и даже требование «скорректировать» линию журнала «Октябрь» – все это существенно отразилось на самом Кочетове. Он теперь часто пребывал в состоянии депрессии, ложился спать, положив под подушку пистолет, а в самом начале 70-х годов покончил с собой.

Еще раньше ушел из жизни Твардовский. Глубоко потрясенный, лишенный любимого журнала, он не прожил после этого и двух лет и умер в декабре 1971 года.


Борьба с инакомыслящими и оппозицией

Период «стабильности» в брежневском руководстве, как мы видели из предыдущего изложения, вовсе не был лишен элементов сложной борьбы внутри партии и в обществе. Но особенного внимания заслуживает борьба между режимом, становящимся на все более консервативные политические и идеологические позиции, и общественными силами, противящимися консервативному повороту, борьба, которая происходила вне официальных политических или культурных систем и механизмов и которая позднее получила различные определения – движение диссидентов, движение инакомыслящих, движение за права человека и т. п. Если борьба за влияние внутри партии шла по разным закрытым каналам и большей частью не была известна ни советским людям, ни тем более западным наблюдателям, то борьба в области культуры привлекала пристальное внимание и советской, и зарубежной общественности, поскольку за различными перипетиями этой борьбы можно было следить по материалам нашей печати. Однако и в советском обществе, и внутри партии давно уже отсутствовали нормальные механизмы проведения политических дискуссий и легальной борьбы. Поэтому движение диссидентов происходило, как правило, вне официальных рамок, оно принимало самые разные и подчас неожиданные формы и привлекало очень большое внимание как внутри Советского Союза, так и за границей, подробно освещаясь почти всеми средствами западной печати и пропаганды.

На основе многих публикаций можно было бы сделать вывод, что движение диссидентов в СССР было характерной чертой именно времени Брежнева и что началось это движение главным образом после 1964 года. Это не совсем верно. В разных формах диссидентство как явление существовало на всех этапах развития советского общества и, вероятно, всякого общества вообще. Но после 1964 года это явление в нашей стране обрело некоторые особенности, которые позволяют говорить о нем как о движении, о появлении нового феномена общественной активности.

Что отличало борьбу диссидентов в 1965–1970 годах? Во-первых, эта борьба стала гораздо более массовой и открытой, чем в 50-е годы и в начале 60-х. Деятельность А. Синявского и Ю. Даниэля была тайной, глубоко законспирированной, «подпольной» деятельностью. Прошло несколько лет, прежде чем органы КГБ сумели обнаружить, кто именно скрывается под псевдонимами Абрама Терца и Николая Аржака. Когда сомнений уже не оставалось, Даниэль и Синявский были арестованы, и это произошло осенью 1965 года. Их арест не прошел незамеченным, хотя ни Даниэль, ни Синявский не являлись особенно известными писателями. Об их аресте сообщили западные газеты, сообщение о нем было передано также западными радиостанциями. Вполне возможно, что этот факт был бы скоро забыт, если бы на Пушкинской площади в Москве 5 декабря 1965 года, т. е. в День Конституции, не произошла первая за многие десятилетия не санкционированная властями демонстрация. В ней приняли участие около 200 человек – главным образом студенты московских вузов. Собравшиеся развернули два плаката – «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем!» и «Уважайте советскую Конституцию!». Демонстрацию быстро разогнали, лозунги отняли и разорвали. Около 20 человек было задержано, но ненадолго, человек 40 студентов были вскоре исключены из своих вузов. Мало кому известные тогда Владимир Буковский, Юлия Вишневская и Леонид Губанов были арестованы и помещены на различные сроки в психиатрические лечебницы. Это была суровая расправа, но она привлекла внимание и к нарождавшемуся правозащитному движению, и к судебному процессу над Синявским и Даниэлем, который начался в Верховном суде РСФСР 10 февраля 1966 года. История судебного процесса над Синявским и Даниэлем достаточно хорошо известна, и я не буду подробно ее описывать. Но надо все же отметить, что это был необычный процесс, который можно считать, пожалуй, наиболее сильным толчком, приведшим к возникновению правозащитного движения и движения инакомыслящих в СССР. Впервые в нашей стране судили двух писателей за их литературные произведения. Конечно, еще в сталинские времена в СССР погибли сотни писателей, в том числе всемирно известных. Но даже тогда писателям предъявлялись обвинения в «шпионаже», в участии во всякого рода мифических «антисоветских организациях», а не в создании тех или иных неугодных властям художественных произведений. Может быть, только ссылка О. Мандельштама в 1934 году была связана непосредственно с его знаменитым теперь стихотворением о Сталине. Но тогда не было никакого суда и никакой законной юридической процедуры.

Судебный процесс над писателями формально считался «открытым», но по-настоящему он не был ни открытым, ни закрытым. В зал заседаний допускались люди только со специальными пропусками, а сотни других стояли перед зданием суда. Но поскольку среди присутствующих находились ближайшие родственники подсудимых и все материалы суда имелись у адвокатов, то поэтому ход судебного следствия сразу же становился известным как в СССР, так и за рубежом. Конечно, мнение общественности раскололось. Консервативные настроения среди советской общественности были еще настолько велики, а давление прежних стереотипов так сильно, что только газетами «Правда» и «Известия» в начале 1966 года было получено несколько десятков тысяч писем с требованием не просто осудить «преступников», но часто – «расстрелять» их. Это же требование суровой расправы над Синявским и Даниэлем содержалось и в речи Михаила Шолохова на происходившем как раз в это же время XXIII съезде КПСС. Однако крайне сильны были и противоположные мнения. Значительная часть творческой интеллигенции решительно возражала против суда над писателями за их произведения и тем более против их сурового осуждения. В адрес Брежнева и в директивные инстанции шли коллективные письма с требованиями или просьбами отменить приговор по делу Синявского и Даниэля. Против этого суда резко выступила не только буржуазная западная печать, но и большая часть коммунистической прессы Западной Европы. На суде ни Синявский, ни Даниэль виновными себя не признали. Свою деятельность и свои произведения они не считали противоречащими советским законам. Они, по их утверждению, выступали не против Советского Союза как государства, а против сталинизма и попыток его возрождения и реабилитации в СССР.

Несмотря на всю убедительность защиты, Верховный суд РСФСР приговорил А. Синявского к семи, а Ю. Даниэля – к пяти годам исправительно-трудовых лагерей строгого режима. Формула этого приговора была крайне неубедительна. В Уголовном кодексе РСФСР нет ни одной статьи, которая запрещала бы советским авторам публиковать свои произведения за границей или отправлять их туда помимо почтовых каналов. Нельзя наказывать авторов и за публикацию своих книг под псевдонимами. Тот факт, что кто-то использует те или иные произведения в антисоветских целях, не создает для авторов никакого криминала. Сам суд над Синявским и Даниэлем в гораздо большей степени, чем их произведения и деятельность, использовался в антисоветских целях. Понятие «антисоветский», содержавшееся в статье 70 Уголовного кодекса (введена в июле 1962 г.), не имело точного определения и могло толковаться крайне произвольно, особенно когда речь шла о художественных или научных произведениях. Можно судить за действия, но не за взгляды и идеи. Как известно, многие из произведений В. И. Ленина, написанные в эмиграции, издавались в России легально, и никто из издателей этих произведений не подвергался судебному преследованию. Несомненно, что Синявский, как член Союза писателей, нарушил некоторые из положений этого устава. Но это может повлечь за собой исключение из СП, а не семилетнее заключение в тюрьме и лагере. Решение суда в Москве вызвало осуждение со стороны западной интеллигенции, включая и коммунистов.

Осуждение Синявского и Даниэля не только не сократило, но, напротив, стимулировало все то, что уже позднее получило название движения диссидентов. Окреп «самиздат», особенно за счет различного рода документов, связанных с этим процессом. Интеллигенция в Советском Союзе увидела в осуждении Синявского и Даниэля признаки возрождения сталинизма в СССР. В Москве появились сведения, что не менее 200 крупных военачальников направили в адрес открывавшегося XXIII съезда партии письмо с требованием реабилитации Сталина.

Конфронтация между интеллигенцией и находящейся у власти «командой» Брежнева нарастала. Выражением этого раскола стало письмо, которое подписали почти 200 советских писателей, включая и самых известных, с протестом против осуждения Синявского и Даниэля. Власти ответили на этот протест крайне примитивно – всех писателей, подписавших это письмо, кого на год, кого на два, лишили права на заграничные командировки и туристические поездки.

Как известно, Синявского и Даниэля судили на основании статьи 70 Уголовного кодекса. Однако для борьбы с нарождавшимся движением диссидентов эта статья оказалась недостаточной. Поэтому в сентябре 1966 года в УК РСФСР было внесено несколько дополнительных статей, в том числе статьи 1901 и 1903, которые «облегчали» преследование всех инакомыслящих. Эти статьи предусматривали наказание от одного года до трех лет за «систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», а также наказание за «активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок или сопряженных с явным неповиновением законным требованиям представителей власти или повлекших нарушение работы транспорта, государственных или общественных предприятий, учреждений, организаций».

Эти дополнения в Уголовном кодексе явно противоречили Конституции, которая гарантировала советским гражданам право на демонстрации. Под нарушение общественного порядка можно было бы подвести какое угодно публичное проявление протеста граждан, и всякое требование представителей власти можно было бы посчитать теперь «законным». Кроме того, в новых статьях кодекса не давалось никаких пояснений – какие именно «ложные измышления» могут трактоваться как «порочащие» советский общественный строй и как должна определяться «ложность» или «вред» тех или иных «измышлений». Принятие этих новых статей УК расширяло возможности для произвола властей, и неудивительно, что группа крупных ученых и деятелей культуры выразила открытый протест против такого «дополнения» советского законодательства. Но их протест был оставлен без внимания.

Процесс над Синявским и Даниэлем имел, как и следовало ожидать, продолжение. Несколько участников публичных протестов против этого процесса во главе с Ю. Галансковым и А. Гинзбургом собрали множество документов, связанных с этим делом, и включили их в так называемую «Белую книгу», которая была издана за границей. Вскоре Гинзбург и Галансков были арестованы, так же как и некоторые из их помощников. В знак протеста против этих арестов 21 января 1968 года на Пушкинской площади в Москве состоялась еще одна манифестация молодежи, в которой приняли участие немногим более ста человек. Манифестация была разогнана дружинниками, а несколько ее участников были арестованы. Среди арестованных снова оказался В. Буковский, а также И. Габай и В. Хаустов. Их судили за нарушение общественного порядка и неподчинение требованиям членов комсомольской дружины. Хотя обвинение и казалось крайне неубедительным, Хаустов и Буковский были осуждены на три года лагерей. У здания суда собралось больше друзей и знакомых подсудимых, чем на Пушкинской площади. Это стало традицией – собираться возле того или иного здания суда и стоять там все время, пока идет процесс. Властям, естественно, пришлось усилить охрану из милиции, сотрудников КГБ и дружинников.

Применение статей 1901 и 1903 УК РСФСР и аналогичных статей уголовных кодексов в союзных республиках расширило масштабы репрессий против диссидентов. В 1967 году аресты прошли среди активистов из числа крымских татар. Еще в 1956 году с крымских татар были сняты, хотя лишь частично, те обвинения, которые послужили поводом для их выселения из Крыма. С тех пор движение крымских татар за полную реабилитацию и за возвращение в Крым непрерывно усиливалось. Только в сентябре 1967 года в местной печати появился Указ Президиума Верховного Совета СССР, по которому с татар были наконец сняты огульные обвинения в «измене Родине». Этот указ, однако, существенно отличался от указов о реабилитации мусульманских народов Северного Кавказа, принятых в 1957 году, которые позволили чеченцам, ингушам, кабардинцам и калмыкам вернуться на земли своих предков. В Указе от 9 сентября речь шла не о «крымских татарах», а о «гражданах татарской национальности, ранее проживавших в Крыму», которые якобы «укоренились в новых местах» проживания. Им возвращались «все права советских граждан», и они могли селиться по всей территории СССР (т. е. и в Крыму), но лишь в соответствии с действующим законодательством о трудоустройстве и паспортным режимом. Было очевидно, что ни руководство Украинской ССР, в состав которой Крым почему-то был передан в 1954 году, ни руководство СССР, превратившее Крым в главный район государственных дач, не желают переселения крымских татар в районы их прежнего проживания. Этот указ не удовлетворил крымских татар, а лишь усилил их движение за возвращение на родину, а также репрессии против активистов этого национального движения.

Аресты диссидентов прошли и на Украине. Всеобщее внимание привлек, например, судебный процесс по делу львовского журналиста В. Черновола, который собрал большой материал о проведенных еще в 1965–1966 годах многочисленных процессах против так называемых «украинских националистов». Черновол доказывал, что при подготовке и проведении этих процессов были нарушены законы СССР, а многие обвинения сфальсифицированы. Но теперь и сам Черновол был арестован, его материалы конфискованы. По приговору суда он должен был три года провести в исправительно-трудовых лагерях.

Каждый такой процесс порождал цепную реакцию новых обысков, допросов, репрессий. Друзья подсудимых не только стояли возле здания суда. Они записывали ход судебного заседания, выступления адвокатов, свидетелей, подсудимого, обвинителя, собирали протесты, создавая все новые и новые большие и малые «Белые книги».

Очень активно втягивались в движение диссидентов не только наиболее радикально настроенные писатели, некоторые из старых большевиков, но также дети известных деятелей партии и государства, погибших или пострадавших в годы сталинских репрессий, – М. Литвинова, И. Якира, В. Антонова-Овсеенко. В некоторые из неформальных групп диссидентов вошли не только такие старые большевики, как А. Костерин и С. Писарев, но и вернувшийся в Москву из ссылки бывший генерал-майор П. Григоренко, разжалованный и уволенный из рядов Советской Армии за критику недостатков установившегося в стране недемократического режима.

Все более и более расширялся «самиздат», где печаталось множество произведений, которые не могли быть опубликованы официальным путем, хотя и принадлежали часто перу известных писателей. Некоторые рукописи или, вернее, фотокопии книг попадали из-за границы. Большое распространение получила, например, книга А. Авторханова «Технология власти». Эта книга имела явно антисоветское содержание, как и разного рода брошюры и журналы эмигрантской организации НТС – «Посев», «Грани» и другие.

В «самиздате» стали появляться рукописи, которые рассказывали не только о сталинских лагерях, но и о лагерях 50–60-х годов. Первой из таких больших работ была рукопись А. Марченко «Мои показания». Из этой книги мы узнали, что почти всех заключенных, осужденных по политическим статьям, содержат в нескольких лагерях в западной части Мордовии. К таким заключенным относились еще оставшиеся в лагерях участники вооруженных националистических движений на Украине и в Прибалтике, бывшие полицаи и власовцы, немногие работники НКВД времен Берии, несколько настоящих шпионов (этих людей держали отдельно от других). К политическим относили также людей, пытавшихся по разным причинам нелегально перейти советскую границу (к ним в первое время принадлежал и сам Марченко), а также участников или организаторов беспорядков и забастовок, которые время от времени вспыхивали в отдельных городах. В ряды этих политических заключенных и стали вливаться новые осужденные из числа диссидентов второй половины 60-х годов. По оценкам Марченко, общее число всех узников мордовских политлагерей (Дубровлага) колебалось от 6 до 12 тысяч человек. Были здесь и участники некоторых нелегальных групп и кружков, арестованные еще во времена Хрущева. В книге Марченко содержались и первые сведения о лагерной жизни Синявского и Даниэля, которые также оказались в Дубровлаге.

В январе 1968 года всеобщее внимание привлек судебный процесс по делу А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, А. Добровольского, В. Лашковой. Галансков и Гинзбург обвинялись в составлении и передаче на Запад «Белой книги» по делу Синявского и Даниэля. Лашкова и Добровольский – в содействии «главным» обвиняемым. Галансков обвинялся также в составлении самиздатовского сборника «Феникс-66» и в сотрудничестве с НТС. Наша печать опубликовала в этой связи несколько статей об НТС и темном прошлом ее лидеров. Судебный процесс, как и прежние, был полузакрытым. Из его материалов было очевидно, что суд не располагает достаточными уликами для вынесения приговора. Тем не менее Галансков был приговорен к семи, Гинзбург – к пяти, Добровольский – к трем, а Дашкова – к одному году заключения. После окончания процесса «Известия» и «Комсомольская правда» опубликовали обширные статьи, авторы которых пытались обосновать и сам процесс, и приговор. Но статьи эти оказались крайне неубедительными по причине множества противоречий.

Неудивительно, что этот процесс дал повод для начала массовой кампании письменных протестов, которая прошла в Москве и в некоторых других городах. В письмах, подписанных десятками представителей интеллигенции, содержался главным образом протест против формы и методов следствия и судебного разбирательства, которые не дают убедительного доказательства виновности обвиняемых и укрывают от общественности многие важнейшие подробности судебного дела. Ответом на эти письма стали административные и партийные репрессии. Многих членов партии, оказавшихся среди «подписантов», исключили из КПСС, другим вынесли суровые наказания. Научных работников нередко понижали в должности, почти всех «подписантов» лишили возможности в течение нескольких лет выезжать за границу. На многих было оказано такое сильное давление, что люди публично признавали свою «ошибку» и отказывались от подписи под коллективными письмами. Это создавало сложные моральные проблемы: лишало друзей, вынуждало уйти с работы и даже уехать из родного города. Угрозы и давление действовали двояко: одни решали больше никогда не подписывать никаких протестов, другие защищали свое право на протест и постепенно сами превращались в диссидентов. В этом направлении шла, например, эволюция академика А. Д. Сахарова, о котором тогда еще мало кто знал. Сахаров подписал несколько писем с протестами против реабилитации Сталина, потом против статьи 190 в Уголовном кодексе. Он начал читать различные рукописи, которые еще не были изданы. Как раз в это время он прочел и мою еще не законченную рукопись «К суду истории» – о генезисе и последствиях сталинизма. От равнодушия к общественным наукам и общественной деятельности Сахаров избавлялся очень быстро и просил давать ему читать книги по проблемам марксизма, хотя, кажется, многое из прочитанного его разочаровало.

В 1968 году увеличилось и число принудительных госпитализаций «инакомыслящих» в психиатрические лечебницы.

Политические события в ЧССР вызвали немало писем Дубчеку от советских инакомыслящих. Группа диссидентов направила в начале 1968 года телеграмму в адрес Консультативной встречи представителей коммунистических и рабочих партий в Будапеште, обращая внимание коммунистов других стран на усиление политических репрессий в СССР.

Как раз весной 1968 года А. Д. Сахаров написал и в июне распространил свою большую статью-меморандум «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», в которой он решительно высказался за коренную демократизацию советского общества и против попыток реабилитации сталинизма. Эта статья крупнейшего советского ученого, уже тогда трижды Героя Социалистического Труда, одного из создателей советской водородной бомбы и автора ряда важных проектов по мирному использованию атомного оружия, привлекла всеобщее внимание; ее опубликовали во всех западных странах, она вызвала множество откликов как внутри СССР, так и за границей.

Июль и август 1968 года прошли в бурных дискуссиях вокруг событий в Чехословакии. При этом надо отметить, что с 30 апреля 1968 года в Москве начал выходить журнал, который выпускался группой диссидентов, под названием «Хроника текущих событий». Это был своеобразный информационный бюллетень, который сразу привлек к себе внимание объективностью и информативностью. Журнал сообщал обо всех ставших известными его редакции репрессиях и о положении политических заключенных, их протестах. В журнале имелся раздел «Новости самиздата», где кратко сообщалось о наиболее значительных событиях и рукописях «самиздата». Этот журнал не имел строгой периодичности, до ноября 1971 года вышло 20 номеров. «Хроника текущих событий» была не единственным журналом в «самиздате». Еще с конца 1964 года я начал выпускать напечатанный на машинке бюллетень, который вначале не имел названия и обозначался лишь месяцем «издания». Тираж этого машинописного журнала насчитывал всего 10 или 12 экземпляров, и с самого начала он предназначался очень узкому кругу читателей.

По примеру «Хроники» в Москве и в некоторых других городах в конце 60-х – начале 70-х годов появились аналогичные издания.

Оккупация Чехословакии потрясла всех демократически мыслящих и либеральных граждан нашей страны. Однако этот протест выражался по-разному – или просто в разговорах в своем кругу, или в выпуске анонимных, хотя и очень резких по тону листовок. В течение почти полугода тема Чехословакии была главной и для большинства материалов «самиздата».

Имели место и более решительные действия. 25 августа 1968 года в 12 часов дня небольшая группа в составе П. Литвинова, Н. Горбаневской, В. Дремлюги, К. Бабицкого, В. Файнберга, В. Делоне, Л. Богораз пришла на Красную площадь и, сев на парапет у Лобного места, развернула лозунги – «Руки прочь от Чехословакии!», «За вашу и нашу свободу!», «Позор оккупантам!». Эта манифестация продолжалась всего несколько минут, затем к ее участникам подбежали сотрудники КГБ, которые, как оказалось, хорошо знали время и место готовящейся демонстрации, вырвали лозунги и арестовали всех ее участников.

Определенный компромисс, который был достигнут с руководителями ЧССР, их возвращение в Чехословакию – все это как-то смягчило и тот удар по оппозиционному движению, который, как многие ожидали, произойдет сразу после 21 августа. Логика пессимистов была простая: если с такой жестокостью была подавлена оппозиция в Чехословакии, то с не меньшей жестокостью она будет подавлена и в СССР. Однако никакой ожидаемой волны репрессий по нашей стране не прокатилось. В октябре 1968 года состоялся лишь поспешный суд над П. Литвиновым и его товарищами. По сравнению с прежними процессами приговор был относительно мягким. Литвинов, Богораз и Бабицкий приговаривались соответственно к пяти, четырем и трем годам ссылки. Дремлюга и Делоне – к трем годам лагерей. Файнберг, состоящий на учете в психдиспансере, был помещен в психиатрическую клинику. Горбаневская, имевшая двух малолетних детей, от наказания была освобождена.

И все же чувствовалось, что волна оппозиционных настроений начинает идти на убыль, особенно если говорить не об одиночках или малочисленных группах, а о целом слое советской интеллигенции. При этом если большая часть интеллигенции начала поддаваться настроениям некоего «примиренчества», то среди отдельных людей и небольших групп возрастал радикализм настроений. Так, например, демонстративно вышел из рядов КПСС писатель А. Костерин. В своем заявлении он писал, что протестует против вступления советских войск в ЧССР. Всего через две недели после отправки этого письма Костерин, перенесший ранее тяжелый инфаркт, умер. Его похороны в ноябре 1968 года, организованные П. Григоренко, превратились в оппозиционную манифестацию. На панихиде читали стихи, произносили речи; крымские татары, защите которых Костерин посвятил много сил, прислали венки и своих представителей. В крематории на 30-минутный митинг собралось более 300 человек. Администрация крематория и сотрудники КГБ пытались прервать митинг и ускорить кремацию.

Осенью 1968 года исключили из партии нескольких писателей, в том числе Г. Свирского и Л. Копелева. Писателю и публицисту Ю. Карякину, в защиту которого выступила большая группа писателей-коммунистов, исключение из партии заменили строгим выговором. За подписание письма в защиту П. Литвинова и его товарищей в Москве исключили из партии старого большевика С. Писарева и внука Г. Петровского – Л. Петровского.

В начале 1969 года усилилось давление на интеллигенцию, продолжались проработки, увольнения и исключения из партии, а также обыски и аресты отдельных диссидентов. Увеличилось давление и внутри КПСС, организациям и институтам было запрещено приглашать для докладов и лекций писателей или общественных деятелей со стороны без согласования с районными комитетами партии. Более интенсивно стала проводиться борьба с «самиздатом». Однако разного рода материалы «самиздата» продолжали распространяться, например «Открытое письмо» П. Якира в редакцию журнала «Коммунист», так же как и мое письмо на ту же тему. Именно в это время я решил передать текст своей большой рукописи «К суду истории» в одно из западных издательств. Мне помогли сделать это коммунисты одной из европейских стран. В августе 1969 года на бюро Фрунзенского райкома партии Москвы я был исключен из КПСС как автор еще нигде не опубликованной рукописи. Это решение через месяц было утверждено на бюро Московского горкома партии, а еще через несколько месяцев – на коллегии КПК, которая проводилась под председательством А. Пельше. Заседание бюро МГК вел В. Гришин, который произнес 10-минутную речь против меня.

В начале мая 1969 года в Ташкенте был арестован бывший генерал-майор П. Григоренко. Именно он в 1966–1969 годах стал ведущей фигурой в движении диссидентов. Бывший боевой генерал, он был лично знаком с Брежневым по службе в 18-й армии, и его арест не мог не быть санкционирован Политбюро. По случаю ареста Григоренко его друзья в Москве распространили много листовок и обращений, включая и обращение в ООН. Вместе с тем после ареста Григоренко в Москве прошла серия обысков, при которых изымались различного рода документы, особенно связанные с движением крымских татар. При одном из обысков был арестован И. Габай.

Арестованный в Ташкенте Григоренко был освидетельствован в местной психиатрической клинике при военном госпитале, но военные врачи не нашли никаких серьезных отклонений в его психике, оправдывающих его изоляцию от общества. Однако Григоренко не был освобожден. Его привезли в Москву и подвергли второй экспертизе в Институте судебной медицины имени Сербского, где врачи и эксперты уже давно тесно сотрудничали с властями. Здесь Григоренко был признан невменяемым и направлен на лечение в психиатрическую клинику в Казани. На «заочном» судебном процессе суду были представлены заключения врачей, и суд определил необходимость принудительного лечения, не обратив никакого внимания на убедительную речь адвоката Григоренко С. Каллистратовой. Текст этой речи позднее широко распространился в «самиздате».

После ареста Григоренко для его защиты, как и для защиты других политзаключенных, в Москве была образована так называемая «Инициативная группа по защите прав человека». В эту группу, вокруг которой образовался большой по тем временам актив, вошли Т. Великанова, Н. Горбаневская, С. Ковалев, П. Якир, А. Лавут, А. Краснов-Левитин, Т. Ходорович, А. Якобсон и некоторые другие. К группе принадлежал и друг П. Григоренко военный инженер, бывший майор Г. Алтунян, который уже в конце 1969 года сам был арестован и предан суду. Вообще почти все члены «Инициативной группы» стали объектом различных преследований властей. Но это не остановило процесс создания оппозиционных организаций и журналов. В 1979 году активисты из окружения В. Чалидзе решили создать небольшую организацию – «Комитет прав человека». В него, кроме В. Чалидзе и А. Твердохлебова, вошел А. Д. Сахаров, которому подобного рода инициатива показалась весьма привлекательной.

Во второй половине 1969 года широкую известность внутри СССР и за границей получил Андрей Амальрик. Амальрик уже несколько лет примыкал к движению диссидентов, не вступая, однако, ни в какие группы и сохраняя независимость суждений. В 1969 году он написал большое эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». Работа Амальрика не отличалась особой глубиной суждений, но привлекла всеобщее внимание необычным названием. Амальрик попытался дать определенный анализ демократического движения. По его подсчетам, среди участников этого движения в конце 60-х годов имелось 45 процентов ученых, 22 процента деятелей искусств, 13 процентов инженеров и техников, 9 процентов издательских работников, учителей и юристов, 6 процентов рабочих и 5 процентов крестьян. Эти подсчеты были неполными, так как Амальрик руководствовался собственными критериями при определении участников оппозиции. Однако в целом они правильно отражали общие пропорции участия различных групп населения страны в оппозиционных движениях. Амальрик весьма пессимистически смотрел как на будущее демократического движения, так и на возможности советского общества к самообновлению и развитию. Он считал вполне вероятным, что СССР не сумеет сохраниться как единое государство до 1984 года и что толчком к распаду СССР послужит война с Китаем. Весной 1970 года Амальрик был арестован и приговорен к трем годам лагерей. Однако его арест вызвал многочисленные протесты, главным образом за границей, где его небольшая работа получила широкую известность и распространение.

В начале 1970 года нажим и репрессии против отдельных диссидентов и их групп приняли новые формы. Было очевидно, что по этому вопросу директивные инстанции пришли к какому-то решению, по которому органам КГБ предоставлялись дополнительные полномочия. Начала развертываться система районных управлений КГБ, большинство которых было упразднено еще при Хрущеве. В отличие от центральных управлений районные вели наблюдение не столько за иностранными, сколько за советскими гражданами. Общие штаты КГБ, и особенно тех его подразделений, которые были связаны с борьбой против инакомыслящих, увеличились. Росло число обысков, арестов, судебных дел, участились случаи помещения инакомыслящих в психиатрические лечебницы. Так, например, большое внимание общественности привлек состоявшийся в 1970 году судебный процесс над известным ленинградским физиком Р. Пименовым и его другом Б. Вайлем. Как и в случае с А. Амальриком, этот суд устроили не по месту жительства обвиняемых – он происходил в Калуге.

В апреле 1970 года по инициативе академика Сахарова было составлено письмо руководителям партии и правительства, под которым поставили свои подписи А. Д. Сахаров, математик В. Ф. Турчин и я. В нем содержалась развернутая программа демократизации жизни Советского Союза, при этом авторы письма подчеркивали, что демократизация должна быть постепенной, но всесторонней и глубокой и способствовать сохранению и укреплению советского социалистического строя, социалистической экономической структуры, «наших социальных и культурных достижений, социалистической идеологии». Без такой демократизации, как мы подчеркивали, невозможно эффективное экономическое и культурное развитие страны, преодоление всех тех глубоких явлений разлада и застоя, которые накапливались десятилетиями. СССР отстает от развитых капиталистических стран по всем основным экономическим и техническим показателям, и это отставание только увеличивается по всем видам новой и новейшей техники. Не получив ответа на свое письмо, адресованное Брежневу, Косыгину и Подгорному, мы распространили его среди своих друзей и дали разрешение на публикацию за границей.

В конце мая 1970 года из своей квартиры в г. Обнинске Калужской области с применением силы был увезен в калужскую психиатрическую больницу мой брат Жорес Медведев. Этот акт произвола вызвал большое возмущение среди советской и зарубежной общественности, которая хорошо знала Ж. Медведева по его работам против лысенковщины, за развитие международного сотрудничества в науке и по специальным трудам по биологии и геронтологии. Под давлением общественности Жорес был освобожден из психиатрической клиники 17 июня 1970 года. Вся эта история была в конце того же года описана нами в книге «Кто сумасшедший?», которая уже в следующем году была опубликована во многих странах. Но неудача с госпитализацией Жореса все же не остановила власти в использовании психиатрии в политических целях.

Увеличились различные формы давления на активистов движения евреев за эмиграцию из СССР, на активистов из немецкого движения за эмиграцию и автономию, на крымских татар или, вернее, на наиболее активных их представителей. Становилось очевидным, что продолжение оппозиционного движения в прежних его формах – главным образом открытого и гласного протеста – все более и более затруднительно. Этот факт породил ослабление самого движения, так как сотни активистов «либеральной кампании» стали от нее отходить, прекращая всякую либеральную, а тем более оппозиционную деятельность. Среди части участников движения, и не только еврейского происхождения, возникла мысль об эмиграции как о разумном выходе из сложившейся ситуации. Как можно судить по последующим событиям, сходная мысль – заставить эмигрировать – стала появляться и у властей: репрессии отпугивали очень многих людей, но некоторых, напротив, эти репрессии делали еще более известными. Публикация книг, очерков, статей и разных материалов за границей стала уже обычным делом, и некоторые диссиденты думали, что теперь надо постараться создать за границей эффективные оппозиционные центры.

Исчезновение со сцены легального либерального и демократического движения, действовавшего в рамках советской и даже партийной системы (это направление в жизни общества закончилось после разгона «Нового мира»), ослабляло и диссидентское движение, развивающееся вне этой системы; диссиденты уже не чувствовали прежней поддержки общества, и вокруг многих из них возникал своеобразный вакуум. Движение инакомыслящих не прекратилось, не прекратилось и превращение некоторых видных интеллигентов в диссидентов. Все более решительно выступали против произвола властей А. Д. Сахаров, А. И. Солженицын, к ним присоединился в 1970 году и М. Л. Ростропович, один из лучших музыкантов нашего времени. Более решительно стал выступать и известный советский писатель В. П. Некрасов, автор книги «В окопах Сталинграда».

Вторая половина 60-х годов характеризовалась не только значительным оживлением различных оппозиционных течений и движений, но и их склонностью к совместной работе и поддержке. Между всеми этими течениями было что-то общее: мы все протестовали против возрождения сталинизма и даже частичной реабилитации Сталина, против произвола властей, мы все выступали за строгое соблюдение законности, за гласность и свободу печати, за свободное получение и распространение информации, мы все были решительно против применения принудительных госпитализаций в отношении инакомыслящих. До конца 1969 года я был членом партии и, конечно, считал себя марксистом и социалистом, однако это не мешало мне сохранять хорошие отношения и поддерживать постоянные связи и с А. Сахаровым, и с П. Григоренко, и с П. Якиром, и с В. Чалидзе, и с В. Осиповым; я встречался со многими другими диссидентами и писателями, учеными и деятелями культуры. Тем не менее уже тогда между различными группами диссидентов намечалось размежевание, а споры о методах, путях и целях становились все более острыми, хотя и не мешали еще ни общению, ни обмену информацией.

Наиболее многочисленной группой инакомыслящих стала группа правозащитников, или движение за права человека. Общая идея большинства участников этого очень неоднородного движения была вначале выражена лозунгом «Уважайте Конституцию». Речь шла о том, что в СССР во многих случаях государственные и партийные органы не выполняют собственных законов. Постепенно становилось очевидным несовершенство советского законодательства, и на повестку дня встал вопрос о том, что в СССР должны быть приняты новые законы, которые обеспечивали бы права и возможности граждан, зафиксированные в документах ООН – во Всеобщей декларации прав человека и в Конвенции о гражданских и политических правах. Однако по мере того как многие из правозащитников оказывались в тюрьме, лагере или ссылке, основные усилия советских правозащитных групп сосредоточивались на защите прав конкретных людей, сборе подписей под протестами, манифестациях у зданий суда, организации международных кампаний протеста, материальной помощи жертвам репрессий и их семьям, распространении документов судебных процессов, психиатрических экспертиз, писем из лагерей и тюрем, полемике с властями и т. п. В качестве образца правового государства многие из правозащитников принимали главным образом западные демократии, и поэтому некоторые из групп правозащитников я называл в своей книге «О социалистической демократии» «западниками». Естественно, что на Западе они искали себе союзников и там же стремились опубликовать большинство своих материалов. И такая поддержка с Запада оказывалась весьма охотно.

Конечно, движение правозащитников было очень неоднородно. Некоторые из них, как, например, А. Сахаров и П. Якир, принимали в основном социалистические идеи и требовали осуществления всех демократических прав в рамках социализма. Кстати, Сахаров в 60-е годы с интересом относился к идее конвергенции между миром капитализма и миром социализма. Среди правозащитников было немало людей – таких, например, как В. Буковский и В. Чалидзе, А. Краснов-Левитин и некоторые другие, – которые открыто критиковали не только марксизм-ленинизм, но и общую идею социализма, отстаивая при этом свое право на оппозицию и несоциалистические убеждения. Многие из них считали режим западных стран образцом для подражания и использования в качестве модели для СССР. Но среди правозащитников были и такие лидеры – например, П. Григоренко, А. Костерин, С. Писарев, – которые подчеркивали свою преданность не только идеям социализма, но и более конкретно – идеям ленинизма. Они считали, что именно искажение идей социализма и ленинизма породило все существующие в стране деформации.

Хотя между различными течениями диссидентов в 60-е годы трудно было бы провести четкую границу, однако надо сказать и о таком весьма заметном течении общественно-политической мысли в СССР, которое можно назвать «партийно-демократическим или, по образцу массового движения в Чехословакии, движением за «социализм с человеческим лицом». Это течение включало во второй половине 60-х годов главным образом членов партии, с различной степенью настойчивости и решительности выступавших против попыток реабилитации Сталина и многих других решений консервативной части брежневского руководства, которое обретало все большую власть и влияние. Среди «партийно-демократического» течения можно было найти группы умеренных, которые продолжали работать внутри партийного аппарата, иногда активно возражая против наступления консерваторов, а иногда рассчитывая пересидеть «консервативную волну» и дождаться своего часа. В литературе и среди творческой интеллигенции к таким группам можно отнести редакционную коллегию «Нового мира» во главе с А. Твардовским. В журналистике и экономике это была группа, сложившаяся вокруг А. Румянцева, который уже в 1966 году потерял пост главного редактора «Правды», но сохранил влияние в Академии наук СССР. К этому же «партийно-демократическому» течению примыкало немало членов партии в различных научно-исследовательских институтах, таких как Л. Карпинский, Ю. Карякин, Л. Петровский, но больше было «выжидающих»: Г. Шахназаров, Г. Арбатов, Ф. Бурлацкий, А. Бовин и многие другие, о которых мы узнали только в последние годы перестройки. К этой группе я отнес бы и себя, хотя после исключения из партии в 1969 году я постепенно занимал все более радикальные позиции и публиковал свои работы за границей. Наша никак не оформленная группа выступала за расширение свободы, за расширение права на оппозицию и дискуссию. Мы были уверены, что и при свободной дискуссии марксистские и социалистические идеи одержат верх в нашей партии и в стране, но обретут при этом еще большую убедительность и глубину. Мы считали, что в партии надо более решительно бороться против коррупции и бюрократизма, расширять права и инициативу местных органов, ослаблять централизм. Многие давно уже говорили о необходимости принятия закона о печати и отмене политической цензуры. Мы защищали основные принципы экономической реформы, выступали за более быстрое развитие производства товаров для населения, за расширение всех форм общественного и производственного самоуправления и принципов кооперации, особенно в сфере обслуживания. Предлагалось, и не раз, изменить порядок выборов в органы Советской власти, придав им элемент соревновательности. Предлагалось также расширить права и ответственность союзных республик и более последовательно проводить в жизнь принципы национально-культурной демократии. Речь шла и о многих других изменениях в советской внутренней и внешней политике.

В 60-е годы это течение было довольно слабым, и кроме того, оно не стремилось к «паблисити», к установлению связей с прессой и органами массовой информации Запада. Мы хотели сохранить в нашей политической и общественной жизни все то положительное, что вошло в эту жизнь во времена Н. С. Хрущева. Несмотря на свою слабость, это течение отражало определенные глубинные процессы, которые происходили как внутри партии, так и внутри общества, и в дальнейшем это течение продолжало медленно прогрессировать, тем более что его представители в меньшей степени, чем представители других течений, подвергались репрессиям и давлению, хоть часть из нас и была исключена из партии.

К группе «партийных демократов», или социалистов-демократов (но не социал-демократов), примыкало в 60-е годы и течение «этического социализма», на представителей которого оказали влияние взгляды Махатмы Ганди и его требование отказаться от насилия даже в борьбе за преобразование общественных институтов. Здесь ощущалось и влияние западноевропейского социал-демократического реформизма, некоторые представители которого утверждали, что в основе развития общества лежит именно нравственность, которая определяет экономику, политику и всю культуру общества. «Этические социалисты» восставали не только против злоупотреблений сталинской эпохи, они стремились переосмыслить также опыт первых лет Советской власти, осуждая при этом все проявления революционного насилия.

Наиболее наглядно программа «этического социализма» была изложена в письме представителей эстонской интеллигенции академику А. Д. Сахарову, получившем широкое распространение в «самиздате». Авторы этого письма утверждали, что в нашем обществе после революции возник «моральный вакуум», что и сделало возможными все эксцессы сталинизма и другие злоупотребления властью.

С позиций «этического социализма» выступал в конце 60-х годов и Г. Померанц, особенно четко это видно по его блестящим эссе «Нравственный облик исторической личности» и «Человек воздуха».

В 60-е годы среди различных течений появилось течение «христианского социализма», которое пыталось соединить христианство и веру в Бога с идеями социализма. Это течение возникло одновременно с другими группами, которые, не вдаваясь в тонкости социалистических учений, ставили своей задачей защиту прав верующих, а также борьбу за улучшение социального и правового статута православной церкви. Ведущими фигурами в религиозном правозащитном движении стали священники Глеб Якунин, Дмитрий Дудко и религиозный писатель Анатолий Краснов-Левитин. Оппозиционные движения, связанные с Русской православной церковью, способствовали позднее развитию других аналогичных движений.

Развитие оппозиционных движений, разоблачение сталинизма при Хрущеве и ослабление авторитарного режима, общее развитие культуры и самосознания, усиление внешнего влияния, в том числе и повсеместный рост во всем мире национализма, связанный во многом с крахом колониальной системы, – все эти сложные внешние и внутренние факторы привели в 60-е годы, и особенно во второй половине 60-х годов, к развитию в нашей стране различных национальных и националистических движений, течений, групп.

Как известно, в первые годы Советской власти в нашей стране открыто признавали наличие разного рода национальных проблем и противоречий. Для изучения и регулирования национальных и межнациональных проблем были созданы различные подразделения и в аппарате ЦК партии, и в аппарате ВЦИК, и в аппарате Совнаркома; в первые годы Советской власти существовал и Наркомат по делам национальностей. Для решения национальных проблем было сделано многое, и эта огромная работа принесла свои результаты. Однако заявление Сталина о том, что национальная проблема в нашей стране уже решена «полностью и окончательно», после которого были ликвидированы многие инстанции, в чьи обязанности как раз и входило рассмотрение национальных вопросов, оказалось преждевременным. Сама эпоха Сталина оставила в наследство его преемникам немало новых национальных проблем. Жестокое обращение с мусульманскими народностями Северного Кавказа, Поволжья и Крыма и выселение их в Казахстан и Среднюю Азию оставило незаживающие раны в народном сознании даже после реабилитации этих народов и их возвращения на национальную территорию. К тому же и проблема реабилитации решалась неодинаково и несправедливо. Так, например, крымские татары были реабилитированы только в 1967 году, но им не было разрешено вернуться в Крым. Лишь в августе 1964 года были реабилитированы два миллиона «лиц немецкой национальности», включая примерно 500–600 тысяч немцев Поволжья. Однако Автономная Республика Немцев Поволжья не была восстановлена, и большая часть немецкого населения была расселена в районах северного Казахстана – на целинных землях, где немцы работали главным образом в качестве рабочих целинных совхозов, составляя ядро здешних механизаторов. Их национальная и культурная жизнь была принижена и частично подорвана. Дискриминация еврейского населения в СССР, начавшаяся в послевоенные годы и переходившая в ряде случаев в настоящий террор, физическое истребление значительной части еврейской интеллигенции – все это создало в стране еврейскую проблему, тем более что в различных скрытых и почти открытых формах дискриминация евреев сохранялась в 50-е и в 60-е годы.

Предельная централизация в решении всех проблем экономической и культурной жизни ограничивала права и возможности союзных республик в решении своих внутренних проблем, включая даже проблемы языка и культуры. При общем не особенно высоком жизненном уровне всего населения СССР в 60-е годы стали более четко, чем раньше, проявляться различия в материальном положении и уровне жизни отдельных наций и союзных республик.

Сложные процессы происходили и в культурной жизни. Стремительный рост объема научно-технической информации показал, что для специалистов в нашей многонациональной стране знания только русского языка явно недостаточно, и большинство ведущих ученых должны были едва ли не в обязательном порядке овладевать также английским языком. Языки других наций Советского Союза вынуждены были отступить перед этим потоком научной и технической информации, и это обстоятельство повышало прежде всего роль русского языка внутри СССР как языка научно-технической информации, науки и техники. Что касается культуры, русский язык оказался крайне важным как язык межнационального общения. Если Чингиз Айтматов, оставаясь киргизским писателем, начал писать свои произведения сразу на русском языке и только после этого переводил их на киргизский, то Василь Быков писал свои повести на белорусском языке, но сам переводил их на русский, не передоверяя переводчикам. Но в любом случае широкий круг читателей нашей страны знакомился с этими произведениями на русском языке. Мы видим, что понятия «советский народ» и «советская культура» перестали быть абстрактными, но мы видим также, что именно русский язык стал преимущественным средством для выражения этой культуры, хотя она и должна воспринять все достижения национальных культур. Все эти процессы происходили, однако, не без трудностей и противоречий.

Но дело не только в частичной русификации. Во всем мире, и особенно в его наиболее развитой части, в последнее время шел отчетливый процесс интернационализации в области экономики, быта, одежды, многих отраслей производства и областей культуры. Правда, этот естественный процесс нередко протекал слишком поспешно и непродуманно, создавая очаги недовольства и раздражения.

Во многих случаях национальные проблемы обострялись проблемами демографическими. Если в Прибалтике крайне замедлился прирост численности эстонцев, латышей и литовцев и увеличился неоправданный приток русского населения, то в Средней Азии и Азербайджане продолжался быстрый прирост коренного населения. Между тем мало кто из жителей Средней Азии выражал желание перебраться для работы в необжитые районы Сибири и Дальнего Востока, где испытывалась большая нужда в рабочей силе. Избыточное сельское население образовалось в ряде районов Грузии, тогда как многие деревни Нечерноземья и Северо-Запада России оставались без рабочих рук.

На национальное самосознание в некоторых районах страны оказывали влияние и национальные процессы, происходящие за пределами СССР, например, рост исламского влияния в странах Ближнего и Среднего Востока и части Азии.

Я перечислил лишь ряд факторов, которые породили в нашей стране различные виды и формы национальных движений, условия и требования которых были далеко не одинаковыми в разных районах страны. Добавлю лишь, что заметным фактором в политической жизни страны стало украинское национальное движение, которое само дробилось на несколько течений и групп.

Относительно сильное национальное движение возникло в Литве, где история установления Советской власти и в 1940 году, и в 1944–1950 годах оставила наиболее болезненный след в национальном сознании. Формы национального движения в Литве были различны, здесь начали возникать группы, которые ставили своей задачей главным образом защиту национальной культуры, языка, борьбу против русификации, экологические проблемы. Но здесь также существовали и явно антисоветские группы, которые были связаны с эмигрантскими центрами и вели подпольную работу. Основным же направлением литовского национального движения стало религиозное движение в защиту прав литовской католической Церкви.

В нашей стране именно в Литве, а также в Западной Украине имелись влиятельные центры католичества, и не случайно именно в этих районах образовались наиболее значительные очаги национального движения. Национальное религиозное движение в Литве оказалось гораздо более сильным и массовым, чем религиозное движение в России, где православная церковь, ослабленная жесточайшими репрессиями 1918–1922 и 1929–1932 годов, а также террором 1937–1938 годов и мощной антирелигиозной кампанией 1961–1964 годов, уже не имела ни энергии, ни сил противостоять незаконным ограничениям своих прав и своей деятельности. Многие корни русского православия были уже подорваны, чего нельзя было сказать о литовской католической церкви. В Литве не было или почти не было условий для появления различного рода «партийно-демократических» или «анархо-коммунистических» групп и течений. Литовское общество, как и общество в Эстонии и Латвии, оказалось более восприимчивым к влиянию буржуазно-демократических идей или «западничества». Однако тяжелые поражения крайних форм национальной оппозиции в Прибалтике и сложная история литовского народа в XX веке делали именно религиозную форму наиболее удобной и эффективной формой национальной оппозиции.

Из всех прибалтийских республик национальные движения были наиболее слабыми в Латвии, что объясняется как историческими причинами, так и слабым влиянием в этой республике католичества.

В Эстонии национальное движение в 60-е годы было более сильным и заметным, но оно носило главным образом культурно-национальный характер. Надо отметить при этом, что эстонская печать и литература в эти годы пользовались гораздо большей свободой дискуссий, чем это было возможно в московской печати.

Национальное движение усилилось во второй половине 60-х годов и на Кавказе, особенно в Армении и Грузии. И здесь главным поводом к протесту и оппозиции являлись проблемы национальной жизни, пренебрежение московского руководства многими важными элементами и ценностями национального самосознания. Так, например, армянская молодежь была возмущена отказом официальных властей широко отметить и в Армении, и за ее пределами 50-летие национальной катастрофы – уничтожения в 1915 году в Турции 1,5 миллиона армян; это был первый в XX веке акт геноцида. Совершенный в годы первой мировой войны, он не был должным образом замечен в Европе. Но эта трагедия не могла изгладиться из памяти самого армянского народа. В конце апреля 1965 года в противовес малозначительным официальным мероприятиям в Ереване состоялась 100-тысячная траурная демонстрация молодежи. Вечером того же дня в городе были зарегистрированы беспорядки. Хотя большинство даже националистически настроенных армян не выдвигали лозунга отделения Армении от России, тем не менее здесь появились небольшие экстремистские группы, которые требовали полной независимости Армении.

Кроме перечисленных националистических движений, в нашей стране в конце 60-х годов стали появляться и разного рода русские националистические движения, которые выступали как оппозиция, выходя далеко за рамки того умеренного русского национализма, о котором мы говорили в разделе о культурной жизни страны и который находил свое отражение на страницах некоторых легальных газет и журналов. Русский национализм в неофициальном, или, как теперь говорят, неформальном, движении принимал различные формы. Иногда речь шла об откровенном расизме. Одна из небольших групп во главе с работником МГК ВЛКСМ В. Скурлатовым составила, например, документ, который распространился по Москве вопреки желанию автора. В этом документе была изложена программа «культа расы», «голоса крови» (русской, конечно), «космической роли русского народа», «долга перед предками», требование о «стерилизации женщин, отдающихся иностранцам» и т. п.

В 1970–1971 годах в нашей стране появилось оппозиционное, но более умеренное течение русского национализма, группирующееся вокруг журнала «Вече», редактором которого был В. Осипов.

Таким образом, размах националистических движений в эпоху Брежнева привел уже в наше время к массовому проявлению национального самосознания, к «параду суверенитетов» в союзных и автономных республиках. Корни этого явления, как мы видим, уходят в 60-е годы.


Глава 3
Л. И. Брежнев как человек и государственный деятель. 1964–1974 годы

В своем большинстве советские люди помнят Брежнева в первую очередь таким, каким он появлялся перед нами на телевизионных экранах в последние восемь лет своей жизни – больным, немощным, с трудом произносящим свои все более краткие речи и даже с усилием несущим на слабеющих ногах свое все более тучное тело. Он уже не слишком хорошо понимал, что происходит вокруг – в стране и за рубежом, хотя и продолжал цепко держаться за власть. Именно в эти годы во всей неприглядной красе оформилось все то, что мы обозначаем понятием «брежневщина» и о чем нам придется подробно говорить во второй части этой книги. В данной главе я хотел бы обрисовать облик Брежнева в 1964–1974 годах как государственного деятеля и как человека.

В какой-то мере это были лучшие годы его жизни. Он пришел к власти в возрасте 58 лет, и хотя у него уже были некоторые проблемы со здоровьем, они не казались сколько-нибудь серьезными. Он уже мог не отказывать себе ни в каких жизненных удовольствиях: у него была хорошая еда, лучшие вина и коньяки, красивые женщины, охота, коллекция западных автомобилей, американские вестерны, футбол и хоккей, дружеские пирушки на даче и дома, лучшие сигареты, которые он прикуривал одну от другой. Конечно, Брежнев не забывал и государственные дела, но очень не любил работать в своих кабинетах – в Кремле и на Старой площади.

У писателя Д. Гранина есть превосходный и поучительный рассказ «Собственное мнение», который доставил в свое время автору немало неприятностей. Сюжет этого рассказа прост: один из работников системы управления имеет собственное мнение по ряду важных вопросов, но не решается высказать его, так как оно расходится с мнением его прямого начальника. «Вот когда я стану начальником…» – думает он. Но довольно скоро он получает повышение, однако обнаруживает, что и теперь у него есть более высокий начальник, с мнением которого приходится считаться. «Вот когда я стану директором института…» – думает теперь герой рассказа. И т. д. и т. п. Он так и не добирается до самого верха служебной пирамиды и поэтому не может высказать своего собственного мнения, не может делать так, как считает нужным, причем в интересах страны и отрасли. Но Брежнев-то в 1964 году достиг высшей власти, и даже в середине 60-х, когда он был еще только «первым среди равных», мнение его в спорных вопросах значило все же больше, чем мнение других членов Политбюро и ЦК КПСС. Я уже говорил, что в начале 70-х годов он обладал громадной личной властью, которая никогда не достигала, конечно, масштабов личной власти Сталина или даже Хрущева, но все же была чрезвычайно значительной.

Обретя роль «первого лица», «лидера», Л. И. Брежнев, этот, казалось бы, бесцветный и безликий аппаратчик, стал все более и более проявлять черты собственной личности и в политическом, и в общечеловеческом аспектах. Он все чаще высказывал и на заседаниях Политбюро, и на международных переговорах собственное мнение и бывал настойчив и упрям в отстаивании своей точки зрения. Да, конечно, Брежнев был явно малообразованным человеком. Но растущий штат личных помощников и референтов позволял ему лучше других знать многие детали обсуждаемых проблем. Своим зарубежным собеседникам Брежнев казался нередко человеком грубым, порой чрезмерно эмоциональным, напористым и полным предрассудков. Его шутки были часто неуместны, анекдоты, которые он любил рассказывать, примитивны, его интеллект можно было бы назвать посредственным. Но он обычно и не стремился казаться интеллектуалом. Было видно, однако, что он завладевает все большей властью и, главное, начинает все более уверенно пользоваться ею. Ф. Бурлацкий был прав, когда писал несколько лет назад, что «на Брежнева власть свалилась как подарок судьбы. Сталину, чтобы превратить скромный по тем временам пост Генерального секретаря ЦК партии в должность “хозяина” нашей страны, “пришлось” уничтожить едва ли не всех членов ленинского Политбюро, за исключением, разумеется, самого себя, а также большую часть партийного актива. Хрущеву пришлось выдержать борьбу против могучих и влиятельных соперников, в том числе таких, как Молотов, которые стояли у фундамента государства чуть ли не с ленинских времен… Ничего подобного не происходило с Брежневым. Он получил власть так плавно, как будто кто-то долго загодя примерял шапку Мономаха на разные головы и остановился именно на этой».

Нельзя согласиться с Бурлацким, что Брежневу не пришлось вообще бороться за власть, что он получил ее «без всяких страхов, катаклизмов и конфликтов. И непосредственно окружавшие его люди жаждали только одного: чтоб жил этот человек вечно – так хорошо им было»[59].

Я уже писал ранее о той борьбе за власть, которую Брежневу пришлось выдержать уже после избрания на пост главы партии и государства. Но, конечно, ни размах, ни остроту этой борьбы невозможно сравнивать с той борьбой, которую вели ранее Сталин и Хрущев. Тем не менее к концу 60-х годов Брежнев уже вполне освоился у штурвала власти и вел себя так, как если бы был абсолютно уверен, что является единственно достойным и бесспорным главой страны и партии. В беседах с друзьями он почти всерьез называл себя «царем» СССР – России. Неудивительно, что и за границей начинали теперь все более и более интересоваться личностью Брежнева, его способностями, вкусами и привычками. Накануне первой встречи президента США Р. Никсона и Л. Брежнева в 1972 году советники Никсона обнаружили, что они, в сущности, почти ничего не знают о Брежневе как о государственном деятеле и как человеке. Были просмотрены горы доступных материалов, но необходимая ясность в этом вопросе так и не была достигнута.

В начале 70-х годов существенно возросла поддержка Брежнева со стороны секретарей областных партийных организаций, а также всего партийного аппарата как в центре, так и на местах. Это можно понять. Партийные руководители всех уровней устали от бесконечных реорганизаций и перестановок, которые проводил Хрущев и которые далеко не всегда были разумными. Никита Сергеевич избавил партийный аппарат от страха арестов и расстрелов эпохи Сталина, но вел непрерывную борьбу с бюрократией, сокращая при этом привычные для крупных партийно-государственных чиновников привилегии. Но, несмотря на всю эту борьбу, бюрократический командно-административный аппарат заметно возрос по численности в 1954–1964 годах. Основная часть аппарата опасалась появления во главе ЦК КПСС каких-либо новых «сильных лидеров» вроде Шелепина, но не симпатизировала и таким догматикам и аскетам, как Суслов. Партийную бюрократию в данном случае больше всего устраивал именно слабый и относительно доброжелательный руководитель, выступавший под лозунгом стабильности, против резких перемен. Под этим подразумевалась в первую очередь стабильность в составе высших партийно-государственных кадров и кадров среднего звена. В сущности, Брежнев стал выразителем интересов и настроений партийно-государственного аппарата, он возвратил ему многие утраченные ранее привилегии, повысил оклады и почти ничем не ограничивал власть местных руководителей и руководителей республик. Один из знакомых мне журналистов, неоднократно сопровождавший как Хрущева, так и Брежнева во время их поездок по Советскому Союзу, рассказывал мне, что Брежнева и в конце 60-х, и в начале 70-х годов встречали на разных областных, республиканских и межобластных активах гораздо более сердечно и приветливо, чем Хрущева, приезд которого в любую область страны воспринимался обычно как визит строгого ревизора. Визиты Брежнева становились, напротив, своеобразной демонстрацией единства между ним и партийно-государственной бюрократией на местах, хотя он не обладал ни силой, ни энергией, ни даже ораторскими способностями Никиты Сергеевича. Было видно, что начавшаяся новая эпоха способствовала появлению на высших ступенях власти слабых вождей.

Следует, однако, более подробно остановиться на основных качествах Брежнева как государственного деятеля и как человека.


Об отношении Брежнева к работе

Из человеческого и политического темперамента Брежнева вытекал и его стиль, его отношение к работе, т. е. к тем повседневным и часто весьма рутинным обязанностям, которые он должен был выполнять как глава партии и государства. Ни в довоенную пору, ни в годы войны, ни в послевоенное время Брежнев, находясь на очень ответственных постах, не любил перегружать себя работой. Конечно, у Брежнева – Генерального секретаря ЦК КПСС – работы и обязанностей стало гораздо больше, чем прежде. И в первые годы новый лидер партии не только хотел показать себя энергичным работником, но и действительно работал более интенсивно, чем ранее. Ему приходилось даже часть бумаг приносить для просмотра домой, а утром он едва ли не первым из секретарей ЦК КПСС появлялся в своем кабинете. Однако Брежнев не обладал усидчивостью и был совершенно неспособен проводить даже несколько часов подряд за канцелярской работой. Он уже давно научился большую часть работы возлагать на свой аппарат и почти никогда не брался делать то, что, по его мнению, могли бы сделать подчиненные. Свою задачу он видел только в том, чтобы одобрить или отвергнуть проделанный ими анализ проблемы или проекта. Он чаще всего даже не читал подготовленных для него докладов и записок, а ограничивался краткой информацией референта и ставил на бумагах именно те резолюции, которые советовал поставить его помощник или референт. Конечно, дел всегда было много, но легенда о том, что Леонид Ильич работает по 16 часов в сутки, никогда не соответствовала действительности. Чем больше становилось дел, тем больше становился и аппарат помощников Брежнева.

Конечно, в редкие кризисные ситуации и Брежневу приходилось туго. Так, например, в июне 1967 года во время так называемой «шестидневной войны» на Ближнем Востоке основная нагрузка лежала на самом Брежневе, а не на его референтах. Вместе с Косыгиным и Подгорным Брежнев в эти дни трое суток не покидал Кремль, поддерживая связь с Вашингтоном, Каиром, Дамаском и Тель-Авивом. Позднее это рассматривалось едва ли не как подвиг, и лекторы из лекторской группы ЦК КПСС в докладах о международном положении приводили этот факт напряженной работы советских руководителей, сопровождая его крайне лестными для Брежнева комментариями. Нелегкими были для Брежнева и его коллег и первые дни после вторжения советских войск в Чехословакию в августе 1968 года. Вообще весь август 1968 года был, вероятно, самым трудным для Брежнева месяцем за все годы его пребывания в Кремле. Но все это были исключения из обычной жизни и работы нового генсека. Ибо чем более важной и влиятельной фигурой становился Брежнев в Политбюро и Секретариате, тем чаще он позволял себе «расслабиться». Его рабочий день не увеличивался, а уменьшался, и вскоре он стал появляться в своем кабинете не в 9, а в 10 часов утра.

Как свидетельствует Ф. Бурлацкий, «свой рабочий день в первый период после прихода к руководству Брежнев начинал необычно – минимум два часа посвящал телефонным звонкам другим членам высшего руководства, многим авторитетным секретарям ЦК союзных республик и обкомов. Говорил он обычно в одной и той же манере – вот, мол, Иван Иванович, вопрос мы тут готовим. Хотел посоветоваться, узнать твое мнение… Можно представить, каким чувством гордости наполнялось в этот момент сердце Ивана Ивановича. Так укреплялся авторитет Брежнева. Складывалось впечатление о нем как о ровном, спокойном, деликатном руководителе, который шагу не ступит, не посоветовавшись с другими товарищами и не получив полного одобрения со стороны своих коллег»[60].

Сама система авторитарного руководства требует того, чтобы множество вопросов и проблем, которые лучше и успешнее могли бы решаться на более низких уровнях руководства, решались тем не менее только на высших ступенях власти. Поэтому к Брежневу ежедневно поступало великое множество бумаг, и за рабочий день он должен был принимать многих посетителей – партийных работников, министров, военных деятелей. Одних Брежнев не задерживал в своем кабинете, почти сразу поставив нужную резолюцию. Правда, нередко во время приема он отвлекался, начинал беседовать с посетителем на другие темы, спорил с ним, не глядя на часы. Другим, естественно, приходилось подолгу ждать в приемной. Были, однако, дни, когда приемная оказывалась пустой, и это даже как-то тяготило Брежнева. Работать в одиночку над каким-либо проектом, темой, речью или статьей он просто не мог и иногда даже выглядывал в приемную, нетерпеливо спрашивая секретаря о записавшихся на прием. Сам он редко вызывал кого-либо из представителей той или иной области или отрасли, чтобы по собственной инициативе поставить перед ним соответствующую задачу. Тем более у него не было потребности принимать «ходоков» из числа рабочих, колхозников, служащих, чтобы лучше разобраться во мнениях и настроениях простого народа, проблемах, скажем, образования или здравоохранения. У него не было таких особых пристрастий в делах, какими были, например, сельское хозяйство или космос для Хрущева. Все его основные интересы лежали вне сферы государственных дел.

Брежнев очень мало читал даже тогда, когда речь шла о деловых бумагах. Тем более он почти не читал книг и статей по общественным проблемам. Но еще реже Брежнев писал, разве только записки своим помощникам или членам Политбюро. Все речи и доклады, которые произносил Брежнев, ему готовили специально подобранные группы составителей. Даже короткие приветствия иностранным гостям или своим коллегам по Политбюро, например при награждениях, Брежнев читал по бумажке. И чем ответственнее был тот или иной доклад, тем более многочисленная группа составителей работала над текстом, трудясь порой не одну неделю, так как при такой системе работы приходилось согласовывать едва ли не каждую фразу, хотя в конечном счете аудитории приходилось выслушивать довольно банальные истины. Рабочая группа по составлению доклада или выступления Брежнева жила и работала обычно на одной из предназначенных для этих целей подмосковных дач. «Продукция» поступала затем в секретариат Брежнева, а также к Суслову. Но и сам Брежнев вовсе не был безразличен к деятельности составителей его докладов. Как писал недавно Л. Шинкарев в своей интересной статье «Коридоры власти», «Брежнев свои выступления никогда не писал, но мог что-то продиктовать. Ему нравилось бывать в рабочей группе, составлявшей его доклад. Когда разгорался спор, он не вмешивался, покидал шумный зал. Возвращался довольный: “Ну что, договорились?” Когда доклад был готов, он просил перечитать ему несколько фраз, примеривал фразу за фразой к своим речевым возможностям. Иногда прерывал репликой: “Что-то умничаем, диссертацию пишем…” или “Ну, это уже фельетон!”»[61]

Когда приходило время выступать перед аудиторией, Брежнев добросовестно читал подготовленный текст, не допуская никакой отсебятины, которая была почти всегда характерна для выступлений Хрущева. Без лежавшей перед ним бумажки Брежнев чувствовал себя совершенно беспомощным. Поэтому он почти никогда не давал публичных пресс-конференций, где надо было бы отвечать на незапланированные вопросы иностранных корреспондентов. Не любил он давать и интервью – ни в родной Москве, ни во время поездок в другие страны. Так, например, поздней осенью 1971 года Брежнев должен был совершить официальный визит во Францию. Но Франция – это страна, где особенно ценится ораторское искусство. Было решено поэтому, что приветственную речь в Елисейском дворце Брежнев произнесет без бумажки, как бы экспромтом. Ему составили очень краткую речь, и он немало потрудился, чтобы заучить ее наизусть. Брежнева приветствовал президент Франции Жорж Помпиду. Ответную речь произнес Брежнев. Он явно волновался, пропускал отдельные слова, части фраз, без которых речь его становилась непонятной. Но положение спасал переводчик от СССР, который выучил текст приветственной речи гораздо лучше Брежнева. Французы поэтому не заметили ошибок и пропусков. Но я как раз в это время слушал прямую трансляцию торжественной процедуры по радио и «насладился» вполне. После этого случая Брежнев даже за границей всегда произносил свои речи по бумажке, держа отпечатанный текст перед глазами.

Конечно, в своем кругу – на заседаниях Политбюро или Секретариата – Брежнев мог обходиться безо всяких шпаргалок. В 60-е годы эти заседания часто бывали весьма продолжительными и сопровождались оживленной дискуссией, в которой Брежнев редко выступал первым, а чаще присоединялся к мнению большинства. В 70-е годы заседания Политбюро и Секретариата подчас бывали весьма краткими и заключались порой лишь в утверждении заранее подготовленных постановлений и назначений. Всю основную работу проводил аппарат, и в первую очередь аппарат, окружавший самого Брежнева.

Частые выступления Хрущева во многих отношениях лишь вредили его репутации. Но Брежнев, который не только не был оратором, но был очень плохим чтецом написанных для него текстов, странным образом не учел печального опыта своего предшественника. Начиная с конца 60-х годов, он выступал на самых различных церемониях все чаще и чаще. При этом речи и доклады Брежнева продолжались нередко по два, три, четыре часа. Как справедливо писал Дж. Дорнберг, «в свете рампы на сцене или на телевидении Брежнев являет собой кошмарный сон пропагандиста. Хотя его голос глубок и звучен, его произношение убийственно. Нудный, тяжелый, засоренный украинским произношением, этот язык заставляет одних людей думать, что Брежнев пьян, а других, что он имеет дефект речи. Короче говоря, Брежнев является оратором-банкротом»[62].

Один из наиболее умных референтов Брежнева, стараясь помочь ему в создании более привлекательного «имиджа», как-то осторожно попытался втолковать своему шефу, что он должен гораздо реже выступать по телевидению и перед любым достаточно долгим появлением перед телезрителями готовиться к таким встречам не менее тщательно, чем готовится артист к выступлению на сцене театра. Но Брежнев был еще с молодых лет очень высокого мнения о своей внешности, и поэтому советы референта его сильно задели. Через несколько дней последний нашел на своем служебном столе выписку из постановления об освобождении от работы в аппарате Брежнева. Еще во время войны Леонид Ильич подружился с молодым тогда артистом Аркадием Райкиным. Его небольшую труппу война застала в Днепропетровске, и он сумел эвакуироваться только при помощи Брежнева. Позднее Райкин со своей труппой не раз приезжал на фронт именно в 18-ю армию. Они неоднократно встречались и после войны, а также в 60-е и 70-е годы. Брежнев помог А. И. Райкину получить квартиру в Москве, а потом и перевести в Москву свой театр. Во время одной из встреч со знаменитым артистом Брежнев, шамкая и коверкая слова, спросил: «Говорят, я плохо произношу речи. Как ты думаешь, что нужно, чтобы хорошо говорить?». Но Райкин заверил Брежнева, что у него все нормально и с произношением, и с речью. Если уж Райкин, всемирно известный мастер слова, не решился сказать Брежневу правду, то можно себе представить, что говорили ему его придворные подхалимы и составители речей, не желавшие лишиться своей не особенно трудной, но крайне прибыльной работы. И Брежнев продолжал часами говорить свои речи и доклады, которые мало кто читал и уж почти никто не слушал. В 70-е годы даже в разного рода публичных местах – в фойе гостиниц, в больших палатах больниц – люди расходились, выключая телевизор как только на экране появлялся шамкающий генсек и начинал очередное выступление, которое транслировалось обычно сразу по всем каналам. В Кисловодске я наблюдал однажды, как за день до очередных выборов в Верховный Совет СССР по всем репродукторам курортного парка транслировалась многочасовая речь Брежнева перед собранием избирателей. Но тысячи и тысячи отдыхающих гуляли по парку, не обращая ни малейшего внимания на голос оратора. А между тем сам Брежнев был глубоко уверен в важности развернутой им предвыборной программы, как и в том, что весь советский народ внимает ему с интересом и достойным нового лидера уважением.


Тщеславие, комплекс неполноценности и пристрастие Брежнева к похвалам

Леонид Ильич всегда был крайне тщеславным человеком. Иностранные наблюдатели и аналитики, внимательно следившие с некоторых пор за каждым шагом Брежнева во время его визитов за границу, отмечали, что он прихорашивается перед каждым зеркалом, расчесывая и приглаживая волосы и счищая каждую соринку с дорогого костюма. После всех важных встреч и бесед с зарубежными гостями дома и за границей Брежнев обычно расспрашивал своих ближайших помощников о том, какое он произвел впечатление. Однако весьма сомнительно, что он получал от них правдивые и точные ответы.

Оказавшись во главе партии и государства, Брежнев, как можно судить по его поведению, постоянно (и особенно в первые годы после октябрьского Пленума 1964 г.) испытывал комплекс неполноценности. Он не ждал такого выдвижения, не готовил себя к такой роли и, заняв кресло Генерального секретаря ЦК КПСС, в глубине души, видимо, понимал, что ему не хватает многих качеств и знаний для руководства партией и государством. Окружение Брежнева уверяло его в обратном, ему это нравилось, и чем больше была благодарность Брежнева за эту лесть, тем более частой и непомерной она становилась. Постепенно он пристрастился к ней, как наркоман к постоянной дозе наркотика.

Непомерные восхваления Брежнева начались еще задолго до возникновения официального культа Брежнева в 70-е годы, когда эти восхваления стали почти неотъемлемой частью официального ритуала. Летом 1967 года я совершил непродолжительную поездку на теплоходе от Москвы до Горького. Осматривая этот красивый город, я обратил внимание на обилие в центре Горького портретов Брежнева, витрин с фотографиями Брежнева, плакатов, приветствующих Леонида Ильича. Как оказалось, ранее Брежнев побывал в Горьковской области, где его встречали с небывалой дотоле торжественностью и размахом. Были митинги с громадными толпами горожан, приветственные речи. Обо всем этом молчала центральная печать, но местная писала о «визите товарища Л. И. Брежнева» в Горький как о празднике. Надо полагать, что Брежнев и руководство области решали и какие-то насущные проблемы, но это было отодвинуто на задний план атмосферой торжества и ликования. Брежнев не забыл этой столь приятной его сердцу встречи и льстивых восхвалений. В ЦК КПСС в эти месяцы была вакантной важная должность секретаря ЦК КПСС по международным делам (социалистические страны), которую занимал ранее Ю. В. Андропов. Найти замену Андропову было нелегко – тут нужен был высококомпетентный деятель. Однако в самом начале 1968 года на Пленуме ЦК КПСС на пост секретаря ЦК по международным делам был избран К. Ф. Катушев, недавний первый секретарь Горьковского обкома КПСС. Катушев был талантливым конструктором, принимавшим участие в создании новых моделей советских танков, и еще в 1952 году, в возрасте всего 25 лет, он был замечен Сталиным, который лично утверждал все новые конструкции советского оружия. Принятый в партию по личной рекомендации Сталина, Катушев уже осенью того же года стал делегатом XIX съезда КПСС, а через пять лет перешел полностью на партийную работу. Он был человеком очень способным и трудолюбивым, но его опыт в международных делах ограничивался переговорами по поводу строительства нового большого автомобильного завода, которые он вел с фирмами ФРГ, Франции и Италии. Оказавшись теперь в прежнем кабинете Андропова, Катушев работал здесь с раннего утра до позднего вечера. Но все же он не сумел правильно оценить ни быстро меняющуюся ситуацию в Чехословакии, ни ситуацию в Польше и, естественно, не смог дать ни для Политбюро, ни для Брежнева правильных рекомендаций. Поэтому в роковом для всей Восточной Европы, для СССР и для международного коммунистического движения решении об оккупации ЧССР в августе 1968 года немалая доля ответственности лежала и на К. Ф. Катушеве.

Но вернемся к герою нашего повествования. После пребывания Брежнева в Горьковской области его встречи в любом городе СССР превращались в торжество подхалимства. Митинги и приветствия сопровождались щедрыми пирами и возлияниями, устройством охоты в местных лесах, а несколько позднее и преподнесением дорогих подарков. Один из партийных работников Белоруссии А. Ф. Ковалев, узнавший о моей работе над этой книгой, прислал мне в конце 1989 года письмо, в котором говорится: «…Мне хотелось бы сообщить Вам некоторые сведения о Брежневе. Это пятном лежит на моей партийной совести. Об этом я должен был сказать давно, но по некоторым обстоятельствам я этого не сделал… В декабре 1968 года белорусский народ отмечал свое 50-летие (50-летие Советской Белоруссии. – Р. М.). По этому поводу во Дворце спорта было проведено торжественное заседание ЦК КПБ, Верховного Совета и Совета Министров БССР совместно с советскими и партийными органами, представителями коллективов трудящихся и воинских частей. В торжественном заседании участвовал Л. И. Брежнев. Кроме торжественного заседания был проведен прием, на который приглашались ветераны партии, представители интеллигенции и другие заслуженные люди. Я также удостоился этой чести. Прием был назначен на воскресенье, 29 декабря 1968 года, в 15 часов в ресторане гостиницы «Юбилейная». Все знали, что прием будет с участием Л. И. Брежнева. В назначенное время все были на месте. Наверх не приглашали, ждали внизу приезда Брежнева. Он появился к 18 часам в сопровождении П. М. Машерова и Т. Я. Киселева, они старательно корректировали его походку. Всех пригласили подняться наверх в банкетный зал. Глазам своим я не поверил, увидев в зале столы, заставленные водкой, коньяком, вином, обилие изысканной закуски. Отдельно сиротливо стояли на столе бутылки с минеральной водой.

Все рассаживались по своим местам, указанным в приглашении. Мое место было за седьмым столом, это совсем недалеко от центрального стола. Я мог хорошо видеть и слышать Брежнева. Прием открыл Машеров. Началось произнесение тостов в честь великого гостя. С первой рюмки было тихо, вторая подняла активность присутствующих, с третьей рюмки и дальше раздавались выкрики, все соревновались – кто громче. У центрального стола выступала женщина, говорила спокойно, толково, хотя шум в зале часто заглушал ее слова. Неожиданно ее перебил Брежнев. “Я люблю женщин, – начал говорить он, – всю жизнь был к ним неравнодушен, ей-богу, неравнодушен. Я и теперь неравнодушен…” Рядом со мной сидели два генерала армии. Один из них вздохнул, посмотрел в сторону Брежнева и сказал: “Каким был, таким и остался”, – покрутил головой и сплюнул в сторону.

Время подходило к концу. На запасном пути железнодорожного вокзала стоял правительственный вагон, который прицеплялся к пассажирскому поезду. Машеров и Киселев об этом настойчиво напоминали Брежневу. На прощание Брежнев сказал: “Дорогие товарищи! Мне пора, я бы посидел с вами, я люблю компанию, ей-богу, обожаю компанию! Но… дела, дела, никуда не денешься! А вы, товарищи, пейте, пейте! И смотрите за соседом, чтобы выпивал рюмку до дна. А то вот Петр Миронович наливает, а не пьет! Куда это годится, это никуда не годится!..”

Я был убит всем, что видел и слышал. Кто нас призывает пить водку, коньяк? Генеральный секретарь нашей партии. До чего мы дожили! Идя домой с Героем Советского Союза И. М. Тимчуком, я ему сказал: “Давай с тобой напишем обо всем Партийному Контролю при ЦК КПСС”. Но Тимчук сказал: “Да ты что, лишился рассудка? Тебя и меня немедленно посадят за клевету на Генерального секретаря. Ведь никто не подтвердит, все уйдут в сторону. А тебе особенно надо быть осторожным, ведь ты уже был там, знаешь, как создаются “враги народа”. Я предлагал потом другим вместе сообщить в партконтроль, но получил тот же ответ и пришел к выводу, что Тимчук прав. Носил эту горечь долгие годы в своей душе…»

Я так подробно цитирую письмо А. Ф. Ковалева, чтобы больше не утомлять читателя многими другими подобными же свидетельствами, которые я получил из самых разных концов страны. Во время своих поездок Брежнев устраивал такие пирушки все чаще и чаще, и нередко его уводили с них совершенно пьяным. Только после первого инсульта и первого инфаркта в середине 70-х годов окружение Брежнева стало оберегать его от излишних возлияний.

В кампанию по восхвалению Брежнева включались нередко и иностранные деятели, особенно из числа тех, что имели деловые и иные отношения с СССР. Они знали, надо полагать, из донесений своих посольств, что Брежнев относился очень внимательно к информации о себе и весьма регулярно читал сообщения западной прессы, связанные с его заявлениями и визитами. Конечно, он не мог читать все отзывы о себе, так как они проходили тщательную сортировку не только в аппарате ТАССа, но и в личном аппарате Брежнева. Однако можно не сомневаться, что наиболее благоприятные для Леонида Ильича отзывы ложились на его стол. Всем было видно, как советские органы массовой информации всячески стремились к облагораживанию и лакировке образа Брежнева. И поэтому ни Вилли Брандт, ни Генри Киссинджер, которые были первыми западными политиками, установившими тесный контакт с советским лидером, будучи опытными дипломатами, не хотели идти против течения. После своих встреч с Брежневым они отзывались о нем на разных пресс-конференциях с большой похвалой. Иначе писали они о нем же позднее – в своих мемуарах, отойдя от непосредственного участия в большой политике. Это же делали и другие известные общественные деятели и политики, встречавшиеся с Брежневым в Москве. Один американский сенатор, например, публично назвал Брежнева «лучшим политиком в мире».

Крайним тщеславием Брежнева и неприятием им всякой критики, а также отсутствием у него здорового чувства юмора люди из его окружения пользовались нередко и в самых неблагородных целях. В кругах, близких к Брежневу, все больше и больше процветало наушничество и доносительство, которое нередко кончалось если и не арестами, то неожиданными смещениями. Бывали последствия и посерьезнее. Очень давно я записал устное свидетельство весьма осведомленного человека, за абсолютную точность которого поручиться невозможно, но которое очень похоже на правду. Как уже говорилось выше, еще с мая 1968 года Брежнев испытывал мучительные колебания по поводу возможного введения советских войск в Чехословакию. Все было уже готово для проведения этой акции, но в Политбюро не было ясного и четкого большинства, и Брежнев чаще всего воздерживался при голосовании. В конце концов он настоял на проведении еще одной встречи с Дубчеком и другими чехословацкими лидерами, которая состоялась в начале августа в Чиерне-над-Тиссой, а потом и в Братиславе с участием Вальтера Ульбрихта и Владислава Гомулки. Казалось, что вопрос об оккупации Чехословакии отпал, по крайней мере, на многие месяцы, и Брежнев вскоре ушел в отпуск. Никаких новых событий ни в ЧССР, ни в советско-чехословацких отношениях после встречи в Чиерне не произошло, однако настроение советского руководства неожиданно стало быстро меняться, и в ночь на 21 августа советские войска, а также подразделения армий ПНР, ГДР, Болгарии и Венгрии вступили на территорию Чехословакии. Что же произошло в эти дни? В Чехословакии уже с весны 1968 года была отменена цензура и существовала почти полная свобода печати. Кто-то из аппарата ЦК КПСС собрал воедино все карикатуры, которых немало было в то время в чехословацких газетах и журналах и объектом которых очень часто являлся именно Брежнев. К этим карикатурам были приложены и все оскорбительные отзывы об СССР и лично о Брежневе, которые можно было встретить в чехословацкой печати. Этот материал был передан самому Леониду Ильичу и вызвал у него крайнее раздражение. Он перестал колебаться и отдал свой голос за вторжение в Чехословакию. Для советских танков, стоявших близ границы ЧССР, загорелся «зеленый свет».

Я знал еще в начале июля 1968 года из очень надежных источников, что вопрос о вступлении советских войск в Чехословакию уже почти решен и что крупные контингенты Советской Армии стягиваются к границам братской страны. Совещание в Чиерне-над-Тиссой изменило, однако, общую атмосферу, и мне было известно, что Брежнев отнюдь не рассматривал это совещание и встречу в Братиславе как простую маскировку. Поэтому я был поражен, узнав о начавшемся вторжении войск Варшавского Договора в Чехословакию. Это была реакционная акция глобального значения, политическое преступление и попрание всех норм международного права, а также соглашений между социалистическими странами. И хотя не один Брежнев принимал роковое решение, вполне закономерно, что фальшивая доктрина о «праве» одних социалистических стран навязывать при помощи силы другим социалистическим странам свое понимание социализма получила, как мы знаем, название «доктрина Брежнева». Я считаю, что с тех пор и навсегда это едва ли не самое темное пятно на его репутации.

Мы уже говорили о том, сколь вздорные мифы стали создаваться вокруг роли и участия Брежнева в операциях Отечественной войны. Брежнев не только благожелательно относился к подобного рода мифам, но и поощрял их. Еще в 1966 году предполагалось отметить 60-летие Леонида Ильича присвоением ему звания Героя Социалистического Труда. Был уже подготовлен соответствующий указ за подписью Н. В. Подгорного. Однако вскоре Брежнев дал ясно понять, что он желал бы получить к своему дню рождения звание Героя Советского Союза. Пришлось срочно переделывать все подготовленные документы[63].

Эта рано проявившаяся у Брежнева не просто склонность, но страсть к почестям и наградам вызывала у советских людей лишь насмешки и стала темой многочисленных анекдотов. Известно, что в годы Отечественной войны Брежнев был награжден четырьмя орденами и двумя медалями. В послевоенные годы Брежнев был награжден орденом Ленина. За десять лет хрущевского руководства на груди Леонида Ильича прибавились еще два ордена Ленина, Звезда Героя Социалистического Труда и орден Отечественной войны 1-й степени. Он имел наград не больше и не меньше, чем остальные члены Президиума ЦК КПСС. Однако после того как сам Брежнев оказался во главе партии и государства, награды стали присваиваться ему все чаще и чаще, а потом и вовсе посыпались как из рога изобилия. К концу жизни Брежнев имел орденов и медалей больше, чем Сталин и Хрущев вместе взятые. При этом он страстно желал получать именно боевые награды. Он стал не только четырежды Героем Советского Союза, но и кавалером ордена «Победа», который по своему статусу может вручаться только полководцам и военачальникам, и только за крупные победы в масштабах фронта или группы фронтов. Как известно, наиболее крупным и талантливым полководцем Отечественной войны был Г. К. Жуков. После войны Сталин отодвинул Жукова на вторые роли, чтобы слава великого полководца не мешала все возраставшему культу личности самого Сталина. Н. С. Хрущев вернул Жукова в Москву, но в 1957 году отправил его на пенсию, явно опасаясь громадного авторитета этого маршала. По той же причине и Брежнев не спешил воздавать должное Жукову. Леонид Ильич явно завидовал воинской славе опального маршала. Даже мемуары Жукова вышли в свет в 1969 году только после того, как многие фразы, абзацы и целые разделы из этих мемуаров были исключены, а в текст было вписано несколько фраз, свидетельствующих якобы о большом уважении Жукова «к боевому опыту и знаниям» «полковника Брежнева». В воспоминаниях о Г. К. Жукове редактор и друг его семьи А. Д. Миркина писала:

«Она (книга “Воспоминания и размышления”. – Р. М.) уже давно была подготовлена к набору, но окончательного разрешения не было. Что-то его задерживало. Наконец дали понять, что Л. И. Брежнев пожелал, чтобы маршал Жуков упомянул его в своей книге. Но вот беда, за все годы войны они ни разу, ни на одном из фронтов не встретились. Как быть? И тогда написали, что, находясь в 18-й армии генерала К. Н. Леселидзе, маршал Жуков якобы поехал “посоветоваться с начальником политотдела армии Л. И. Брежневым”, но, к сожалению, его на месте не оказалось. “Он как раз находился на Малой земле, где шли тяжелейшие бои”. “Умный поймет”, – сказал с горькой усмешкой маршал. Эта нелепая фраза прошла во всех изданиях “Воспоминаний и размышлений” с первого по шестое включительно, как и во всех зарубежных изданиях. Только в юбилейном седьмом издании она была опущена»[64].

В самом начале 1971 года Г. К. Жуков был избран делегатом на очередной XXIV съезд КПСС. Он был очень рад и горд этим избранием и рассматривал его как полную реабилитацию. Для такого случая Жукову сшили новый мундир, это ведь было бы его первое появление на партийном форуме после долгих лет забвения. Однако неожиданно жене Жукова – Галине Александровне – отказали в гостевом билете. Недолго думая, она позвонила прямо Л. И. Брежневу.

«После взаимных приветствий между ними состоялся такой разговор:

– Неужели маршал собирается на съезд?

– Но он избран делегатом!

– Я знаю об этом. Но ведь такая нагрузка при его состоянии! Четыре часа подряд вставать и садиться. Сам не пошел бы, – пошутил Брежнев, – да необходимо. Вот горло болит – вчера ездил к медицине, не знаю, как доклад сделаю. Я бы не советовал.

– Но Георгий Константинович так хочет быть на съезде – для него это последний долг перед партией. Наконец, сам факт присутствия на съезде он рассматривает как свою реабилитацию.

– То, что он избран делегатом, – делая акцент на слове «избран», внушительно сказал Брежнев, – это и есть признание и реабилитация.

– Не успела повесить трубку, – вспоминала Галина Александровна, – как буквально началось паломничество. Примчались лечащие врачи, маршал Баграмян, разные должностные лица – все наперебой стали уговаривать Георгия Константиновича поберечь здоровье. Он не возражал. Он все понял.

– В день съезда в 12 часов, – рассказывает далее А. Д. Миркина, – Галина Александровна вызвала меня на московскую квартиру. Оказывается, накануне они приехали с дачи в Москву. Все приготовили. Георгий Константинович волновался, собирал силы на завтрашний нелегкий день. После телефонного разговора с Л. И. Брежневым был страшно расстроен, долго не мог прийти в себя. В доме застала такую картину. На диване в столовой лежал новенький мундир со всеми регалиями… Маршал в синем домашнем сюртуке с депутатским значком в петлице сидел в кресле и грустно смотрел прямо перед собой в окно, вдаль. Он как-то сразу осунулся, постарел.

– Вот хотел поехать на съезд. Это ведь последний раз в жизни. Не пришлось. – Губы его дрогнули, по лицу медленно прокатилась единственная слеза. Никогда больше я не видела на глазах его слезы. Даже в самый страшный час прощания с любимой женой»[65].

Но вернемся к Брежневу. Его непомерное тщеславие в сочетании с явной для всех бедностью заслуг и интеллекта, не говоря уже о дефиците простой нравственности, делало Брежнева крайне завистливым в отношении всех людей, кто в чем-либо превосходил его. Например, его зависть к Косыгину. Она проявлялась даже в мелочах. Так, например, во время государственного визита А. Н. Косыгина в Великобританию тогдашний руководитель Гостелерадио Н. Н. Месяцев получил строгое замечание от одного из ближайших помощников Брежнева. «Ну подумаешь, приехал Косыгин в Лондон, а ты даешь его в эфире на 20 минут. Он там в золоченых креслах сидит, зачем это народу показывать, достаточно было бы трех минут, это вызывает недовольство сам знаешь кого»[66].

Еще во второй половине 60-х годов, задолго до возникновения нелепого по своим масштабам культа Брежнева, Центральное телевидение получило указание о показе Л. И. Брежнева и других высших руководителей в соотношении 3:1 – то есть генсека на экране должно быть втрое больше, чем всех остальных. Телевидение, однако, не слишком спешило «перестроиться», и в мае 1970 года Месяцев был снят со своего поста и отправлен послом в далекую Австралию.


Благожелательность, попустительство и сентиментальность Брежнева

Будучи человеком крайне тщеславным, завистливым и явно не стремившимся проводить слишком много времени за рабочим столом или за выполнением других своих обязанностей, Л. И. Брежнев не был вместе с тем человеком злобным и жестоким. Многие люди, даже вне его ближайшего окружения, искренне считали его человеком если не особенно добрым, то, во всяком случае, достаточно благожелательным. Как мы уже говорили, он не любил осложнений и конфликтов ни в политике, ни в личных отношениях со своими коллегами. Когда такие конфликты все же оказывались неизбежными, Брежнев старался не принимать экстремальных решений. При конфликтах внутри руководства никого, конечно, не арестовывали, и лишь немногие из самых высокопоставленных людей отправлялись на пенсию, как это произошло, например, с членом Политбюро П. Е. Шелестом, выступившим против первого визита президента США Р. Никсона в Москву и обвиненным в национализме. Большинство «опальных» руководителей, как уже отмечалось выше, оставались в номенклатуре, но лишь на две-три ступени ниже. Член Политбюро мог стать министром или заместителем министра, крупный государственный деятель направлялся послом – в Данию, Бельгию, Австралию, Канаду, на Кубу. Большая часть этих людей была возвращена в Москву только после смерти Брежнева Ю. В. Андроповым, а некоторые из них стали при М. С. Горбачеве членами Политбюро.

У Сталина, в сущности, никогда не было настоящих личных друзей. У Брежнева их было очень много, и большинство друзей и давних сотрудников Леонид Ильич непрерывно продвигал по служебной лестнице, образуя таким образом прочную опору своей личной власти не столько на основе страха, а тем более страха смерти, сколько на основе личных связей. Членов своей днепропетровской «команды», а также молдавской или казахстанской, Брежнев всегда приглашал на домашние праздники, бывал и у них дома и настаивал, чтобы они обращались к нему, как в старые времена, на ты и называли его не «Леонид Ильич», а просто «Леня». Об этом же и очень настойчиво просил Брежнев Аркадия Райкина и некоторых других людей, приближенных к особе генсека уже в конце 60-х или в начале 70-х годов.

Подобного рода благожелательность довольно быстро переходила в попустительство. Подхалимствующее окружение Брежнева могло позволить себе очень многое, включая и злоупотребление своим положением, взятки, кумовство; Брежнев на все это смотрел обычно сквозь пальцы, как бы не замечая. По свидетельству Ф. М. Бурлацкого, во время одной из бесед Брежнева с составителями его речей неожиданно зашел разговор о трудной и бедной жизни низкооплачиваемых людей в нашей стране. «Вы не знаете жизни, – ответил Брежнев. – Никто не живет на зарплату. Помню, в молодости, в период учебы в техникуме, мы подрабатывали разгрузкой вагонов. И как делали? Три мешка или ящика туда – один себе. Так все живут в стране»[67].

И мелкое воровство, и крупное казнокрадство отнюдь не вызывали у Брежнева чувства возмущения. Так, например, из Грузии давно уже шли в Москву многочисленные материалы, уличающие в разного рода злоупотреблениях и в коррупции кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, Первого секретаря ЦК КП Грузии В. П. Мжаванадзе и его жену. Даже министр внутренних дел Грузинской ССР Э. А. Шеварднадзе неоднократно направлял в Москву через Н. А. Щелокова материалы против Мжаванадзе и просил санкции на допрос хотя бы жены этого грузинского лидера. Но Брежнев не давал на это согласия и позволял Мжаванадзе хозяйничать в Грузии, как в своей собственной вотчине. Только после нескольких скандальных историй и афер, выходящих далеко за пределы республики, Мжаванадзе был освобожден от руководства ЦК КП республики и выведен из Политбюро. На его место был избран Э. А. Шеварднадзе, который начал решительную борьбу за искоренение коррупции в Грузии. Однако и тогда Мжаванадзе не был привлечен к ответственности. Сначала он получил большую квартиру в Москве, дачу и персональную пенсию. Позднее вместе с семьей он переехал на Украину, откуда, собственно говоря, этого бывшего генерала Н. С. Хрущев и перевел еще в 50-х годах на работу в Грузию.

При попустительстве Брежнева бесконтрольно властвовали в своих «владениях» не только такие «вожди» республиканского масштаба, как Д. А. Кунаев или Ш. Р. Рашидов, но и многие секретари обкомов КПСС. Так, например, весьма спокойно чувствовал себя «хозяином» огромного края добрый знакомый Брежнева и его семьи – первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС С. В. Медунов, вопрос о злоупотреблениях которого неоднократно поднимался в различных инстанциях, включая и Прокуратуру СССР. Долгое время могли безнаказанно злоупотреблять своим положением такие люди, как министр внутренних дел СССР Н. А. Щелоков, заместитель председателя КГБ С. К. Цвигун и другие. Широко известны теперь и многие скандальные истории, в которых оказывалась замешанной и дочь самого Брежнева – Галина Леонидовна.

Все чаще и чаще начал нарушать как принятые ранее нормы поведения партийных руководителей, так и некоторые из законов страны и Л. И. Брежнев. Как известно, при встречах глав различных государств существует традиция обмениваться подарками, нередко и весьма ценными. Не только в нашей стране, но и в других странах эти подарки – за исключением разве недорогих сувениров – сдаются в государственную казну. Так делал Сталин, так делал и Хрущев. Но Брежнев все чаще и чаще понравившиеся вещи оставлял себе. К тому же все чаще и чаще он получал весьма дорогие подарки и от собственных подчиненных – руководителей областей и республик. Постепенно ни один визит Брежнева в областной центр или в столицу союзной республики не обходился без разного рода дорогих подношений, приобретаемых, конечно, не за счет секретаря обкома или ЦК республиканской компартии.

Попустительство Брежнева привело к тому, что большая часть людей из его окружения и вообще из руководства, не довольствуясь государственными дачами, домами приемов, специальными охотничьими домиками, начали возводить якобы за свой счет собственные дачи для себя и для родственников. Роскошные дачные комплексы возникали в самых живописных местах Подмосковья. Конечно, все эти дачи строились государственными строительными организациями, но потом по фиктивным счетам продавались в личную собственность. Всего лишь несколько раз такое строительство принимало скандальную окраску, но отнюдь не становилось предметом публичного обсуждения. Так, например, оказалось, что директор Института государства и права В. М. Чхиквадзе является собственником трех роскошных дач – под Москвой, на юге и в Прибалтике. Сдавая их внаем, наш главный «законник» получал немалые доходы. По советским законам это было уголовное преступление, но Чхиквадзе отделался партийным взысканием и даже не потерял своей должности, хотя его и обязали продать две из трех дач. Пришлось краснеть перед КПК и министру культуры Е. А. Фурцевой, которая за государственный счет построила роскошную дачу для своей дочери. Конечно, Фурцева не особенно пострадала, даже дачу у нее не отобрали, но ей все же пришлось уплатить стоимость этой дачи опять-таки по явно фиктивному счету. Не остались в стороне Леонид Ильич и его родственники. Еще в 1965 году Брежнев и Косыгин провели отпуск на построенной Хрущевым большой государственной даче на мысе Пицунда. Но потом Брежнев начал создавать свою летнюю резиденцию в Крыму, в поселке Ореанда близ Ялты. Однако все это были государственные дачи. Помимо них, стали возводиться и личные дачи – для жены Брежнева Виктории Петровны, для его брата Якова Ильича, для дочери Галины, для других родственников. Все эти дачи располагались недалеко друг от друга, и местные жители прозвали этот участок «Малой землей» или «Царским селом».

Поощряя неумеренную лесть и подхалимство, принимая все более дорогие подарки, Брежнев нередко выказывал такое обычно совершенно несвойственное крупным государственным деятелям свойство характера, как сентиментальность. Один из моих знакомых входил в группу по технической подготовке Всемирного конгресса миролюбивых сил, состоявшегося в Москве в начале 70-х годов. Во время выступления Председателя Всемирного Совета Мира Р. Чандры, который в самых высокопарных и изысканных выражениях восхвалял миролюбие, мудрость и заслуги Брежнева, мой знакомый, ожидавший увидеть на лице Брежнева выражение досады или нетерпения, был немало удивлен, увидев, что Леонид Ильич плачет. Восточная льстивость Р. Чандры до слез растрогала Брежнева, принимавшего все эти дежурные восхваления за чистую монету. Другой мой знакомый с таким же удивлением наблюдал, как Брежнев плакал во время визита в Болгарию, когда на приеме в его честь Тодор Живков в самых восторженных выражениях приветствовал приезд советского лидера в Болгарию.

Эта сентиментальность иногда приносила пользу… искусству. Так, например, в начале 70-х годов на «Мосфильме» был снят кинофильм «Белорусский вокзал». Это была хорошая картина, но она вызвала недовольство брежневского фаворита Щелокова, который полагал, что в фильме не с лучшей стороны показана московская милиция. Создатели картины отказывались сделать необходимые, по мнению Щелокова, «купюры», и руководство Комитета по кинематографии добилось просмотра картины с участием членов Политбюро. В фильме есть эпизод, где показано, как случайно встретившиеся через много лет однополчане поют песню о десантном батальоне, в котором все они когда-то служили. Песня эта, написанная Булатом Окуджавой, тронула Брежнева, и он заплакал. Разумеется, фильм был немедленно разрешен к постановке безо всяких «купюр», а песню о десантном батальоне с тех пор почти всегда включали в репертуар концертов, на которых бывал Брежнев. Сходный эпизод произошел позднее и с фильмом «Калина красная» Василия Шукшина, который являлся и автором сценария, и режиссером, и исполнителем главной роли. В фильме есть эпизод: главный герой, бывший уголовник, вместе с подругой навещает старушку-мать. Много лет он даже не писал писем матери и теперь, спрятавшись за дверью, слушает, как мать тихо говорит о нем, давно пропавшем, но все еще любимом и ожидаемом. Сын не решается показаться на глаза матери и, выйдя из избы, медленно идет в сторону и затем, рыдая, падает на траву возле полуразрушенной церкви. Именно эту сцену требовали убрать придирчивые цензоры – пусть герой плачет где угодно, но не около разрушенной церкви. Но при просмотре фильма в Политбюро как раз в этом месте фильма Брежнев прослезился. Картина также пошла в прокат без «купюр» и принесла заслуженный успех своему создателю.

Подобная сентиментальность и благожелательность Брежнева в сочетании со все возраставшей властью приводила иногда к поступкам, которые можно было бы назвать «произволом наоборот». Я уже писал, что Брежнев любил смотреть американские вестерны. Но показывали ему, конечно, и старые советские фильмы, которые он раньше не видел. Так, например, Брежневу очень понравился фильм «Тихий Дон», четыре серии которого вышли на экран еще в 1957–1958 годах. Роль Григория Мелехова в этой картине с успехом исполнил молодой тогда Петр Глебов. Впоследствии, однако, этот артист ничем не отличился. Посмотрев картину, Брежнев сказал, что артиста надо наградить. Ему пытались пояснить, что фильм старый и что артистическая судьба Глебова с тех пор была не слишком успешной. Но Брежнев настаивал на своем, и через несколько дней артистический мир был немало удивлен сообщением о награждении П. П. Глебова орденом Ленина и присвоении ему почетного звания «Народный артист СССР». Меньше всех этих почестей ждал сам уже не слишком молодой артист. Очень понравился Брежневу и 12-серийный телевизионный фильм «Семнадцать мгновений весны» по сценарию Юлиана Семенова. Он позвонил всем ведущим артистам, снимавшимся в фильме, и поздравил их с успехом. Все они были награждены орденами. Брежнев прослезился при первом исполнении песни А. Н. Пахмутовой «Малая земля, Советская земля», которую он услышал на концерте ансамбля Тихоокеанского флота. Это была довольно примитивная песня, но ведь в ней речь шла о боях на Малой земле. Солист оркестра, исполнивший песню, был награжден орденом, и ему присвоили звание «Заслуженный артист РСФСР».

Все эти эпизоды отнюдь не свидетельствовали о большом внимании Брежнева к отечественному искусству или словесности. Брежнев почти никогда не встречался с работниками культуры, не учил их, как Хрущев, петь, писать и рисовать. Явно не по указанию Брежнева, а по собственной инициативе В. В. Гришин дал указание грубо разогнать с использованием бульдозеров устроенную в начале 70-х годов на открытой площадке в Черемушках выставку авангардного искусства. Когда в 1968 году у М. А. Шолохова возник конфликт с редакцией «Правды» по поводу публикации одной из новых глав романа «Они сражались за Родину», писатель позвонил Брежневу и попросил немедленно принять его. Но помощник Леонида Ильича ответил, что в ближайшие дни Брежнев очень занят и не сможет принять Шолохова. Тот настаивал, заявляя, что специально приехал для этой встречи с Дона. Но писателю все же было отказано в приеме. Вечером Шолохов громко и грубо ругал Леонида Ильича в ресторане ЦДЛ. «Меня Сталин всегда принимал, – кричал он, – Хрущев сам приезжал ко мне в Вешенскую, а этот… не имеет времени для встречи!»


Любимое хобби – автомобили

Я уже писал в начале главы, что у Брежнева было много самых различных увлечений. Он любил бывать на футбольных и хоккейных матчах и не пропускал почти ни одного международного состязания. Однажды очень важный матч был даже задержан минут на 20–30, так как Брежнев опаздывал на него из-за какого-то затянувшегося заседания или приема. И все игроки и десятки тысяч зрителей должны были послушно ждать одного запоздавшего, но почетного зрителя. Увлекался Брежнев и охотой. Он охотился не только в охотничьих заповедниках под Москвой, но нередко летал с гостями поохотиться в Астраханское госспецохотхозяйство, где для высоких и знатных охотников было построено роскошное здание. Такие же усадьбы строились, впрочем, и в других местах, где охотился Брежнев, – в предгорьях Кавказа или в Беловежской Пуще. Очень любил Леонид Ильич и игру в домино, наш бывший генсек мог часами стучать костяшками по столу вместе с другими любителями этой игры из своего окружения…

Брежнев терялся на всякого рода торжественных церемониях, и когда переговоры с высокими иностранными гостями происходили в Кремле, он удивлял часто своих партнеров неестественной малоподвижностью и молчаливостью. Иначе чувствовал себя Брежнев в неофициальной обстановке. Неудивительно, что с усилением своей власти он все чаще стал проводить даже самые важные переговоры или на своей государственной даче в Крыму, или в охотничьем угодье Завидово под Москвой.

Любил Брежнев и прогулки на яхте – на Москве-реке или на Черном море – и нередко приглашал на эти прогулки своих зарубежных гостей. К театру Леонид Ильич был совершенно равнодушен, и если ему приходилось бывать в Большом театре или МХАТе, то только по обязанности.

Как рассказывал в одной из телепередач актер театра и кино Георгий Бурков, на спектакле «Так победим!» престарелый уже генсек, сидевший в правительственной ложе, во время одной из сцен громко, хотя и не совсем внятно произнес: «Что он сказал? Ничего не слышу». Оказалось, что Брежнев забыл слуховой аппарат. Сцену пришлось повторить.

Я уже говорил, что Брежнев почти не читал художественную литературу, а тем более литературу по общественным наукам. Но он очень любил смотреть кинофильмы, предпочитая, как я уже сказал, американские приключенческие ленты. Интересно отметить, что Брежнев знал о Рейгане как голливудском артисте задолго до того, как тот стал губернатором Калифорнии, а затем и президентом США. Во время визита Л. И. Брежнева в США Р. Никсон пригласил на большой прием в честь высокого гостя и многих наиболее известных голливудских актеров. Некоторых из них Брежнев узнавал по просмотренным ранее фильмам. Он был очень рад и даже гордился подарком известного артиста Чака Коннорса, который, подойдя к Брежневу, распахнул свой пиджак, под которым все увидели широкий ковбойский пояс с двумя большими пистолетами в кобурах – справа и слева. Сняв пояс, Чак преподнес его Леониду Ильичу. Когда через три дня Брежнев покидал США, он увидел среди провожавших Чака. Оттеснив охрану, наш генсек бросился к Коннорсу и обнял его. Брежнев не был низкорослым, но огромный американец был выше Брежнева на 20–25 сантиметров. Он также обнял Брежнева, приподняв его при этом от земли. Поскольку отъезд Брежнева передавался «Интервидением» прямо в эфир, советские телезрители были в недоумении, не поняв этой неожиданной выходки Брежнева. Не смог сразу понять ее и комментатор.

Но подлинной страстью Брежнева были автомобили. Я не знаю, когда и где Брежнев научился водить машину. Вероятнее всего, это произошло еще в годы Отечественной войны. Но он был настоящим мастером по вождению машин, причем самых различных марок. Еще при Хрущеве, когда Брежнев стал Председателем Президиума Верховного Совета, в его личном гараже было несколько машин иностранных марок. Их число быстро увеличилось, как только после октября 1964 года Леонид Ильич возглавил партию. В прошлом он сам водил машину по Москве и за городом. Потом ему из соображений безопасности запретили садиться за руль в пределах города. На пустых же загородных дорогах вокруг своей резиденции он продолжал водить машину и чаще всего на очень большой скорости. Он уверял, что быстрая автомобильная езда для него – лучший отдых. Иногда, собираясь утром в Кремль, он сам садился за руль «мерседеса», «кадиллака», а чаще роскошного «роллс-ройса» и мчался в центр Москвы, посадив своего личного шофера рядом с собой. Конечно, весь маршрут по Рублевскому шоссе и Кутузовскому проспекту был заранее очищен, а со всех сторон мчались с такой же скоростью машины сопровождения.

Любовь Брежнева к автомашинам и быстрой езде часто пугала западных деятелей, встречавших его в своих столицах. Так, во время поездки в ФРГ и встречи с В. Брандтом Брежнев получил в подарок двухместный спортивный «мерседес» последней модели. Он сел в кабину, чтобы посмотреть на ее оборудование, но неожиданно захлопнул дверь и, оставив в растерянности своих телохранителей и агентов немецкой спецслужбы, помчался на предельной скорости по шоссе по направлению к Рейну. Лишь в 150 километрах от Бонна он остановил машину, так как произошла небольшая поломка. Подоспели машины сопровождения. Брежнев похвалил «мерседес», но сказал, что ему подошла бы машина другого цвета. Конечно, он получил другую машину и пополнил ею свою коллекцию.

Генри Киссинджер писал в своих мемуарах об одной из первых поездок в Москву:

«Сразу после прибытия в аэропорт моих коллег и меня повезли из Внуково-2 не в массивный дом для гостей на Ленинских горах, а в Завидово, охотничий заповедник Политбюро, приблизительно в 90 милях от Москвы. Мы двинулись в автомобильной колонне, мчавшейся со скоростью около 100 миль в час, причем автомобили шли хвост в хвост друг другу, а машины службы безопасности въезжали и выезжали из строя колонны. Это отражало или преднамеренную психологическую войну, или же склонность к самоубийству, описывающуюся в русских романах XIX века. У американских гостей и их советских сопровождающих не было никаких шансов спастись, если бы передний автомобиль внезапно остановился»[68].

Еще больший страх пережил Киссинджер в Завидове через несколько дней, где его решил покатать на машине сам Брежнев. Киссинджер вспоминал:

«Однажды подвел он меня к черному “кадиллаку”, который Никсон подарил ему год назад по совету Добрынина. Брежнев сел за руль, и мы помчались на большой скорости по узким извилистым сельским дорогам, так что можно было только молиться, чтобы на ближайшем перекрестке появился какой-нибудь полицейский и положил конец этой рискованной игре. Но это было слишком невероятно, ибо, если здесь, за городом, и имелся бы какой-либо дорожный полицейский, он вряд ли осмелился остановить машину Генерального секретаря партии. Быстрая езда окончилась у причала. Брежнев поместил меня на катере с подводными крыльями, который, к счастью, он вел не самолично. Но у меня было впечатление, что этот катер должен побить тот рекорд скорости, который установил генсек во время нашей поездки на автомобиле»[69].

Хотя Киссинджер несомненно рассказал президенту США о подобных неожиданных поступках Брежнева, Ричард Никсон не проявил необходимой бдительности при посещении Леонидом Ильичом Соединенных Штатов, и это обстоятельство едва не стоило жизни как Никсону, так и самому Брежневу. Вспоминая о своих встречах с Брежневым в Белом доме и в летней резиденции американских президентов Кэмп-Дэвиде, Ричард Никсон писал:

«Я сделал ему официальный подарок на память о его визите в Америку: темно-голубой “линкольн-континенталь” индивидуальной сборки. В нем была черная велюровая обивка. На приборной доске была выгравирована надпись: “На добрую память. Самые лучшие пожелания”. Брежнев – коллекционер роскошных автомобилей – не пытался скрыть своего восхищения. Он настаивал на том, чтобы немедленно опробовать подарок. Он сел за руль и с энтузиазмом подтолкнул меня на пассажирское сиденье. Глава моей личной охраны побледнел, когда увидел, что я сажусь в машину, и мы помчались по одной из узких дорог, идущих по периметру вокруг Кэмп-Дэвида. Брежнев привык беспрепятственно продвигаться по центральной полосе в Москве, и я мог только воображать, что случится, если джип секретной службы или морских пехотинцев внезапно появится из-за угла на этой дороге с односторонним движением. В одном месте был очень крутой спуск с ярким знаком и надписью: “Медленно, опасный поворот”. Даже когда я ехал здесь на спортивном автомобиле, я нажимал на тормоза, для того чтобы не съехать с дороги вниз. Брежнев ехал со скоростью более 50 миль в час, когда мы приблизились к спуску. Я подался вперед и сказал: “Медленный спуск, медленный спуск”, но он не обратил на это внимания. Мы достигли низины, пронзительно завизжали покрышки, когда он резко нажал на тормоза и повернул. После нашей поездки Брежнев сказал мне: “Это очень хороший автомобиль. Он хорошо идет по дороге”. “Вы великолепный водитель, – ответил я. – Я никогда не смог бы повернуть здесь на такой скорости, с которой вы ехали”. Дипломатия не всегда легкое искусство»[70].

Даже позднее, уже будучи тяжелобольным и не имея возможности самостоятельно водить машину, Брежнев заставлял своего шофера ехать и в Кремль, и из Кремля со скоростью не менее 120 километров в час.

Разумеется, я привел здесь все эти примеры не для того, чтобы отметить смелость Брежнева или его способности водителя. В данном случае его смелость сочеталась не только с безрассудством, но и с пренебрежением к интересам и чувствам других людей. Надо отметить также, что примеру Брежнева у нас начинали следовать и некоторые другие члены Политбюро, республиканские и областные лидеры, что приводило порой и к трагедиям. Неудивительно, что все эти «барские выезды» были почти немедленно отменены после смерти Брежнева, а находившиеся в его гараже около 30 автомашин иностранных марок были переданы в собственность государства. Только одна из машин Брежнева, его любимый «роллс-ройс» – «Серебряная тень» – попала в Рижский автомузей. Как мне рассказывали, летом 1980 года Брежнев на большой скорости врезался в самосвал, неожиданно оказавшийся у него на пути. Он был за рулем как раз этого «роллс-ройса». Сам Леонид Ильич не пострадал, а автомобиль, вернее, его передняя часть, был поврежден изрядно. После смерти Брежнева латышский клуб любителей антикварных автомобилей купил «Серебряную тень» за 3300 рублей и передал ее в автомузей. И сегодня посетители музея имеют возможность увидеть эту машину, кстати, специально неотреставрированную, за рулем которой восседает «сам» Брежнев – его восковую фигуру мастерски изваяли рижские скульпторы. Справа от переднего крыла «роллс-ройса» – огромная фотография колеса самосвала.


Советские и западные политические деятели о Брежневе

В последние несколько лет в нашей печати появляются мемуары и интервью, авторы которых, встречавшиеся или даже работавшие по многу лет вместе с Брежневым, делятся с читателями своими впечатлениями и оценками. Мне приходилось уже говорить о точке зрения известного советского публициста и журналиста Мэлора Стуруа, который оспаривает мое и Федора Бурлацкого мнение о Брежневе как «слабом лидере».

«Первое лицо в государстве, где господствовал культ личности, – писал М. Стуруа, – не назначали и тем более не выбирали. Первое лицо само делало себя. Оно всегда было тем, что в английском языке называют “селфмейдменом”, в буквальном переводе – человеком, сделавшим самого себя. Ведь выбрали же первым лицом в государстве сразу после смерти Сталина Георгия Маленкова. А он не устоял… Брежнев же устоял, выстоял и победил, и властвовал почти два десятилетия. И не потому, что был продуктом, посредственным продуктом консенсуса. Схема Роя Медведева разваливается, если вспомнить даже лежащие на поверхности события, не углубляясь во тьму коридоров власти. Как известно, Брежнев стал единоличным лидером не с ночи на утро. К власти после свержения Хрущева пришел, по сути дела, триумвират: Брежнев – Косыгин – Подгорный.

Лишь со временем Брежнев возобладал в нем. А устранение слишком занесшегося Кириленко? А укрощение строптивого Шелеста? А расправа со взбунтовавшимся Егорычевым? А уход Мазурова “по состоянию здоровья”? Нет, Брежнев был сработан не из глины сентиментальности, замешанной на слезах умиления и растроганности. Это был беспощадный боец со стальными кулаками, хотя и в бархатных перчатках. Нельзя путать интеллектуальную посредственность политического деятеля с его способностью стать лидером. Эти две ипостаси не всегда совпадают, а скорее всего и чаще всего не совпадают… Талант лидера предполагает прежде всего волю, целеустремленность, жесткость, переходящую “при надобности” в жестокость, отсутствие предрассудков. Брежнев владел этими качествами больше и лучше, чем его соперники, а посему и возобладал. Слабое наполнение его интеллектуального пульса и гедонизм, граничивший с развратом, разложением и казнокрадством, не должны заслонять это обстоятельство… Брежневых было два – сентиментальный и беспощадный, эпикуреец и мастер политической интриги, пышущий здоровьем жизнелюбец и человеческая развалина. Если первая пара полюсов – две стороны одной медали, то последнее – дело рук природы»[71].

После всего того, что я писал о Брежневе выше, очень трудно согласиться с мнением М. Стуруа о Брежневе как о сильном лидере «с железными кулаками». Бывший референт Брежнева А. Бовин, неоднократно встречавшийся со своим шефом при самых различных обстоятельствах, писал:

«В отличие от Сталина или Хрущева Брежнев не обладал яркими личностными характеристиками. Его трудно назвать крупным политическим деятелем. Он был человеком аппарата и, по существу, слугой аппарата. Если же иметь в виду человеческие качества, то, по моим наблюдениям, Брежнев был в общем-то неплохим человеком, общительным, устойчивым в своих привязанностях, радушным, хлебосольным хозяином… Так было примерно до первой половины 70-х годов. А дальше – дальше Брежнев стал разрушаться, разваливаться как личность и как политик. Всякая власть портит, абсолютная власть портит абсолютно. Но то, что раньше было трагедией, теперь стало фарсом»[72].

Нелишне познакомиться и с отзывом о Брежневе того самого «строптивого» П. Е. Шелеста, которого сумел отстранить от власти более сильный, по мнению Стуруа, Л. И. Брежнев. Возражая именно Стуруа, Шелест говорил в одном из своих интервью:

«Я бы никогда не сказал о Брежневе как о сильном, мудром, железном политике. Никогда. Он был типичным аппаратчиком. С Хрущевым он несравним. Брежнев все время играл на публику. Артист был. Мог и слезу пустить, если нужно. Ордена обожал, это уже ни для кого не секрет. Ему Подгорный говорил: “Хватит, Леонид Ильич, уже анекдоты рассказывают – Брежнев, говорят, на операцию лег, грудь расширяет, звезды вешать некуда”. Все впустую… Ну не мог без звезд, не мог, что ты будешь делать. За душой-то ничего. Как пришел выскочкой, так и ушел. А продержался, потому что окружение было такое. В политике имеет большое дело окружение. В политике один человек может продержаться только в том случае, если он будет диктатором. Брежнев не был диктатором. Это был безличностный культ»[73].

Примерно то же самое говорил о Брежневе и К. Т. Мазуров:

«Как все-таки получилось, что Брежнев столько лет оставался у руля?.. Как получилось? Когда освободили Хрущева от должности, не видели замены. Встал вопрос – кто? Вторым секретарем был Брежнев. Доступный, вальяжный, с людьми умел пообщаться, не взрывался никогда… Казалось, подходящий человек. Но главное выявилось потом – что он был очень некомпетентным руководителем… Леонид Ильич действительно ни в коей мере не обладал качествами выдающегося деятеля, он был хорошим выучеником той самой системы, о которой мы говорили. И, пользуясь ее методами, сумел перевести Политбюро во второй эшелон, лишить его права решающего голоса… Дело в том, что Брежнев опирался на Секретариат, а не на Политбюро. Традиционно Секретариат занимался организацией и проверкой выполнения решений, расстановкой руководящих кадров. А теперь все предрешалось группой секретарей. А там были Суслов, Кириленко, Кулаков, Устинов и другие… Секретариат рассматривал проблемы до Политбюро. И нередко было так – приходим на заседание, а Брежнев говорит: “Мы здесь уже посоветовались и думаем, что надо так-то и так-то”. И тут же голоса секретарей: “Да, именно так, Леонид Ильич”. Членам Политбюро оставалось лишь соглашаться… А главной заботой нашего руководителя, к сожалению, стала забота о создании личного авторитета»[74].

Надо полагать, что советские деятели, а тем более бывшие члены Политбюро, знали Брежнева лучше других. Тем не менее любопытно вспомнить и некоторые отзывы западных лидеров о Брежневе, ибо для оценки политика важно не только то, кем и чем он является на деле, но и то, какое впечатление он способен произвести на окружающих. Я уже писал о том, что советские люди и в 70-е годы, несмотря на все восхваления Брежнева, продолжали относиться к нему с оскорбительным для любого лидера равнодушием. У большинства своих сограждан Брежнев не вызывал ни чувства горячей симпатии, ни чувства страха, ни отчетливой неприязни. Но зарубежные политики, которые с начала 70-х годов вели с Леонидом Ильичом и его окружением многочасовые переговоры, старались как можно лучше понять этого человека. Я уже не говорю о том, что все детали, связанные с Брежневым, внимательно изучались и анализировались западными спецслужбами. В первой половине 70-х годов наиболее часто встречались с Брежневым три западных политика – канцлер ФРГ Вилли Брандт, помощник президента США, а вскоре и государственный секретарь США Генри Киссинджер и сам американский президент Ричард Никсон. В своих мемуарах, опубликованных еще при жизни Брежнева, все они оставили подробное описание встреч с советским лидером. Я приведу из этих многостраничных описаний лишь несколько характерных цитат. Так, например, бывший канцлер ФРГ В. Брандт писал:

«В отличие от Косыгина, моего непосредственного партнера по переговорам 1970 года, который был в основном холоден и спокоен, Брежнев мог быть импульсивным, даже гневным. Перемены в настроении, русская душа, возможны быстрые слезы. Он имел чувство юмора. В Ореанде он не только по многу часов купался, но много говорил и смеялся. Он рассказывал об истории своей страны, но только о последних десятилетиях… Было очевидно, что Брежнев старался следить за своей внешностью. Его фигура не соответствовала тем представлениям, которые могли возникнуть по его официальным фотографиям. Это не была ни в коей мере внушительная личность и, несмотря на грузность своего тела, он производил впечатление изящного, живого, энергичного в движениях, жизнерадостного человека. Его мимика и жесты выдавали южанина, в особенности, если он чувствовал себя раскованным во время беседы. Он происходил из украинской индустриальной области, где перемешались различные национальности. Больше чего-либо иного на формировании Брежнева как человека сказалась вторая мировая война. Он говорил с большим и немного наивным волнением о том, как Гитлеру удалось надуть Сталина…»[75].

В. Брандт отмечал также и очевидный рост власти и влияния Брежнева среди других советских политиков.

«Существует ряд взаимоотношений, – писал Брандт, – из которых я почувствовал, какие изменения произошли в положении моего визави. Прежде всего, вряд ли можно было более наглядно продемонстрировать его статус в качестве доминирующего члена советского руководства… он обнаруживал величайшую самоуверенность, когда обсуждал международные дела»[76].

На переговорах Брежнева с Брандтом присутствовал и будущий канцлер ФРГ Гельмут Шмидт, занимавший пост министра обороны ФРГ. В своих воспоминаниях он также отмечал постоянное стремление Л. И. Брежнева возвращаться к событиям Отечественной войны. Шмидт не забывает при этом отметить, что Брежнев во время бесед отдавал должное также разнообразным напиткам, предпочитая при этом польскую «Зубровку». Даже суховатый А. А. Громыко усмехнулся, когда увидел, что Брежнев, держа в руках бокал с водкой, сел в кресло возле книжного шкафа, где на полках стояли сорок томов сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса[77].

Первая и весьма продолжительная встреча Генри Киссинджера с Брежневым была секретной. Помощник президента США прибыл в Москву вскоре после своих и Р. Никсона поездок в Китай, поездок, весьма обеспокоивших советское руководство. Задачей Г. Киссинджера было проведение конфиденциальных переговоров о возможном визите президента США в СССР. После пребывания в Советском Союзе Киссинджер составил для Никсона и узкого круга американских лидеров подробную записку о личности Брежнева и некоторых людей из его ближайшего окружения. Эта записка, конечно, не была опубликована. Но еще при жизни Брежнева Киссинджер, покинувший Белый дом после победы на выборах кандидата демократов Дж. Картера, издал два тома мемуаров, в которых немало страниц посвящено и его встречам и переговорам с Брежневым. Вот как описывает Киссинджер свою первую встречу с советскими лидерами:

«Брежнев ожидал нас в самом большом доме для гостей в комплексе вилл на Ленинских горах, где мы остановились. Сбоку от него стояли Громыко и Добрынин, его помощник Андрей Александров стоял ненавязчиво на шаг сзади. Наследник Ленина, Сталина и Хрущева с энтузиазмом приветствовал меня. Явно разрываясь между советом вести себя благоразумно и сдержанно и собственной склонностью к общению, он чередовал энергичное похлопывание меня со строгой миной… Он старался скрыть свою неуверенность шумливостью, неистовством, громогласностью, а глубоко запрятанное ощущение своей неадекватности неожиданными порывами резкости. Внешность много значила для Брежнева. Во время моего секретного визита он показал мне с огромной радостью серию просторных и элегантных комнат, где будет жить Никсон, явно ожидая одобрения… С перерывом в два месяца я встречался лицом к лицу с двумя могущественными главами двух коммунистических гигантов… Наверняка, никто не достиг вершин коммунистической иерархии исключительно благодаря грубости, но шарм китайского лидера скрывал наличие этого качества, тогда как брежневское грубое “рукоприкладство” выделяло его. Китайцы даже в ситуациях величайшей сердечности соблюдали дистанцию. Брежнев, обладавший физическим магнетизмом, задавливал собеседника. Его настроение быстро менялось, и он не скрывал своих эмоций… Его руки были постоянно в движении, он крутил часы, сбивал пепел с вечно дымящейся сигареты, бряцал своим портсигаром по пепельнице. Он не мог держаться спокойно. Пока его замечания переводились, он неустанно вставал из своего кресла, ходил по комнате, громко объяснялся с коллегами и даже без объяснений покидал комнату, а потом возвращался. Поэтому при переговорах с Брежневым присутствовало ощущение эксцентричности… Однажды он принес игрушечную пушку, обычно используемую, по его словам, на заседаниях Политбюро. Она не выстрелила. Возня с ней, чтобы она заработала, заботила его гораздо больше, чем важность того, что я говорил. Наконец штуковина сработала. Брежнев с важным видом стал ходить по комнате, как человек, победивший соперника… Короче, Брежнев был не только генсек КПСС, но и подлинный русский. Он был смесью грубости и теплоты, одновременно неотесанный и обаятельный, хитрый и обезоруживающий… Он казался одновременно полным сил и истощенным… Он испытал достаточно эмоций для одной жизни. Он часто говорил, временами взволновывая собеседника, о страданиях второй мировой войны… Может быть, все действия Брежнева были полностью игрой?.. Я считаю, что он был искренен в своем желании дать передышку своей стране. В чем я не уверен, так это в цене, которую он был готов заплатить за это»[78].

Таковы были первые впечатления Киссинджера о Брежневе. Потом они встречались много раз на протяжении нескольких лет, и почти каждый раз Брежнев чем-либо удивлял своего партнера по переговорам. Во втором томе своих воспоминаний Киссинджер писал об одной из встреч с советским лидером:

«Брежнев пришел в мою резиденцию вскоре после моего прибытия и бурно приветствовал меня. Несколько позже он пригласил моих коллег и меня на ужин в свою виллу, которую он демонстрировал с гордостью предпринимателя, прошедшего путь от чистильщика сапог до миллионера. Он спросил меня, сколько стоило бы все это в США. Я бестолково и ошибочно предположил сумму в 400 тысяч долларов. Лицо Брежнева поникло. Мой помощник Хельмут Зонненфельд был более опытным психологом. “Два миллиона долларов”, – поправил он, вероятно, будучи ближе к истине. Брежнев воспрял духом и, сияя, продолжал свою экскурсию. Он показал нам с мальчишеской гордостью подшивку газетных вырезок и телеграмм от различных коммунистических руководителей по случаю присуждения ему Ленинской премии мира. Правитель с почти абсолютной властью, казалось, не видел никакого несоответствия, хвастаясь наградой от своих собственных подчиненных и поздравлениями от тех, чьи карьеры и политическое выживание зависели от него самого»[79].

Бывший президент США Р. Никсон также оставил обширные мемуары, в которых немало места принадлежит его встречам с Брежневым. Я уже приводил выше отдельные цитаты из этих книг. О своей последней встрече с Брежневым в 1974 году Никсон писал:

«Эта встреча дала мне возможность лучше познакомиться с Брежневым и изучить его как руководителя и как человека. Я провел с ним 42 часа в 1972 году и 35 часов в 1973-м. Как ни поверхностны были контакты подобного рода, они дают возможность для важных замечаний. Я нашел Брежнева более интересным и впечатляющим, чем во время нашей первой встречи. Вне ограничений, которые накладывал Кремль, его политические и человеческие качества казались более терпимыми. На одной из церемоний по подписанию договора, когда его ужимки сделали его центром внимания, я в шутку сказал: “Он лучший политик в этой комнате”. Он, как показалось, принял мои слова как наивысшую похвалу. Его поведение и юмор были почти озорными на встречах с общественностью. Насколько это было возможно, я выступал в таких ситуациях как его партнер, но иногда мне было трудно удерживать равновесие между вежливостью и достоинством. Брежнев демонстрировал типично русское сочетание высокой дисциплинированности в одних случаях с ее полным отсутствием в других. Забавным символом такой несовместимости был его новый смешной портсигар с вделанным в него счетчиком, который автоматически выдавал одну сигарету в час. Это был способ, которым он боролся с курением. В начале каждого часа он церемонно вытаскивал выделенную сигарету и закрывал портсигар. Потом, спустя несколько минут, он лез в карман пиджака и доставал другую сигарету из нормальной пачки, которую тоже носил с собой. Таким образом он мог продолжать свое привычное непрерывное курение до тех пор, пока не срабатывал счетчик и он мог достать заслуженную сигарету из портсигара… Я не мог удержаться от соблазна мысленно сравнивать Брежнева и Хрущева… Они оба были похожи в том смысле, что это были жесткие, упрямые, реалистические лидеры. Оба перемежали свои разговоры анекдотами. Хрущев был часто совершенно вульгарен и достаточно простоват. Там, где Хрущев был невежественен и хвастлив, Брежнев был экспансивен, но более вежлив. У обоих было развито чувство юмора, но Хрущев, казалось, гораздо чаще пользовался им за счет окружающих. Хрущев, кажется, был более быстрым в своих умственных реакциях. Брежнев мог быть резким, но всегда очень преднамеренным в своих действиях там, где Хрущев был более взрывным и более импульсивным. У обоих был темперамент, оба были эмоциональны»[80].

Подобного рода отзывы о Брежневе западных политических деятелей можно приводить и дальше. Они чаще всего неточны и явно преувеличивают способности Брежнева и как дипломата, и как политика, и как человека. Но в этих отзывах, относящихся к 1971–1974 годам, Брежнев и его «команда» предстают в относительно благоприятном свете, как люди, которые в состоянии вести международные дела и переговоры. Во второй половине 70-х годов иностранные лидеры, встречавшиеся с Брежневым, видели перед собой уже совершенно иного человека, об облике и политике которого я намерен писать во второй части книги. Режим Брежнева быстро дряхлел вместе с ним самим и начинал пугать всех своей иррациональностью. Если в начале 70-х годов западные руководители, побывавшие в Москве или принимавшие Леонида Ильича в своих странах, видели все же человека, способного к самостоятельным оценкам и, как им казалось, искренне стремившегося к миру и относительному разоружению, то во второй половине 70-х годов перед ними оказывался человек, очень плохо понимавший происходящие в мире события и возглавлявший политическую группу, которая управляла от его имени одной из сверхдержав по принципу «после нас хоть потоп». Эта деградация человека и режима, возглавляемого им, поощрение всеобщей лжи и усиление тотальной безгласности искалечили сознание целого поколения. С этой точки зрения общие последствия брежневщины оказались не менее тяжелыми, чем сталинщины. И мы сделали еще не слишком много, чтобы преодолеть эти последствия во всех сферах жизни общества.


Юрий Андропов:
Неизвестное об известном


Предисловие

Историки Запада почти не вспоминали в последние десять лет Юрия Андропова. В списки и перечни ста ведущих политиков всех стран, оказавших наибольшее положительное или отрицательное влияние на судьбы мира в XX веке, западные эксперты включали от СССР и России только Ленина и Сталина, иногда Горбачева, еще реже Ельцина. Однако мнения простых граждан нашей страны порой существенно расходятся с оценками западных экспертов. При ответе на вопрос, сформулированный по иному: «Как вы оцениваете деятельность правителей и политических лидеров нашей страны от Николая Второго и Керенского до Черненко и Ельцина?» – наибольшее число положительных оценок неизменно получал в 1998–2002 годах Юрий Андропов. Интерес к личности и деятельности Андропова возрос и в связи с тем неожиданным и требующим специального анализа процессом, который происходит в последние несколько лет и состоит в существенном увеличении во всех структурах высшей власти в России выходцев из спецслужб. В большинстве это люди от 40 до 60 лет, получившие специальное образование и практическую подготовку в системе КГБ СССР во времена Ю. Андропова. Эта подготовка имела вполне определенную идеологическую направленность, но в ней преобладали элементы патриотизма и прагматизма. Это была корпорация не только очень дисциплинированных, но и хорошо информированных людей. Выступая перед ними, Ю. Андропов восхвалял КПСС и Брежнева, но уже не говорил ни об усилении классовой борьбы при социализме, ни о том, что нам нужно «закопать Америку».

Юрий Андропов оказался во главе государства и партии, будучи уже тяжело больным человеком. Он был лидером страны и всего «лагеря социализма» всего 15 месяцев и не сумел создать ни своей эпохи, ни своего стиля управления, ни своей команды. Нам была известна лишь краткая биографическая справка об Андропове, но мы ничего не знали о нем как о политике и человеке. Это проистекало из общей закрытости советского общества и жизни его «верхов». Но если даже о Брежневе, Суслове, Громыко или Устинове мы знали очень мало, то еще меньшими были наши сведения об Андропове, который более пятнадцати лет являлся шефом советской тайной полиции и предпочитал держаться в тени. Он никогда не выезжал с визитами в западные страны, а его поездки по странам социалистического лагеря и по Союзу проходили без огласки.

Времена Брежнева, получившие позднее название «эпохи застоя», кажутся многим из нас самым спокойным периодом в истории нашей страны в XX веке. Но это верно лишь отчасти. И дело не только в гонке вооружений, в идеологическом противостоянии и холодной войне, давление которых испытывала на себе большая часть населения в странах Востока и Запада. В 1964–1982 годах военные подразделения Советского Союза принимали участие почти в 30 военных конфликтах и региональных войнах в Латинской Америке и Африке, на Ближнем и Дальнем Востоке, в Юго-Восточной Азии и Европе. Наши армии оккупировали Чехословакию и вели тяжелую войну в Афганистане. Непрерывная демонстрация силы и могущества проводилась на границах Германии и Китая, в глубинах океана и в космосе. Это было время серьезных внутренних конфликтов, экономических и национальных трудностей, социальных и политических противоречий, лишь одним из проявлений которых стало движение диссидентов. Однако о многих важных событиях 1960–1980-х годов мы узнаем только сегодня. Многие из самых значительных событий и процессов тех лет не получали отражения в печати и на телевидении, они замалчивались и скрывались. Большая часть информации о событиях в стране и в мире распространялась по служебным каналам, а наиболее важные сведения становились известны лишь в высших звеньях партийно-государственного аппарата. Даже решения районных комитетов партии направлялись в первичные организации с грифом «секретно». Система строгой цензуры и «спецхрана», глушение западных радиопередач и ограничение международных обменов и сотрудничества – все это было нормой нашей общественной, политической и культурной жизни еще в середине 1980-х годов. В таких условиях роль и влияние Комитета государственной безопасности на жизнь советского общества, на внешнюю и внутреннюю политику Советского государства не могли не увеличиваться. Однако никогда могущество и влияние КГБ не казалось столь значительным, как в те 15 лет, когда во главе этого Комитета стоял Юрий Андропов. По численности сотрудников и агентов, штаб-квартир и спецгрупп, резидентур и особых отделов, а возможно, и по эффективности эта организация не имела прецедентов в истории спецслужб всех стран. Нет поэтому ничего удивительного, что еще в 1970-е годы вокруг фигуры Андропова в нашей стране и за границей возникло немало различного рода слухов и легенд.

Ссылаясь на книгу Джона Баррона «КГБ», некоторые из западных авторов писали об Андропове как о широко образованном интеллектуале, читающем в подлиннике американские детективы и английские романы. По свидетельству Баррона, квартира шефа КГБ на Кутузовском проспекте была обставлена стильной венгерской мебелью, подаренной ему Яношем Кадаром. Он коллекционирует пластинки американской джазовой музыки и картины советских художников-абстракционистов, некоторые из этих картин висят на стенах в его комнатах. Андропов – аскет и либерал, он любит встречаться с известными интеллигентами и даже диссидентами, угощая их виски и коньяком. Перед сном он любит прочитать несколько страниц из «Опытов» французского средневекового философа Мишеля Монтеня, а также прослушать сводку последних известий по «Голосу Америки»[81].

Другой портрет Председателя КГБ был прямо противоположен. Его изображали серым, но злобным недоучкой с комплексами провинциала. Это интриган и карьерист, ненавидящий не только диссидентов, но и всех соперников на пути к власти. Он ведет тайную слежку за членами Политбюро и несет ответственность за смерть таких популярных членов партийного руководства, как Федор Кулаков и Петр Машеров. Его ведомству приписывали и многие громкие террористические акции на Западе – от убийства Альдо Моро до покушения на папу Павла VI. Андропов – циничный и холодный политик, ведущий невидимую, но безжалостную войну за Кремль.

Мало кто из аналитиков Запада рассматривал Андропова как вероятного преемника Брежнева. Тем большим был интерес к нему, когда телевидение и радио оповестили мир, что новым лидером КПСС избран Юрий Владимирович Андропов. Международная пресса подробно комментировала это событие и ловила малейшие сведения о новом советском руководителе. Если первые биографии Л. И. Брежнева были изданы в ФРГ и США только в 1973 и 1974 годах, через 9–10 лет после его прихода к власти, то уже в 1983 году на Западе появилось более десяти биографий Андропова. Еще несколько книг о нем было издано в 1984–1985 годах. Все эти работы трудно было бы назвать настоящими биографиями, так как изложение более или менее известных фактов советской действительности и истории сочеталось в них со случайными, а нередко неточными сведениями о новом советском лидере. Кое-где факты подменялись намеренно придуманными детективными историями. Пожалуй, лучшей из книг об Андропове была работа английских журналистов Джонатана Стила и Эрика Абрахама «Андропов у власти»[82]. Автором одной из биографий был мой брат Жорес, и его книга все же выделялась на общем фоне «андроповедения»[83].

Объясняя мотивы своего интереса к личности Андропова, Жорес писал: «Смена руководства в Советском Союзе такая редкость, что она похожа в чем-то на революцию. Брежнев занимал свой пост 18 лет. За это время он имел дело с пятью американскими президентами и шестью британскими премьер-министрами. Эти крайне длительные сроки правления делают должность руководителя Советского Союза влиятельнейшей в мире. Вполне возможно, что США в экономическом и военном отношении сильнее как страна и государство, однако американские президенты могут осуществить определенные программы лишь в крайнем случае. Это невероятно, что они продержатся у власти столько времени, чтобы проследить за выполнением крупных программ от начала до конца. В СССР руководители, напротив, не связаны временными ограничениями пребывания их в должности, им не препятствует никакой конгресс, не говоря уже об общественном мнении. Это такая полнота власти одной, личности, которая делает любую смену советского руководства событием международного значения. Последнее изменение такого рода состоялось 10 ноября 1982 года, когда умер Леонид Брежнев. Смерть Брежнева сама по себе ни в коей мере не была неожиданной. Неожиданность заключалась скорее в том, что преемником Брежнева на посту Генерального секретаря КПСС стал Юрий Андропов – бывший Председатель КГБ и человек явно не брежневского склада. То, что он не был избранником Брежнева, особенно отчетливо проявилось в последние пять лет. В этой книге я попытаюсь показать, почему произошли все-таки именно эти изменения, и сформулировать некоторые выводы о том, что должен ждать мир от нового советского руководства… Бывшему советскому гражданину и диссиденту нелегко писать о бывшем шефе КГБ. Я попытался, насколько это возможно, выдержать книгу в деловом духе и только немного дать волю моим личным чувствам»[84].

Должен сказать, что мой собственный интерес к Андропову как к политику и человеку возник еще в начале 1960-х годов, когда он был секретарем ЦК КПСС по международным делам. В аппарате двух международных отделов ЦК работали некоторые из моих добрых знакомых и студенческих друзей, которые немало помогли мне в сборе материалов для книги о Сталине и сталинизме. Я смог, в частности, прочесть несколько западных книг о Сталине и его эпохе, которые переводились на русский язык и издавались небольшими тиражами только для «ответственных работников», хотя на Западе они зачастую становились политическими бестселлерами, известными любому советологу. Мои друзья нередко с большим уважением говорили об Андропове, который, по их словам, совершенно не похож по знаниям, интеллекту и стилю работы на других секретарей ЦК, таких, например, как Б. Пономарев, Л. Ильичев или П. Демичев, о которых не только в аппарате ЦК, но и близких мне кругах литературной интеллигенции отзывались без всякого уважения. Сам я встречался с Андроповым только один раз, и это была слишком мимолетная встреча, чтобы я мог составить о нем ясное представление. Для меня важен был, однако, повод к этой встрече. Андропов просил показать ему рукопись книги «К суду истории», тогда еще далеко не законченной. Позднее, выразив через своего консультанта Г. X. Шахназарова удовлетворение, Юрий Владимирович попросил разрешения оставить прочитанную рукопись в своем архиве.

Из рассказов работников международных отделов напрашивался вывод, что Андропов – человек, целиком погруженный в политику. Давно друживший с ним Александр Бовин называл его в шутку «гомо политикус» – человек политический. Из того, что я слышал об Андропове, было очевидно, что он думает о серьезной политической карьере, и что это не просто крупный партийный чиновник, а человек определенных взглядов, целей и амбиций, который мог вырасти и в крупного лидера. Он не был удовлетворен тем положением в стране, каким оно было в начале 1960-х годов и в первые годы после смещения Хрущева. Однако Андропов был вместе с тем крайне осторожен и свое мнение по многим вопросам высказывал лишь в узком кругу, да и то не с полной откровенностью. Он пользовался репутацией честного человека, не боящегося говорить или слушать правду, хотя ко многим его предложениям прислушивались не слишком внимательно. Андропов не был сталинистом, но как политик и человек он никогда не мог избавиться от многих черт и понятий, характерных для этой крутой эпохи. Он требовал порядка, но был неспособен на слишком резкие повороты. Андропов был искренним приверженцем марксизма и ленинизма и никогда не ставил ни перед партией, ни перед самим собой задачи глубокого переосмысления привитых ему с юности учений о социализме и капитализме.

После того как в середине 1970-х годов Брежнев перенес первый инсульт и первый инфаркт и сумел не без потерь для здоровья и своего и ранее не слишком сильного интеллекта выбраться из состояния клинической смерти, тема преемственности власти в СССР стала постоянной в западных органах печати и в прогнозах советологов. Все видели не только растущую концентрацию власти в руках Брежнева и все более уродливые формы его культа, но и прогрессирующую немощь этого человека. В беседах и интервью со мной западные дипломаты и корреспонденты все чаще спрашивали: «Кто может возглавить КПСС и Советское государство после Брежнева?».

В конце 1970-х годов почти официальным преемником Брежнева считался А. П. Кириленко. Мало кто верил, однако, что этот человек сумеет удержать власть в условиях той сложной и часто жестокой борьбы, которая обычно сопровождала в нашей истории смену одного лидера другим. Было видно, что Брежнев начал продвигать вверх своего ближайшего друга и соратника К. У. Черненко, который вскоре не только вошел в Политбюро, но и возглавил обширный аппарат личной власти Брежнева. Но для меня именно Андропов казался наиболее вероятным преемником генсека, хотя он тщательно скрывал свои политические амбиции и был предельно лоялен к Брежневу. Я исходил в своих прогнозах из нескольких предпосылок. На фоне того интеллектуально и физически слабого руководства, которое мы имели на рубеже 1970–1980-х годов, Андропов явно выделялся как умелый и умный политик. В то время как на глазах всей страны происходило моральное перерождение и дряхление коррумпированных партийно-государственных «верхов», Андропов продолжал укреплять и расширять Комитет государственной безопасности СССР. Этот Комитет становился все более сильным инструментом власти, оставаясь организацией, в наименьшей степени зараженной вирусом коррупции. Андропов не мог не знать об ухудшении положения в стране, для него не являлись секретом недостатки и пороки людей, стоявших у власти. Однако влияние и возможности Андропова были ограничены, и он должен был ждать. Еще одним инструментом власти, влияние которого увеличилось в 1970-е годы и который мало затронули политическое и моральное разложение, была армия. Престиж военного руководства оставался высоким, а военно-промышленный комплекс доминировал в экономике. Но именно при Андропове удалось преодолеть существовавший еще со времен Сталина конфликт или неприязнь между высшими чинами армии и КГБ. Андропов был дружен с министром обороны Д. Ф. Устиновым, и казалось маловероятным, что в случае кризиса власти генералитет поддержит Черненко или Кириленко. К таким же выводам пришел в конце 1970-х годов и мой брат Жорес, который с 1973 года жил и работал в Лондоне и внимательно анализировал происходившие в СССР события. О своих предположениях мы не раз говорили в интервью, но на них мало кто обращал внимание. У наиболее влиятельных специалистов по советским делам фигура Андропова как вероятного лидера СССР не вызывала интереса. Эти люди считали невозможным, чтобы в Советском Союзе к власти пришел шеф КГБ, которому отводили тогда лишь седьмое или восьмое место в советской иерархии власти.

Все понимали, что Брежнев, пока он жив, будет стоять у власти. Мало кто из западных экспертов предполагал в середине 1970-х годов, что эта агония дряхлеющего режима продлится так долго.

Но так или иначе, а развязка наступила в ноябре 1982 года, и неожиданно для большинства политических наблюдателей Ю. Андропов был избран Генеральным секретарем ЦК КПСС. За два года до этого в США был избран новый Президент – республиканец Рональд Рейган. Многие предполагали поэтому, что именно Андропов и Рейган как лидеры двух супердержав будут оказывать в 1980-е годы решающее влияние на мировую политику. Естественно, всех волновал вопрос: какие акценты расставит в своей деятельности новый советский лидер? Станет ли он руководителем переходного типа или с ним придет новая эра внешней и внутренней политики СССР? Каких новых людей выдвинет Андропов? Как сложатся его отношения с мощным еще кланом Брежнева?

Избрание Андропова Генеральным секретарем ЦК КПСС и его первые шаги в этом качестве вызвали прилив ожиданий в разных слоях советского общества. Эти ожидания разделяла и часть работников партийного и государственного аппарата. Как писал позднее бывший заместитель заведующего одного из международных отделов ЦК КПСС Андрей Грачев, «Андропов казался человеком другого поколения, чем Брежнев, Суслов или Черненко. Он был более образованным, даже интеллигентным, на порядок более умным и проницательным и, наконец, лично более порядочным и скромным, чем “поздний” Брежнев. Разные люди связывали с воцарением Андропова в ЦК и Кремле разные и противоречивые надежды. Одни ждали быстрого наведения порядка в виде прежде всего жестких мер против разгулявшейся преступности и мафии, искоренения коррупции и усиления расшатавшейся трудовой дисциплины. Другие, в большинстве своем простые работяги, приветствовали появление в продаже с приходом новой власти дешевой водки… Третьи – к их числу относилась верноподданная интеллигенция и либерально-реформистски настроенная часть управленческого и партийного аппарата – связывали с Андроповым надежды на …демократические реформы. Во-первых, в условиях разложения и дискредитации партии именно КГБ и его бывший шеф выглядели относительно здоровой государственной структурой. Во-вторых, Андропов еще со времен своего возвращения из Будапешта оставил о себе в ЦК репутацию нестандартно мыслящего, современного и не чуждого либеральным идеям политика. В-третьих, потому что все равно надеяться больше было не на кого»[85].

Ю. Андропов пробыл у власти всего пятнадцать месяцев, и мы не смогли получить ответа на многие из вопросов, хотя главные тенденции его политики обозначились достаточно четко. Вопреки прогнозам, недавний шеф КГБ сумел не только быстро консолидировать власть, но и завоевать несомненное уважение значительной части населения, хотя ни пропаганда, ни печать не пытались в эти пятнадцать месяцев создавать культ Андропова. И тем не менее уже в те месяцы возникла, а позднее развилась легенда об Андропове, проникшая во все слои общества. Поэтому правление Андропова в отличие, например, от «года Черненко» оставило прочный след в сознании большинства советских людей.

Известно, что сообщение о смерти Брежнева большинство граждан нашей страны встретило с удивившим западных корреспондентов равнодушием. Многие не старались даже скрыть чувства облегчения. Но смерть Андропова обрадовала немногих. У большинства граждан она вызвала огорчение, даже тревогу. А между тем за время пребывания Андропова у власти мы, в сущности, мало что узнали о нем как о политике и человеке. Еще меньше было известно о нем как о Председателе КГБ; руководители тайной полиции в любой стране не стремятся к паблисити и не могут рассчитывать на особую популярность – а у нас тем более. Тем не менее Андропов сумел за короткий срок приобрести несомненную популярность и вызвать интерес к своей личности – интерес, который сохраняется и сегодня.

Короткое правление Андропова наглядно показало, что в нашем обществе имелось не только стремление к демократии, к защите прав и свобод человека, получившее отражение в движении диссидентов, с которым и Брежнев, и Андропов вели постоянную борьбу. В обществе имелось не менее сильное стремление к «порядку» и уважение к «сильному лидеру», «хозяину», способному заботиться в первую очередь о благе народа, а не о собственных благах или привилегиях для своего окружения, – поведение, характерное для брежневского руководства. Именно поэтому немалая часть населения страны откровенно и заинтересованно приветствовала приход к власти Андропова и его первые мероприятия по наведению порядка.

Но и в 1990-е годы в российском обществе стремление к «порядку» и к «сильной руке» сохранилось и даже возросло. Бурные годы перестройки, повороты и перевороты последнего десятилетия, решительно изменившие облик нашей страны и общества, а также обстановку в Европе и во всем мире, привлекли внимание к другим политическим лидерам и к другой политике. Однако не слишком значительные успехи и явные неудачи всех перестроек и реформ, непрерывное ухудшение материального положения простых людей, нарастание напряженности и неустойчивости в обществе, неуверенность в личной судьбе и в судьбе страны, многочисленные конфликты по национальным и социальным мотивам, стремительный рост всех видов и форм преступности – все то, что наши граждане не без оснований считают «беспорядком» в экономике и политике, возродило внимание и интерес к личности и деятельности Андропова. Объединяя миф о Сталине и миф об Андропове, некоторые из авторов находили в них аргумент в пользу некой извечной предрасположенности русского народа к деспотизму и тоталитарной власти. Директор Центра по изучению прав человека и демократии Андрей Андреев попытался разделить эти два мифа и даже противопоставить их друг другу. «Если рассматривать вопрос не “вообще”, а конкретно, – писал А. Андреев, – не так уж трудно убедиться в том, что образы и мифологемы россиян не имеют тоталитарной окраски. Более того, их распространение сопровождается вытеснением тоталитарной мифологии и дегероизацией главного ее персонажа – Сталина… Сталинский миф, воскресший было в середине 80-х годов, потерял ныне свою общественную значимость и почти сошел на нет. Интересно однако, что в роли идеального руководителя советской эпохи сегодня чаще всего выступает уже не Сталин, а Андропов. Характер исторических симпатий россиян позволяет сделать вывод, что после ряда колебаний общественное сознание склонно принять в качестве наиболее приемлемого умеренно авторитарный тип власти. Это не означает, что общество отвернулось от демократических и либеральных ценностей. Просто историческая память и политический инстинкт народа подсказывают ему: лучше согласиться на умеренно авторитарный режим, в рамках которого сохраняется возможность дозревания ростков демократии, чем получить анархию, хаос, экономическую деградацию и, как следствие, откат к новому тоталитаризму»[86].

У многих публицистов, писателей и политиков внимание и интерес российской публики к фигуре Андропова вызывало раздражение и протест. «Что можно найти интересного в личности этого кагэбэшного людоеда!» – воскликнул в одной из дискуссий редактор журнала «Столица» А. Мальгин[87]. Резко отрицательные отзывы об Андропове встречались на многих страницах книги Владимира Буковского[88]. Немало явных вымыслов содержалось в посвященных Андропову книгах писателей С. Семанова и И. Минутко[89]. Резко негативный образ Андропова попытался нарисовать историк Д. Волкогонов[90]. Об «андроповщине» как об одном из самых мрачных периодов советской истории мне приходилось не раз слышать в беседах с некоторыми из известных предпринимателей, начинавших свой бизнес еще во времена «позднего» Брежнева и переживших немало неприятных ситуаций в 1982–1986 годах при Андропове и «раннем» Горбачеве, начавшем было энергичную борьбу с «нетрудовыми доходами». Заметного отклика среди российских граждан все эти публикации и выступления не имели. В одном из представительных опросов весны 1998 года, где речь шла не только о лидерах страны, но обо всех политиках, общественных деятелях и деятелях культуры, при ответе на вопрос «Деятельность каких людей в России XX века заслуживает наибольшего внимания и одобрения?» Юрий Андропов занял 13-е место сразу же за генералом Александром Лебедем и поэтом Владимиром Высоцким. Этому есть много причин. Хотя большая часть государственных предприятий в нашей стране уже перешла в частные руки, жизнь в России для рядовых рабочих, крестьян и служащих становилась все хуже и труднее. Ведущей и главной силой в стране оставалось чиновничество и крайне небольшой слой «олигархов», которые очень мало связаны с тем, что принято называть реальным производством или национальным капиталом. Наблюдая, как растут, подобно грибам, роскошные виллы и дворцы, принадлежащие не только банкирам, но и главным бухгалтерам, таможенным начальникам и спиртовым королям, недавним директорам совхозов и мясокомбинатов, овощных баз и рынков, руководителям пенсионных фондов и налоговых ведомств, генералам обнищавшей армии, главам спортивных федераций и главарям криминальных группировок, даже начальникам статистических управлений, самый обычный российский обыватель нередко начинал вспоминать о временах Андропова не с осуждением, а с ностальгией.

После Конституционного Суда по «делу КПСС» в 1992 году в российских газетах и журналах было опубликовано много материалов и документов, связанных с репрессиями против диссидентов. Хотя под многими из этих документов стояла подпись Андропова, они мало изменили отношение российских граждан как к прошлым, так и к более современным лидерам. В 1990-е годы в России были созданы десятки новых правозащитных организаций. Их деятельность показывала, что нарушения многих фундаментальных прав человека в 1990-е годы не прекратились, а в некоторых отношениях стали даже более массовыми и значительными, чем в конце 1960 – 1970-х годах. При регулярных опросах эту печальную статистику оспаривало только 7–15 % респондентов. Грубо нарушались в 1990-е годы права солдат срочной службы и офицеров, заключенных и работников мест заключения, права граждан со стороны работников милиции и самих работников милиции, права подсудимых и права судей, студентов и пенсионеров. Нарушались национальные права и права беженцев, шахтеров и атомщиков, больных и врачей. В стране убивали бизнесменов и журналистов, почти ежедневно мы узнавали о новых террористических актах и захвате заложников. Несмотря на возражения и протесты демократической печати, Государственная Дума избрала члена КПРФ Олега Миронова Уполномоченным по правам человека в Российской Федерации. Впрочем, менялась позиция и демократических изданий. «Общая газета» провела в начале 1998 года большую конференцию по проблеме «Кризис отношений личности и государства», где собрались представители 130 самых влиятельных столичных и региональных правозащитных организаций. «Что с нами происходит? – спрашивала газета. – Как образовался тот обвал с правами человека, о котором на протяжении последних месяцев нам сообщали читатели и авторы?» Даже вдова Андрея Сахарова Елена Боннэр заявила в редакции газеты, что «такого массового нарушения прав человека не было со времен коллективизации. Власть действует вне морали и нравственности». Публикуя обзор выступлений правозащитников, «Общая газета» дала ему выразительный заголовок: «При Брежневе били бережнее»[91].

К концу 90-х годов личность и деятельность Андропова постепенно перестала быть предметом только разного рода легенд и мифов. Научная историческая работа только разворачивалась, но начался настоящий бум мемуарной литературы, в которой встречалось немало рассказов авторов о совместной работе с Ю. Андроповым. В первую очередь следует отметить книги политиков, выдвижение которых было связано главным образом с Андроповым[92].

Интересные мемуары опубликовали почти все бывшие помощники и консультанты Андропова в ЦК КПСС, а также многие работники из других отделов партийного аппарата[93]. Немалое число книг принадлежало перу недавних председателей КГБ СССР, генералов из разных управлений государственной безопасности, военных, а также дипломатов[94].

Я начал писать книгу об Андропове еще в середине 1980-х годов, и работа шла особенно успешно в 1990–1991 годах – с помощью свидетельств многих людей, которые хорошо знали Андропова и работали вместе с ним. Упомяну в этой связи А. И. Лукьянова, А. И. Вольского, В. М. Чебрикова, Г. X. Шахназарова, А. Е. Бовина. Я подробно записал высказывания Хегедюша и Ю. П. Любимова. Первый большой очерк я смог опубликовать в 1993 году только в провинции и за свой счет[95]. В 1998 году работа возобновилась в условиях, когда интерес к фигуре Андропова стал явно возрастать. В это время я получил немало советов от генерал-лейтенанта И. В. Розанова, работавшего много лет в аппарате КГБ. Особенно большую помощь оказал своими поправками и свидетельствами сын Ю. Андропова Игорь Юрьевич.

Книга «Неизвестный Андропов» вышла в свет в начале июня 1999 года. Все расходы по ее изданию взял на себя японский бизнесмен из Саппоро, большой друг Советского Союза и России господин Сибано Сотоджи. В условиях кризиса 1998 года он оказал помощь автору и издательству «Права человека», даже не зная, какую именно книгу он помогает публиковать. Это издание совпало с 85-летием со дня рождения Ю. В. Андропова, которое неожиданно для многих из нас было отмечено весьма широко. На российском телевидении показали три фильма, посвященных Андропову. Появились публикации почти во всех газетах. Первые презентации книги были проведены летом 1999 года на расширенном заседании коллегии ФСБ и в Академии ФСБ, что позволило автору получить ряд новых материалов и свидетельств. Особенно большую помощь в дальнейшей работе над книгой оказал мне генерал-полковник В. А. Тимофеев. Поток литературы о деятельности КГБ СССР в 2000–2003 годах не только не иссяк, но заметно возрос. Все это сделало возможным подготовить новое издание книги.


Глава 1
Начало политической карьеры

Мало что известно о детстве и юности Юрия Андропова и его родителях. Он родился 15 июня 1914 года в семье железнодорожного служащего в казачьей станице Нагутская, на территории нынешнего Ставропольского края. Один из очерков об Андропове, опубликованный в 1983 году в немецком журнале «Шпигель», назывался «Казак из станицы Нагутской». У отца Андропова были родственники среди казаков, однако семья Андроповых не принадлежала к казачеству, то есть к своеобразному военно-земледельческому сословию, сложившемуся в пограничных районах царской России. Будущий генсек рано потерял родителей. Его отец умер в 1916 году. Мать снова вышла замуж, но ненадолго пережила первого мужа. Мы знаем, что она была учительницей и после ее смерти в 1923 году Юрий жил и воспитывался в семье отчима. Он учился в семилетней школе в небольшом городе Моздоке. Через станицу Нагутскую проходила железная дорога, и из Моздока Юрию было нетрудно приезжать домой. Однако мальчик все реже появлялся в родном доме, где уже не было ни отца, ни матери.

В статьях авторов «русского направления» можно найти немало спекуляций относительно чистоты родословной Юрия Андропова. У него находили следы армянского, греческого и, конечно же, еврейского происхождения. Особенно много спекуляций на этот счет встречается в работах Сергея Семанова. «Происхождение Андропова темно, – писал этот историк. – …Только узнав о его родителях и родне можно будет что-то определенное установить. Но это – не сегодня и вряд ли даже завтра»[96]. Обозреватель журнала «Власть» Евгений Жирнов, ссылаясь на свидетельство бывшего министра здравоохранения СССР и доброго знакомого Ю. Андропова Евгения Чазова, писал, что еще в конце 1970-х годов сотрудники КГБ поймали где-то в районе станицы Нагутской человека, который пытался выяснить все подробности о матери и отце Юрия Андропова. Это очень огорчило председателя КГБ, он считал все это происками политических противников[97]. В начале 1980-х годов я сам держал в руках листки неизвестного происхождения, которые ходили среди диссидентов и в которых говорилось о недостаточно «чистом» происхождении Черненко и Андропова. Но какое все это могло иметь значение? Не только молодые люди 1920–1930-х годов, но и лидеры страны и партии тех десятилетий мало думали о своих ближних и дальних предках и своих национальных корнях, особенно если эти люди вышли из областей и республик Северного Кавказа и Закавказья. На первом месте в Советском государстве стоял социальный статус, а у Юрия Андропова он был по тем временам безупречным.

Самостоятельная жизнь Юрия Андропова началась с 14 лет; сначала он работал грузчиком, потом киномехаником и телеграфистом. В 18 лет плавал матросом по Волге и многому научился. Позднее он часто повторял слова и советы своего боцмана: «Жизнь, Юра, это мокрая палуба. И чтобы на ней не поскользнуться, передвигайся не спеша. И обязательно каждый раз выбирай место, куда поставить ногу!» В 1933 году Юрий Андропов поступил в техникум водного транспорта в Рыбинске. В 1984-м этот небольшой город в Ярославской области был переименован в Андропов, но позднее вернул свое прежнее название. По завершении учебы Юрий начал работать, но не судовым техником, а освобожденным секретарем комсомольской организации Рыбинской судоверфи – в комсомол он вступил еще в Моздоке. В середине 30-х годов политика занимала большую часть студентов, и именно в это время она стала главным смыслом жизни будущего генсека.

Страшный террор 1937–1938 годов произвел опустошение не только в Москве, но и во всех областях и республиках, и не только в кадрах партии, армии или народного хозяйства, но и в комсомоле. Однако секретари заводских организаций пострадали мало. Напротив, террор как бы расчищал им путь для быстрого продвижения наверх. Уже в 1938 году мы видим 24-летнего Андропова, тогда еще кандидата в члены партии, на посту первого секретаря Ярославского обкома комсомола. Он был тогда высоким, красивым и красноречивым комсомольским лидером, умел привлечь внимание молодых ярославцев. Молодая Екатерина Шевелева, будущая писательница, иногда встречавшаяся с Юрием Владимировичем и на Лубянке, посвятила ему в 1939 году одно из своих стихотворений: «…Отбросив русый вихрь со лба, стоит мой век, моя судьба, моя судьба на съезде комсомольском». Андропов также всю жизнь писал стихи, но никогда их не публиковал.

Еще в Рыбинске Андропов женился на своей однокурснице по техникуму Нине Ивановне Енгалычевой. Почти пять лет молодые супруги жили в мире и согласии. У них родились дочь и сын, которых Юрий Андропов назвал в честь родителей – Евгенией и Владимиром. Брак, однако, распался. Андропов получил назначение в ЦК ЛКСМ Карелии и должен был уехать из Ярославля. Нина Ивановна за ним не последовала. Она училась в институте и готовилась к работе следователя. Жизнь первого сына Ю. В. Андропова Владимира не сложилась. Он учился в Нахимовском и Суворовском училищах, в ПТУ, часто менял профессии и место жительства, очень редко встречаясь или обмениваясь письмами с отцом. Когда Андропов в 1967 году занял пост председателя КГБ, его первый сын работал механиком-наладчиком Тираспольской швейной фабрике в Молдавии. Сын не обращался за помощью к отцу, а Юрий Андропов не считал возможным вмешиваться в жизнь сына и его семьи. В газете «Слово» в июне 1999 года была опубликована фотокопия письма Юрия Андропова сыну от 15 августа 1967 года. Отец советовал Владимиру поступить в Кишиневский электротехнический техникум. «В Москве, – писал сыну председатель КГБ, – я постеснялся спросить тебя относительно того, готов ли ты к экзаменам для поступления в институт, а ведь это вопрос – не последний. Думаю, что для экзаменов в техникум знаний у тебя хватит. Я узнал, что в Кишиневе есть электротехнический техникум. В него принимают после 8-го класса. Справку об окончании 8 класса ты, конечно, легко мог бы получить в Ярославле… Очень сожалею, что не смог помочь тебе, но ты должен понять, что если я так пишу, значит по-иному ничего сделать нельзя»[98]. У первого сына Андропова были срывы, были даже судимости, но с отсрочкой приговора. Он часто болел и умер в 1975 году в Молдавии. Он не общался ни с матерью, ни с сестрой, и на его похоронах из родных была только жена Мария с маленькой дочерью, внучкой Юрия Владимировича, которой он так и не видел. Жизнь дочери Андропова Евгении сложилась более удачно. Она закончила медицинский институт и работала врачом в Ярославле. Только в начале 1970-х годов Юрий Владимирович пригласил уже взрослую дочь погостить у него в Москве. Она жила в подмосковной резиденции Андропова, бывала и в его кабинете на Лубянке, рассказывала о сыновьях Андрее и Петре, внуках генсека. Оба этих молодых человека мечтали поступить в высшую школу госбезопасности и идти по стопам деда. Андропов, однако, сказал дочери, что он в жизни всего добивался сам и поэтому не будет устраивать судьбу внуков[99]. Евгения Юрьевна и сейчас иногда приезжает в Москву, чтобы навестить сыновей и положить цветы на могилу отца. Такой же букет цветов она кладет перед этим на могилу матери в Ярославле.

В Карелии Юрий Андропов начал работать в 1940 году. Он получил здесь важное поручение – возглавить все комсомольские организации в только что образованной союзной республике – Карело-Финской ССР. Еще раньше и также по комсомольским делам в Петрозаводск приехала Татьяна Филипповна, вторая жена Андропова. В новой семье также родилось двое детей – сын Игорь, ставший позднее дипломатом, и дочь Ирина, работавшая в 1960–1980-е годы на поприще журналистики.

С началом Великой Отечественной войны Андропов активно участвовал в организации партизанского движения в Карелии, значительная часть которой, включая Петрозаводск, была оккупирована немецкими и финскими войсками. Он продолжал возглавлять комсомол и на неоккупированной части республики. Карельский фронт не считался в годы Отечественной войны одним из главных, и позднее о боях в этих местах писали мало. Однако в книгах, изданных в Петрозаводске и Ленинграде в 1960–1970-е годы, упоминался и молодой Андропов. В начале 1980-х, когда Андропов возглавил страну и партию, в Москве и Петрозаводске вышло в свет еще несколько книг о боевых действиях и партизанском движении на Карельском фронте. Упоминание об активном участии первого секретаря ЦК ЛКСМ Карелии Ю. Андропова в организации партийного и комсомольского подполья содержится и в энциклопедии о Великой Отечественной войне[100]. Карельские партизаны, как и солдаты на Карельском фронте, страдали от суровых климатических условий. В некоторых мемуарах можно найти упоминание о том, что именно в годы войны в холодном и болотистом Карельском крае Андропов приобрел ту болезнь почек, которая так осложнила его жизнь.

С 1944 года Андропов перешел на партийную работу; столица Карелии была освобождена, и Андропов занял пост второго секретаря Петрозаводского горкома партии. Вскоре он начал учиться в Петрозаводском государственном университете, а затем и в Высшей партийной школе при ЦК КПСС. Однако не окончил ни одного из высших учебных заведений. Но он всегда много читал, занимался самообразованием, пытался изучить английский и немецкий языки.

В 1947 году 33-летний Андропов был избран на пост второго секретаря ЦК КП(б) Карело-Финской ССР. Председателем Президиума Верховного Совета республики был в то время Отто Вильгельмович Куусинен, в прошлом один из основателей Коммунистической партии Финляндии и секретарь Исполкома Коминтерна. Этот известный в стране и за рубежом политический деятель был не только членом ЦК ВКП(б), но и заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР. В те времена пост Председателя Президиума Верховного Совета считался почти во всех республиках не особенно важным. Однако именно в Карелии Отто Куусинен являлся не только формальным, но и фактическим руководителем небольшой республики. Шестидесятипятилетний ветеран и Октябрьской революции 1917 года, и революции 1918 года в Финляндии относился к молодому Андропову с вниманием и симпатией.

Общение с Отто Куусиненом явилось чрезвычайно важным для Андропова, оказав на него большое влияние. Георгий Арбатов, который работал вместе с Куусиненом в 1957–1958 годах над учебным пособием «Основы марксизма-ленинизма», вспоминал позднее об этом политике и теоретике с большой симпатией. «О. В. Куусинен, – писал Арбатов, – был прекрасным учителем. Вопреки возрасту, это был человек со свежей памятью, открытым для нового умом, тогда очень непривычными для нас гибкостью мысли, готовностью к смелому поиску. Ну, а кроме того, он думал. Честно скажу, я впервые познакомился с человеком, о котором можно было без натяжек сказать: это человек, который все время думает… То, что Куусинен думал, в общении ощущалось почти физически: ты чувствовал, что за каждым словом собеседника стоит работающая, все время проверяемая и шлифуемая мысль, что каждый твой вопрос, твою реплику человек серьезно обдумывает, взвешивает, оценивает. Тем, кто понял это, говорить, работать с Отто Вильгельмовичем было поначалу хотя и интересно, но сложно, несмотря на его – тоже тогда для начальства очень непривычные – простоту, доступность, демократизм. Ибо ты всегда был в напряжении, начеку, остерегался непродуманных слов. Потом почти все мы, видимо поняв, что лучше, чем мы есть, мы показаться “старику” (так его все называли за глаза) не сможем, начали себя вести естественно. Но при этом все становились хоть чуточку умнее – в присутствии сильного интеллекта, взаимодействуя с ним, сам невольно мобилизуешь свои резервы и возможности…

И еще одно открытие, которое ожидало каждого, кто работал с Куусиненом, – новое представление о политике, новое для нас, чьи умы были замусорены и притуплены долгими годами сталинизма. В общении с этим человеком открывалось понимание политики, как сложного творческого процесса, сочетающего ясное представление о цели с постоянно выверяемым поиском методов и средств, стратегию с тактикой, науку с искусством (поясняя последнее, Куусинен как-то поразительно точно заметил: “В политике важно не только знать, но и уметь”). Словом, то, о чем раньше мы иногда читали, но либо не воспринимали, либо воспринимали как теоретическую абстракцию, в разговорах с Отто Вильгельмовичем обретало плоть.

Куусинен был живым носителем очень хороших, но ставших для нас к тому времени ужасно далекими традиций европейского рабочего движения, ранней “левой” социал-демократии, зрелого ленинизма, лучших периодов Коминтерна (в частности, его VII конгресса). Добавьте ко всему этому высокую культуру (помимо всего другого, он писал стихи, сочинял музыку, немало времени отдавал литературоведению)»[101].

Отто Куусинен был, вероятно, последним образованным интеллигентом из окружения В. И. Ленина, которое оставалось еще в ЦК КПСС в 1940–1950-х годах. Именно высокая репутация и авторитет О. Куусинена в международном рабочем движении и в кругах Коминтерна удержали Сталина от уничтожения этого политика во времена террора 1937–1938 годов. Были арестованы, однако, его жена и сын. Надо отметить также, что Ленин не только хорошо знал, но и ценил О. Куусинена. Однажды Григорий Зиновьев пожаловался Ленину на медлительность Куусинена в подготовке резолюции по национальному вопросу. Ленин ответил: «Он знает и думает». А в скобках по-немецки и с явным намеком добавил: «что очень редко среди революционеров»[102].

Тяжелые испытания ждали карельскую партийную организацию в 1950 году. Организованное Лаврентием Берией и Георгием Маленковым «ленинградское дело» сопровождалось не только массовыми репрессиями в Ленинграде, волны террора прошли и по всем районам Северо-Запада. В начале января 1950 года в Петрозаводск прибыла комиссия из ЦК ВКП(б), возглавляемая Г. В. Кузнецовым. В Карелию прибыла также группа московских чекистов. Первым секретарем ЦК Карелии был с 1938 года Геннадий Николаевич Куприянов, в Петрозаводск он был направлен из Ленинграда по рекомендации А. А. Жданова. В годы Отечественной войны Куприянов был прямым начальником Андропова по партизанскому штабу, а также членом Военного Совета Карельского фронта. В конце войны бригадному комиссару Куприянову было присвоено звание генерал-майора. Андропов относился к Куприянову с большим уважением, у них не было конфликтов. Все изменилось за несколько дней.

Почти все репрессии по «ленинградскому делу» проводились по общему сценарию. Вначале выдвигались обвинения в разного рода хозяйственных нарушениях, мелких злоупотреблениях или даже личной нескромности. Обвиненного снимали с работы и исключали из партии. Вокруг него возникала зона отчуждения. Только через 2–3 месяца следовал арест с предъявлением политических обвинений. По такой схеме шли дела и в Карелии. Найти разного рода недостатки в хозяйственной деятельности здесь было нетрудно: республике не удавалось в 1947–1949 годах выполнить план по заготовкам древесины. Комиссия выдвинула против Куприянова обвинения в хозяйственных злоупотреблениях и в корысти. Обвинения в адрес второго секретаря ЦК Карелии были не столь серьезны, и Андропов должен был председательствовать на Пленуме ЦК КП(б) Карело-Финской ССР, состоявшемся 24–25 января 1950 года по «делу Куприянова». У Андропова имелся не слишком большой выбор. Он мог выступить с защитой Куприянова и очень скоро разделить его судьбу. Или промолчать, найти отговорки, сослаться на незнание дела. Наказание и в этом случае было бы неизбежным. Я наблюдал подобные ситуации в Ленинградском университете, где учился в 1946–1951 годах и где десятки профессоров и преподавателей оказались жертвами «ленинградского дела». Андропов выбрал третий путь. Он выступил с унизительной самокритикой и поддержал все обвинения в адрес Куприянова. Недавний генерал был снят с поста первого секретаря и выведен из Бюро ЦК КП(б) Карелии. Через два месяца он был арестован и вскоре приговорен по статье 58 УК к 25 годам лишения свободы. Занимать в тоталитарной системе высокий пост и не предавать время от времени своих друзей, соратников или просто ни в чем не повинных людей было невозможно. Здесь каждый сам делал свой выбор, и каждый сам искал оправдания своим прегрешениям. Куприянов не погиб в лагерях. Он вышел на свободу в 1956 году, был полностью реабилитирован и работал до конца жизни директором дворцов-музеев и парков города Пушкина Ленинградской области. Ему помог Никита Хрущев.

Позднее Андропов рассказывал своим помощникам и консультантам, что именно Отто Куусинен спас его от серьезных неприятностей в 1950-м. В 1967 году, оказавшись Председателем КГБ, Андропов попросил принести ему «дело Куприянова». Фальсификации были очевидны, но ни Куприянов, ни другие арестованные не отказывались называть Андропова среди своих «соучастников».

Не только репрессии 1950 года преподали Андропову тяжкий урок политического приспособления. Существовало немало и других факторов, учивших его осторожности и скрытности в политической деятельности. Карелия являлась тогда самым важным в стране центром лесной, деревообрабатывающей и целлюлозно-бумажной промышленности. Здесь добывалась также железная руда и большое количество нерудных строительных материалов. Однако значительную часть рабочей силы в республике составляли заключенные. Еще при строительстве знаменитого Беломоро-Балтийского канала в Карелии была создана густая сеть лагерей, в которых работали главным образом «раскулаченные» крестьяне. Эта система принудительного труда затем продолжала лишь расширяться, и в 1940-е годы «Карлаг» оставался одним из крупных островов «Архипелага ГУЛАГ». Юрий Андропов не мог заниматься экономикой республики без постоянного контакта с руководителями НКВД – МВД – МГБ.

С конца 40-х годов началось значительное расширение аппарата ЦК КПСС. С благословения О. Куусинена Ю. Андропов был переведен в Москву и стал работать инспектором ЦК. Уже через год он возглавил здесь один из подотделов. Как можно судить по статье Андропова в «Правде», он контролировал регион Северо-Запада. Андропов писал в газете о проблемах лесопильного и целлюлозно-бумажного производства. Но он недолго работал в аппарате ЦК. Сейчас уже трудно прояснить все обстоятельства и причины, по которым Андропов был переведен в 1953 году на работу в Министерство иностранных дел. После смерти Сталина главой МИД снова стал В. М. Молотов.


Глава 2
Посол в венгрии


Новое назначение

В Министерстве иностранных дел Ю. В. Андропов возглавил 4-й европейский отдел, в компетенцию которого входили отношения с Польшей и Чехословакией. В 1953–1954 годах в советских верхах происходила острая борьба за власть и влияние, и это обстоятельство вело к кадровым перестановкам, объяснявшимся часто неделовыми качествами работника, а его принадлежностью к той или иной политической группировке. Одна из таких перестановок привела Андропова в МИД, однако уже через несколько месяцев он был вынужден покинуть свой кабинет на Смоленской площади. Недавнего заведующего отделом направили в посольство СССР в Венгрии на скромную должность советника-посланника. В отсутствие посла такой советник замещает его в качестве «временного поверенного». По одной из версий, удаление Андропова из Москвы было связано с небольшим конфликтом между ним и всесильным тогда Георгием Маленковым. Однако осенью 1954 года влияние Маленкова резко ослабло, а влияние Молотова ненадолго усилилось. Между тем энергичная работа Андропова в посольстве была замечена. В конце 1954 года отношения между советским руководством и венгерскими лидерами стали ухудшаться. Посла Советского Союза в Будапеште Е. Д. Киселева отозвали в Москву. Пост чрезвычайного и полномочного посла СССР в Венгерской Народной Республике занял Юрий Андропов – очень важное повышение статуса в неофициальной советской и партийной иерархии. Для многих наблюдателей уже тогда казалось очевидным, что посольства Советского Союза в странах Восточной Европы являлись не только дипломатическими учреждениями, но и важной частью в структурах власти тех стран, в которых они работали. Посол в странах народной демократии выполнял, таким образом, и некоторые функции наместника и мог не только задавать вопросы, но и давать советы лидерам данной страны. Андропов это понимал, но очень осторожно, хотя и настойчиво пользовался новым влиянием. Расширил он и свои связи. В 1955 году в Будапешт прибыл 30-летний дипломат и юрист Владимир Александрович Крючков, который окончил в 1954 году Высшую дипломатическую школу МИД СССР и несколько месяцев проработал секретарем одного из отделов министерства. В Венгрии Крючков занял пост секретаря советского посольства. Вскоре он стал одним из самых доверенных сотрудников Юрия Андропова.

Венгрия – страна с противоречивой и сложной историей. Еще в XV–XVI веках Венгерское королевство вело тяжелую борьбу с Османской, а затем и с Австрийской империями. В итоге большая часть венгерских земель оказалась в XVI веке под властью австрийско-немецкой династии Габсбургов. Венгры не раз поднимались на борьбу за независимость и почти добились ее в 1848 году. Российский император Николай I пришел на помощь разбитым австрийским войскам, направив за Карпаты 130-тысячную армию. Вся демократическая Европа с восхищением говорила тогда о героях Венгерской революции Людвиге Кошуте и Шандоре Петефи, называя не только Николая I, но и всю Россию «жандармом Европы». Император Франц Иосиф I был вынужден преобразовать Австрийскую империю в «двуединую» монархию Австро-Венгрию, в которой Венгрия имела частичный суверенитет. Но ее королем оставался все тот же Франц Иосиф, умерший в 1916 году в возрасте 86 лет. Поражение в Первой мировой войне привело к крушению империи Габсбургов и распаду Австро-Венгрии. В ноябре 1918 года Венгрия провозгласила независимость, а уже в марте 1919 года здесь победила Советская власть; в молодой республике к власти пришли левые социал-демократы и социалисты. Венгерская Советская республика не продержалась, однако, и полугода. В 1920 году была установлена правая диктатура, возглавляемая контр-адмиралом габсбургского флота Миклошем Хорти. В 1941 году хортистская Венгрия не только поддержала Гитлера, но стала одним из самых верных его союзников. Движение Сопротивления в Венгрии оказалось слабее, чем в других странах порабощенной Европы. Коммунисты не имели здесь сильных подпольных организаций и крупных партизанских отрядов, как это было в Болгарии, Югославии или Словакии. Когда наступавшие на Запад советские армии подошли в 1944 году к границам Венгрии, Хорти попытался заключить с Англией и США сепаратный договор. Германия ответила оккупацией Венгрии, где к власти пришла возглавляемая Ференцем Салаши фашистская организация «Скрещенные стрелы». 76-летний Хорти бежал из страны. Продвижение советских войск по территории Венгрии сопровождалось тяжелыми боями. Только после изгнания гитлеровцев и салашистов в стране было образовано Временное национальное правительство, заключившее с Советским Союзом перемирие. Советские войска и военные комендатуры остались, однако, в Венгрии и после войны.

Первое послевоенное венгерское правительство было создано на коалиционной основе. В него вошли руководители еще малочисленной Коммунистической, а также влиятельной социал-демократической партий. В правительстве были представлены некоторые буржуазные партии и независимая партия мелких сельских хозяев. Эта коалиция продержалась, однако, недолго. Венгрия находилась в зоне прочного советского влияния, что и предопределило быструю, хотя и не всегда естественную эволюцию венгерского общества и руководства. Немалое значение для страны имел и тот простой факт, что сотни тысяч чиновников хортистского режима, офицеров, воевавших на Востоке, помещиков и капиталистов, богатых крестьян и всех тех, кто сотрудничал с гитлеровцами, бежали в 1944–1945 годах на Запад, составив весьма значительную венгерскую эмиграцию.

Во главе Венгерской компартии стоял Матиас (или Матьяш) Ракоши – участник Венгерской революции 1919 года, народный комиссар общественного производства Венгерской Советской республики. В 1921–1924 годах он являлся одним из секретарей Коминтерна и лидером подпольной КПВ. В 1925 году Ракоши был арестован и 15 лет находился в тюрьме. Только в 1940 году Советский Союз смог добиться освобождения Ракоши, который возглавил заграничное Бюро ЦК КПВ. Именно Ракоши был избран в 1945 году генеральным секретарем ЦК КПВ. Его ближайшим соратником стал Эрне Гере.

Венгерская компартия быстро расширяла свое влияние и численность и уже в 1947 году фактически взяла под свой контроль и правительство, и парламент страны. После объединения коммунистов с левым крылом венгерской социал-демократии название партии было изменено, и вместо КПВ появилась ВПТ – Венгерская партия трудящихся. В ее руководстве не было полного единства не только между недавними социал-демократами и коммунистами. Влиятельной группой в партии были недавние лидеры венгерского Сопротивления, возглавляемые Ласло Райком. Другая часть руководства во главе с Имре Надем работала в Коминтерне и вернулась в страну после многолетней эмиграции. Одним из заместителей Ракоши, а также секретарем Будапештского горкома партии стал в конце 1940-х годов Янош Кадар. Ситуацию в партии осложнил и острый конфликт между Сталиным и Тито. Значительная часть руководителей ВПТ поддерживала деловые и дружеские связи с руководством Югославской компартии, которое было объявлено Сталиным «бандой фашистских провокаторов, шпионов и убийц». К тому же немало коммунистов не одобряло диктаторских методов, которыми управляли страной и партией М. Ракоши и Э. Гере. На критику и недовольство режим Ракоши ответил репрессиями. Сотни коммунистов были арестованы. Райк был казнен после фальсифицированного судебного процесса. В тюрьме оказался в 1951 году и Янош Кадар.

Хотя Венгрия в начале 1950-х годов оставалась еще отсталой в экономическом отношении страной, здесь был принят курс на быстрое развитие социализма, причем по советским образцам. Под лозунгом «Превратим Венгрию в страну железа и стали!» в небольшой и бедной стране стали создаваться огромные металлургические и машиностроительные заводы, сталелитейные комбинаты. Это подрывало экономику страны и силы нации. К ухудшению дел в деревне вели поспешные меры по коллективизации сельского хозяйства. На рост недовольства режим Ракоши ответил массовыми репрессиями: в небольшой стране в тюрьмах и лагерях томились тысячи политических заключенных. Однако репрессии не могли остановить то брожение и недовольство, которые охватили после смерти Сталина большую часть интеллигенции, а затем и другие слои венгерского общества. Общая политическая атмосфера изменялась в 1953–1955 годах и в Советском Союзе. Был преодолен острый политический конфликт между СССР и Югославией. И. Тито и М. Ракоши были антагонистами, и новые отношения между Советским Союзом и Югославией ставили режим Ракоши в Венгрии в трудное положение. Многие из недавних узников венгерских тюрем, включая и Яноша Кадара, вышли на свободу. Однако успокоения общества не наступило, скорее напротив, возбуждение и требования перемен возросли. В такой обстановке начал свою работу новый советский посол в Будапеште Ю. В. Андропов.

К своим обязанностям посла и дипломата Андропов отнесся очень серьезно. Он начал основательно изучать венгерский язык и очень скоро смог общаться с венграми на их родном языке. Андропов изучал также историю и культуру Венгрии, он старался завести знакомых в различных слоях венгерского общества, в первую очередь среди политиков.

Еще в июне 1953 года Матиас Ракоши, оставаясь лидером партии, уступил пост премьер-министра Имре Надю, который считался либеральным и склонным к умеренным реформам политическим деятелем. Заместителем Имре Надя стал 30-летний член Политбюро ВПТ Андраш Хегедюш. Он отвечал, в частности, за все вопросы, связанные с сельским хозяйством, и оказался тем венгерским политиком, с которым чаще других общался Юрий Андропов.

По счастливому стечению обстоятельств именно Андраш Хегедюш пригласил автора этой книги в феврале 1991 года в Венгрию. В то время я был не только автором нескольких книг по истории сталинизма, но и депутатом Верховного Совета СССР и членом ЦК КПСС. Хегедюш уже не занимал никаких государственных постов, но оставался уважаемым в стране независимым политиком и ученым. При всех переменах, которые произошли в Венгрии с 1955 по 1991 год, Хегедюш остался сторонником социализма. Он преподавал в Будапештском университете и основал независимый Фонд рабочей академии, целью которого являлось содействие в повышении образовательного и политического уровня трудящихся Венгрии. В этой Академии я должен был провести несколько бесед со слушателями и прочесть лекцию на тему «Сталинизм, перестройка и рабочее движение». Было организовано также два диспута о судьбах социализма в Институте социологии и на телевидении. Демократическая революция в Венгрии, как я мог убедиться, была действительно «бархатной». В стране не проводилось никаких люстраций или чисток. Конституционный суд Венгрии отклонил закон о преследовании лиц, участвовавших в деятельности правоохранительных органов в 1945–1990 годах. На своих постах остались почти все офицеры Народной армии. Сохранилась свобода печати. Хотя у власти находились тогда политические партии правого толка, никто не жаловался на политические преследования. Несмотря на крайнее ослабление Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП) и поражение социализма, многие из старых и молодых сторонников социализма не пали духом, а решили все начинать снова – как и сто лет назад – с соединения социализма с рабочим движением. А. Хегедюш поделился со мной некоторыми из своих воспоминаний об Андропове.

Чтобы знать положение дел в сельском хозяйстве, Хегедюш часто посещал кооперативы и хозяйства всех провинций Венгрии. Андропов просил обычно брать его с собой в эти поездки. Проблемы венгерской деревни занимали немалое место в сообщениях посольства СССР, которые регулярно направлялись из Будапешта в Москву. Андропов хотел получать наиболее важные сведения из первых рук, подкрепляя их личными впечатлениями. По свидетельству Хегедюша, Андропов внимательно изучал процессы в венгерской деревне, но не навязывал никому своего мнения. Он не был надменен и не старался поучать венгров, как это было свойственно другим влиятельным визитерам из СССР. Правда, Андропов был всегда очень осмотрителен и осторожен в беседах, касались ли они политических и хозяйственных или обычных житейских дел. Хегедюша удивляло, что Андропов даже во время отдыха на международном курорте близ озера Балатон вел себя как на официальных приемах. Впрочем, это было характерно и для других советских функционеров высокого ранга. Андропов интересовался мнением Хегедюша не только о политике, но и о политических деятелях Венгрии. Однако он избегал высказывать свое мнение о членах советского руководства. Хегедюш встречался со многими советскими политиками, включая Берию, Молотова, Маленкова и Хрущева. Но его книга воспоминаний была опубликована в 1988 году только на венгерском языке.


Политический кризис в Венгрии

В 1955 году внутренняя борьба в руководстве ВПТ вновь обострилась. Попытки Имре Надя провести в стране умеренные политические и экономические реформы и раздвинуть рамки независимости страны были поддержаны большей частью общества, но не партийной верхушкой. Ракоши сумел убедить Хрущева в том, что Надь проводит «ревизионистский курс» и поощряет национализм. Между тем растущая популярность, по мнению Хегедюша, сделала Имре Надя слишком беспечным и пассивным. В результате он не только потерял пост Председателя Совета министров Венгрии, но и был в декабре 1955 года исключен из рядов ВПТ. Андропов не был согласен с таким решением. Сообщая в Москву о событиях в Венгрии, советский посол оценивал исключение И. Надя из партии как большую ошибку. Руководство ВПТ теряло контроль за деятельностью Имре Надя и его окружения. В Москве, однако, события в Венгрии не вызвали большой тревоги, отчасти потому, что премьером страны стал Андраш Хегедюш, о котором в донесениях Андропова содержались всегда только положительные отзывы.

В 1991 и 1992 годах в России были рассекречены не только многочисленные материалы из бывшего архива ЦК КПСС, но и многие архивы МИД СССР. Историки получили возможность ознакомиться с большим массивом документов по советско-венгерским отношениям 1950-х годов. Уже в ходе заседаний Конституционного Суда РФ по делу о судьбе КПСС были обнародованы закрытые ранее материалы о советском вторжении в Венгрию в 1956 году. Немало таких документов Б. Ельцин передал венгерской стороне во время своего визита в Будапешт в ноябре 1992 года. На шифрограммах – самых важных документах внутренней дипломатической переписки – стоит подпись Андропова. На многих справках и пояснительных материалах – подпись секретаря посольства В. А. Крючкова. Часть этих документов была в 1991–1996 годах опубликована в российской печати[103].

Как можно судить из донесений посольства, популярность Имре Надя после его смещения с поста премьера и исключения из партии не уменьшилась, а возросла. Возрастала популярность и Яноша Кадара, который был восстановлен в рядах партии, но занимал в 1955 году скромный пост секретаря одного из райкомов партии. Напротив, авторитет М. Ракоши продолжал падать даже среди высших кругов ВПТ. Настоящим крушением для Ракоши стал XX съезд КПСС в Москве и секретный доклад Н. С. Хрущева «О культе личности Сталина и его последствиях» на последнем закрытом заседании съезда. Руководители коммунистических партий, присутствовавшие на съезде КПСС, включая Ракоши, смогли ознакомиться с текстом секретного доклада еще в Москве, на другой день после закрытия съезда. В середине марта его начали зачитывать на партийных собраниях в Советском Союзе. В Венгрии с текстом доклада Хрущева ознакомились сначала члены ЦК, а затем и партийный актив ВПТ. Однако слухи о докладе будоражили все общество. Уже реабилитация Бела Куна и группы венгерских коммунистов, погибших в СССР в конце 1930-х годов, стала серьезной политической проблемой для Ракоши. В конце марта 1956 года, выступая на партийном активе в городе Эгере, Ракоши сообщил о предстоящей реабилитации Ласло Райка и его товарищей. Началось освобождение венгерских коммунистов, которые находились в советских тюрьмах, главным образом во Владимирской тюрьме. Приходилось освобождать политзаключенных и из венгерских тюрем. Их возвращение к общественной деятельности усиливало брожение в обществе. Ракоши попытался направить общественное недовольство в сторону венгерских и советских органов безопасности и внутренних дел. Он объявил, что не только Л. Берия, но и венгерский генерал Габор Петер, возглавлявший венгерскую службу безопасности, являлся «агентом империализма». Однако для многих было очевидно, что именно Ракоши стал инициатором политических репрессий в стране в 1948–1953 годах. Как свидетельствует В. А. Крючков, «Ракоши чувствовал надвигающуюся опасность, судорожно искал выход, пытался советоваться с Москвой, но, разумеется, никаких вразумительных ответов не получил, кроме призывов “действовать по обстановке”. Ракоши неоднократно обращался за помощью к нашему послу в Будапеште Ю. В. Андропову, интересовался его личным мнением, просил выяснить позиции Москвы по некоторым вопросам, но все было тщетно. Андропов сам ломал голову над тем, что же все-таки происходит в Москве, поскольку никаких четких ориентировок не получал. А тем временем опасные для венгерского руководства слухи стали обретать еще более драматическую окраску, продолжая все сильнее будоражить общество»[104]. Андропов позже рассказывал, что сразу после XX съезда его неожиданно пригласил на охоту Матиас Ракоши. Когда они остались одни, Ракоши по-русски сказал (явно рассчитывая, что разговор будет передан в Москву): «Так делать нельзя. Не надо было торопиться. То, что вы натворили на своем съезде, это – беда. И я еще не знаю, во что она выльется и у вас, и у нас»[105].

Наибольшую активность проявляла гуманитарная интеллигенция Венгрии, особенно писатели. На партийном собрании в Союзе писателей в апреле критика в адрес Ракоши звучала открыто и прямо, а один из молодых литераторов назвал Ракоши «Иудой». Кампанию против Ракоши в ясной для всех форме вела и газета Союза писателей «Иродалми Уйшаг». Некоторые из писателей были исключены из партии, но это только подливало масла в огонь. Центром общественно-политических дискуссий и недовольства стал кружок, или «клуб Петефи», организованный с одобрения ЦК партии еще в 1955 году будапештским Союзом трудовой молодежи. На заседания клуба приходили сначала сотни, а потом тысячи человек, дискуссии продолжались по 4, 6, 8 часов. Огромное впечатление на венгерское общество произвели выступления в «клубе Петефи» вдовы Ласло Райка Юлии и известного философа Дьердя Лукача, он говорил уже не только о культе Сталина, но о феномене сталинизма.

Положение выходило из-под контроля. Ракоши метался. С его одобрения к руководству партии начал выдвигаться Янош Кадар. Выступая на будапештском партийном активе 19 мая, Ракоши был вынужден признать свою вину не только в культе личности, но и в недостаточном контроле за органами безопасности, что сделало возможными серьезные нарушения законности. Юрий Андропов с тревогой наблюдал за ходом событий в Венгрии, почти ежедневно направляя шифрограммы в Москву. В одном из донесений в ЦК КПСС Андропов писал, что меры Ракоши по расширению состава Политбюро и особенно выдвижение Яноша Кадара представляют уступку «правым и демагогическим элементам» в расчете на ослабление критики с их стороны. Посол СССР советовал Центру высказать венгерской стороне опасения в связи с этими кадровыми решениями[106].

Советское руководство внимательно следило весной и летом 1956 года за событиями в Венгрии, хотя наибольшую тревогу в Кремле вызывали в эти месяцы перемены в Польше. Из членов Политбюро ЦК КПСС больше всего был вовлечен в венгерские дела Михаил Суслов, который еще в 1955 году приезжал в Будапешт и беседовал с членами руководства ВПТ и Андроповым. По просьбе Ракоши Суслов прибыл в Будапешт в начале июня 1956 года. Суслов не мог не видеть, что очень многие люди из партийного актива, из работников государственного аппарата, а тем более из интеллигенции выступают персонально против Ракоши. В стране ширилось требование реабилитации Ласло Райка и его соратников. Суслов беседовал не только с Ракоши и другими членами Политбюро, но также с Яношем Кадаром и даже с Имре Надем. Однако московский гость решительно высказался против смещения или замены лидера партии, заявив, что это было бы «подарком американцам» или «таким подарком враждебным силам, лучше которого они не могут ждать»[107]. Не советовал Суслов и проводить какие-либо судебные процессы над бывшими руководителями карательных органов Венгрии. Он не возражал, однако, против возвращения в Политбюро Яноша Кадара. Аналогичные рекомендации были даны Ракоши, Гере и Хегедюшу в Москве в конце июня. Однако реализовать эти рекомендации с целью укрепления единства партии в Венгрии было уже невозможно. Слишком велика была неприязнь венгерской общественности и партийного актива к М. Ракоши. В первых числах июля 1956 года Андропов докладывал в Москву, что «наши друзья» в Венгрии слабо реализуют данные им советы об укреплении единства в составе ЦК, а также о проведении твердой линии в отношении враждебных элементов и демагогов[108]. Вместе с тем советский посол с тревогой писал и о том, что недовольство в стране охватывает не только интеллигенцию, но и трудящихся.

Визит Суслова не остановил развития кризиса в Венгрии. Митинги и собрания с участием оппозиционных писателей стали все чаще проводиться на заводах и фабриках. В ряде публикаций последних лет можно прочесть, что Ракоши принял решение остановить наступление оппозиции суровыми силовыми методами. Вместе с доверенными лицами Ракоши составил якобы список из 400–500 человек, подлежащих немедленному аресту. В этом списке был назван и Янош Кадар. Вполне возможно, что при обсуждении ситуации М. Ракоши и его окружение могли говорить и о силовых решениях. Но серьезных планов на этот счет не имелось. По свидетельству В. Крючкова, в июне 1956 года, по настоятельному совету Москвы, Матиас Ракоши взял шестимесячный отпуск по состоянию здоровья и остался после визита в Москву для отдыха и лечения в Советском Союзе[109]. Конечно, он не думал тогда, что покинул Венгрию навсегда.

13 июля 1956 года в Будапешт прибыл Анастас Микоян. Он констатировал углубление политического кризиса. По мнению Микояна, власть уплывала из рук венгерских товарищей. Отставку Ракоши Микоян считал неизбежной и необходимой. На пост лидера партии он предлагал А. Хегедюша. Однако венгерские лидеры боялись столь радикальных перемен и просили поддержать кандидатуру Эрне Гере. Микоян согласился, и это стало большой ошибкой и Микояна, и всего советского руководства. Гере не пользовался никаким авторитетом в обществе, его считали верным и преданным соратником ненавистного Ракоши. Микоян участвовал в работе пленума ЦК ВПТ 18–19 июля 1956 года, который поддержал отставку Ракоши. Его преемником стал Э. Гере. В состав Политбюро вернулся Янош Кадар. Вскоре после пленума в ряды партии вернулся и Имре Надь, с которым встречались Гере и Кадар.

На всех почти встречах как Суслова, так и Микояна с венгерскими политиками присутствовал и Юрий Андропов, который вел записи этих встреч и бесед. Эти записи были опубликованы только через несколько десятилетий[110].

Как и следовало ожидать, ни визит Суслова и Микояна, ни проведенный в июле 1956 года пленум ЦК ВПТ не произвели большого впечатления на венгерскую общественность. Недовольство в стране продолжало нарастать. В советском руководстве начали возникать мысли о том, что в Польше и Венгрии может сложиться ситуация, при которой применение Советской армии окажется неизбежным. В соответствии с Варшавским Договором в Венгрии находились две гвардейские механизированные дивизии и две авиационные дивизии, а также несколько специализированных полков – зенитно-артиллерийский, понтонно-мостовой и др. Все эти части были объединены в Особый корпус, которым командовал генерал-полковник Петр Николаевич Лащенко. В июле 1956 года перед руководящим составом корпуса в г. Секешфехерваре выступил Юрий Андропов. Он рассказал офицерам о сложной обстановке в стране, о наличии враждебных режиму настроений и оппозиции. Андропов предупредил, что венгерское руководство может обратиться за помощью к советским войскам и эту помощь нужно будет оказать. Вскоре после этого выступления из Москвы было получено распоряжение разработать план действий войск Особого корпуса по поддержанию и восстановлению общественного порядка на территории Венгрии и в Будапеште[111]. Аналогичный план был разработан венгерским Генштабом. Предусматривались совместные действия венгерской и советской армий, органов безопасности и полиции Венгрии.


Драма октября. Начало восстания

Ситуация в венгерском обществе продолжала обостряться, однако руководство ВПТ демонстрировало странную самоуверенность и беспечность. После беседы, которая состоялась 28 августа между Э. Гере и Андроповым, советский посол докладывал в Москву: «По мнению т. Гере, дела в стране идут пока нормально»[112]. Сам Андропов не разделял этого мнения. Еще в конце июля он писал в одном из своих донесений: «Гере не пользуется должной популярностью среди широких партийных масс, сухость в обращении с людьми заставляет многих работников сдержанно принимать его кандидатуру»[113]. Андропова поразил тот факт, что 30 августа Э. Гере ушел в отпуск и отправился отдыхать в Советский Союз, где находился почти полтора месяца. Вернувшись в Будапешт, Гере обнаружил, что ни он, ни другие члены руководства ВПТ не контролируют ситуацию в стране. Советское посольство докладывало в Москву в середине октября, что ситуация в Венгрии ухудшается и что «наши друзья» не сумели после июльского пленума принять серьезные меры для улучшения положения в стране. Э. Гере, вернувшись после полуторамесячного отдыха в СССР, сказал советскому послу, что политическая обстановка в Венгрии во время его отсутствия резко ухудшилась и речь идет об очень серьезных проблемах не только в партии, но и в стране в целом[114]. На многих партийных собраниях все громче звучало требование вернуть к руководству партией и страной Имре Надя. С ним начали вести переговоры, убеждая его признать хотя бы некоторые из своих ошибок. Гере и Кадар готовы были разделить власть с Имре Надем, но они не хотели, чтобы этот шаг выглядел как капитуляция. Однако И. Надь отказался признавать свои ошибки, предлагая провести в партии широкую дискуссию. Но для дискуссий уже не оставалось времени. Андропов также считал невозможным принять условия И. Надя. Он с озабоченностью сообщал в Москву, что уступки Имре Надю могут повлечь за собой усиление «правых настроений» и фракционных тенденций в партии.

6 октября в Будапеште с разрешения властей состоялось перезахоронение останков Ласло Райка и его товарищей. Их официальная реабилитация была объявлена еще летом. Несмотря на осеннюю непогоду, десятки тысяч венгров приняли участие в этой торжественно-траурной церемонии. 13 октября состоялось торжественное перезахоронение семи венгерских генералов, казненных в 1950 году. В церемонии приняли участие тысячи солдат и офицеров венгерской Народной армии. Массовые шествия на улицах Будапешта 6 и 13 октября проходили под лозунгами обновления социализма. Было, однако, очевидно, что речь идет об открытом противостоянии народа и власти. Посольство СССР в Будапеште, и Андропов в частности, получало и передавало в Москву огромное количество противоречивой информации. Анализировать и оценивать события в стране было крайне трудно. Оппозиция в Венгрии не имела единой организационной или идеологической базы, в ней причудливо сплелись самые разные, порой противоположные по своим целям движения. Всех объединяло лишь недовольство политикой и режимом, существовавшим в стране в 1948–1956 годах. У движения не имелось и ясно обозначивших свои позиции лидеров. Имре Надь был вовлечен в движение, но не контролировал его. Иногда открыто, но чаще всего тайно в Венгрии проводили работу многочисленные и сильные эмигрантские организации, штаб-квартиры которых располагались по преимуществу в соседней Австрии. Но и они не имели ни общего центра, ни общих целей. Имело место и вмешательство западных стран, идеологических и разведывательных центров, что порождало среди части советских лидеров примитивный взгляд на события в Венгрии как результат «заговора» сил империализма и реакции.

Развитие событий в октябре 1956 года шло по большей части стихийно, и это делало почти невозможными ни точный анализ, ни прогноз. В оппозиционном движении в Венгрии были очень сильны группы, выступавшие за обновление социализма, хотя степень и характер этого обновления разные люди понимали по-разному. Однако все более сильным становилось и влияние радикального национализма, антисоциализма и антикоммунизма. В этих условиях Андропова больше всего беспокоила растущая дезинтеграция руководства ВПТ, граничащая с расколом партии. Посол СССР обращал внимание Центра на то, что ВПТ утратила контроль за обстановкой. Андропов писал в одном из донесений, что «друзья так слабо держат власть, что при любом сильном толчке они ее потеряют, и судьба социализма в Венгрии будет решаться на улице».

Углубление кризиса в Венгрии вызывало огромное беспокойство и в Москве. С 20 октября в Кремле почти непрерывно заседал Президиум ЦК КПСС. Шли консультации с руководством Компартии Китая, а также с лидерами ГДР, Румынии, Чехословакии и Болгарии. Не имелось ни единой, ни ясной точки зрения. Не только Хрущев, но и большая часть руководителей КПСС склонялись в эти дни не к военному, а к мирному разрешению кризиса. Хрущев говорил о необходимости более равноправных отношений между СССР и странами народной демократии, о недопустимости вмешательства в дела «друзей». Были подняты вопросы о выводе части советских войск из стран Варшавского Договора, о сокращении числа советских советников в государственном аппарате этих стран, в частности в армии, в КГБ и МВД. Однако лишь В. Гомулка, только что возглавивший ПОРП, поддерживал эти предложения. Другие лидеры социалистических стран придерживались более жестких позиций. Вальтер Ульбрихт, Тодор Живков и Антонин Новотный прибыли в Москву самолично. Эти люди боялись сокращения советского присутствия в своих странах. Они были не готовы взять на себя большую, чем прежде, ответственность за ситуацию. Советское военное вмешательство в Венгрии, а если надо – и в Польше, казалось им не только возможным, но и предпочтительным способом решения кризиса. 22 или 23 октября в Москву прибыл из Пекина Лю Шаоци.

События в Польше, которые привели здесь к отставке первого секретаря ЦК ПОРП Эдварда Охаба и к избранию на этот пост Владислава Гомулки, лишь недавно освобожденного из тюрьмы, всколыхнули венгерскую общественность. Молодежные организации призвали студентов Будапешта принять участие в демонстрации в знак солидарности и поддержки польских товарищей. О подробностях польских событий венгерские граждане узнавали не из газет, а из передач радиостанции «Свободная Европа», которая почти круглые сутки вела вещание на венгерском языке. С утра 23 октября на улицы города вышли десятки тысяч молодых людей. К ним присоединялись большие группы рабочих, служащих, интеллигенции. К середине дня число демонстрантов достигало уже 200 тысяч человек. Лидеры ВПТ, только что вернувшиеся из Югославии, были в растерянности. Министерство внутренних дел сначала объявило о запрещении демонстрации, но затем разрешило ее. Лозунги демонстрантов казались сверхрадикальными. Демонстранты требовали провозглашения национальной независимости, демократизации страны, удаления всех «ракошистов» и наказания лиц, ответственных за репрессии. Раздавались требования немедленного съезда партии, назначения Имре Надя премьер-министром, вывода советских войск из Венгрии, разрушения памятника Сталину. Андропов, наблюдавший за демонстрацией из окон посольства и из посольской машины, был потрясен. Ничего подобного он никогда не видел. Попытки полиции вмешаться в ход бурного шествия привели к столкновению населения и сил правопорядка. Характер демонстрации стал меняться, звучали все более радикальные требования. К вечеру тысячи молодых людей устремились к площади Героев, чтобы сбросить с пьедестала огромную бронзовую статую Сталина. Обмотав шею статуи стальными тросами, прикрепленными к лебедкам, грузовикам и автокранам, сотни людей не смогли, однако, свалить бронзового Сталина. Из соседнего предприятия прибежали сварщики и начали разрезать бронзу. Пламя врезалось в колени статуи и через несколько минут ее удалось сбросить вниз. Грузовики оттащили поверженного тирана к другой площади, где статую еще и обезглавили. На мраморном пьедестале остались стоять лишь огромные бронзовые сапоги. Фотография этих сапог, а также отрезанной головы статуи Сталина обошли на следующий день мировую прессу. В этот же вечер в разных частях города зазвучали выстрелы, началось восстание. Ничего не смог сделать Имре Надь, который обратился к молодежи на большом митинге перед парламентом. Среди демонстрантов шла раздача оружия, группы восставших захватили радиостанцию, ряд военных и промышленных объектов.

Около 7 часов вечера Андропов позвонил генералу Лащенко. Он кратко сообщил об обстановке в Будапеште. Посол и генерал обменялись мнениями. Оба они имели лишь право совещательного голоса, но не принимали решений. Однако ровно через час после разговора с Андроповым Лащенко получил распоряжение из Генерального штаба Вооруженных сил СССР о приведении корпуса в боевую готовность[115].

Между тем восстание расширялось. Демонстранты нападали на казармы, воинские склады, полицейские управления, чтобы захватить как можно больше оружия. Часть армии и курсантов военных училищ присоединилась к восставшим. Лидеры ВПТ не знали, что делать. Эрне Гере выступил в 8 часов вечера по радио. Он назвал всех, кто вышел на улицы Будапешта, врагами Венгрии и контрреволюционерами. Между тем в демонстрации участвовали и члены партии, а также молодежь, выступавшая под лозунгами демократического социализма. Никаких путей выхода из кризиса Гере не указывал. Его выступление еще больше дестабилизировало обстановку в стране и в столице. Гере позвонил в Москву и просил о немедленном вмешательстве. В Кремле, в зданиях ЦК, в помещениях Министерства обороны СССР горел свет. В 1 час ночи по московскому времени начальник советского Генштаба маршал В. Д. Соколовский отдал приказ командиру Особого корпуса советских войск о вступлении воинских частей в Будапешт.

В ночь с 23 на 24 октября в Будапеште собрался пленум ЦК ВПТ. На заседание пленума, а еще раньше на заседание Политбюро ВПТ был приглашен и Имре Надь. Он получил предложение возглавить или даже сформировать заново правительство страны. Надь принял это предложение и сделал первые назначения. В Кремле всю ночь шло заседание Президиума ЦК КПСС. Об обстановке в Будапеште докладывал Г. К. Жуков. Связь с Хрущевым и Сусловым постоянно поддерживал и Андропов. Хотя устная просьба о военном вмешательстве уже прозвучала, и даже Имре Надь не возражал против вступления в Будапешт Особого корпуса, Хрущев указал Гере и Андропову на желательность письменного обращения к Правительству СССР о военном вмешательстве. Андропов попросил утром 24 октября Имре Надя подписать такое обращение, но тот отказался. Письмо подписал А. Хегедюш, для которого 24 октября было последним днем его пребывания на посту премьера. Хотя И. Надь уже был назначен партией на пост главы правительства, это решение требовало формального утверждения парламентом или руководством парламента. Текст обращения, которое получил Андропов, гласил: «От имени Совета министров Венгерской Народной Республики прошу Правительство Советского Союза прислать на помощь советские войска в Будапешт для ликвидации возникших в Будапеште беспорядков, для быстрого восстановления, порядка и создания условий для мирного, созидательного труда»[116]. Это письмо, подписанное утром 24 октября, поступило в Москву 28 октября.


Операция «Компас»

В полночь по венгерскому времени механизированные соединения Особого корпуса начали движение на Будапешт. Началась операция, которой было присвоено кодовое наименование «Компас». Из мест постоянной дислокации танкам и бронетранспортерам предстояло пройти от 75 до 120 километров. Рано утром 24 октября советские танки с разных сторон вступили в город. Я не буду излагать здесь подробности боевых действий Особого корпуса 24–26 октября. Советские войска смогли взять под охрану все важнейшие объекты города: здания ЦК ВПТ, парламента, горсовета, горкома партии, госбанка, почтамта, вокзалы и мосты через Дунай. Удалось отбить у повстанцев несколько зданий. В разных местах города шли небольшие бои и перестрелки. Войска несли потери, несколько танков подбито. Город заполнен людьми, отрядами повстанцев, в разных местах шли митинги и манифестации. В ряде районов города по манифестантам открывался огонь с крыш. Венгерская армия бездействовала, часть солдат и офицеров перешла на сторону восставших. Начала распадаться и Венгерская партия трудящихся.

Утром 24 октября в Венгрию прибыли Микоян и Суслов. Вместе с ними были Председатель КГБ генерал И. Серов и генерал армии М. Малинин. Из штаба Особого корпуса вся эта группа в колонне танков и БТР направилась в Будапешт. После бесед с Гере, Надем, Кадаром, с советскими военачальниками и с Андроповым Суслов и Микоян сделали странный вывод о том, что военные и политики в Будапеште преувеличивают сложность обстановки, преувеличивают силы повстанцев и преуменьшают собственные возможности. В донесении в Москву говорилось, что «все очаги повстанцев подавлены, идет ликвидация самого главного очага на радиостанции, где сосредоточено около 4 тысяч человек»[117]. Предполагалось, что в ночь на 25 октября советские войска займут здание Радио. В Будапеште было объявлено чрезвычайное положение и введен комендантский час. Жителям запрещалось выходить на улицы до 7 часов утра, проводить митинги и демонстрации. Восставшим предлагалось немедленно прекратить вооруженную борьбу и сложить оружие. Было объявлено о создании военно-полевых судов. С обращением к народу выступил Янош Кадар. Однако повстанцы, число которых, по оценкам военных, достигало 3–4 тысяч, не подчинились этим распоряжениям. Из тюрем в ночь на 25 октября были выпущены заключенные, через австрийскую границу, не встречая сопротивления венгерских пограничников, в страну хлынули группы эмигрантов. Многие из них были вооружены. Полиция и военные части в Будапеште бездействовали. Хотя советские войска получили в эту ночь пополнение, сил было недостаточно. Изменилось и поведение Имре Надя. Он отменил 25 октября комендантский час и запрещение на демонстрации. Начав формирование правительства, он пригласил в его состав несколько политиков из бывшей партии мелких сельских хозяев. Суслов и Микоян не возражали. Был, наконец, смещен с поста Первого секретаря ЦК ВПТ Э. Гере. На его место назначили Я. Кадара. Через день Гере покинул Венгрию. Он смог, однако, возвратиться в Будапешт в 1960 году и жил в Венгрии до смерти в 1988 году.

26 и 27 октября в Будапеште сохранялось неустойчивое равновесие. Подготовленные ранее операции по ликвидации главных узлов сопротивления повстанцев были отменены венгерской стороной. Силы вооруженной оппозиции непрерывно росли. Увеличилась и численность советских войск, но их было недостаточно для контроля над ситуацией в двухмиллионном городе. Под давлением оппозиции Имре Надь сделал решительный поворот к сближению с повстанцами. Выступая по радио, он заявил: «Правительство осуждает взгляды, в соответствии с которыми нынешнее грандиозное народное движение рассматривается как контрреволюция… Это движение поставило своей целью обеспечить нашу национальную независимость, самостоятельность и суверенитет, развернув процесс демократизации нашей общественной, экономической и политической жизни, поскольку только это может быть основой социализма в нашей стране». Поясняя свою позицию и логику решения на большом заседании ЦК ВПТ 27–28 октября, И. Надь говорил: «Если движение, опирающееся на широкую базу, мы будем считать контрреволюцией, то не останется другой возможности, как подавить его с помощью оружия, танков и артиллерии… Это трагедия… Это не наш путь… Нужно встать во главе тех огромных, мощных народных сил, которые пришли в движение»[118]. Несомненно, это была разумная логика, но она не учитывала очень важных внешних и внутренних факторов. Для советских лидеров были в то время совершенно неприемлемы лозунги полной национальной независимости Венгрии, ее выхода из Варшавского Договора, создания в стране многопартийного демократического режима. Не собирался Советский Союз и выводить свои войска из Венгрии, которая еще недавно являлась военным противником СССР в тяжелой войне. Но и западные страны считали в то время Венгрию страной, входившей в советскую зону влияния, и не готовы были оказывать будапештским повстанцам никакой реальной помощи. Для США, Англии и Франции самым важным событием осенью 1956 года являлся Суэцкий кризис, который перерос вскоре в короткий, но ожесточенный вооруженный конфликт. Тезисы Имре Надя не могли пока принять и многие активисты Венгерской партии трудящихся, а также значительная часть ее руководства. У И. Надя не имелось влиятельных союзников, его отказались поддержать даже лидеры Югославии и Польши, на которых он очень рассчитывал. Выступление Надя 28 октября вызвало сумятицу в головах офицеров Особого корпуса и породило разногласия между советскими лидерами. Юрий Андропов оценивал позицию, занятую Имре Надем, резко отрицательно и именно в этом духе составлял свои донесения в Москву. Генерал-лейтенант в отставке Евгений Иванович Малашенко, который возглавлял в 1956 году оперативную группу штаба Особого корпуса в Будапеште, позднее вспоминал: «В эти дни к нам, в здание министерства обороны, приехал посол Ю. Андропов. Петр Николаевич Лащенко пригласил его позавтракать с нами. Как раз накануне Имре Надь и его помощники назвали повстанцев “борцами за свободу”. Получалось, что мы боремся против свободы. Юрий Владимирович сказал, что он говорил А. И. Микояну и М. А. Суслову о том, что в Венгрии происходит контрреволюционный мятеж и возглавляет его Имре Надь. Вооруженное выступление в Венгрии, считал он, имеет антисоциальный характер, в нем участвует незначительная часть трудящихся, в основном бывшие хортисты, контрреволюционеры, деклассированные и подрывные элементы, переброшенные с Запада. Мне показалось, что Ю. В. Андропов продолжал односторонне оценивать события, выхватывая из всей массы факторов имеющие лишь антисоциалистическую направленность. Затем перешли к самому главному. Что делать в связи с требованием о выводе наших войск из Будапешта? П. Н. Лащенко полагал, что в сложившейся обстановке наши войска надо выводить из города, так как они, по существу, бездействуют. Ю. В. Андропов не согласился: “Что, оставим народную власть, коммунистов и патриотов на растерзание?” Лащенко сказал, что пусть они сами защищают себя и свою власть. Мы не должны за них воевать. Кто желает, пусть уходит с нами. «Советские войска уйдут, – сказал Андропов, – а завтра здесь будут США и их союзники. Надо разгромить в Будапеште вооруженные отряды мятежников, и все здесь успокоится». Такого же мнения придерживались Микоян и Суслов. Они считали, что обстановка в Венгрии ухудшается и надо усилить военную помощь»[119].

Этот разговор с Андроповым происходил, как можно судить, утром 29 октября. После выступления Имре Надя советские части получили приказ прекратить огонь. Но уже утром 30 октября новое правительство Имре Надя официально потребовало немедленного вывода советских войск из Будапешта. Исчезала, таким образом, какая-либо юридическая база для их пребывания в столице Венгрии. Я не буду говорить здесь о том, как обсуждалось требование Имре Надя в Москве. Против вывода войск решительно возражал Г. Жуков, а также Суслов, который находился в Будапеште. Но Микоян, по свидетельству Хрущева, считал необходимым вывести советские войска, угрожая даже своей отставкой[120]. О поддержке со стороны советских войск просил также Янош Кадар, который вошел в новое правительство Имре Надя, но явно не находил с ним общего языка. При поддержке своих единомышленников Янош Кадар провел решение о роспуске Венгерской партии трудящихся, о чем стало известно из официальных источников 30 октября 1956 года. Но уже на следующий день было объявлено о создании новой партии – Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП). Первым ее секретарем стал Янош Кадар, но в состав исполкома входил и И. Надь. В такой обстановке командование Особого корпуса получило приказ покинуть Будапешт. В 17 часов 30 октября венгерское радио, прервав передачи, сообщило, что Правительство Советского Союза удовлетворило требование Имре Надя о выводе советских войск из Будапешта.

Вывод войск начался в ночь на 31 октября. К концу дня почти все советские подразделения покинули столицу Венгрии и сосредоточились в 15–20 километрах от города. Штаб Особого корпуса разместился на одном из советских военных аэродромов в Текеле.

Сообщение о выводе советских войск вызвало не только энтузиазм у повстанцев. Еще 28 октября Имре Надь объявил о роспуске венгерских органов безопасности. На следующий день многие из помещений, занятых органами безопасности, разгромили, некоторые из сотрудников были убиты. 30 и 31 октября в Будапеште началась настоящая охота на работников органов безопасности. Их избивали, убивали, вешали вниз головой на деревьях и столбах уличного освещения. Вскоре начался и разгром партийных комитетов. Разрушались памятники советским солдатам, нападению подверглись здания многих государственных органов, в здании городского комитета партии при этом были зверски убиты 25 сотрудников горкома и защищавших его венгерских солдат. Погиб секретарь горкома Имре Мезе. Эта жестокая вакханалия расправ и самосудов резко изменила позицию советских лидеров, еще не готовых к применению силы. Решительно требовал использовать силовые средства в Венгрии Лю Шаоци, а также все руководство КПК. Согласился на применение силы и И. Броз Тито, что имело крайне важное значение для Хрущева. Не видел другого решения и Юрий Андропов, который наблюдал за происходившими в Будапеште беспорядками и расправами с самого близкого расстояния. Он отправлял в Москву в эти дни и часы множество шифрограмм и фотографий повешенных на деревьях и фонарях коммунистов, и большая часть из них попадала сразу же к Никите Хрущеву. Мнения менялись, и Хрущев также начал склоняться к силовому варианту. В ночь с 31 октября на 1 ноября 1956 года на бывшей сталинской «дальней» даче в Волынском состоялось совещание делегации ЦК КПСС во главе с Хрущевым и делегации КПК во главе с Лю Шаоци. Звонил сюда и Мао Цзэдун. Позиции менялись, но мнение о том, что Советский Союз и КПСС должны оказать помощь своим друзьям в Венгрии, преобладало. Утром к Хрущеву был вызван маршал И. Конев. На вопрос, сколько потребуется времени войскам Варшавского пакта, если им будет поручено разгромить контрреволюционные силы и навести порядок в Венгрии, Конев ответил: «Трое суток, не больше»[121]. В этот день, 1 ноября, Хрущев с одобрения Президиума ЦК КПСС принял окончательное решение о военном вмешательстве в Венгрии.


Операция «Вихрь»

Еще 31 октября Суслов и Микоян были вызваны и вылетели в Москву. Суслов был настроен в пользу военного вмешательства, Микоян решительно возражал. В Будапеште на своем посту продолжал оставаться Андропов, поддерживая связь со всеми участниками событий. В Венгрию быстро вводились войска из Прикарпатского, Одесского и других военных округов. Началась подготовка крупномасштабной военной операции, которая получила кодовое наименование «Вихрь». Командование было поручено маршалу И. С. Коневу. Конев в это время являлся главнокомандующим Объединенными вооруженными силами государств – участников Варшавского Договора. Прибыв немедленно в Венгрию, маршал Конев расположил свою ставку в г. Сольнок, недалеко от Будапешта. На венгерские аэродромы вокруг Будапешта и по всей стране высаживались подразделения советских воздушно-десантных поиск, немедленно захватывавших эти аэродромы. Будапешт отрезан от провинции, граница Венгрии с Австрией взята под контроль.

Имре Надь не знал деталей военных приготовлений, но знал о быстром наращивании советских военных сил. 1 ноября Надь вызвал посла СССР Андропова на заседание узкого состава правительства и потребовал объяснений. Андропов пытался объяснить появление новых войск в Венгрии и захват венгерских аэродромов необходимостью спокойно эвакуировать из страны советские части в условиях восстания. Разумеется, это не могло звучать убедительно. Имре Надь не только вручил Андропову ноту протеста. С согласия членов правительства и руководства партий, входящих в новую коалицию, Имре Надь объявил о выходе Венгрии из Варшавского Договора и принятии статуса нейтрального государства. Правительство Надя обратилось в ООН с просьбой о помощи и защите своего нейтралитета. Янош Кадар не возражал, как и новое руководство ВСРП, но у него уже имелись иные планы и иные решения. В тот же день 1 ноября Янош Кадар и небольшая группа его сторонников покинули резиденцию венгерского правительства и приехали в советское посольство, которое тщательно охранялось. После коротких бесед Я. Кадару предоставили несколько бронетранспортеров и охрану, чтобы он мог тайно покинуть Будапешт. Поздно вечером в тот же день Янош Кадар в сопровождении двух своих сотрудников и одного сотрудника посольства прибыл в штаб Особого корпуса в Текель. Отсюда они перебрались в г. Сольнок в штаб маршала Конева и на военном самолете были отправлены в Москву. Здесь их встретил Н. С. Хрущев и группа советских лидеров. Из Москвы Я. Кадар прилетел в Ужгород, где был создан с помощью венгерских и советских спецслужб временный венгерский центр. 3 ноября 1956 года по радио было объявлено, что Янош Кадар, Ференц Мюнних, Антал Апро и Иштван Кошша вышли из состава правительства Имре Надя и создали новое венгерское революционное рабоче-крестьянское правительство. В воззваниях этого правительства, которые одно за другим передавались по радио, события в стране характеризовались как контрреволюция. «Новое правительство не может безучастно смотреть, как под прикрытием демократии контрреволюционеры и террористы зверски убивают наших лучших братьев, рабочих и крестьян и держат в страхе мирных граждан страны… Поэтому революционное рабоче-крестьянское правительство в интересах народа, рабочего класса, родины обратилось с просьбой к командованию советских войск, чтобы оно помогло разбить черные силы реакции и контрреволюции и возродить народный социалистический строй, восстановить порядок и спокойствие».

И. Надь оказался в изоляции. Ни ООН, ни западные страны не откликнулись на призыв о помощи. Отряды повстанцев увеличивались незначительно. В стране и в столице было много людей, которые готовы были поддержать Яноша Кадара и его новое правительство. Очень многие выжидали и не хотели вмешиваться в события ни на той, ни на другой стороне. Из числа офицеров Венгерской армии, перешедших на сторону восставших, выделялся своей активностью 40-летний Пал Мелетер, недавний командир корпуса. Имре Надь назначил генерал-майора Мелетера министром обороны Венгрии. Надь отправил телеграмму в Москву с просьбой назначить место и время для переговоров. 2 ноября Надь снова пригласил к себе Андропова. Было видно, что советский посол провел бессонную ночь. Он не был даже выбрит, одежда помята. И. Надь потребовал объяснений по поводу исчезновения двух министров – Кадара и Мюнниха. Надь сам распорядился дать Мюнниху машину для поездки в посольство. Кто-то видел, как Мюнних пересаживался недалеко от посольства в советский бронетранспортер. Посольство, заявил Надь, занимается «плохими делами», и это может создать о посольстве «плохое впечатление». Но Андропов отклонил все претензии Надя. К тому же ему трудно было следить за событиями, которые происходили за пределами Будапешта. В то время, когда Андропов встречался с И. Надем в его резиденции, Хрущев, Молотов и Маленков вели переговоры с польскими лидерами на польско-советской границе в Бресте. Поляки далеко не во всем соглашались с Хрущевым, но они признавали, что в Венгрии берет верх контрреволюция и что другого выхода у СССР нет. Маленков и Хрущев вылетели из Бреста в Бухарест, а затем и на остров Бриони для встречи с Тито. Об этих секретных встречах не сообщалось в печати, посольство СССР в Венгрии сообщений также не получало.

В штабе И. Конева шла ускоренная подготовка к военной операции. Было известно, что в поспешно созданной в Будапеште «национальной гвардии» было более 10 тысяч человек. Существовали и разного рода «независимые» вооруженные группы и отряды. В Будапеште находились и части Венгерской армии, численность которых составляла не менее 50 тысяч человек, но далеко не все эти части собирались сражаться против советских войск. Министерство обороны Венгрии пыталось создать вокруг столицы оборонительный пояс, но времени и сил для этого было слишком мало. У повстанцев имелось всего лишь 100 танков и несколько сот зенитных орудий. Конев распоряжался уже тысячами танков. Если 24 октября в Будапешт вступили войска общей численностью всего 6 тысяч человек, то теперь на подступах к столице Венгрии находились 60 тысяч человек. Тем не менее, Москва согласилась на переговоры, которые начались утром 3 ноября сначала в Будапеште, потом в Текеле. С советской стороны переговоры вел генерал армии М. С. Малинин. Пал Мелетер возглавлял венгерскую делегацию, куда входили начальник генштаба Венгерской армии Иштван Ковач и другие офицеры. Речь шла о выводе советских войск из Венгрии. Вечером 3 ноября после окончания бесед Хрущева с Тито все было решено окончательно. В помещение, где шли переговоры с венгерскими военными, явился Председатель КГБ СССР Иван Серов с группой чекистов. Они объявили венгерскую делегацию арестованной. Венгерские офицеры были потрясены, но держались с достоинством. Их разместили в различных комнатах в здании воинской гауптвахты. О психологическом состоянии тех дней свидетельствует тот факт, что венгерские военные руководители, допрошенные в ночь на 4 ноября, ничего не скрывали. Все, что они говорили о составе и дислокации венгерских войск в Будапеште, впоследствии подтвердилось[122]. У делегации была и карта обороны Будапешта. По имевшейся в их распоряжении венгерской радиостанции был отдан приказ венгерским командирам: «По советским войскам огня не открывать!».

По приказу № 1, который был подписан маршалом Коневым и прочитан в ночь с 3 на 4 ноября всем участникам операции «Вихрь», советские войска начали движение к Будапешту в 6 часов утра 4 ноября с разных направлений, и в 7 часов утра они уже ворвались в город. Имре Надь объявил по радио, что «правительство находится на своем месте», но тут же покинул здание парламента и укрылся вместе с группой министров в югославском посольстве. Кардинал Миндсенти, который активно призывал венгров выступить против Советского Союза, скрывался в посольстве США. Командование повстанцами принял на себя генерал Бела Кирай.

Я не буду говорить здесь о подробностях боев в Будапеште. Силы были неравны, большая часть населения столицы пережидала события в своих домах. Венгерские отряды хорошо знали город, они использовали для передвижения подземные коммуникации, защищались в старых замках и крепостях. Но уже к концу дня 7 ноября сопротивление было подавлено. 8 ноября советские части ликвидировали отдельные оставшиеся очаги сопротивления. 9 ноября венгерские повстанцы в Будапеште начали складывать оружие. К концу дня 11 ноября вооруженное сопротивление было сломлено на всей территории Венгрии. Отряды повстанцев переходили через границу на территорию Австрии. Операция «Вихрь» завершилась. Потери советских войск за все дни боев составили 669 убитыми и умершими от ран, пропали без вести 51 человек. Около 1500 солдат и офицеров было ранено. Венгерские повстанцы потеряли убитыми и умершими от ран от 2 до 4 тысяч человек. Официальные данные, которые приводились позднее в венгерской печати, содержат сведения о 2700 погибших.

С 4 по 7 ноября 1956 года, когда правительство Надя укрывалось в югославском посольстве, а правительство Я. Кадара и Ф. Мюнниха находилось в Ужгороде, советское посольство, охраняемое советскими танками и подразделением десантников, превратилось в важный центр власти в Будапеште, в разных частях которого шли ожесточенные бои. Несколько раз здание посольства подвергалось автоматному и пулеметному обстрелу. По свидетельству И. С. Розанова, уже в 1973 году, посетив Будапешт, Юрий Андропов, войдя в кабинет советского посла В. Н. Базовского, поглядел на противоположную от окна стену и спросил: «А где же следы от пуль?» Посол ответил, что все уже давно заделано и прикрыто плафонами.

В трудных условиях оказался в Будапеште весь дипломатический корпус, и Андропов старался оказать помощь дипломатам всех стран, а не только социалистических. С большинством из них он был знаком, так как старался не пропустить ни одного официального приема, которые происходили в посольствах других стран главным образом в связи с национальными праздниками. Он казался общительным и относительно откровенным человеком, хотя узнать от него что-либо новое было трудно. Среди собеседников Андропова нередко оказывался австрийский посол социал-демократ Валтер Пайнсип. «Вот я коммунист, – сказал ему однажды Андропов, – а вы представляете противоположную точку зрения. Но это не мешает нам понимать друг друга… Каждый человек имеет убеждения, должен их иметь. Без них человек ничего не значит. Было бы прекрасно и просто, если бы все люди на земле имели одни и те же взгляды… Но, поверьте мне, это было бы скучно». По свидетельству Пайнсипа, советский посол помогал составлять план эвакуации дипломатических работников из Будапешта в Австрию. На машине самого австрийского посла развевался герб послевоенной Австрии: одноглавый орел, державший в правой лапе серп, а в левой – молот над разорванной цепью. Этот герб символизировал свободу и союз рабочих и крестьян. В послевоенной Австрии у власти почти все время находились социал-демократы. С некоторой долей сарказма Андропов посоветовал Пайнсипу быть осторожным, так как венгерские повстанцы, увидев серп и молот, подумают, что это советская машина[123].

К концу дня 7 ноября 1956 года в Будапешт прибыло правительство Яноша Кадара. Восстанавливались органы власти. Появились и советские военные комендатуры. Под руководством Ференца Мюнниха началось создание новых венгерских частей по охране общественного порядка. В Будапеште были организованы три революционных офицерских полка, формировались новые военные части и в других районах Венгрии. Уже к концу ноября их численность превысила 20 тысяч человек.

Еще в дни боев в Будапеште и в первые дни после окончания столкновений большое число венгров, главным образом молодежь, было взято в плен или арестовано. Этих людей начали вывозить с территории Венгрии на Украину. Депортация венгров проводилась по распоряжению и под наблюдением И. Серова. Андропов знал об этом, но у него не имелось оснований для возражений. Однако слухи о высылке молодых венгров «в Сибирь» вызывали не только беспокойство, но и возмущение среди рабочих. Железнодорожники объявили забастовку. Кадар и Мюнних потребовали объяснений у советского посла, но он не знал, что и как отвечать. 14 ноября 1956 года Председатель КГБ И. Серов и посол Ю. Андропов направили в Москву шифрограмму, в которой говорилось: «Сегодня в течение всего дня нам неоднократно звонили товарищи Кадар и Мюнних (каждый в отдельности), которые сообщили, что советские военные власти отправили в Советский Союз (в Сибирь) эшелон венгерской молодежи, принимавшей участие в вооруженном мятеже. Кадар и Мюнних заявили в связи с этим, что они не одобряют подобных действий с нашей стороны, поскольку эти действия вызвали якобы всеобщую забастовку венгерских железнодорожников и ухудшили внутриполитическое положение в стране в целом… В действительности сегодня 14 ноября был отправлен на станцию Чоп небольшой эшелон с арестованными, следственные дела на которых оформлены как на активных участников и организаторов вооруженного мятежа… При передвижении эшелона заключенные на двух станциях выбросили в окно записки, в которых сообщили, что их отправляют в Сибирь. Эти записки были подобраны железнодорожниками, которые сообщили о них в правительство. По нашей линии дано указание впредь арестованных отправлять на закрытых автомашинах под усиленным конвоем»[124].

Слухи о депортации ширились, к железнодорожникам примкнули другие рабочие, начиналась всеобщая забастовка, и это мешало Яношу Кадару вести переговоры с рабочими советами, которые пользовались на предприятиях большим авторитетом. Вскоре выяснилось, что отправка венгерской молодежи в СССР не была санкционирована высшими властями в Москве, и арестованных вернули из Закарпатья в Венгрию. Тем не менее, в стране еще долго жила легенда о томящихся в Сибири венгерских борцах за свободу.

Ю. В. Андропов оставался на посту посла СССР в Венгрии еще несколько месяцев после утверждения там нового руководства. Он был отозван в Москву для другого назначения в марте 1957 года. Но нередко не только в мыслях возвращался он к трагедии в Венгрии. Эти события, а также собственное в них участие часто являлись предметом разговоров Андропова с близкими ему людьми. Он вспоминал, например, как еще в конце октября 1956 года посольская машина попала под обстрел на окраине Будапешта, и вместе с военным атташе и водителем он пешком два часа шел по ночному городу в свое посольство. Андропов видел не на фотографиях повешенных на деревьях и телеграфных столбах коммунистов и работников органов безопасности Венгрии. Известный советский дипломат Олег Трояновский позднее свидетельствовал: «Мне всегда казалось, что на Андропова произвели очень большое впечатление события 56-го года в Венгрии, очевидцем которых он тогда оказался. Он постоянно возвращался к ним в своих рассказах. Он часто говорил: “Вы не представляете себе, что это такое – стотысячные толпы, никем не контролируемые, выходят на улицы”. И эта боязнь повторения подобного уже в СССР накладывала отпечаток на его понимание политики. Осознавая необходимость реформ, он боялся допустить реформы “снизу”»[125].

«Трагические события в Венгрии, – свидетельствовал также Георгий Арбатов, – наложили очень глубокий отпечаток на Андропова, оказавшегося в их эпицентре. Понимал он их как вооруженную контрреволюцию – это я знаю от него самого. Вместе с тем он, я уверен, лучше других видел, что распад существующей власти, размах и накал массового недовольства имели в своей основе не только и не столько то, что официально объявлялось главными причинами (заговор контрреволюционеров и происки из-за рубежа), сколько некоторые реалии самой венгерской действительности. В частности, связанные с тем, что сталинские извращения, появившиеся на свет у нас, были пересажены на венгерскую почву и приняли там крайне уродливую форму. Свою роль сыграли и экономические проблемы, включая неравноправное положение Венгрии в торгово-экономических отношениях с Советским Союзом. Повлияли на Андропова, наверное, его личные впечатления. К нему стекалась информация о безжалостных расправах над коммунистами, партийными работниками и государственными служащими. Вокруг посольства шла стрельба. Обстреляли как-то при выезде и машину Андропова. Нервное потрясение стало причиной серьезной, на всю жизнь, болезни его жены. Все это, вместе взятое, содействовало, как мне кажется, становлению определенного психологического комплекса. Те, кто знал Андропова, называли позже этот комплекс “венгерским”, имея в виду крайне настороженное отношение к нарастанию внутренних трудностей в социалистических странах и, это уже мое мнение, готовность чересчур быстро принимать самые радикальные меры, чтобы справиться с кризисом. Хотя надо сказать, что в отличие от многих других наших деятелей причины такого рода кризисов он оценивал отнюдь не примитивно»[126].


Оценки и домыслы

Вокруг событий 1956 года в Венгрии и роли в этих событиях Андропова накопилась большая литература, в которой можно найти не только много фактов, разнообразных оценок, но и явных домыслов. Сам характер этих событий оценивался в разное время по-разному как в венгерской, так и в российско-советской литературе. Вот некоторые из этих оценок.

1. Между 23 октября и 4 ноября 1956 года в Венгрии происходил антисоветский контрреволюционный мятеж, направляемый империализмом.

2. Между 23 октября и 4 ноября 1956 года в Венгрии вспыхнуло демократическое народное движение, направленное на реформу социализма.

3. Демократическое народное движение, направленное на реформу социализма, переросло в антисоветскую контрреволюцию.

4. Осенью 1956 года в Венгрии шла гражданская война.

5. Осенью 1956 года в Венгрии началась национально-освободительная революция.

Я не ставлю своей задачей анализировать эти и другие версии. Как и во всякой народной революции, в Венгрии осенью 1956 года сплелись разные политические движения. Здесь действовали политические группы, ставившие разные цели, к тому же характер движения искажался вмешательством с Востока и с Запада. «Чистых» революций, как известно, не бывает. В истории отношений между СССР и Венгрией имеется немало страниц, которыми не может гордиться ни одна, ни другая сторона. Но все же главными идеями, которые воодушевляли в 1956 году молодежь, интеллигенцию, солдат и рабочих Венгрии, были идеи свободы, демократии, национальной независимости и гуманного социализма. Поэтому в историческом сознании венгерского народа события 1956 года занимают место рядом с событиями 1848 года.

Одним из видных участников восстания в Венгрии был Бела Кирай. Этот офицер хортистской армии сотрудничал в 1945–1951 годах с режимом Ракоши и занимал пост начальника военной академии Венгрии в 1950–1951. В 1951 году генерал-майор Б. Кирай был, однако, арестован и приговорен к пожизненному заключению. Его освободили в сентябре 1956 года, и в октябре он возглавил революционный комитет обороны, а также национальную гвардию. Имре Надь назначил его комендантом Будапешта. После поражения Кирай бежал в США и только в 1989 году вернулся в Венгрию. В одной из своих многочисленных публикаций времен эмиграции он писал: «Андропов использовал дипломатическую неприкосновенность, чтобы оставаться в нервном центре революции и дезинформировать венгерское правительство. Его обманные заверения держали венгров до самой последней минуты в неведении относительно советских намерений. Советский посол был даже хуже пирата. Капитан пиратов поднимает черный флаг перед нападением, чтобы жертвы знали, что им предстоит. После того как советские войска подавили революцию, Андропов оставался в Венгрии еще в течение года. Он был советским губернатором и руководил разгулом террора, не имеющим аналогии в новейшей истории Восточной и Центральной Европы. Он являлся верховным инквизитором современного аутодафе»[127].

В этих словах слишком много явных преувеличений. Ни в октябре, ни в ноябре 1956 года Андропов не был главным действующим лицом венгерской драмы, хотя его роль была отнюдь не малозначительной. Все же не он принимал решения и не он проводил главные из них в жизнь. Тем не менее, нельзя считать Андропова и простым советником или посредником, который собирает информацию и передает ее в МИД или в ЦК КПСС. Основная обязанность посла – защита интересов своей страны в стране пребывания, и выполнять эту обязанность в Венгрии в 1955–1957 годах было крайне сложно. Как и многие авторы, Б. Кирай явно преувеличивает масштаб репрессий после поражения восстания в Венгрии. Вопреки ожиданиям и прогнозам многих западных политологов, новая власть в Венгрии утвердилась быстро, хотя при этом было арестовано около 10 тысяч человек и почти 200 тысяч эмигрировало. Однако ряд последовавших скоро амнистий смягчил политическую напряженность. Режим Кадара не стал новой тиранией и мало чем напоминал режим Ракоши. Янош Кадар сумел быстро стабилизировать экономическое положение, провести важные реформы, успокоить страсти и в результате добился даже значительной популярности в Венгрии и в странах Восточной Европы. Венгрию называли на Западе страной «гуляш-социализма»; по сравнению с Советским Союзом и другими странами здесь был относительный материальный достаток и даже некоторые элементы гласности. Я. Кадар возглавлял Коммунистическую партию Венгрии, получившую название Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП), более 30 лет. Он не помогал, однако, выдвижению новых ярких политиков, и все более громкие требования перемен, которые стали раздаваться после 1985 года, уже не смог реализовать. В результате в Венгрии начал развиваться новый экономический и политический кризис, и отношение к Кадару стало меняться. Янош Кадар был освобожден от всех постов в мае 1988 года и умер год спустя в возрасте 77 лет. В своем «Завещании» он писал: «Трагедия Имре Надя – это и моя личная трагедия». Но в этом же документе Кадар заявлял, что не испытывает сожалений о своей роли в событиях 1956 года. «Мы сделали то, что диктовала наша совесть. Кому-то ведь надо было брать на себя ответственность. Я тогда считал и сейчас думаю, что мы действовали в интересах венгерского народа»[128].

Некоторые из авторов явно преувеличивали близость Яноша Кадара и Андропова, полагая, что именно Андропову Кадар был обязан своим выдвижением. Однако еще в мае-июне 1956 года у Андропова имелись на этот счет некоторые сомнения. Хрущев выдвигал в это время кандидатуру Ференца Мюнниха, участника гражданской и Великой Отечественной войн, которого Никита Сергеевич знал еще в 1920–1930-е годы. Мюнниха назначили в 1956 году министром внутренних дел Венгрии, и позднее он стал ближайшим сподвижником Я. Кадара, Председателем Совета министров. Яноша Кадара поддерживала значительная группа венгерских коммунистов, и он обязан своим выдвижением прежде всего себе самому, он не являлся «чьим-то человеком», это был прирожденный и умный лидер. Андропов это понял и осенью 1956 года решительно поддержал Кадара.

Сергей Семанов утверждает в своей книге, что именно Андропов настоял на избрании Яноша Кадара главой нового революционного правительства и лидером новой партии. «Глава нового правительства, – пишет Семанов, – был выбран Андроповым исключительно удачно: Янош Кадар, коренной венгр, рабочий, подпольщик в годы фашизма, подвергся репрессиям со стороны Ракоши, три года отсидел в тюрьме, только что реабилитирован, молод – 44 года! Лучше для московского ставленника придумать трудно! Главное же, что Андропов в это напряженное время не только нашел нужного человека, но и сумел убедить его в единственно правильном действии – свергать Надя силой, чтобы спасти социализм в Венгрии. Кадар оказался не только верным союзником, но и твердым, решительным руководителем»[129].

Эти утверждения искажают реальные дела и отношения. До осени 1956 года Кадар и Андропов почти не встречались друг с другом. Более того, сам Янош Кадар относился тогда к Андропову не лучшим образом. Наибольшей поддержкой за пределами Венгрии Кадар пользовался в Югославии, а мнение Тито было в эти недели крайне важным. У некоторых советских лидеров существовали сомнения насчет Кадара, и тот знал об этом, считая, что посольство неправильно информирует Москву о его позиции и политическом облике. Свое недовольство Андроповым Янош Кадар высказывал и Хрущеву. Бывший заведующий международным отделом ЦК ВСРП, личный секретарь и переводчик Кадара в 1956–1957 годах, К. Эрден рассказывал позднее, что после 4 ноября 1956 года Хрущев лично развеял подозрения Кадара в отношении Андропова, дав указание ознакомить венгерского лидера с секретными телеграммами советского посла из Будапешта за 1956 год. Доверие между Кадаром и посольством было восстановлено[130]. Решение о выдвижении и поддержке Кадара принималось Хрущевым, к которому Янош Кадар не перестал хорошо относиться и после октября 1964 года. Кадар был единственным из лидеров социалистических стран, присылавшим Хрущеву поздравления по случаю советских праздников и юбилеев самого Хрущева, уже смещенного со всех своих постов. В декабре 1956 и в начале 1957 годов Янош Кадар и Юрий Андропов встречались уже очень часто, и между ними возникли теплые неофициальные отношения. Когда летом 1957 года Кадар в первый раз приехал в Москву с официальным визитом, Андропов был болен. В заключительной беседе с Хрущевым Кадар сказал при всех участниках этой встречи, что он много не успел сделать во время визита и прежде всего не смог навестить в больнице советского посла Андропова.

Немало домыслов было связано и с трагической судьбой Имре Надя. Укрывшийся в посольстве Югославии Имре Надь поддался на ложные обещания и после переговоров, в которых участвовал югославский посол, вышел со своими соратниками из посольства, чтобы сесть в автобус и покинуть территорию Венгрии. Однако здесь же на улице он был задержан по приказанию И. Серова и увезен в неизвестном направлении. Неясно, почему многие авторы обвиняли в этой связи Ю. Андропова. Английский биограф Андропова Джонатан Стил приводил в своей книге убедительные свидетельства того, что Андропов не имел отношения к аресту Имре Надя[131]. Однако скандал, который вызвала эта акция, серьезно ухудшил начавшиеся лишь недавно налаживаться советско-югославские отношения. И не Серову, а Андропову пришлось давать по этому поводу малоубедительные объяснения. Как стало позднее известно, Имре Надя сначала увезли в расположение советских войск, обещая ему не только свободу, но и пост министра, если он заявит о поддержке Яноша Кадара. В этих переговорах Андропов не участвовал. Позднее недавнего венгерского премьера отправили в Румынию, где он находился под домашним арестом на правительственной вилле близ Бухареста[132]. Он получал здесь газеты «Непсабадшаг», «Юманите» и «Правду» и вел записи, пытаясь оценить свои действия на посту премьера и проанализировать характер и развитие национально-освободительного движения в Венгрии. Венгерский историк Я. М. Райнер и российский историк В. Л. Мусатов давали предварительный анализ дневников и заметок Имре Надя, в которых он высказывался о теоретических проблемах социализма, вел полемику со своими оппонентами, а также вспоминал свое детство и молодые годы. Он пытался оправдаться перед историей. Имре Надь был арестован 14 апреля 1957 года. Его тайно перевезли не в Москву, как говорилось в некоторых публикациях, а в Будапешт. Следствие по его делу шло в Венгрии, но следственные материалы присылались в Москву в порядке консультации. Обвинительное заключение было составлено совместно советскими и венгерскими юристами. Ю. Андропов знакомился с этим документом в конце августа 1957 года. В российской печати приводились выдержки из секретной записки в ЦК КПСС, в которой Ю. Андропов и Генеральный прокурор СССР Роман Руденко сообщали о беседе с министром внутренних дел Венгрии Б. Биску. Обсуждалось содержание обвинительного заключения и решения венгерского руководства. Андропов и Руденко докладывали, что «проект обвинительного заключения приемлем, но нуждается в доработке и прежде всего в той части, где освещаются связь предательской группы Надя с империалистами и роль последних в подготовке и проведении контрреволюционного мятежа»[133]. Судебный процесс по делу Имре Надя и нескольких его сотрудников и соратников, включая Пала Мелетера, происходил в Будапеште в закрытом режиме. Имре Надь и генерал П. Мелетер были приговорены к расстрелу, приговор приведен в исполнение на следующий день. Позднее Андропов говорил своим друзьям, что Имре Надь заслуживал сурового наказания, но не казни. Выказывал недовольство и Хрущев. По свидетельству Сергея Хрущева, его отец не хотел даже соглашаться на арест и выдачу Имре Надя из Румынии в Венгрию. Хрущев звонил Яношу Кадару уже во время суда и выражал свои сомнения в целесообразности слишком тяжкого приговора. Однако Янош Кадар настоял на своем. Казнь Имре Надя и Пала Мелетера вызвала многочисленные протесты во всем мире. Ухудшились отношения между Югославией, с одной стороны, и Венгрией и СССР, с другой. Однако на отношениях СССР и Венгрии это событие не отразилось.

Только через 30 лет Имре Надь был реабилитирован. В 1989 году в Будапеште состоялось торжественное перезахоронение его останков. Траурная церемония, на которой присутствовало более трехсот тысяч венгров, стала важной вехой в политической жизни страны, уже вступившей на путь «бархатной» революции. При посещении Венгрии в 1991 году во время бесед с А. Хегедюшем и И. Пожгаи я узнал, что уже после всех торжественных церемоний, связанных с перезахоронением Имре Надя, КГБ СССР передал венгерским политикам документы, неоспоримо свидетельствующие о том, что в 1930-е годы, находясь в Москве, Имре Надь активно сотрудничал с НКВД и писал доносы на работавших в Коминтерне венгерских коммунистов, а также на многих других деятелей эмиграции. По доносам, собственноручно написанным Имре Надем, были арестованы десятки человек, из которых 15 были расстреляны или погибли в лагерях. Все они позднее реабилитированы. Он имел агентурную кличку «Володя» и, как отмечали его начальники, работал инициативно, умело и бескорыстно, материального вознаграждения не получал. В написанной Надем секретной автобиографии говорилось: «С НКВД я сотрудничаю с 1930 года. По поручению я был связан и занимался многими врагами народа». В одном из рапортов руководству НКВД Надь писал: «Товарищи! Я долгое время честно и преданно сотрудничал с НКВД в борьбе против врагов народа всех мастей для их выкорчевывания. Я полностью сознаю ответственность этой работы». О сотрудничестве Имре Надя с НКВД знали Берия и Молотов. Когда уже после войны в Москве проходило формирование венгерского правительства, то именно по предложению Берии и Молотова И. Надя назначили на пост заместителя премьер-министра. Однако посол СССР в Венгрии Юрий Андропов ничего этого не знал, так же как и Хрущев или Ракоши. Специальные службы почти никогда не раскрывают своих секретных агентов.

Документы о работе И. Надя в Коминтерне и НКВД передали по совету М. С. Горбачева генеральному секретарю ЦК ВСРП К. Гроссу, который по поручению Политбюро доложил о вскрывшихся фактах на пленуме ЦК ВСРП. Для участников заседания это стало шоком. Приняли, однако, решение не публиковать и даже не обсуждать полученные документы. С одной стороны, казалось неэтичным публиковать такого рода сведения о невинно загубленном человеке. С другой стороны, вся эта история могла нанести ущерб КПСС и СССР, не говоря уже о коммунистическом движении в Венгрии, преемником которого считала себя ВСРП. Не были заинтересованы в публикации таких документов и другие политические партии Венгрии. В 1991 году все это являлось предметом бесед и слухов. Однако в феврале 1993 года секретная записка В. А. Крючкова Горбачеву о связях И. Надя с НКВД появилась в итальянской газете «Стампа». Часть документов и комментариев к ним опубликовал и российский журнал «Источник»[134]. Наиболее подробное изложение биографии Имре Надя с 1918 по 1941 год содержится в документальном очерке В. Л. Мусатова «Трагедия Имре Надя», опубликованном в журнале «Новая и новейшая история» в 1994 году[135]. В венгерской газете «Непсабадшаг» были опубликованы интервью с К. Гроссом, а также с В. Крючковым[136]. Никто из венгерских политиков не настаивает, насколько известно, на публикации всех этих документов. Как заявил директор Института истории политики в Будапеште Д. Фельдеш, данные документы и материалы нуждаются в беспристрастном расследовании. Их копии находятся в архиве в Будапеште и доступ к ним закрыт[137]. Мало изучены и документы о следствии и суде по делу Имре Надя и его соратников в 1957–1958 годах. Материалы этого следствия обсуждались в конце 1957 года на закрытом заседании ЦК ВСРП, но протоколы заседания не публиковались.

Бывший сотрудник международного отдела ЦК КПСС и один из наиболее осведомленных и объективных исследователей истории Венгрии 1950–1960-х годов Валерий Мусатов писал, подводя итог анализу новых архивных документов о венгерских событиях 1956–1957 годов: «Правительство Кадара, применяя репрессии и в то же время идя на уступки, используя многие предложения оппозиции, сумело сравнительно быстро стабилизировать обстановку в стране, поднять уровень жизни и в конце концов добиться поддержки населения. К 1963 году ВНР вышла из международной изоляции. Первоначально Кадар не имел большой самостоятельности. Из Москвы его щедро снабжали советами. Но будучи человеком независимого мышления и харизматической личностью, он сумел даже в рамках постсталинизма и прежней союзнической системы проводить свой курс. После 1956 года за короткое время он поменял трех советских послов, пытавшихся совать нос в венгерские дела. Хрущев поддерживал молодого Кадара. Будучи мастером компромиссов, Кадар находил общий язык со всеми советскими лидерами, сохраняя при этом достоинство и независимость»[138]. Нет никаких сомнений, что Андропов многому научился именно у Кадара, хотя он никогда не говорил об этом.


Глава 3
Секретарь ЦК КПСС


Аппаратчик со старой площади

Весной 1957 года Юрий Андропов вернулся в Москву. Его деятельность в Венгрии оценивалась положительно не только Дмитрием Шепиловым, который осенью 1956 года занимал пост министра иностранных дел СССР, а с февраля 1957 года снова стал секретарем ЦК КПСС. Работой Андропова был доволен и Н. С. Хрущев, который именно весной 1957 года начал проводить крупнейшую реорганизацию как всей системы государственного управления, так и аппарата ЦК КПСС. В стране ликвидировались промышленные министерства и создавались региональные совнархозы. Одновременно в ЦК КПСС образовывались новые отделы по отраслям народного хозяйства, некоторые из прежних отделов разукрупнялись. Так, например, вместо одного отдела по связям с коммунистическими партиями, во главе которого стоял член ЦК КПСС Борис Николаевич Пономарев, было решено образовать два отдела: один по связям с коммунистическими партиями капиталистических стран и стран «третьего мира», другой по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. Именно Андропова назначили заведующим вторым отделом, который должен был поддерживать отношения с руководством коммунистических и рабочих партий стран Восточной Европы, а также с Китайской коммунистической партией, с компартиями Северной Кореи, Северного Вьетнама, Лаоса и Камбоджи, а после 1959 года и с Коммунистической партией Кубы. Решение общих проблем, связанных с коммунистическим движением в мире, контролировал тогда член Президиума и Секретариата ЦК М. А. Суслов.

В ряде очерков об Андропове приходилось читать, что именно Суслов покровительствовал и поддерживал в 1957 году Андропова. Старейший работник идеологического аппарата ЦК КПСС И. С. Черноуцан утверждал, однако, обратное. Я упоминал выше о конфликте между Маленковым и Андроповым. По свидетельству Черноуцана, конфликт был связан в первую очередь с интригами Суслова, который и после возвращения из Прибалтики, где он возглавлял Бюро ЦК по Литве, внимательно наблюдал за происходящими там процессами и особенно за тем, что происходило в Литве. Черноуцан утверждал, что вскоре после смерти Сталина по наущению Суслова в Вильнюс была направлена комиссия под руководством Черноуцана и Андропова. Она должна была собрать компрометирующие материалы на первого секретаря ЦК КПСС Литвы А. Ю. Снечкуса и подготовить вопрос о его снятии. Однако, изучив деятельность республиканской партийной организации, комиссия оценила ее положительно.

«– Вас зачем туда посылали? – по сусловской подсказке топал ногами Маленков.

– Для того, чтобы мы объективно разобрались в делах республики, – отвечал Черноуцан.

– Не занимайтесь демагогией.

Именно после этого эпизода Маленков и Суслов затаили неприязнь к Андропову, и его постепенное возвышение вызывало у Суслова настороженное и ревнивое отношение, а отнюдь не покровительство»[139]. О неприязни самого Андропова к Суслову писали позднее Бурлацкий и другие помощники и консультанты Андропова.

Об отношениях с Маленковым Андропов вскоре мог уже не думать. Не успел Юрий Владимирович завершить формирование своего отдела, как в Кремле произошло острое политическое столкновение группы Молотова, Маленкова, Кагановича, Ворошилова и «примкнувшего к ним Шепилова» с группой Хрущева. На июньском Пленуме ЦК КПСС в 1957 году Хрущев и его сторонники, в их числе и Суслов, одержали нелегкую победу. Вскоре после этого Молотов был направлен послом СССР в Монголию, а Маленков назначен директором одной из электростанций в Сибири. После июньского Пленума вернулся в Москву и избран секретарем ЦК КПСС и членом Президиума ЦК Отто Куусинен, с которым у Андропова давно сложились добрые отношения.

В 1950–1960-е годы у нас в стране не применялся термин «публичный политик». На такую роль могли претендовать тогда лишь несколько человек, и в первую очередь сам Хрущев. Заведующий отделом ЦК не имел ни возможности, ни права быть публичным политиком. Его влияние было велико, но он работал практически анонимно, принимая решения в тиши кабинета, а в более сложных случаях обращаясь с советами и рекомендациями к лидеру партии и государства. Андропов строго следовал этому правилу, и хотя работы у него всегда было много, о его деятельности в аппарате ЦК КПСС мы почти ничего не знаем.

У отдела, которым руководил Андропов, в 1957–1961 годах было не так уж много проблем с Болгарией и Чехословакией. Сложнее складывались отношения с Румынией, которая в начинающемся идеологическом конфликте с КПК все более открыто принимала китайскую сторону. К тому же у больного румынского лидера Г. Георгиу-Дежа появился заместитель и преемник – Николае Чаушеску, амбициозное и надменное поведение которого вызвало уже в конце 50-х годов ряд протокольных конфликтов. Существовало немало проблем и с Польшей, где новый лидер В. Гомулка занимал все более консервативные позиции в политике и идеологии и терял популярность в стране. Особенно много затруднений было в отношениях с Албанией и с Югославией. Сближение между Хрущевым и Тито, которое наметилось в 1955–1956 годах, оборвалось после ареста Имре Надя в Будапеште и речи Тито в г. Пуле, где он обвинил советских руководителей в вероломстве и назвал их всех «сталинистами». И хотя дело не дошло до прежнего межгосударственного конфликта, идеологическое противостояние между КПСС и югославскими «ревизионистами» расширялось. Претензии Яноша Кадара были более скромными, и он к тому же больше зависел от Москвы. Однако он твердо заявил, что никогда не станет «марионеткой Москвы», и почти все дела внутри страны решал самостоятельно. Это явно не нравилось Н. С. Хрущеву, и он долго искал подходящую кандидатуру на пост посла СССР в Венгрии. В конце концов, выбор пал на генерал-полковника и члена ЦК КПСС Терентия Фомича Штыкова. Однако попытки 52-летнего Т. Штыкова вмешиваться в дела Венгрии и давать советы Я. Кадару сразу же решительно пресекались. По стилю работы, по характеру и биографии Штыков был другим человеком, чем Андропов. В конце 1930-х годов он занимал пост второго секретаря Ленинградского обкома партии. Как член Военного совета 7-й армии он участвовал еще в советско-финской войне 1939–1940 годов, а в Отечественную был членом Военного совета Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов. В конце войны генерал-полковник Т. Штыков входил в Военный совет 1-го Дальневосточного фронта, войска которого освобождали Северную Корею. После войны он занимал пост заместителя командующего войсками Дальневосточного округа и военного представителя Верховного советского командования в Корее. Именно Штыков помог выдвижению и укреплению власти Ким Ир Сена и формированию Трудовой партии Кореи. В 1949–1951 годах он занимал пост посла СССР в КНДР и при его участии решались многие вопросы самого острого периода войны в Корее. Штыков не был дипломатом и, по свидетельству одного из работников аппарата ЦК Георгия Туманова, во время одного из резких объяснений с Яношем Кадаром сказал: «Жаль, что тебя тогда не расстреляли»[140]. Хрущев немедленно отозвал Штыкова из Будапешта. Оставаясь еще членом ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета, Штыков работал до своей смерти в 1964 году заместителем председателя исполкома г. Калуги.

В ноябре 1957 года Юрий Андропов участвовал в подготовке и проведении Международного совещания представителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран. Сразу же после этого совещания состоялось еще более широкое совещание представителей коммунистических и рабочих партий более чем 60 стран мира, прибывших на празднование 40-летия Октябрьской революции. Стенограммы этих совещаний не были опубликованы. Уже тогда между отдельными партиями или группами партий выявились разногласия, которые эти партии не хотели выносить даже на суд коммунистической общественности.

После июньского Пленума ЦК и смещения маршала Г. К. Жукова с поста министра обороны СССР лидирующее положение и власть Хрущева значительно усилились. Однако в это же время, не без влияния драматических событий в Польше и Венгрии, произошло существенное изменение многих важных принципов, ранее регулировавших отношения между СССР и странами Восточной Европы. Степень свободы социалистических стран в решении внутренних и внешних проблем заметно возросла. Эти сдвиги должны были признать и многие из наиболее внимательных западных аналитиков. В одном из докладов Института исследований коммунистических стран при Колумбийском университете в США можно прочесть: «Попытки Хрущева создать в Восточной Европе жестко связанную и все же подвижную систему, как и отдельные его успехи в этом направлении, хорошо известны… Хрущев по-новому сформулировал теоретические принципы равенства между правительствами социалистических государств. Исходя из этих принципов, он рассматривал Варшавский Договор и Совет Экономической Взаимопомощи как орудия обеспечения более прочной “жесткой связи” как между СССР и странами Восточной Европы, так и между ними самими. В то же время Хрущев более энергично по сравнению с его предшественниками и преемниками подчеркивал необходимость подвижности стран Восточное Европы, которую считал столь же важной для достижения советских целей, как и “жесткую связь”… Несмотря на противоречия между концепциями Хрущева и его необычными методами, следует признать, что он все же старался оживить коммунистическую систему, сделав ее более привлекательной и более устойчивой. Ломая жесткие рамки сталинской системы, Хрущев проводил такую же политику непосредственно в СССР. И это косвенно влияло на внутриполитическое положение стран Восточной Европы. Влияние хрущевских мероприятий в странах Восточной Европы было огромным – как в области межгосударственных отношений, так и во внутренней политике. Восточноевропейские государства постепенно начали приучаться защищать свои права… по крайней мере, эти страны могли отстаивать свои отличия в масштабах, которые при Сталине были немыслимы. При Хрущеве возник климат, благодаря которому руководство стран Восточной Европы могло добиться в отношениях с Советским Союзом определенной автономии. Тем самым восточный блок приобрел некоторые типичные черты межгосударственных союзов – он мог оказывать давление на своего основного партнера – СССР, мог вести с ним переговоры. Достигнутая странами Восточной Европы автономия стимулировала перемены в их внутренней политике»[141].

Юрий Андропов и его отдел в ЦК КПСС принимали участие в проведении этой политики. Уже в первые три года работы в ЦК Юрий Владимирович побывал во всех странах Восточной Европы и лично познакомился с их лидерами. Особенно трудными оказались для него поездки в Югославию и Албанию. Андропов приезжал сюда и в составе больших делегаций, возглавляемых Хрущевым, и в составе небольших конфиденциальных делегаций, работа которых не освещалась в печати. Личная роль Андропова в решении международных проблем в конце 1950-х годов не особенно заметна, хотя ее нельзя считать незначительной.

Имя Андропова мало что говорило тогда даже партийным чиновникам и работникам партийной печати. «Первая моя встреча с Юрием Владимировичем Андроповым, – писал в своих воспоминаниях публицист Федор Бурлацкий, – состоялась в начале 1960 года. Был он тогда одним из заведующих в одном из многих отделов ЦК. И я почти ничего не слышал о нем до того, как стал редактировать его статью в журнале “Коммунист”. Он пожелал встретиться со мною непосредственно… Он уже тогда носил очки, но это не мешало разглядеть его большие голубые глаза, которые проницательно и твердо смотрели на собеседника. Огромный лоб, большой внушительный нос, толстые губы, его раздвоенный подбородок, наконец, руки, которые он любил держать на столе, поигрывая переплетенными пальцами, – словом, вся его большая и массивная фигура с первого взгляда внушала доверие и симпатию. Он как-то сразу расположил меня к себе еще до того, как произнес первые слова.

– Вы работаете, как мне говорили, в международном от деле журнала? – раздался благозвучный голос.

– Да, я заместитель редактора отдела.

– Ну и как вы отнеслись бы к тому, чтобы поработать здесь у нас, вместе с нами? – неожиданно спросил он.

– Я не думал об этом, – сказал я… – Не уверен, что буду полезен в отделе. Я люблю писать…

– Ну, чего другого, а возможности писать у вас будет сверх головы. Мы, собственно, заинтересовались вами, поскольку нам не хватает людей, которые могли бы хорошо писать и теоретически мыслить»[142].

Еще в начале 1958 года Н. С. Хрущев принял на себя руководство Советом Министров СССР, сосредоточив в своих руках все главные рычаги власти в стране. Хрущев лично решал главные вопросы не только внутренней, но и внешней политики, мало прислушиваясь к мнению своего нового министра иностранных дел А. А. Громыко. По свидетельству дипломатов и партийных работников, Хрущев ценил советы Бориса Пономарева и Юрия Андропова, но действовал часто им вопреки. Иной, гораздо меньшей, чем позднее при Брежневе, была и роль Суслова: у Хрущева не было в аппарате «главного идеолога». Все это служило причиной нередких и грубых ошибок во внешней политике. Известно, что отношения между Советским Союзом и Китайской Народной Республикой уже в 1957–1959 годах развивались не лучшим образом. Этому имелось немало объективных, но и субъективных причин. Между ЦК КПСС и ЦК КПК шел обмен конфиденциальными письмами, которые становились все более резкими. Тексты писем со стороны ЦК КПСС готовились и редактировались в отделе Андропова. Однако Хрущев нередко вмешивался самым неожиданным образом в этот идеологический спор. Можно не сомневаться, например, что такое важное и имевшее далеко идущие последствия решение, как приказ всем советским специалистам, работавшим в Китае, немедленно покинуть свои рабочие места и вернуться в СССР, было принято Хрущевым единолично. Такого неразумного во всех отношениях – по условиям 1960 года – решения не могли подсказать ни Суслов, ни Андропов. Отзыв 1600 советских специалистов и резкое сокращение всех других видов экономической помощи и сотрудничества нанесли значительный ущерб Китаю, который и без того с трудом преодолевал последствия «великого скачка».

Углубление конфликта между КПСС и КПК, а также между КПСС и компартиями Италии, Румынии и Албании потребовало созыва нового Международного совещания коммунистических и рабочих партий. В его подготовке активно участвовали отделы ЦК, возглавляемые Пономаревым и Андроповым. Совещание, наиболее представительное за всю историю коммунистического движения, состоялось в ноябре 1960 года: в Москву прибыли делегации 81 партии со всех континентов мира. Совещание не свидетельствовало, однако, об усилении мирового коммунистического движения, и оно не остановило развития в нем внутренних противоречий и конфликтов, обострившихся уже на следующий год. Полная стенограмма Международного совещания не публиковалась. Общественность узнала только содержание Заявления компартий и их Обращения к народам всего мира. Эти документы, полные компромиссных формулировок, быстро забылись.

Развитие ситуации в Китае не зависело от ЦК КПСС, и международные отделы ЦК могли ее только изучать и комментировать, направляя по этому поводу информационные записки другим компартиям. Другое дело – ситуация в Западном Берлине, который входил в зону прямой ответственности Советского Союза. Два немецких государства – ФРГ и ГДР не входили еще в Организацию Объединенных Наций. ФРГ, однако, являлась важным участником военного блока НАТО, а ГДР вошла в военную организацию Варшавского Договора. Несмотря на враждебные отношения между этими государствами, у них не имелось обычных государственных границ. Существовала лишь «секторальная» граница, установленная в 1945 году союзниками при разделении Германии на зоны оккупации. Она не служила препятствием для передвижения немцев из одного государства в другое. Чисто символической можно считать и границу между Западным и Восточным Берлином. Город имел единую систему транспорта и единое коммунальное хозяйство. Многие граждане Восточного Берлина работали в Западном, и наоборот. Для передвижения из одной части Берлина в другую не требовалось никаких документов. Все это создавало немалые трудности для Восточной Германии, которая и раньше являлась менее развитой в экономическом отношении и сильнее пострадала от военных действий. Общий уровень жизни в ГДР был ниже, чем в ФРГ. Власти ГДР не слишком огорчились, когда с Востока на Запад ушли бывшие промышленники, крупные и средние землевладельцы, богатые крестьяне, недовольные происходящими в ГДР социальными преобразованиями. Все чаще, однако, из ГДР в ФРГ уходили квалифицированные рабочие и дипломированные специалисты. Такая «утечка умов» являлась существенной потерей для ГДР. Отделы ЦК внимательно изучали сложившуюся ситуацию. Еще 25 августа 1958 года Юрий Андропов направил в Политбюро записку по германской проблеме. В ней говорилось: «Отдел ЦК КПСС располагает данными о том, что за последнее время значительно увеличился уход интеллигенции из ГДР в Западную Германию. Если общее количество населения, ушедшего в последнее время из ГДР, несколько снизилось, то количество переходов на Запад интеллигенции по сравнению с прошлым годом увеличилось на 50 %. За первые 6 месяцев этого года из республики ушло 1000 учителей, 518 врачей, 796 человек из числа технической интеллигенции, 844 учащихся специальных школ, а также ряд видных ученых и специалистов. В республике уже начинает ощущаться острый недостаток различных специалистов, технической интеллигенции и особенно врачей. Обращает на себя внимание тот факт, что среди уходящих в ФРГ много таких людей, которые раньше лояльно относились к народно-демократическому строю и политике СЕПГ. Руководство СЕПГ объясняет причины ухода интеллигенции из ГДР более высоким жизненным уровнем в Западной Германии. Однако из заявлений самих перебежчиков видно, что их уход объясняется не столько материальными причинами, сколько политическими. Из ГДР ушли многие специалисты, которые получали зарплату по 4–5 тысяч марок, имели хорошие квартирные условия, а иногда и собственные машины… Как видно из ряда немецких сообщений, основная причина ухода интеллигенции на Запад заключается в том, что многие организации СЕПГ неправильно относятся к работникам умственного труда, не считаются с их нуждами и запросами, что усиливает их недовольство. Большая часть интеллигенции выражает свое несогласие с решениями ЦК СЕПГ об обязательном изучении интеллигенцией диалектического материализма и социалистической перестройке высшей и народной школы… Вместо постоянной кропотливой работы с интеллигенцией первичные партийные организации, особенно в университетах Ростока, Берлина, Йены, Галле и Лейпцига, допускают грубое командование и окрик. Особенно недопустимые извращения и ошибки имеются в отношении первичных партийных организаций к старой интеллигенции, прослойка которой является в ГДР очень большой. Многие работники СЕПГ склонны рассматривать всех представителей старой интеллигенции, как консерваторов, не желающих участвовать в социалистическом строительстве… Ввиду того, что вопрос об уходе из ГДР на Запад работников умственного труда приобрел в настоящее время особенно острый характер, было бы целесообразным переговорить об этом с т. Ульбрихтом, используя его пребывание в СССР, высказать ему наши опасения по данному вопросу…»[143] На записке стояла резолюция: «Ознакомить секретарей ЦК» и пометка: «Беседа с тов. Ульбрихтом по этому вопросу состоялась 16 октября 1958 г.». С документом ознакомились и расписались секретари ЦК КПСС М. Суслов, А. Кириленко, Н. Мухитдинов, Е. Фурцева, А. Аристов, Л. Брежнев.

Однако каких-либо серьезных мер по изменению ситуации в Берлине и в целом на германо-германской границе не было принято. По данным западногерманских историков, в 1959 году ГДР покинули 144 тысячи человек, в 1960 – 203 тысячи, в июле 1961 – 30 тысяч, а лишь с 1 по 12 августа 1961 года – 48 тысяч граждан ГДР перебралось в ФРГ[144]. Ситуация выходила из под контроля, и она ставила в трудное положение власти не только ГДР, но и ФРГ. Вальтер Ульбрихт и другие лидеры ГДР были в июле-августе 1961 года в панике, но и Хрущев не знал, что делать, и его предложения были путанными и противоречивыми. Шли непрерывные секретные совещания, в том числе и по линии военных структур и специальных служб. С 3 по 5 августа в Москве по просьбе В. Ульбрихта собралось закрытое совещание представителей всех стран, входящих в Варшавский пакт. На заседаниях у Хрущева присутствовали только первые секретари ЦК и председатели Советов министров. Историки предполагают, что именно на этом совещании было принято решение о возведении «Берлинской стены» и установлении строжайшей границы между ГДР и ФРГ. Была выбрана и дата – воскресенье 13 августа. До сих пор никаких точных документов на этот счет не опубликовано – ни на Западе, ни в России. Некоторые историки считают, что решение насчет границ было настолько секретным, что его никто не хотел заносить на бумагу. Ни одна из западных разведок не заметила в эти дни никакой подготовки к изменениям на границе, хотя этот процесс должен был проходить в крупных масштабах. Историки позднее свидетельствовали, что утром 13 августа президент США спокойно отправился на морскую прогулку. Премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан вместе с главой британского МИДа лордом Хоумом продолжали начатую накануне охоту на болотную дичь. Французский президент Шарль де Голль отдыхал в своем загородном поместье. Боннский канцлер Конрад Аденауэр отменил свою поездку в Берлин, не желая встречаться со своим противником по избирательной борьбе Вилли Брандтом, бургомистром города и социал-демократом. Подготовка к возведению «стены» шла всю ночь, а утром работа закипела по всей границе и особенно вокруг Западного Берлина. Со всех сторон на границах города укладывались бетонные блоки, устанавливались противотанковые «ежи», натягивалась колючая проволока. В первые же часы перекрыли 80 переходов из восточной в западную часть города. Закрылись 48 станций и вокзалов, оказалось прерванным движение на 12 линиях метро и надземки. 193 улицы города превратились в пограничную зону. По свидетельству немецких историков, Вилли Брандт, увидев все это, только и мог сказать: «Ужасно». Но Конрад Аденауэр воскликнул: «Слава богу!». После окончания строительства «Стена» представляла собой громадное сооружение из непроглядных бетонных плит в 112 километров по внешним окраинам города и 43 километра в самом Берлине. По всей линии расположились более 300 сторожевых башен и вышек. Имелись также глубокие рвы, прочный металлический забор, контрольные полосы. Большой европейский город безжалостно разрезали на две части.

Количество проблем, порожденных сооружением «Стены», оказалось очень велико. Доступ граждан из Западного Берлина в Восточный и обратно стал возможным лишь при наличии специальных пропусков. Бурные протесты западных стран оставались без внимания. Не удались и попытки разрушить Берлинскую стену. На протяжении почти двух месяцев продолжался острый международный кризис, который получил наименование «Берлинского». В Берлине по одну сторону воздвигнутой стены стояли американские, а по другую – советские танки. В. Ульбрихт был доволен, но для Советского Союза и для Хрущева «Стена» стала признанием серьезного поражения: от всех планов превращения ГДР в «витрину» социализма пришлось отказаться, началось быстрое укрепление сурового авторитарного режима. На многие годы Берлинская стена стала символом всего того, что и до нее на Западе получило наименование «железного занавеса», знаком и символом разобщенности Востока и Запада.

Называя ГДР «епархией Андропова», Сергей Семанов задавался в своей книге вопросом: «Не его ли это была идея – разделить стеной огромный город?». Нет, это было идеей в первую очередь Вальтера Ульбрихта. В 1961 году ни Андропов, ни посол СССР в ГДР Михаил Первухин не имели на руководство ГДР и на В. Ульбрихта почти никакого влияния. Руководство ГДР далеко не всегда следовало тогда и советам Н. С. Хрущева. В 1961 году Юрий Андропов почти не привлекался к решению крупных международных проблем даже на уровне советника или члена делегации. Но у него не находилось и никаких возражений, в том числе и по поводу решения о возведении Берлинской стены.


Секретарь ЦК КПСС

Роль Андропова в решении проблем международной политики возросла после XXII съезда КПСС, на котором его избрали членом ЦК. Ю. В. Андропов и его отдел принимали активное участие и в подготовке основных документов этого съезда. В начале 1962 года Андропов стал также секретарем ЦК. Предлагая Пленуму ЦК его кандидатуру, Хрущев заметил: «Что касается Андропова, то он, по существу, давно выполняет функции секретаря ЦК. Так что, видимо, нужно лишь оформить это положение».

В этой роли Ю. Андропов мог значительно расширить аппарат своего отдела, пополнив его рядом аналитических и консультативных подразделений. Еще в 1959 году он пригласил В. А. Крючкова, с которым уже работал в Венгрии. Крючков занял здесь вначале пост референта в секторе по Венгрии и Румынии, в 1962 году – помощника секретаря ЦК КПСС. Важным нововведением стало приглашение в аппарат отдела значительного числа молодых интеллектуалов: философов, китаистов, экономистов, юристов, политологов. Именно в отделе, руководимом Андроповым, начинали свою партийно-аппаратную карьеру в качестве советников и консультантов такие известные позднее ученые, публицисты и дипломаты, как Г. Арбатов, А. Бовин, Г. Шахназаров, Ф. Бурлацкий, Л. Делюсин, Ф. Петренко, О. Богомолов, Г. Герасимов и др. Аналогичную группу консультантов стал создавать и Борис Пономарев, а также секретарь ЦК КПСС и председатель Идеологической комиссии при ЦК партии Леонид Ильичев. Здесь работали в качестве консультантов Ю. Красин, Ю. Карякин, И. Черноуцан и др. Как правило, эти люди продолжали и свою научно-публицистическую деятельность, поддерживая друг с другом не только формальные связи. Многие из них опубликовали в 1990-е годы мемуары, где немало страниц посвящено их общению с Андроповым.

«Вот как состоялось наше знакомство, – писал Георгий Шахназаров. – Когда меня пригласили в большой светлый кабинет с окнами на Старую площадь, Юрий Владимирович вышел из-за стола, поздоровался и предложил сесть лицом к лицу в кресла. Его большие голубые глаза светились дружелюбием. В крупной, чуть полноватой фигуре ощущалась своеобразная “медвежья” элегантность… Он расспросил меня о работе журнала “Проблемы мира и социализма”, поинтересовался семейными обстоятельствами, проявил заботу об устройстве быта и одобрительно отозвался о последней моей статье. Затем переменил тему, заговорил о том, что происходит у нас в искусстве, проявив неплохое знание предмета.

– Знаешь, – сказал Андропов (у него, как и у М. С. Горбачева, была манера почти сразу же переходить со всеми на ты), – я стараюсь просматривать “Октябрь”, “Знамя”, другие журналы, но все же главную пищу для ума нахожу в “Новом мире”, он мне близок.

Поскольку наши вкусы совпали, мы с энтузиазмом продолжали развивать эту тему, обсуждая последние журнальные публикации… Мы живо беседовали, пока нас не прервал грозный телефонный звонок. Я говорю грозный, потому что он исходил из большого белого аппарата с гербом, который соединял секретаря ЦК непосредственно с “небесной канцелярией”, то есть с Н. С. Хрущевым. И я стал свидетелем поразительного перевоплощения, какое, скажу честно, почти не доводилось наблюдать на сцене. Буквально на моих глазах этот живой, яркий, интересный человек преобразился в солдата, готового выполнять любой приказ командира. В голосе появились нотки покорности и послушания. Впрочем, подобные метаморфозы мне пришлось наблюдать позднее много раз. В Андропове непостижимым образом уживались два разных человека – русский интеллигент в нормальном значении этого понятия и чиновник, видящий жизненное предназначение в служении партии. Я подчеркиваю: не делу коммунизма, не отвлеченным понятиям о благе народа, страны, государства, а именно партии как организации самодостаточной, не требующей для своего оправдания каких-то иных, более возвышенных целей»[145].

«Я был приглашен консультантом в отдел Ю. В. Андропова в мае 1964 года, – писал в своих воспоминаниях Георгий Арбатов. – Могу сказать, что собранная им группа консультантов была одним из самых выдающихся “оазисов” творческой мысли того времени… Очень существенным было то, что такую группу собрал вокруг себя секретарь ЦК КПСС. Он действительно испытывал в ней потребность, постоянно и много работал с консультантами. И работал, не только давая поручения. В сложных ситуациях (а их было много), да и вообще на завершающем этапе работы все “задействованные” в ней собирались у Андропова в кабинете, снимали пиджаки, он брал ручку – и начиналось коллективное творчество, часто очень интересное для участников и, как правило, плодотворное для дела. По ходу работы разгорались дискуссии, они нередко перебрасывались на другие, посторонние, но также всегда важные темы. Словом, если говорить академическим языком, работа превращалась в увлекательный теоретический и политический семинар. Очень интересный для нас, консультантов, и, я уверен, для Андропова, иначе он от такого метода работы просто отказался бы. И не только интересный, но и полезный… Андропов был умным, неординарным человеком, с которым было интересно работать. Он не имел систематического формального образования, но очень много читал, знал и в смысле эрудиции был, конечно, выше своих коллег по руководству. Кроме того, он был талантлив. И не только в политике. Например, Юрий Владимирович легко и, на мой непросвещенный взгляд, хорошо писал стихи, был музыкален, неплохо пел, играл на фортепьяно и гитаре. В ходе общения с консультантами он пополнял свои знания, и не только академические. Такая работа и общение служили для Андропова дополнительным источником информации, неортодоксальных оценок и мнений, то есть как раз того, чего нашим руководителям больше всего и недоставало. Он все это в полной мере получал, тем более что с самого начала установил (и время от времени повторял) правило: “В этой комнате разговор начистоту, абсолютно открытый, никто своих мнений не скрывает. Другое дело – когда выходишь за дверь, тогда уж веди себя по общепризнанным правилам”»[146]. В некоторой степени эти методы работы использовались в общении Андропова с лидерами социалистических стран. Он настаивал на поиске более гибких форм общения между странами, стараясь с помощью политических и экономических средств предотвращать развитие ситуаций, которое могло бы повести к конфликту. Его не пугало отступление от каких-то сторон советского опыта, разумеется до определенных пределов. Интересны воспоминания Александра Бовина, который начал работать в отделе Андропова с 1963 года. «Тогда еще продолжалась инерция XX съезда, – писал Бовин, – и Юрий Владимирович собирал вокруг себя сведущих людей.

Во время первой беседы с Андроповым произошел один любопытный эпизод. Тогда наши отношения с китайцами только начинали портиться. И полемика шла в завуалированной форме. Например, в “Коммунисте” появилась серия редакционных статей с рассуждениями, является ли вторая половина XX века эпохой революций и бурь или эпохой мирного сосуществования, возможен мирный переход к социализму или невозможен?

Андропов спрашивает:

– Вы читали статьи?

– Конечно.

– Как вы их находите?

А поскольку я никак их не “находил”, то стал говорить об отсутствии логики, слабой аргументации и рыхлой композиции этих публикаций. Мой товарищ, сидевший рядом, наступил мне на ногу. И я умолк.

Оказывается, я устроил разнос переложенным для журнала речам Суслова, Пономарева и самого Андропова. Тем не менее, на работу в ЦК меня взяли, и проработал я там девять лет…»[147]

Я был знаком с некоторыми консультантами из аппарата ЦК КПСС. Те, кто работал с Андроповым, считали, что им повезло. Обстановка здесь была по тем временам более свободной и творческой. Андропов отличался от других секретарей ЦК и методами работы с аппаратом, что шло на пользу и ему, и работникам аппарата. Подготовка разного рода документов в ЦК КПСС всегда являлась длительным, коллективным и многосложным делом. При этом, чем больше ступеней проходил документ, чем больше людей над ним работало, тем менее интересным и содержательным он становился. Продукция отдела по социалистическим странам все же отличалась от продукции других отделов в лучшую сторону. «Я очень быстро убедился, – свидетельствует Федор Бурлацкий, – что, какой бы ты ни принес текст, он все равно будет переписывать его с начала и до конца собственной рукой, пропуская каждое слово через себя. Все, что ему требовалось, – это добротный первичный материал, содержащий набор всех необходимых компонентов, как смысловых, так и словесных. После этого Андропов вызывал несколько человек к себе в кабинет, сажал нас за удлиненный стол, снимал пиджак, садился сам на председательское место и брал стило в руки. Он читал документ вслух, пробуя на зуб каждое слово, приглашая каждого из нас участвовать в редактировании, а точнее, в переписывании текста. Делалось это коллективно и довольно хаотично, как на аукционе. Каждый мог предложить свое слово, новую фразу или мысль. Ю. В. принимал или отвергал предложенное… Он любил интеллектуальную политическую работу. Ему просто нравилось участвовать самолично в писании речей и руководить процессом созревания политической мысли и слова. Кроме того, это были очень веселые застолья, хотя подавали там только традиционный чай с сушками или бутербродами. “Аристократы духа” (так называл нас Ю. В.) к концу вечерних бдений часто отвлекались на посторонние сюжеты: перебрасывались шутками, стихотворными эпиграммами, рисовали карикатуры. Ю. В. разрешал все это, но только до определенного предела. Когда это мешало ему, он обычно восклицал: “Работай сюда!” и показывал на текст, переписываемый его большими, округлыми и отчетливыми буквами»[148].

Андропов использовал иногда свой авторитет и возможности секретаря ЦК КПСС для того, чтобы помочь решению некоторых не слишком крупных, конечно, проблем культуры и идеологии. Так, например, через своих консультантов он познакомился с работой популярного, но считавшегося едва ли не крамольным Театра на Таганке. В одном из интервью главного режиссера театра спросили, правда ли, что Андропов в прошлом покровительствовал Любимову и его театру. Юрий Любимов ответил: «Нет, просто когда мне закрыли первый спектакль “Павшие и живые”, то друзья устроили мне встречу с ним. Он был секретарем ЦК. Я с ним имел долгую беседу. Он начал ее с того, что сказал: “Благодарю вас как отец”. Я не понял, говорю: “За что, собственно?” – “А вы не приняли моих детей в театр”. Оказывается, они очень хотели быть артистами, пришли ко мне. Мама с папой были в ужасе. Ребята были совсем молодые, действительно дети, и я сказал им, что все хотят в театр, но сперва надо кончить институт, а сейчас не надо… Они вернулись в слезах – жестокий дядя отказал, нам долго читал мораль… И за это он меня зауважал. Он сказал: “Мы с матерью не сумели их отговорить, а вы так сурово сказали, что они послушались”». На вопрос, помогал ли Андропов Театру на Таганке в последующие годы, Любимов ответил: «Он уже не вмешивался в дела театра. Когда я с ним разговаривал, он произвел на меня впечатление человека умного. Он сразу мне сказал: “Давайте решим небольшую проблему, всех проблем все равно не решишь”. Я говорю: “Конечно, конечно, самую маленькую. Вот если бы вы помогли, чтобы пошел спектакль “Павшие и живые”! Это же о погибших на войне, в их память. А тут поднялось такое…” А за всей этой историей с “Павшими и живыми” просто крылось то, что мы выбрали не тот состав поэтов. Так они в этом некомпетентны: они Кульчицкого приняли за еврея и просили заменить Светловым, а на самом деле Светлов – еврей. Среди избранных нами поэтов были Коган, Кульчицкий, Багрицкий, Пастернак, который тоже вызвал большой гнев»[149]. Андропов помог театру, и «Павшие и живые» много лет с успехом шли на сцене. Можно привести немало других примеров, когда Андропов проявлял независимость суждений и здравый смысл, хотя обычно он не пытался вступать в открытый спор с Хрущевым или с Сусловым. Так, например, Андропов ценил лучшие из картин советских авангардистов и поддерживал их хотя бы тем, что приобретал немало «абстракционистских» полотен. Это же делали и многие из сотрудников его отдела. Андропов знал, насколько популярен этот стиль живописи в Польше или на Кубе. Явно не разделял Андропов и поощрение Хрущевым нелепой монополии Т. Д. Лысенко в биологической и сельскохозяйственной науках. Конечно, Андропов не был экспертом в генетике. Но ему приходилось вести дела с Чехословакией, где основатель классической генетики Г. Мендель считался гордостью страны и нации. При Сталине чехам все же пришлось убрать в 1948 году памятник Менделю и закрыть музей. Но в 1960-е годы власти Чехословакии под давлением общественного мнения стали требовать возвращения памятника великому ученому на прежнее место и открытия музея Менделя. В Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) давно уже установился обычай: отмечать во всех странах мира юбилеи величайших деятелей и величайших открытий в истории цивилизации. К каждому из таких юбилеев готовились несколько лет, их «расписание» устанавливалось заранее. Еще в самом начале 1960-х годов объявили, например, что 1965 год будет отмечен как «год Менделя». За сто лет до этого, в 1865 году, в Брно Грегор Мендель доложил на одном из научных собраний о своих опытах и открытиях в области наследственности. Чехословакия гордилась этим и готовилась достойно и широко отметить день рождения менделизма. Однако Хрущев под влиянием Лысенко запретил Академии наук СССР готовиться к менделевскому юбилею. Андропову это обстоятельство доставляло немало хлопот, так как он становился посредником между чехословацким и советским руководством. В 1963 году по всей стране и особенно в Москве распространялась в списках большая и острая работа моего брата Жореса «Биологическая наука и культ личности», содержащая уничтожающую критику Лысенко и его «учения». Не знаю, читал ли эту самиздатскую рукопись Андропов, но в кругу его консультантов работа Жореса была хорошо известна.

Как секретарь ЦК КПСС Ю. Андропов должен был присутствовать на еженедельных заседаниях Секретариата. Он принимал участие в разработке всех документов, которые готовились в ЦК КПСС по мере развития советско-китайского конфликта. Очередной кризис в отношениях между СССР и КНР разразился, как известно, в связи с подписанием Советским Союзом, США и Великобританией Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в трех средах. Китай активно работал тогда над созданием собственного атомного оружия и решительно возражал против заключения договора, считая его уступкой империализму. После ожесточенной заочной полемики и переписки в Москву прибыла китайская делегация во главе с Дэн Сяопином. Советскую делегацию возглавлял М. А. Суслов, но в нее входили также Андропов и Пономарев. Как и следовало ожидать, переговоры ни к чему не привели. Китайская делегация вела переговоры в июне 1963 года, а договор с США, Великобританией и Францией Советский Союз подписал в августе. Ю. В. Андропов возглавил делегацию СССР, вылетевшую в 1963 году во Вьетнам для переговоров с Хо Ши Мином. В конце августа Андропов сопровождал Н. С. Хрущева в поездке по Югославии. Весной 1964 года ему было поручено прочесть от имени ЦК КПСС доклад на торжественном заседании по случаю дня рождения Ленина. Это свидетельствовало о росте авторитета Андропова как политического лидера. Значительная часть доклада была посвящена все более обостряющимся отношениям с Китаем[150]. Ю. В. Андропову было поручено сделать от КПСС доклад на научной сессии в Берлине, посвященной 100-летию I Интернационала. Эта сессия проходила в сентябре 1964 года[151].

Андропов не входил в круг ближайших соратников Хрущева, но у него не имелось серьезных причин для недовольства Хрущевым, какие были, например, у Михаила Суслова, над которым Хрущев позволял себе открыто издеваться на некоторых не особенно узких совещаниях. Видимо, поэтому никто не посвящал Андропова в планы смещения Хрущева, и события октября 1964 года оказались для него неожиданностью. Он не сумел дать им адекватную оценку и предсказать будущее. По свидетельству Г. Арбатова, в первое же утро после октябрьского Пленума ЦК Андропов собрал руководящий состав отдела, включая несколько консультантов, чтобы как-то сориентировать их в ситуации. Рассказав о Пленуме и перечислив множество обвинений, выдвинутых против Хрущева, склонного не только к «субъективизму», но и к авантюризму во внутренней и внешней политике, Андропов заключил выступление следующими словами: «Хрущева сняли не за критику культа личности Сталина и политику мирного сосуществования, а потому, что он был непоследователен в этой критике и в этой политике». «Увы, – замечает Арбатов, – вскоре начало выясняться, что Андропов глубоко заблуждался»[152].

Андропов, впрочем, достаточно быстро уяснил свою ошибку. Его отдельные выступления на узких совещаниях в ЦК встречали отпор, а некоторые материалы, подготовленные в отделе, возвращались на доработку. В 1965 году он в какой-то мере оказался в изоляции и даже в опале. Брежнев с ним не встречался, почти не консультировался с ним и М. Суслов. В общественной и культурной жизни в стране в 1965–1966 годах практически открыто разворачивалась борьба между поднимавшими голову сталинистами и противниками сталинизма. Юрий Андропов сочувствовал последним и сторонникам умеренной демократизации советского общества. Но это сочувствие не переходило в активную поддержку. Андропов отказался занимать позицию, которую занял в 1965 году член ЦК КПСС и главный редактор «Правды» А. М. Румянцев. Руководимая им редакция добилась в 1965-м и в начале 1966 года публикации ряда больших статей, содержащих протест против восхвалений Сталина и восстановления методов сталинизма, особенно в отношениях партии и интеллигенции. На работу в редакцию «Правды» перешли и некоторые из консультантов международных отделов ЦК, например Юрий Карякин и Федор Бурлацкий. Для газеты, которая являлась органом ЦК КПСС, эта борьба не могла в то время кончиться успехом. Уже весной 1966 года «группа Румянцева» распалась. Румянцев подал в отставку и ушел на работу в Президиум Академии наук СССР.

Юрий Андропов не поддержал Румянцева. Он держался крайне осторожно, не примыкая ни к одной из группировок, возникших в это время и вокруг Брежнева, и вокруг Косыгина, и вокруг Шелепина, и вокруг Суслова. На XXIII съезде КПСС состав ЦК значительно изменился. Но Андропов был вновь избран членом ЦК, а затем и его секретарем. Он продолжал возглавлять свой прежний отдел. Однако характер работы в отделе и прежняя атмосфера «интеллектуальной вольницы» изменились, это оказался очень трудный период и для самого Андропова. Он видел, что в стране происходит консервативный поворот. Но он не мог открыто восстать против него. Андропов являлся профессиональным политиком и кадровым партийным работником. Для такого человека не существовало в то время никаких возможностей выступать самостоятельно в идеологии или политике. К тому же он не хотел потерять те позиции в партийной иерархии и в структуре власти, которых добивался и которых достиг с немалым трудом. Пример Дмитрия Шепилова, которому Андропов направлял в 1956 году свои шифрограммы и который трудился теперь в архивном управлении Совета Министров СССР, был хорошо ему известен. Поэтому он решил остаться, вероятно, в надежде на то, что в стране со временем возобладают иные политические течения, и он получит шанс использовать их, разумеется не столько в личных интересах, сколько в интересах народа, как он их понимал. Это был мучительный личный компромисс, который даже в его ближайшем окружении далеко не все могли понять и одобрить.

Андропов часто выглядел подавленным, мрачным, раздраженным. Его ближайшее окружение начало постепенно распадаться. Одним из первых ушел из аппарата ЦК Ф. Бурлацкий. «…Это было, – вспоминает Федор Михайлович, – в конце декабря 1964 года. В девять часов вечера я все еще сидел в своем просторном кабинете, просматривая последние сообщения ТАСС и деловые бумаги. Попалась на глаза подготовленная мной для Политбюро записка “О планировании внешней политики СССР”. Перечитывая текст, я с горечью думал о том, как гибнут или превращаются в свою противоположность самые разумные идеи, о повороте, который начался после падения Хрущева. Вдруг зазвонил телефон.

– Вы не могли бы зайти ко мне? – раздался в трубке какой-то растерянный и хрипловатый голос Андропова.

Я зашел к нему, сел в кресло напротив и поразился необычно печальному и удрученному выражению его лица. Посидели несколько минут молча: он – опустив глаза, а я – всматриваясь в его лицо и пытаясь понять, что происходит. И тут – по какому-то совершенно необъяснимому импульсивному движению души – я неожиданно сказал:

– Юрий Владимирович, мне хотелось бы поговорить с вами об этом все последнее время. (Он удивленно вскинул на меня глаза.) Я чувствую все большую неуместность продолжения своей работы в отделе. Вы знаете, что я никогда не стремился, да, вероятно, и не мог стать работником аппарата. Я люблю писать. Но главное, пожалуй, не это. Сейчас происходит крутой поворот во внутренней и внешней политике. Вначале казалось, что мы пойдем дальше по пути реформ, по пути Двадцатого съезда. Теперь видно, что эта линия отвергнута. Наступает какая-то новая пора. А новая политика требует новых людей. Я хотел просить вас отпустить меня. Я давно мечтал работать в газете политическим обозревателем и сейчас, считаю, для этого самый подходящий момент, кроме того, вероятно, и вам это в чем-то развяжет руки, поскольку на меня многие косятся, считая фанатичным антисталинистом.

Все это я выложил залпом. И тут увидел лицо Андропова. У меня нет слов, чтобы передать его выражение. Он смотрел на меня каким-то змеиным взглядом несколько долгих минут и молчал. Я до сих пор мучаюсь загадкой – что означал этот взгляд? В тот момент мне казалось, что в нем выражалось недовольство моим неожиданным заявлением. Ничего подобного, конечно, Ю. В. от меня не ожидал… Через некоторую паузу с хрипотцой в голосе Ю. В. медленно сказал:

– А кого вы предлагаете вместо себя?

Он не назвал меня Федором, как это делал обычно, а задал вопрос в безличной, равнодушной, даже во враждебной манере.

– Я думаю, что для этой роли равно годятся Шахназаров и Арбатов – по вашему выбору. Каждый из них вполне в состоянии руководить группой. Они работают уже больше двух лет и хорошо овладели делом.

– Наверное, Арбатов все-таки больше подходит, – сказал Андропов… – Что касается вашего перехода политическим обозревателем в “Правду”, то помогать вам я не буду, хлопочите сами.

После этого разговора… я вышел из кабинета в странном состоянии пережитого потрясения. Как будто я добился своего: давно мечтал о работе политического обозревателя… Но я не ожидал такого разговора с Андроповым. Почти пять лет непрерывной безотказной службы, большой человеческой близости – и такой финал. Этого не могло быть. Все должно быть как-то иначе. Вот почему мне думается, что я попал в самую неподходящую и трудную для него минуту жизни. Он расценил мой шаг не как акт мужества человека, который уходит в отставку, бросает политическую карьеру по принципиальным мотивам. А я думал, что поступаю именно так…»[153]

У Ф. Бурлацкого имелось немало оснований уйти из аппарата ЦК КПСС. Однако при тех отношениях, которые у него сложились с Андроповым, не следовало действовать, подчиняясь «необъяснимому импульсивному движению души», да еще в один из самых трудных для шефа дней, когда он сидел с «необычайно печальным и удрученным выражением лица».

У Андропова были все основания считать поступок Бурлацкого не просто проявлением нелояльности или личным вызовом, но даже предательством. Очень трудно было рассматривать решение Бурлацкого как акт мужества.

Ф. Бурлацкий ушел в «Правду», но продержаться здесь долго уже не смог, времена были не те. Когда его в 1966 году снимали с должности обозревателя, он позвонил Андропову с просьбой о заступничестве. Но Юрий Владимирович посоветовал обратиться к Суслову. До самой смерти Андропова между ним и Бурлацким уже не было ни личных, ни серьезных деловых контактов, кроме нескольких случайных встреч. Г. Шахназаров, А. Бовин и Г. Арбатов остались работать с Андроповым.

Конечно, Андропов хорошо понимал возможности и уровень Брежнева как политика и государственного деятеля. Однако он явно предпочитал недалекого и тщеславного, но благожелательного и компанейского Брежнева его основному в то время сопернику – «железному Шурику», А. Шелепину. Андропов попытался даже сблизиться с Брежневым, и когда последний, отправляясь с официальным визитом в Румынию, по дороге остановился в столь памятном для него Кишиневе, чтобы отметить свое возвышение в кругу старых приятелей и сотрудников, именно Андропов произнес наиболее пышный тост в честь Леонида Ильича – нового и достойного лидера, которого наконец-то обрела партия. Брежнев, казалось бы, не обратил внимания на льстивые слова, но не забыл их. Отношения между Генеральным секретарем и секретарем ЦК стали улучшаться.

Андропов стал реже и реже приглашать к себе Г. Шахназарова и пропускал мимо ушей слова о новых трудностях Театра на Таганке. Иногда Андропов даже выказывал раздражение по поводу советов своего консультанта. Руководителем группы консультантов стал в 1965 году Г. Арбатов. В воспоминаниях он рассказывает, в каких стрессовых ситуациях часто оказывался Юрий Андропов в условиях сложных интриг и борьбы 1965–1967 годов. Свертывались инициативы прежних лет в отношении Запада, недостаточно продуманные шаги предпринимались и в отношении стран Восточной Европы. Мнением Андропова часто пренебрегали. Он не вступал в конфликты с членами Политбюро, но тяжело переживал многие вынужденные компромиссы. Дело кончилось серьезными осложнениями со здоровьем и больницей, в которой Андропов провел несколько месяцев. Он продолжал, правда, руководить своим отделом по телефону, принимал помощников. Даже обменивался с консультантами шуточными стихотворениями, много читал. К концу 1966 года Андропов уже был здоров и, казалось, вполне адаптировался к новой политической обстановке в стране. Его особое внимание в эти месяцы привлекала обстановка в Китае, где полным ходом развертывалась так называемая «культурная революция», постоянно вносившая в советско-китайские отношения напряженность и тревогу. Андропов, однако, не мог предвидеть, что скоро и в его судьбе наступит неожиданный и резкий поворот.


Глава 4
Председатель КГБ

Как профессиональный политик Андропов не мог не думать об укреплении и расширении своего влияния и власти, и он несомненно просчитывал свои шаги на этом полном неожиданностей и опасностей пути. В окружении Андропова были убеждены, что именно их шеф сможет со временем возглавить все идеологические службы ЦК КПСС; Михаил Суслов уже в середине 1960-х годов казался человеком больным, а временами немощным и недолговечным. Однако вряд ли Андропов когда-либо предполагал, что он будет вынужден возглавить столь специфическое учреждение, как КГБ. Еще труднее было предположить, что именно Андропов окажется наиболее эффективным руководителем этой организации после Ф. Дзержинского и проработает на Лубянке ровно 15 лет. Тот факт, что Андропов стал одним из «семи вождей» СССР и КПСС, придает дополнительный интерес описанию и анализу его работы в КГБ. Судьба предшественников Андропова, занимавших ранее его новый большой кабинет с окнами, выходящими на Лубянскую площадь: Менжинского, Ягоды, Ежова, Берии, Серова, Шелепина, Семичастного, не внушала большого оптимизма. Однако для Андропова именно работа в КГБ создала наилучшие возможности выдвижения. Это определялось общей обстановкой в стране, составом ее лидеров и личными качествами самого Андропова.

Деятельность КГБ была секретной, и все документы, которые писал или подписывал на новом посту Ю. Андропов, имели гриф «Совершенно секретно». Многие из документов КГБ были позднее уничтожены; так поступают в критической ситуации все спецслужбы мира. Некоторые дела вообще не фиксировались. Это была военная организация, в которой принято выполнять не только письменные приказы. Тем не менее сегодня в распоряжении историков имеются тысячи материалов из архива ЦК КПСС и КГБ, на которых стоит подпись или виза Андропова. Как один из экспертов Конституционного Суда по «делу КПСС» в 1992 году я имел возможность знакомиться со многими из них. В последние годы изданы или готовятся к печати несколько тематических сборников документов КГБ и ЦК КПСС. Поэтому кроме проблем поиска дополнительных документов и свидетельств передо мной стояла и проблема отбора материалов, наиболее важных для понимания личности и политической биографии Ю. В. Андропова.

Деятельность КГБ являлась особым и часто кривым зеркалом, отражающим историю, достижения и болезни советского общества. Как диссидент и автор книг по истории сталинизма я давно начал знакомиться в теории и на практике с работой КГБ. Это особая тема, и я хорошо понимаю, что у других людей может быть иная точка зрения на те эпизоды из политической биографии Андропова, которые будут изложены ниже.


Ю. Андропов. Первые месяцы в КГБ. Новое назначение

В середине мая 1967 года на одном из заседаний Политбюро ЦК КПСС было принято решение о смещении Владимира Семичастного с поста Председателя Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР. Официально объявлялось, что Семичастный «переходит на новую работу». И действительно, вскоре его назначили одним из заместителей председателя Совета министров Украинской ССР Владимира Щербицкого, у которого и без того уже имелось несколько заместителей, в том числе двое «первых». Неофициально по партийным организациям была распространена информация о смещении Семичастного в связи с побегом на Запад дочери Сталина Светланы Аллилуевой, а также с серией крупных провалов советской разведки в Западной Европе и «за раздувание мелких дел». Вопрос о судьбе Семичастного обсуждался в самом узком кругу незадолго до заседания Политбюро, и для многих участников заседания, включая самого Семичастного, это оказалось полной неожиданностью. Бывший член Политбюро и первый секретарь ЦК КП Украины Петр Шелест писал в своих воспоминаниях: «Я приехал в Москву на заседание Политбюро. На повестке дня много сложных и важных вопросов… В кратком промежутке Брежнев вынул из нагрудного кармана какую-то бумажку, посмотрел и сказал: “Позовите Семичастного”. В зал заседания вошел В. Семичастный, чувствовалось, что он не знал, по какому вопросу его пригласили на заседание Политбюро, смотрел на нас с каким-то недоумением, даже казался растерянным… Брежнев объявляет: “Теперь нам надо обсудить вопрос о Семичастном”. “А что обсуждать?” – подал реплику Семичастный. Последовал ответ Брежнева: “Есть предложение освободить вас от должности Председателя КГБ в связи с переходом на другую работу”. Семичастный подал голос: “За что? Со мной на эту тему никто не разговаривал, мне даже причина такого перемещения неизвестна”… Последовал грубый окрик Брежнева: “Много недостатков в работе КГБ, плохо поставлена разведка и агентурная работа… А случай с Аллилуевой? Как это она могла уехать в Индию, а оттуда улететь в США?” …По всей реакции было видно, что многие члены Политбюро и секретари ЦК были не в курсе этого вопроса. Я был просто поражен, что с Семичастным перед решением этого вопроса никто не переговорил, ему не дали опомниться»[154]. Тем не менее, решение было принято единогласно, за него голосовал и Петр Шелест, который в воспоминаниях осуждает такие «подлые, коварные и трусливые приемы при перестановке кадров».

Новым Председателем КГБ Брежнев предложил назначить Ю. В. Андропова, который, как и многие секретари ЦК КПСС, присутствовал на заседании Политбюро. Никто не возражал. По свидетельству П. Шелеста, «было заметно, что для Андропова это предложение не было неожиданным. Но он все же сказал: “Может быть, не надо это делать? Я в таких вопросах совершенно не разбираюсь, и мне будет очень трудно освоить эту сложную работу”. Но вопрос был решен самым “коллегиальным” образом»[155].

Истинные причины этого важного перемещения были далеки и от официальных, и от неофициальных объяснений. В 1965–1967 годах Брежнев не являлся единоличным лидером партии и государства, а многие считали его лишь временной и промежуточной фигурой. Очень велико было влияние Председателя Совета Министров Алексея Косыгина, который претендовал на главную роль в решении не только хозяйственно-экономических проблем, но и многих вопросов внешней политики. Не желал быть только формальным лидером государства и энергичный Николай Подгорный – Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Были ситуации, когда именно эти три человека собирались вместе в Кремле и принимали решения по ряду не просто важных, но и неотложных проблем. Значительно возросла после октябрьского Пленума роль М. Суслова, который, оттеснив Л. Ильичева, претендовал на роль «главного идеолога» партии. Однако наиболее открыто на лидерство претендовал Александр Шелепин. Этот 49-летний честолюбивый политик являлся не только членом Политбюро и Секретариата ЦК КПСС, но и одним из первых заместителей Председателя Совета Министров СССР. Шелепин возглавлял также созданную при Хрущеве специальную организацию партийно-государственного контроля с большими формальными правами и собственным штатом контролеров. Семичастный был ближайшим другом и единомышленником Шелепина, и все понимали, что Шелепин, который возглавлял КГБ в 1958–1961 годы, продолжает контролировать эту организацию. В середине мая 1967 года Шелепин заболел, и его с диагнозом «аппендицит» положили для срочной операции в Кремлевскую больницу. В это время Брежнев, поддержанный Сусловым, Косыгиным и Подгорным, и решил провести через Политбюро смещение Семичастного. Вернувшись из больницы, Шелепин обнаружил, что он лишился не только больного аппендикса.

Вечером 19 мая 1967 года, сразу же после окончания заседания Политбюро, комиссия ЦК КПСС в составе М. Суслова, А. Кириленко и И. Капитонова прибыла на Лубянку и, созвав коллегию КГБ, объявила решение Политбюро, представив членам коллегии КГБ их нового начальника Ю. В. Андропова.

Назначение Андропова Председателем КГБ вполне устраивало Суслова, который видел в нем соперника при решении идеологических проблем. Не возражал и Косыгин, у которого с Андроповым далеко не всегда имелось полное понимание при решении вопросов экономического сотрудничества со странами социалистического лагеря, в первую очередь с Китаем. Очень доволен был и Брежнев, у которого сложились трудные отношения не только с Шелепиным, но и с Семичастным. Андропов не принадлежал к числу друзей Брежнева, но был в 1967 году далек и от других лидеров. В многочисленных мемуарах 1990-х годов можно встретить самые разные комментарии к переходу Андропова в КГБ. «Юрий Владимирович, – пишет Г. Шахназаров, – был по природе осторожен, опасался соглядатаев, и не без оснований: новый генсек не только явно благоволил ему, но и зорко присматривал. Брежнев, разумеется, читал статьи из иностранных журналов, в которых говорилось о восходящей звезде советской политики – Андропове, ему предрекали в скором времени стать лидером. Это не могло не насторожить хитрого генсека, и он в своей обычной интриганской манере нашел оригинальный способ не только обезопасить себя от соперника, но и извлечь максимальную выгоду – отправил Андропова в Комитет государственной безопасности. Зная о его безусловной порядочности, Леонид Ильич с тех пор спал спокойно: наиболее ответственный участок был поручен умному человеку, одновременно его, мягко говоря, отодвинули в сторонку»[156]. С этими оценками трудно согласиться. В 1967 году об Андропове мало что знали и в нашей стране, и за границей, и иностранные журналы не писали о нем как о «восходящей звезде», он не являлся тогда даже членом Политбюро. К тому же Брежнев не читал иностранных журналов, он очень бегло просматривал обзоры ТАСС и не считал Андропова своим соперником, хватало других, более влиятельных. Переход в КГБ являлся для Андропова движением не только в сторону, но и вверх. Председатель КГБ в СССР в конце 1960-х годов – более влиятельная фигура, чем один из рядовых секретарей ЦК. К тому же Андропова, оставившего Секретариат ЦК, избрали кандидатом в члены Политбюро ЦК. Это значительное продвижение в партийной иерархии означало, что КГБ и его Председатель получили дополнительные полномочия.

Хорошо помню, что смещение Семичастного и назначение Андропова вызвало тогда в кругах интеллигенции и особенно среди диссидентов различные толки и предсказания. Никто не сожалел об отставке Семичастного. Еще в 1966 году после судебного процесса над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, вызвавшего множество протестов и коллективных писем в ЦК КПСС, в Москве ходили слухи о том, что Семичастный якобы просил санкции на арест нескольких сотен или даже тысяч человек. Об Андропове же многие говорили как об умном, интеллигентном и трезво мыслящем человеке. Его не считали сталинистом.


Кадровые перестановки в КГБ

Свою работу в КГБ Андропов начал, естественно, со знакомства с начальниками главных управлений и управлений КГБ, а также важнейших отделов Комитета. Таких самостоятельных подразделений в КГБ имелось около 20 – от Первого главного управления по внешней разведке до Главного управления пограничных войск и от Следственного отдела до отдела по прослушиванию телефонных разговоров и помещений. Лишь несколько человек из числа членов коллегии или начальников управлений КГБ написали после этих бесед заявления об отставке. Из ЦК КПСС Андропов пригласил в КГБ Владимира Крючкова, которого назначил начальником Секретариата КГБ. Они работали вместе уже почти 13 лет и полностью доверяли друг другу. Первый документ, с которым должны были познакомиться как Андропов, так и Крючков, – «Положение о КГБ при СМ СССР», утвержденное Президиумом ЦК КПСС и введенное в действие постановлением СМ в январе 1959 года (продолжало действовать до середины 1991 года). Этот значительный по объему, совершенно секретный документ даже в КГБ читали только его высшие руководители. Место КГБ в политической системе СССР определялось здесь следующим образом: «Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР и его органы на местах являются политическими органами, осуществляющими мероприятия Центрального Комитета партии и Правительства по защите социалистического государства от посягательств со стороны внешних и внутренних врагов, а также охране государственных границ СССР. Они призваны бдительно следить за тайными происками врагов Советской страны, разоблачать их замыслы, пресекать преступную деятельность империалистических разведок против Советского государства… Комитет государственной безопасности работает под непосредственным руководством и контролем Центрального Комитета КПСС»[157].

Численность сотрудников КГБ в разное время была различной. При Хрущеве дважды проводилось значительное сокращение штатов этой организации, во времена Андропова число сотрудников КГБ существенно возросло. По данным последнего Председателя КГБ СССР Вадима Бакатина, к началу 1991 года здесь работало 480 тысяч сотрудников[158]. Естественно, речь шла лишь о штатных сотрудниках КГБ. Число внештатных, или секретных, сотрудников, получавших зарплату в других ведомствах, вряд ли поддается точному подсчету, но можно предположить, что общее число людей, связанных теми или иными обязательствами с КГБ, еще в 1967 году достигало миллиона. Это была мощная, богатая, влиятельная и закрытая силовая структура.

Андропов не мог не произвести в КГБ некоторых кадровых перестановок. По свидетельству генерала армии Филиппа Бобкова, проработавшего в органах безопасности 45 лет, положение дел в КГБ к моменту назначения Андропова было «сложным и напряженным… Оно определялось распрями между отдельными группами руководящих работников. Основную группу составляли бывшие партийные работники, пришедшие в органы госбезопасности в 1951 году после ареста Абакумова и занимавшие многие ключевые посты. Они считали себя по прошествии полутора десятков лет профессиональными чекистами и претендовали на ведущее положение. Им не по душе был приход новых людей, в основном из комсомола, дорогу которым на руководящие посты в разведку и контрразведку открыли Шелепин и Семичастный. “Старики” из числа партработников не хотели сдавать позиции… Трудно приходилось профессиональным работникам, хотя они несли в основном всю тяжесть оперативной работы. Как поведет дело новый Председатель? С приходом Андропова на первый план вышли бывшие партработники. Они старались войти в доверие к новому Председателю. Зарекомендовать себя его сторонниками»[159]. Явно по рекомендации Брежнева одним из заместителей Андропова назначен генерал Семен Цвигун, работавший ранее в органах МВД и КГБ в Молдавии и Азербайджане. Еще одним заместителем Андропова стал генерал Георгий Цинев, которого Брежнев знал еще в молодости в Днепропетровске. Управление кадров КГБ возглавил в 1967 году Виктор Чебриков из Днепропетровска, а одно из управлений контрразведки – Виталий Федорчук.


Дело Светланы Аллилуевой

Одним из первых конкретных дел, которым должен был заняться Андропов, стало, конечно, дело Светланы Аллилуевой. Сбежав из посольской гостиницы в Дели и появившись поздно вечером 7 марта 1967 года в американском посольстве, С. Аллилуева была отправлена на самолете в Рим и провела затем шесть недель вдали от журналистов в монастырских кельях Швейцарии. С ней находились работники Государственного департамента, ЦРУ, известные советологи. 22 апреля она прибыла в аэропорт Джона Кеннеди в США, где ее встречала большая толпа журналистов и публики. Западная печать превратила бегство дочери Сталина из СССР в сенсацию. О ней писали как об «изящной жизнерадостной женщине сорока одного года, с рыжими вьющимися локонами, робкими голубыми глазами и привлекательной улыбкой, весь образ которой светился чувствами добра и искренности». Попытку некоторых газет напомнить, что она мать, бросившая двух детей, никто не поддержал. Рукопись ее книги «Двадцать писем к другу» уже находилась в США, над ее переводом работали лучшие переводчики издательства «Харпер энд Роу», одного из крупнейших в Америке. Договор предусматривал огромный тираж и большой гонорар. Ведущие издательства других стран торопились купить права на перевод и издание книги, о том же беспокоились и самые популярные западные журналы. Было объявлено, что книга Светланы Аллилуевой выйдет в свет сразу на нескольких языках в конце октября 1967 года, как раз к 50-й годовщине Октябрьской революции.

Андропов хотел в первую очередь познакомиться с текстом рукописи, о существовании которой ранее никто, казалось бы, не знал. Допросили всех знакомых, родственников и друзей Аллилуевой. По свидетельству Петра Шелеста, рукопись нашли уже в мае у одного из интимных друзей Светланы. Книга была интересной и хорошо написанной, но не содержала никаких сенсаций, а тем более разоблачений. Речь шла главным образом о семейных делах. Светлана пыталась как-то оправдать своего отца, представляя его жертвой происков Берии. Решение, принятое Андроповым, не лишено оригинальности. Поскольку издание книги Аллилуевой оказалось неизбежным, он решил перенести сенсацию на более ранний срок, чтобы не смешивать ее с юбилеем. В архивах собрали редкую коллекцию семейных фотографий Сталина, его друзей и родственников. Один из близких КГБ журналистов Виктор Луи вывез все эти материалы за границу и передал частному издательству «Флегон-Пресс» в Англии. Это издательство было создано в Британии неким Флегоном еще в середине 1960-х годов главным образом для разного рода «пиратских» изданий. Оно скрывало свой адрес и телефон, а также банковские счета. Все это являлось частью весьма специфического «черного рынка» советской и русской литературы, в котором могли участвовать и спецслужбы, причем и с той и с другой стороны. Русское издание «Двадцати писем к другу» подготовили очень быстро, и уже в начале августа 1967 года оно появилось в продаже. Многие западные газеты и журналы публиковали отрывки из книги или ее изложение, а большой немецкий журнал «Штерн» начал переводить и печатать всю книгу. Светлана Аллилуева негодовала, она потребовала судебного разбирательства и сумела к сентябрю остановить поток «пиратских» изданий. Однако КГБ достиг цели: обсуждение книги Аллилуевой началось за несколько месяцев до октябрьского юбилея и не поддавалось контролю. Многочисленные и в основном критические рецензии появились задолго до ее официального выхода в свет на нескольких языках, что снизило интерес к книге. Не получилось и громкой рекламы. Кроме того, С. Аллилуева уже не имела возможности существенно изменить первоначальный текст, страдающий серьезными недостатками. Издательства, с которыми заключили договор, заплатили автору предусмотренный гонорар в миллион долларов, но сами понесли убытки. Огромный тираж английского издания не удалось продать. Книга продавалась сначала по 10 долларов за экземпляр, потом – за 1 доллар. В конце тираж пошел в распродажу по 50 центов за книгу.


Национальные проблемы

Еще в конце 1966 года крымские татары, высланные в 1945 году в Среднюю Азию, провели массовые митинги в Ташкенте, Чирчике, Самарканде и Фергане, отмечая 45-летие Крымской АССР. Митинги были разогнаны, а десятки людей арестованы. Сотни крымских татар приехали в Москву, они осаждали приемные высших советских и партийных организаций, пользуясь поддержкой всех диссидентских групп в столице. В квартире генерала Петра Григоренко постоянно ночевало 10–15 «гостей». Андропову поручили встретиться с представителями татар и разобраться в их проблемах и требованиях. На встречу в здание ЦК КПСС пришли 20 представителей крымско-татарского народа. Кроме Андропова здесь находились министр внутренних дел Н. Щелоков, секретарь Президиума Верховного Совета СССР М. Георгадзе и Генеральный прокурор Р. Руденко. На встрече, проходившей 21 июня 1967 года, крымские татары попросили уточнить, в каком качестве выступает здесь Андропов: как Председатель КГБ или как кандидат в члены Политбюро? «А разве это не все равно?» – спросил Андропов. «Нет, не все равно, – ответили делегаты. – Если вы здесь как представитель Политбюро, мы начинаем высказываться, если же как Председатель КГБ, мы покинем зал». «Конечно, – ответил Андропов, – я поставлен во главе комиссии как кандидат в члены Политбюро». Результатом встречи стал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 5 сентября 1967 года. С крымских татар снималось выдуманное Сталиным и его приспешниками обвинение в предательстве, якобы совершенном в годы Отечественной войны. Крымские татары реабилитировались, им возвращались гражданские права. Однако в указе имелась коварная фраза об «укорененности крымских татар в новых местах проживания», о них шла речь как о «татарах, ранее проживавших в Крыму». Татарская молодежь получила право учиться в вузах Москвы и Ленинграда, но семьи не могли приезжать и селиться в Крыму. Поэтому движение крымских татар за право возвращения на историческую родину и за национальную автономию продолжалось и даже усилилось. Прощаясь с делегацией, Андропов сказал, что они могут уведомить о состоявшейся беседе свой народ. Однако многотысячное собрание в Ташкенте – встреча с делегатами, принятыми в правительстве, – было разогнано.

Со сложными проблемами Ю. В. Андропов столкнулся и в сентябре 1967 года, когда в Москву в поисках защиты прибыла группа деятелей культуры из Абхазии. Обиды на притеснения в Абхазии копились давно, но чаша терпения переполнилась после небольшой «научной» работы, опубликованной в Тбилиси, автор которой пытался доказать, что абхазской национальности вообще не существует; абхазы – это грузины, принявшие когда-то мусульманство. Узнав о публикации, группа абхазских литераторов пришла в обком КПСС в Сухуми. Они требовали изъять из обращения указанную «научную» работу. Первый секретарь обкома, однако, не принял писателей. Через несколько дней в тот же обком вместе с литераторами пришло более двадцати стариков из абхазских сел. Но в обкоме отказались беседовать и со старейшинами, что, по обычаям гор, было недопустимо. Через неделю во всей республике все названия и вывески на грузинском языке были заменены на абхазские. При этом был замечен и арестован только один человек. Страсти накалились, но абхазские авторитеты призвали народ к спокойствию. Власти в Тбилиси и Сухуми были в растерянности. В Абхазии отозвали из отпусков всех работников КГБ, даже войска привели в состояние боевой готовности. Никаких отделов для решения национальных проблем в ЦК КПСС уже давно не имелось, и все дело шло по разделу «национализма», то есть через КГБ. Андропов потребовал от властей Грузии обходиться мирными средствами. Еще через несколько дней в Сухуми собрались на народный сход более двухсот представителей абхазского народа. Это не было нарушением закона, так как возможность народного схода в особых случаях предусматривалась Конституцией Абхазии. Организаторы скупили все билеты на одно из представлений Сухумского драматического театра, но не разошлись после окончания спектакля. Сход продолжался без перерыва трое суток. Партийных руководителей Абхазии таким образом вынудили прийти и выслушать собравшихся в театре народных представителей. Требования сводились к следующему: восстановить в правах абхазский язык и письменность, принять меры к развитию промышленности в Абхазии, выдвигать абхазцев на высшие руководящие посты в республике, вернуть абхазским жителям те приморские земли, которые были изъяты в годы войны под предлогом размещения беженцев и на которых сейчас построены дачи тбилисских сановников. Наиболее радикальные участники выдвигали требование о переходе Абхазии из состава Грузинской ССР в состав РСФСР, но позднее оно было снято. Сход избрал пятерых полномочных представителей, поручив им снова отправиться в Москву. Абхазские власти дали гарантию безопасности этим избранникам. На Старой площади и на Лубянке проявили разумную уступчивость, так как многие абхазские требования являлись очевидно справедливыми. Прежних секретаря обкома и председателя Совета Министров Абхазии освободили от должностей и на их место рекомендовали абхазцев. Грузинские названия официально заменили абхазскими. В Тбилисском университете открыли отделения абхазского языка и литературы.

Еще 17 мая 1967 года в г. Фрунзе Киргизской ССР произошли крупные беспорядки, для подавления которых пришлось применять оружие. По справке республиканского управления КГБ, которая легла на стол уже не Семичастного, а Андропова, волнения происходили не на национальной почве, а стали результатом разного рода провокационных слухов о преступных действиях милиции. При наведении порядка один человек был убит, трое ранены и 18 человек арестованы. В любом случае эти события свидетельствовали о напряженной национальной и социальной ситуации в столице Киргизии. Не успела комиссия из Москвы подвести итоги проверки разного рода версий о событиях в г. Фрунзе, как в одной из областей Южного Казахстана в г. Чимкенте начались еще более крупные волнения. Несколько тысяч жителей этого города громили отделения милиции, блокируя другие административные здания. 13 июня в Чимкент ввели войска, которые применили оружие. По официальным данным, 7 человек было убито, 50 ранено и 43 привлечено к уголовной ответственности. Причин для волнений в Чимкенте существовало немало, и они накапливались давно. По свидетельству Ф. Д. Бобкова, различного рода массовые беспорядки происходили и позднее в разных регионах страны почти каждый год, но Андропов не разрешал вызывать войска и применять оружие, хотя арестов после каждого из таких волнений производилось немало.


Дела международные

Большую работу пришлось проделать Ю. Андропову и особенно Первому Главному управлению КГБ и Главному управлению пограничных войск в связи с кризисом в советско-китайских отношениях и так называемой «шестидневной войной» на Ближнем Востоке.

Проблемы советско-китайских отношений находились в центре внимания Андропова еще как заведующего отделом и секретаря ЦК КПСС. Однако теперь ему приходилось искать аргументы не только в идеологических дискуссиях. Уже в мае и июне 1967 года пограничная служба фиксировала до десяти нарушений советско-китайской границы ежедневно. К концу года эти нарушения исчислялись тысячами. Некоторые из инцидентов оказались настолько значительными, что стали предметом специальных представлений по линии Министерства иностранных дел СССР. Специальная группа КГБ охраняла советское посольство в Пекине, которое находилось в осаде еще с января 1967 года. Продукты питания доставлялись советским дипломатам машинами других посольств. 17 августа 1967 года толпа хунвейбинов ворвалась на территорию посольства, устроив погром в некоторых его помещениях. Были сожжены автомашины и сторожевая будка. Китайская наружная охрана не мешала хунвейбинам. Внутренняя советская охрана и специальные службы посольства получили приказ не применять оружие.

На Ближнем Востоке существовали другие проблемы, но не менее сложные. Еще в мае 1967 года обстановка здесь обострилась до предела. Хорошо вооруженные войска ОАР (Египет), Сирии и Иордании были придвинуты к границам Израиля. Здесь же находились и вооруженные формирования палестинцев. ОАР и ее президент Г. А. Насер являлись в 1960-е годы самыми близкими союзниками СССР в регионе. Египетская армия вооружалась советским оружием, в ней работали сотни советских военных специалистов. Немалую военную и экономическую помощь СССР оказывал и Сирии. Советская военная разведка и внешняя разведка КГБ внимательно следили за развитием ситуации. По данным западной печати, к 5 июня 1967 года только ОАР сосредоточила в районе Газы и на Синае 8 дивизий по штатам военного времени. К границам Израиля подошли более 900 египетских танков и около 300 танков со стороны Сирии и Иордании. Арабская сторона имела двукратное превосходство в численности сухопутных сил и трехкратное в авиации. Многие из арабских лидеров, включая Насера, делали заявления о том, что пришло время уничтожить государство Израиль. В Каире почти непрерывно происходили демонстрации под лозунгами: «Мы хотим войны!». Лидер палестинцев Шукейри заявил в конце мая на специальной пресс-конференции, что государство Израиль будет уничтожено, а все евреи, приехавшие в Палестину, выселены в те страны, из которых они приехали. Останутся только те, кто жил здесь до 1947 года, если они «уцелеют в войне». Насер потребовал в начале июня от ООН вывести подразделения этой организации с линии перемирия, которую они занимали после войны 1956 года. Он объявил также о блокаде Акабского залива для всех судов, идущих из Израиля и в Израиль. Конфликт на Ближнем Востоке затрагивал интересы очень многих стран. Западный блок почти безоговорочно поддерживал Израиль, социал-демократические партии заявляли о поддержке демократических сил на Ближнем Востоке в их борьбе против всех видов «феодализма и диктатуры». Советский Союз поддерживал Египет и Сирию. Некоторые из аналитиков писали позднее, что, «балансируя на грани войны», Г. Насер не хотел самой войны, рассчитывая демонстрацией военного превосходства и политическим давлением добиться целей. Не согласовывались с Советским Союзом такие действия Насера, как изгнание войск ООН из района противостояния и закрытие Тиранского пролива. Советская разведка получила убедительные данные о возможности превентивного удара Израиля и передала эти сведения Насеру. Он выехал в расположение египетских частей и предупредил высших офицеров своей армии, что нападение Израиля на арабские войска ожидается в течение ближайших 24–48 часов. Он получил заверения о полной боевой готовности всех родов войск, и особенно ВВС. Однако дальнейшие события стали для многих шоком и не имели, казалось бы, рационального объяснения. Израильская армия нанесла удар по арабским войскам в 6 часов утра 5 июня, когда верующие мусульмане совершают намаз, особую молитву на коврике и без обуви. Хотя советские военные советники предложили египетскому командованию поднять самолеты в воздух заблаговременно, никто не последовал этому совету. Командующий авиацией на Синае Сидхи Махмуд в ночь на 5 июня устроил большой банкет в честь помолвки дочери, собрав в свои шатры почти всех офицеров. Большинство летчиков были 4 июня отпущены домой на 24 часа. Уставший маршал Махмуд лег спать под утро и приказал не будить себя до 10 часов утра. Последствия для арабов были ужасны. Почти вся египетская авиация была уничтожена в первые часы войны. Одновременно уничтожили сотни танков. Деморализованные дивизии начали отступать к Суэцкому каналу. Разгрому подверглись также сирийская и иорданская армии. Весь Иерусалим, Газа, Голанские высоты, Западный берег Иордана были заняты израильтянами. Совет Безопасности уже 6 июня предложил прекратить огонь, но Насер, не владея ситуацией, отказался. «О прекращении огня, – заявил он, – не может быть и речи». 7 июня Совет Безопасности повторил предложение. Его приняла Иордания, но Насер заявил, что «война с Израилем только начинается». Лишь днем 9 июня, когда на Синае завершилось окружение разбитой египетской армии, а израильские танки вышли к Суэцкому каналу, Насер сдался и направил телеграмму в ООН о своем согласии на прекращение огня. Еще через два дня он заявил об отставке с поста Президента ОАР.

Брежнев, Косыгин и Подгорный в течение трех дней не покидали Кремль даже ночью. Андропов большую часть времени находился в штаб-квартире советской разведки. Поражение было очевидным, и его удалось немного смягчить, убедив Насера не оставлять свой пост и наладив новые массовые поставки оружия для разбитой египетской армии. По быстро организованному «воздушному мосту» на Ближний Восток прибывали не только военные советники, но и десятки советских летчиков и даже танкистов. В Москве началась работа по пересмотру многих аспектов советской политики на Ближнем Востоке, но отнюдь не по сокращению наших обязательств. Экономическая, финансовая и военная помощь Египту со стороны СССР увеличивалась и вскоре превзошла советскую помощь всем странам Восточной Европы вместе взятым. Расширилась помощь Египту и Сирии со стороны ГДР, Чехословакии, Венгрии и Болгарии. Это позволило Каиру и Дамаску начать подготовку к новой войне против Израиля, которая вспыхнула, как известно, в октябре 1973 года и проходила уже по другому сценарию.

К Андропову и его ведомству упреков в 1967 году не было. Он не являлся новичком во внешней политике в отличие от Семичастного или Шелепина. Однако до сих пор ему приходилось заниматься лишь странами Восточной Европы, Китаем, Кореей и Вьетнамом. Теперь приходилось начать более основательное изучение отношений с США, странами Западной Европы и Ближнего Востока.


КГБ и интеллигенция

После «дела Пастернака», а тем более после судебного процесса по делу Синявского и Даниэля отношения между КГБ и верхушкой московской и питерской интеллигенции существенно ухудшились, хотя и раньше они не отличались особой теплотой. Как секретарь ЦК Ю. Андропов имел репутацию либерала. Но на своем новом посту ему трудно было сохранить многие из прежних связей с интеллигенцией. Однако если для секретаря ЦК по международным проблемам эти связи являлись как бы его частным делом, то для Председателя КГБ они становились частью его работы, и Андропов оказался гораздо лучше к ней подготовлен, чем Семичастный или Шелепин. Советская интеллигенция всегда была неоднородна, и многим ее деятелям приходилось идти на компромисс с властями, ибо без этого работа режиссера, артиста, писателя, художника, ученого, педагога становилась просто невозможной. Советский Союз не являлся страной с демократическим и плюралистическим режимом, и никто не мог открыто пренебрегать положениями и догмами господствующей идеологии.

Несколько раз Андропов беседовал с популярными в те годы поэтами Евгением Евтушенко и Андреем Вознесенским. Евтушенко получил возможность и право звонить Председателю КГБ по прямому телефону и очень гордился этой привилегией. С писателем и сценаристом Юлианом Семеновым, работавшим в жанре детектива и приключений, Андропов даже подружился. Как раз в 1966–1967 годах на экраны один за другим вышли фильмы по сценариям Ю. Семенова «Пароль не нужен», «Майор Вихрь», «По тонкому льду». Эти фильмы о трудной работе советских чекистов понравились Андропову, и он решил познакомиться с писателем. «Мы сидели с друзьями и выпивали, – вспоминал Семенов. – Звонок. “Товарища Семенова, пожалуйста”. Я говорю: “А кто его спрашивает?” – “Андропов”. – “Какой Андропов?” Он говорит: “Вы знаете, меня Председателем КГБ назначили”. – “Здравствуйте, Юрий Владимирович”. Он сказал, что прочитал роман, посмотрел фильм и хотел познакомиться со мной поближе. “Вы бы ко мне не зашли? У нас есть два входа: один для сотрудников и другой с площади. Вы в какой хотите?” Я говорю: конечно, с площади! А когда я пришел, он посмеялся: “Академик Харитон, наш ядерщик, тоже все с первого подъезда заходит”. Первое, о чем я его спросил, когда вошел к нему в кабинет: можно ли посмотреть, что лежит на столе у Председателя КГБ? Он перевернул несколько листков – смотрите. А смотреть не на что. Я говорю: мне бы архивы ваши… Он подумал и сказал: “Вы знаете, раз уж я стал Председателем КГБ, то мне пришлось о вас узнать… Ну зачем вам носить в голове государственные секреты? Вы сепаратны, живете сами по себе, связывают с семьей вас только дети, вы любите застолья, много путешествуете… Зачем архивы? Вам достаточно воображения и того, что вы читаете по-английски, испански, немецки”. И он, кстати, натолкнул меня на идею “Семнадцати мгновений весны”»[160]. И не только натолкнул на идею этого лучшего советского сериала, но и помогал затем в работе над фильмом, разумеется, понимая важность такого фильма и для своего ведомства.

Осенью 1967 года Ю. Андропов познакомился с популярным певцом и артистом Муслимом Магомаевым, который ненадолго оказался в опале у Министерства культуры СССР. Позднее Магомаев вспоминал: «Министерство постоянно вмешивалось в мой репертуар и следило за заработками. По городам, где я выступал с концертами, неизменно следовали ревизоры, чтобы выяснить, сколько я спел и сколько получил. А гонорар мой был тогда похож на пособие для безработного. И это при том, что моим именем заполнялись 50-тысячные стадионы, и филармонии могли таким образом аннулировать свои “долговые” картотеки. Однажды один из директоров решил совершить доброе дело и незначительно завышенной суммой в договоре поощрил меня. Я эту бумажку подписал и этим… подписал себе приговор. Меня наказали полуторагодовым затворничеством, запретив показ по ТВ и отменив все выступления в СССР и за рубежом. Спас положение Андропов. Во Дворце съездов должен был проходить юбилей КГБ. Юрий Владимирович позвонил Фурцевой и сказал, что сотрудники хотят на юбилейном концерте послушать “Бухенвальдский набат” в исполнении Магомаева. Екатерина Алексеевна возразила: это невозможно, ибо он наказан. Андропов сурово ответил, что его Комитет меня не наказывал, поэтому мое выступление должно состояться. Так пришло “прощение”».

Английский журналист Ноэль Барбер, несколько раз встречавшийся с Андроповым, писал о нем как об «узколобом сталинисте, лишенном чувства юмора, с непроницаемой физиономией»[161]. Совсем иначе вспоминал об Андропове известный советский дипломат Олег Трояновский, которого связывали с Андроповым многолетние добрые отношения. «Андропов любил мыслить аллегориями, – вспоминает Трояновский, – и обладал чувством юмора. Он почти наизусть знал Ильфа и Петрова, любил цитировать их, а иногда и сам не прочь был подшутить. Вскоре после того, как его назначили Председателем КГБ, он позвонил мне и говорит: Олег Александрович, куда вы исчезли? Приезжайте к нам, посадим вас (на слове “посадим” он сделал многозначительную паузу)… напоим чаем»[162].

Андропов продолжал поддерживать добрые отношения с А. Бовиным, который, в свою очередь, имел много знакомых в мире писателей и художников. Бовин никогда не был партийным чиновником, хотя вскоре его назначили референтом Генерального секретаря с прямым доступом к Брежневу. Доверительные отношения связывали Андропова и с Георгием Арбатовым, который в 1968 году, покинув аппарат ЦК КПСС, начал работать директором только что созданного Института Соединенных Штатов Америки и Канады. Через несколько лет Арбатов стал уже академиком и членом ЦК КПСС, а также советником Брежнева по проблемам советско-американских отношений. Однако отнюдь не научные или политические успехи Арбатова привлекали Андропова. «На чем основывались, – размышлял позднее Георгий Аркадьевич, – эти более чем двадцатилетние и не лишенные доверительности отношения? С моей стороны – на искреннем уважении, которого не меняли и понимание слабостей Юрия Владимировича, несогласие с ним, споры по ряду вопросов, в том числе крупных. А также на ощущении долга. Я считал, что, излагая ему соображения по тому или иному вопросу, могу хоть в минимальной мере содействовать принятию верных политических решений и препятствовать решениям неверным, опасным. Случалось и обращаться к нему, чтобы помочь людям, попавшим в беду, кого-то избавить от несправедливых преследований, восстановить, где можно, справедливость. Для себя я у него ни разу ничего не просил, хотя он меня, случалось, прикрывал от наветов и доносов, – некоторые мне (наверное, в назидание, чтобы держал ухо востро!) даже показывал, давал прочесть…

Почему он поддерживал добрые отношения со мной?.. Андропов, во-первых, знал (и как-то даже сказал об этом), что не услышит от меня неправды, тем более из желания угодить или из опасения вызвать недовольство и гнев… и ценил это; во-вторых, он с интересом и вниманием относился к моим суждениям (хотя нередко их проверял), прежде всего по вопросам внешней политики. В-третьих, по моим высказываниям (как и по высказываниям других людей, с которыми общался) он судил о настроениях интеллигенции. И в-четвертых, у него, как у каждого нормального человека, иногда возникала потребность поговорить по душам, – а со временем он убедился, что я ни разу его не подвел, умел о деликатных вещах молчать»[163].

Заслуживает внимания и история возвращения в Москву крупнейшего русского философа, литературоведа и теоретика искусства М. М. Бахтина. В сталинские времена он подвергался репрессиям, однако и после XX съезда КПСС его реабилитировали не полностью. Бахтин жил в это время в г. Саранске в Мордовии. Он мог не только преподавать в местном университете, где руководил кафедрой литературы, но и публиковаться в журналах. Однако его возможности общения с коллегами были ограничены. Чтобы перебраться в Москву или Ленинград, нужно было решить вопрос не только с работой, но и с квартирой и пропиской, а это по тем временам не представлялось возможным без высокого покровительства. Вскоре после того, как Андропова назначили Председателем КГБ, к нему обратилась группа писателей во главе с В. Кожиновым и В. Турбиным. Им помогла дочь Ю. В. Андропова Ирина, которая училась тогда на филологическом факультете МГУ. Андропов внимательно выслушал одного из своих гостей – доцента В. Турбина и попросил немедленно принести ему «дело» Бахтина. Бегло просмотрев полученную тоненькую папку, Андропов обещал помочь. Вскоре 72-летний и уже тяжело больной ученый смог вернуться в Москву. Из Саранска его везли на машине, а по приезде в Москву поместили для лечения в Кремлевскую больницу. После больницы Бахтин некоторое время жил в доме инвалидов под Москвой, потом получил квартиру. Он написал здесь несколько новых статей и смог переиздать ряд ранее опубликованных книг. В 1975 году Бахтин умер, окруженный уважением и вниманием, и теперь заслуженно считается одним из классиков российской культуры.

Андропов продолжал следить за работой некоторых художников и скульпторов-модернистов, которых отвергало тогда официальное руководство Союза художников. Несколько художников-абстракционистов из Прибалтики получили при Андропове заказ на оформление ряда санаториев и служебных дач КГБ в Сочи и в других курортных районах страны. Известно, насколько трудно сложилась судьба одного из крупнейших скульпторов XX века Эрнста Неизвестного. Даже после резкого столкновения с Хрущевым в 1962 году художник не утратил возможности активно работать над некоторыми из своих проектов. Он руководил оформлением новых больших зданий в Средней Азии, одного из новых городов в Прибалтике, создавал самое значительное по размеру в нашей стране скульптурное панно в Доме электроники на проспекте Вернадского. Именно Неизвестный создал необычное по своей художественной выразительности надгробие на могиле самого Хрущева. Однако нажим на него возрастал и работать становилось все труднее, ибо скульптор-монументалист должен иметь большую мастерскую, много помощников, хорошие материалы. Между тем его не только ограничивали в творчестве, но однажды, сломав замок в мастерской, перебили все его заготовки из гипса.

Как ни печально, эта ненависть исходила в первую очередь не от властей, а от коллег-скульпторов, работавших совсем в другом стиле; образцом их творчества может служить мемориал в Ульяновске, созданный к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина, или мемориальный комплекс в Киеве, посвященный победе в Великой Отечественной войне. Эрнст Неизвестный решил покинуть СССР. Однако ему нужно было увезти с собой и многотонные скульптуры, заготовки, огромный художественный архив, для чего требовалось зафрахтовать специальный самолет. Неизвестному всячески мешали, даже за его собственные скульптуры, которые не разрешали выставлять ни на одной выставке, теперь от автора требовали заплатить огромную пошлину. По свидетельству скульптора, в конечном счете именно Андропов помог ему выехать за границу. Понимая, какого крупного художника теряет страна, Юрий Владимирович даже пытался сохранить за Неизвестным советское гражданство, и только по настоянию Суслова у него отобрали советский паспорт.

Оценивая отношения Андропова и КГБ с советской интеллигенцией, последний пресс-секретарь Горбачева Андрей Грачев, многие годы работавший в аппарате ЦК КПСС, писал: «По ряду личных качеств Андропов и впрямь лучше подходил для “работы” с интеллигенцией, чем такие “профессиональные” идеологи, как Суслов, Зимянин или заведовавшие отделом культуры ЦК Петр Демичев и Василий Шауро, не имевшие авторитета в творческой среде люди, отслуживавшие свой должностной срок в кабинетах и президиумах торжественных собраний и игравшие, в сущности, роль идеологических надзирателей, “комиссаров”, приставленных к несознательным деятелям искусства… Напротив, Андропов даже в роли хозяина зловещего КГБ внушал интеллигенции наряду со страхом и определенное уважение масштабностью личности, трезвостью и откровенностью суждений, а также репутацией аскетичного ригориста. В чем-то, по-видимому, Андропову даже помогала его малопочтенная должность: Председателю КГБ не было нужды опускаться до примитивной демагогии, без чего не могли обойтись из-за служебных обязанностей идеологические руководители ЦК. Он мог позволить себе вести себя прямее и честнее, хотя явно жестче и суровее своих собратьев по Старой площади. Нельзя, конечно, сбрасывать со счетов и традиционную зачарованность сильными, тираническими личностями, угодливую готовность поддаться их гипнозу и раболепие, увы, столь распространенное среди российских интеллектуалов»[164].


Диссиденты. Новый отдел в КГБ

Хорошо помню, что смещение Семичастного и назначение Андропова вызвало тогда в кругах интеллигенции и особенно среди диссидентов положительные отклики и предсказания. Об Андропове говорили как об умном, интеллигентном и трезво мыслящем человеке. Его не считали сталинистом. Некоторые из известных тогда диссидентов предполагали, что назначение Андропова ослабит репрессии среди инакомыслящих, заметно возросшие в 1966 году и начале 1967 года. Именно тогда по инициативе КГБ в Уголовный кодекс РСФСР (и соответственно других республик) была внесена новая статья – 190(1), в которой предусматривалась уголовная ответственность «за распространение ложных и клеветнических сведений, порочащих советский государственный и общественный строй». Хотя наказания по новой статье казались не столь суровы, как по статье 70 УК РСФСР, она была сформулирована слишком неопределенно, что позволяло привлекать к ответственности более широкий круг лиц. Среди диссидентов, возможно не без оснований, ходили слухи, что В. Семичастный после принятия новой статьи Уголовного кодекса попросил у Политбюро санкции на арест пяти тысяч человек, на которых уже завели дела в КГБ. Он обещал якобы, что после такой акции со всякими движениями диссидентов будет покончено. Андропов не возобновлял этого ходатайства и вел себя, конечно, более осторожно и осмотрительно. Однако ожидания диссидентов, связанные с переменами в руководстве КГБ, не оправдались.

Андропов отложил на несколько месяцев ряд судебных процессов над диссидентами, например по делу Юрия Галанскова и Александра Гинзбурга. Их арест весной 1967 года вызвал очень много протестов, и к судебным процессам следовало, по мнению Андропова, лучше подготовиться. Не отложили, однако, судебный процесс по делу Владимира Буковского и Виктора Хаустова, приговоренных к трем годам лишения свободы за организацию одной из манифестаций на площади Пушкина. Если в Москве традиционным местом собраний и манифестаций стал памятник Пушкину, то в Киеве многочисленные манифестации происходили ежегодно у памятника Тарасу Шевченко – 22 мая, в годовщину перенесения праха поэта из России, где он умер, на его родину в украинский город Канев на Днепре. Эти манифестации разгонялись как «националистические», а часть организаторов подвергалась аресту и судебному преследованию. Особенно крупные репрессии обрушились на украинскую интеллигенцию в мае 1965 года, но и в мае 1967 года несколько участников «шевченковской» манифестации были арестованы, часть из замеченных на демонстрации людей уволена с работы. Арестовали и львовского журналиста Вячеслава Черновила, который собрал сборник документов о репрессиях на Украине и распространил его под названием «Горе от ума» с именем составителя на обложке. Судебный процесс по делу В. Черновила происходил во Львове осенью 1967 года. Черновил выступал тогда как демократ и социалист. В своем «последнем слове» на суде он говорил: «Когда победила революция и началось строительство государства нового типа, Ленин постоянно требовал, чтобы как можно больше граждан принимали участие в руководстве государством и обществом, и в этом он видел единственную гарантию успешного развития социализма. “Социализм, – говорил Ленин, – не может вести меньшинство – партия. Его могут вести десятки миллионов, когда они научатся это делать сами”. Я попытался действовать в соответствии с этими ленинскими указаниями, и о результатах этой попытки вы мне сейчас сообщите». Львовский суд сообщил Черновилу и участникам процесса, что Черновил осуждается на три года лишения свободы.

Андропов рекомендовал изменить некоторые формы и методы борьбы с политической оппозицией. В записке, направленной 3 июля 1967 года в ЦК КПСС, ссылаясь на наращивание подрывных действий реакционных сил, он отмечал, что наши враги делают ставку «на создание антисоветских подпольных групп, разжигание националистических тенденций, оживление реакционной деятельности церковников и сектантов… Под влиянием чуждой нам идеологии у некоторой части политически незрелых советских граждан, особенно из числа интеллигенции и молодежи, формируются настроения аполитичности и нигилизма, чем могут пользоваться не только заведомо антисоветские элементы, но также политические болтуны и демагоги, толкая таких людей на политически вредные действия». В этой связи Андропов предлагал создать как в Центре, так и на местах самостоятельные управления или отделы КГБ и возложить на них задачи «организации контрразведывательной работы по борьбе с акциями идеологической диверсии на территории страны»[165]. Политбюро одобрило предложение Андропова, и уже к концу июля сформировалось новое управление КГБ. Начальником стал недавний секретарь Ставропольского крайкома КПСС А. Ф. Кадашев. Одним из его заместителей назначен кадровый контрразведчик Филипп Бобков. Через два года Бобков возглавил Пятое управление и руководил им в течение многих лет.

Понятие «идеологическая диверсия» с трудом поддается или не поддается вообще однозначному определению. В советской юридической литературе и в комментариях к Уголовному кодексу РСФСР можно было прочесть следующее: «Идеологическая диверсия – это такие способы воздействия на сознание и чувства людей, которые направлены на подрыв, компрометирование и ослабление влияния коммунистической идеологии, на ослабление или раскол революционного и национально-освободительного движения и социалистического строя и осуществляются с использованием клеветнических, фальсифицированных или тенденциозно подобранных материалов как легальными, так и нелегальными путями с целью причинения идеологического ущерба»[166]. Мы видим, что все эти рассуждения и комментарии тесно связаны с характером советского общества 1960-х годов, которое можно определить как авторитарно-идеологическое, но отнюдь не демократическое.

Среди первых дел, которые приняло в свое ведение Пятое управление КГБ, оказались и дела Александра Солженицына и Андрея Сахарова.

В начале мая 1967 года завершалась подготовка к очередному, Четвертому Всесоюзному съезду писателей, который должен был открываться 18 мая. Солженицын обратился к съезду с большим письмом, которое с помощью друзей было разослано 15–16 мая по 250 писательским адресам. Около 30 копий отправили в редакции различных газет и журналов. Каждое из этих писем Солженицын подписал собственноручно, и практически все делегаты съезда в день его открытия знали текст письма Солженицына, ставшего одним из главных событий в общественной и культурной жизни страны весной 1967 года, так как самиздат размножил его сразу же в тысячах копий. Уже 17 мая, за два дня до отставки, В. Семичастный направил в ЦК КПСС информацию о письме и его фотокопию. Дальнейшее наблюдение за деятельностью писателя, который впервые открыто выступил в качестве диссидента, перешло в ведение Андропова. Хотя известность Солженицына была уже велика, мало кто знал подробности его личной и творческой биографии. Составлением обширной справки «О Солженицыне А. И.» пришлось заняться Пятому управлению КГБ. В этом документе, распространенном летом 1967 года среди работников ЦК КПСС, говорилось о семье и родителях писателя, его службе в армии, аресте в 1945 году, о местах заключения, а также о реабилитации и работе учителем математики в г. Рязани.

К лету 1967 года относится и первый разговор Ю. В. Андропова с академиком А. Д. Сахаровым. Занимая высокие должности в мире секретной науки, Сахаров имел право пользоваться услугами особой правительственной связи и разговаривать без посредников с любым из министров. Его первый разговор с Андроповым состоялся летом 1967 года, вскоре после назначения того на пост Председателя КГБ. Речь шла о судьбе Юлия Даниэля. Вот как пишет об этом сам Сахаров: «В июне или июле 1967 года мне по просьбе М. А. Леонтовича передали конверт, в котором было письмо Ларисы Богораз – жены находившегося тогда в Мордовских лагерях Юлия Даниэля – о тяжелом положении ее мужа, с просьбой помочь, и статья, нечто вроде художественного репортажа о ее поездке к мужу в лагерь. Я как раз собирался улетать на объект и взял письмо с собой. Приехав на объект, я из своего кабинета по ВЧ позвонил Андропову. Сказал, что получил письмо, в котором сообщается о тяжелом положении Даниэля, просил его вмешаться и принять меры. Андропов сказал, что он получил уже 18 сигналов на ту же тему, что он проверит эти сообщения, а меня очень просит прислать подлинник полученного мной письма. Я спросил – зачем? Он ответил – ради коллекции. Я, однако, сделал вид, что не понял его слов о подлиннике и, перепечатав полученное письмо, послал Андропову копию. Через полтора месяца на московскую квартиру мне позвонил заместитель Генерального прокурора Маляров… и сказал, что тов. Андропов поручил ему проверить сообщение о Даниэле. Он осуществил эту проверку. В настоящее время мне нет оснований беспокоиться об этом деле, так как к 50-й годовщине Октябрьской революции будет широкая амнистия и Даниэль, так же как и Синявский, будет освобожден»[167]. Это обещание не было выполнено. Подготовленный правоохранительными органами Указ об амнистии существенно изменили на заседании Политбюро. В новом варианте документ уже не предусматривал амнистию «политических» заключенных.

Круг знакомых А. Сахарова в 1967 году был очень узким, и он не стремился тогда, а возможно, не имел права его расширять произвольно. Еще весной 1967 года мне передали домашний телефон А. Сахарова и его просьбу о встрече. Сахаров хотел прочесть мою работу о Сталине и сталинизме, которая еще не была завершена. Однако ее машинописный текст я давал читать некоторым писателям и ученым – с просьбой о замечаниях и дополнениях. Я позвонил Сахарову лишь через два-три месяца после повторной просьбы. Знакомство и встречи с ним могли, как мне казалось, усилить внимание «компетентных органов» к моей работе, я этого опасался. Мы встретились на квартире Сахарова в Москве, и я спросил, прослушивается ли его квартира. Он считал это вполне вероятным, но не в целях слежки, а в целях охраны. «Мы проходим по другим ведомствам, которые не интересует история. В нашем доме всегда заперты чердак и подвал». Сахаров сказал, что раньше охрана была постоянной и явной. «Даже в булочную или во двор я не мог выйти без телохранителя». Но по просьбе ученого охрану сняли, хотя он не был уверен, что она не стала просто незаметной. Наша беседа длилась недолго, но через месяц, когда Сахаров прочел мою рукопись, мы встретились снова и разговаривали несколько часов. В ноябре и декабре 1967 года наши встречи были довольно частыми. Несколько раз Сахаров приезжал ко мне на такси. Он брал у меня и читал с большим интересом разные рукописи, статьи и материалы, которые распространялись тогда в самиздате. Эти встречи и беседы зафиксированы органами КГБ. Через 15 лет на одном из заседаний Конституционного Суда по «делу КПСС» Сергей Шахрай передал мне копию докладной записки Андропова в ЦК КПСС, в которой говорилось о «близких отношениях, установившихся между Сахаровым и Медведевым». Андропов рекомендовал повлиять на Сахарова через министра среднего машиностроения Ефима Славского и академика Юлия Харитона. Однако эволюцию взглядов и поведения Сахарова уже никто и ничто не могло остановить.


50-летие ВЧК – ГПУ – НКВД – МГБ – КГБ

1967 год был «юбилейным». После торжеств по случаю 50-летия Октябрьской революции и Советской власти юбилеи следовали один за другим. В середине декабря отмечалось и 50-летие органов безопасности. Декрет о создании ВЧК был подписан Лениным 7(20) декабря 1917 года. Этот юбилей чекисты отмечали вначале в своем кругу. Многие из собравшихся говорили между собой и об Андропове. За два дня до торжеств Семен Цвигун отправил на квартиру нового Председателя КГБ ящик азербайджанского коньяка. Но посланца отправила назад вместе с коньяком жена Андропова. Этот факт получил огласку. 20 декабря юбилей органов государственной безопасности отмечался на торжественном заседании в Кремлевском Дворце съездов. Доклад сделал Андропов. Он принимал поздравления и приветствия от многих людей и учреждений и в первую очередь от ЦК КПСС. Брежнев был доволен, Ю. В. Андропов оправдал его ожидания. Никто не думал тогда, что Андропов будет находиться на своем посту еще долгие 15 лет.


Начало и конец «Пражской весны»

Еще осенью 1967 года главным источником беспокойства для советских лидеров стала Чехословакия, которая считалась ранее одним из самых прочных звеньев социалистической системы.

В годы Отечественной войны эмигрантское правительство Чехословакии, возглавляемое Э. Бенешом, сотрудничало с СССР и странами антигитлеровской коалиции. В Чехословакии не устанавливался поэтому оккупационный режим, и отсюда были выведены как американские, так и советские войска. Промышленный потенциал Чехословакии почти не пострадал в годы войны, это была страна с развитой экономикой и прочными демократическими традициями. Армия ЧССР считалась одной из наиболее сильных и дисциплинированных армий в Европе.

Известно, что сталинский террор 1948–1952 годов захватил и Чехословакию. Тысячи граждан страны были арестованы, многие из них умерли в заключении или были казнены. В тюрьмах оказались и такие видные деятели КПЧ, как Йозеф Смрковский, Густав Гусак, Эдвард Гольдштюккер, Владимир Клементис, Мария Швермова. Репрессии проводились с ведома и одобрения Президента ЧССР Клемента Готвальда и Первого секретаря ЦК КПЧ Рудольфа Сланского. Но в 1951 году сам Сланской и группа его сотрудников оказались осуждены на смерть.

Клемент Готвальд простудился на похоронах Сталина и умер в апреле 1953 года. Положение в стране начало меняться. 1956 год прошел в Чехословакии относительно спокойно. Хотя новый лидер КПЧ Антонин Новотный принимал участие в репрессиях прежних лет, он санкционировал реабилитацию и освобождение почти всех политических заключенных. Отменялись и приговоры суда по делу Сланского. При поддержке Хрущева Новотный стал Президентом ЧССР. Но в это же время в составе ЦК, а затем и Президиума ЦК КПЧ появился Александр Дубчек. В политическую деятельность стали включаться и недавние политзаключенные. В то самое время, как в Советском Союзе после октябрьского Пленума 1964 года начался консервативный поворот, в Чехословакии набирало силу движение против сталинизма в идеологии и культуре: здесь множились предложения о реформах в политике и экономике. Это движение в противоположных направлениях создавало возможность конфликта, хотя опасность такого хода событий еще не сознавали ни в Москве, ни в Праге.

Информация, которую КГБ получал от своей резидентуры в посольстве Советского Союза в Праге, была не особенно обширной и достаточно односторонней. Органы безопасности СССР не вели систематической разведки и не создавали агентурной сети в социалистических странах Европы, у которых как у членов единого социалистического лагеря не имелось, казалось бы, никаких секретов от «старшего брата». Исключением здесь были только Югославия и Албания. Обширная информация о положении дел в странах Восточной Европы поступала через партийные органы, структуры Варшавского Договора и Совета Экономической Взаимопомощи, по обычным дипломатическим каналам и через систему ТАСС. Органы безопасности СССР активно сотрудничали и обменивались опытом с органами безопасности всех стран Варшавского Договора; нередкими были также их совместные операции в западных странах и странах «третьего мира».

Юрий Андропов, еще как секретарь ЦК, хорошо знал руководителей ЧССР и КПЧ и внимательно наблюдал за развитием общественно-политической ситуации в этой стране. Однако именно летом 1967 года, когда Андропов занимался делами КГБ, в развитии общественного сознания Чехословакии произошел сдвиг, все значение которого было осознано гораздо позднее. Волна антисталинизма, демократических требований и экономического реформаторства привела к изменению в соотношении сил в руководстве КПЧ. Осенью 1967 года наибольшее влияние в стране обрела группа коммунистов-реформаторов во главе с Александром Дубчеком и И. Смрковским, возглавившим Федеральное собрание ЧССР. В Словакии наиболее значительной политической фигурой становился Г. Гусак. Брожение внутри партии и общества усилились настолько, что А. Новотный и его ближайшее окружение стали терять контроль.

Еще в июле 1967 года Президент ЧССР «жаловался» в Москве на Дубчека и на Гусака. Однако Брежнев прямо сказал Новотному: «То, что делается у вас в стране и в партии, это ваше внутреннее дело – сами и разбирайтесь!». Ответный визит Брежнева в Прагу в декабре не прояснил ситуации. Было очевидно, что Брежнев относится к Новотному с раздражением. Но он также не выразил предпочтение ни одной из других группировок, образовавшихся в партийном руководстве Чехии и Словакии. На обращенный к нему вопрос, кого бы ЦК КПСС рекомендовал на пост главы КПЧ, Брежнев ответил: «Это ваше дело»[168]. Слова Брежнева решили участь Новотного.

В январе 1968 года Первым секретарем ЦК КПЧ был избран А. Дубчек. Через несколько месяцев Новотный потерял и пост Президента. Сменил его 73-летний генерал Людвиг Свобода, который пользовался авторитетом не только в Чехословакии, но и в советских военных кругах. Л. Свобода командовал чехословацким корпусом на советско-германском фронте и был знаком с генерал-майором Л. Брежневым. По Конституции ЧССР полномочия Президента не слишком велики, и реальная власть в стране оказалась в руках Дубчека, поддержка которого в широких кругах населения быстро росла. В Чехословакии ширилась кампания по осуждению сталинизма и политических репрессий прошлых лет. Печать была полна подробностей работы карательных органов времен Готвальда, фактов коррупции в аппарате партии и государства. Фактически, а позднее и формально в стране прекращалось действие цензуры; в органах массовой информации шел свободный обмен мнениями, появлялись новые журналы и газеты. Широко обсуждались проблемы коренной экономической реформы.

Перемены в Праге вызывали растущую озабоченность не только в Москве, но и в Варшаве и ГДР. В конце марта 1968 года в Дрездене прошло совещание лидеров стран Варшавского Договора по проблемам Чехословакии. Здесь были Вацлав Гомулка, Вальтер Ульбрихт, Тодор Живков, Янош Кадар, Брежнев и Дубчек. Не был приглашен только Николае Чаушеску из Румынии. Дубчек заверял присутствующих в том, что коммунисты прочно контролируют положение в Чехословакии. Однако участников встречи больше всего беспокоила политика самого Дубчека и КПЧ.

Как Председатель КГБ Ю. Андропов не мог участвовать в этой работе в качестве официального члена советской делегации. Но он внимательно следил за развитием событий, собирал и изучал информацию и участвовал во многих обсуждениях ситуации. В окружении Брежнева на переговорах появился, однако, недавний Первый секретарь Горьковского обкома партии Константин Катушев. Он выдвинулся еще в 1950-е годы как конструктор танков, но затем перешел на партийную работу. Именно Катушев был избран весной 1968 года на пост секретаря ЦК КПСС по международным делам, который ранее занимал Ю. Андропов. Апрель стал во многих отношениях решающим месяцем «пражской весны». Дубчек заявил, что страна и партия вступают в новый этап социалистической революции и нужно придать сознательность и планомерность идущему в стране процессу обновления, чтобы избежать крайностей и возродить авторитет КПЧ, подорванный в прежние годы. Пленум ЦК КПЧ утвердил «Программу действий», в которой давался краткий анализ происходящего кризиса и намечались пути демократической перестройки всех областей общественной и экономической жизни. Новое правительство страны возглавил Олдржих Черник, его заместителями стали О. Шик и Г. Гусак. В стране наблюдался подъем духа, повсюду шли многолюдные собрания. В рамках Национального фронта возрождалась деятельность других партий, существовавших долгое время лишь формально. Бурный рост общественной активности и критики шел, однако, не во вред, а на пользу КПЧ; в партию вступали десятки тысяч новых членов, преимущественно из молодежи. Авторитет ЦК КПЧ быстро увеличивался, а Александр Дубчек превратился в национального героя.

Далеко не все в ЦК КПЧ и среди актива партии разделяли идеи «пражской весны». Здесь была группа радикалов, для которых апрельская «Программа действий» казалась уже недостаточной. Давала знать о себе и группа противников реформ – «консерваторов», возглавляемая Василем Биляком и Алоизом Индрой. Не менее 40 % членов ЦК придерживались промежуточных позиций: весной 1968 года эти люди поддерживали Дубчека, но эта поддержка не всегда была прочной. Некоторые из известных ранее партийных и государственных деятелей ушли в тень, покинули свои посты или даже вышли из партии. Один из членов Верховного суда покончил с собой.

События 1968 года показали не только достоинства, но и недостатки А. Дубчека. Он не сумел консолидировать власть в стране и не устранил с важных постов не только скрытых, но и открытых противников реформ. С другой стороны, он не смог обозначить ясную границу между реформаторами-социалистами и множеством групп, которые выступали против социализма и против Советского Союза. «Авторитет Дубчека, – писал позднее его соратник Зденек Млынарж, – укреплялся с космической скоростью. Это было неожиданностью не только для окружавших его в Праге людей, но и для Москвы… Было чему поражаться: первый секретарь компартии становится героем всенародного движения за гуманизм и демократию. В истории коммунистического движения такого еще не было… У Дубчека были не только положительные качества, но и недостатки. Прежде всего он был нерешительным. Он оттягивал принятие решений даже тогда, когда необходимо было реагировать немедленно. Это было оборотной стороной стремления Дубчека “убедить товарищей”. В ряде ситуаций, когда уже были известны все “за” и “против” и когда решение зависело только от него, Дубчек все еще колебался, нерешительно лавируя не только между различными группами в КПЧ, но и в конфликтах между Москвой и Прагой. И все же ореол Дубчека оказался решающим фактором, так что даже противники реформ не только не осмеливались выступить против Дубчека, а напротив, старались перетянуть его на свою сторону»[169].

Не было ясной позиции в отношении «пражской весны» и Дубчека и в руководстве КПСС. Из членов Политбюро в пользу умеренности и сдержанности выступали А. Косыгин, Н. Подгорный и М. Суслов. В пользу решительных действий против «ревизионистов» из КПЧ, не исключавших и военное вмешательство, выступали А. Кириленко, А. Шелепин, К. Мазуров и особенно украинский лидер П. Шелест. Брежнев колебался, хотя именно он должен был принимать главные решения. Явно в группе «ястребов» находились советские маршалы, а также В. Ульбрихт и В. Гомулка, которые оказывали на Брежнева сильное давление. Среди сторонников «решительных мер» был и Юрий Андропов. Георгий Арбатов позднее писал: «На основании того, что я слышал, могу сказать, что среди сторонников “решительных мер”, к сожалению, был и Ю. В. Андропов, у которого после событий в Венгрии в 1956 году сложился определенный синдром нетерпимости, может быть связанный с убежденностью в том, что нерешительность и затяжки ведут к более серьезному кровопролитию»[170]. Это свидетельство существенно расходится, однако, со свидетельством сына Ю. Андропова, профессионального дипломата Игоря Юрьевича Андропова. Он писал, полемизируя с Арбатовым: «Я не “слышал”, а знаю точно, что позиция Андропова в 1968 году была значительно более многоплановой. Никаких параллелей между обстановкой в Венгрии 1956 года и “пражской весной” Ю. В. не проводил. Наоборот, говорил мне о неоднородности этих событий. Во-первых, и главное – разные лозунги. В Чехословакии на повестке дня стоял вопрос о “совершенствовании социализма” (при всей неопределенности платформы) и активности социалистических элементов, которые, однако, не представляли большинства. В Венгрии уже через неделю события приняли антисоциалистический характер. Во-вторых, в Венгрии возмущение шло снизу, в Чехословакии идеи “реформирования социализма” проводились сверху. В-третьих, чехословацкие друзья пока крепко держали ситуацию в социалистическом русле. Значит, говорил Ю. В., с ними надо работать. В истории, говорил Ю. В., “ситуации-близнецы” практически не бывали, а тут, мол, вообще ничего похожего; военное вмешательство, с учетом венгерского резонанса, нежелательно “до невозможности” [курсив И. Ю.]. Но, естественно, следить за событиями и работать с друзьями “до упора” необходимо. Вот, в общих чертах, была позиция Ю. В., и именно в этом плане он, в силу ограниченных своих возможностей, пытался воздействовать на Брежнева. Андропов считал роль Шелеста в «пражской весне» неуместной, а его дальнейшую несдержанность пагубной для процесса переговоров»[171].

В конце мая пленум ЦК КПЧ решил созвать через 2–3 месяца чрезвычайный съезд партии, чтобы закрепить демократические реформы в стране и изменить состав партийного руководства. Это очень обеспокоило «здоровые силы» в КПЧ и советских лидеров. Именно в конце мая 1968 года с согласия ЦК КПСС в советских военных кругах стал разрабатываться план вооруженного вмешательства в дела ЧССР. Под предлогом летних маневров к западным границам Советского Союза начали подтягиваться войска. 23 мая 1968 года ночью в одном из небольших поселков на словацко-украинской границе состоялась первая конфиденциальная встреча Петра Шелеста и Василя Биляка. Шелест не только выслушал, но и записал на магнитофон подробную информацию словацкого лидера. Биляк просил о постоянной связи и помощи «здоровым силам». Шелест передал все записи Брежневу и Андропову, которому было поручено обеспечить продолжение этих контактов. В июле Шелест пригласил Биляка на отдых в Крым, но тот опасался открытых связей и просил о тайной встрече. Брежнев был информирован о желании Биляка встретиться с Шелестом как полномочным представителем Политбюро. Петр Ефимович записывал в своем дневнике: «20 июля. Воскресенье. Во второй половине дня позвонил Брежнев и сказал, что я должен сегодня же вылететь в Будапешт для встречи с Я. Кадаром. “Он тебе все расскажет, как надо действовать… У тебя должна состояться встреча на Балатоне с Биляком. Он там отдыхает с группой. Надо вести себя осторожно, незаметно, чтобы не привлечь внимания остальных чехословаков. Действуй самостоятельно, ориентируясь по обстановке и настроению Биляка”»[172].

Шелест вылетел в Венгрию тайно на военно-транспортном самолете. С ним были техники из КГБ с приборами скрытой записи. Он приземлился на военном аэродроме близ Будапешта. Его встреча с Кадаром также была тайной и продолжалась более двух часов. На дачу Кадара у озера Балатон Шелест прибыл к 10 часам вечера. Биляк был извещен о приезде Шелеста, но отказался идти на дачу и просил выйти на берег озера в условленное место. Лидеры двух республик – Украины и Словакии – вели себя как тайные агенты. «Я вышел на набережную, – записывал Шелест, – темень, шум волн, ветер, трудно даже на близком расстоянии узнать человека, тем более расслышать его голос. Назначенное время истекает, а Биляка нет… Через некоторое время появился Василь, я его окликнул, он отозвался. Так мы встретились». На берегу озера невозможно было вести записи беседы, и Шелест уговорил Биляка пройти на дачу. Они говорили друг с другом до 5 часов утра. Биляк просил о помощи, требовал решительных действий. Шелест ответил, что Москва готова к самым крутым действиям, но нужно, чтобы и «здоровые силы» не сидели сложа руки. «Почему вы активно не действуете?» Биляк подумал и ответил: «Мы боимся, что нас обвинят в измене родине. Мы готовы всеми способами вас поддержать, но что нам делать, мы не знаем». Шелест сказал: «Нам нужно от вас письмо, в котором была бы изложена ваша просьба о помощи. Мы даем полную гарантию, что письмо не будет обнародовано и его авторы не будут известны». Биляк обещал подготовить такое письмо как можно быстрее[173].

В Москве, однако, не было пока единого мнения. Брежнев и Косыгин предложили провести еще одну встречу с лидерами КПЧ. Это предложение, однако, вызвало возражения у некоторых членов Политбюро. На заседаниях Политбюро еще со времен Ленина не велась стенографическая запись. Делались лишь короткие рабочие записи самими участниками. Этот порядок сохранился и при Брежневе. Правда, рабочие записи стали более подробными и хранились в архиве Политбюро в качестве официальных документов. Очень многие из этих документов в настоящее время опубликованы. Мы знаем, например, что 19 июля 1968 года на заседании Политбюро подробно обсуждался вопрос о целесообразности новой двусторонней встречи с лидерами Чехословакии. Брежнев ясно показал в своем выступлении, что он сторонник политического давления на ЦК КПЧ, что он с большой осторожностью относится к перспективе применения «крайних мер». С ним согласился Косыгин, который считал, что двусторонняя встреча может стать формой оказания политического давления.

Однако позиция Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР не разделялась рядом участников заседания. Они полагали, что уже пора переходить к крайним мерам. Возникла даже полемика. Так как напрямую критиковать Генерального секретаря не полагалось, то объектом критики стал Косыгин. Председатель КГБ СССР Андропов заявил: «Я считаю, что в практическом плане эта встреча мало что даст, и в связи с этим вы зря, Алексей Николаевич, наступаете на меня. Они сейчас борются за свою шкуру, и борются с остервенением… Правые во главе с Дубчеком стоят твердо на своей платформе. И готовимся не только мы, а готовятся и они, и готовятся очень тщательно. Они сейчас готовят рабочий класс, рабочую милицию. Все идет против нас».

«Я хотел бы также ответить т. Андропову, – возражал Косыгин, – я на вас не наступаю, наоборот, наступаете вы. На мой взгляд, они борются не за свою собственную шкуру, они борются за социал-демократическую программу. Вот суть их борьбы. Они борются с остервенением, но за ясные для них цели, чтобы превратить на первых порах Чехословакию в Югославию, а затем что-то похожее на Австрию»[174]. Андропова поддержали на этом заседании Устинов, Мазуров и Капитонов. Кроме Мазурова все они были еще кандидатами в члены Политбюро, а Капитонов лишь одним из секретарей ЦК. В задачу Андропова входило информирование партийного руководства о взглядах и настроениях населения страны по поводу тех или иных аспектов советской политики. В Информационной записке КГБ в ЦК КПСС от 24 июля 1968 года Андропов сообщал о реакции населения СССР на решения июльского Пленума ЦК о событиях в ЧССР. Пользуясь случаем, Андропов давал в этой записке и свои комментарии. «Существующее положение в Чехословакии, – писал он, – требует немедленного вовлечения рабочего класса и народной милиции в борьбу с антисоциалистическими силами, а при необходимости – и создания рабочих революционных отрядов»[175]. Эти предложения не соответствовали, однако, тем настроениям, которые преобладали летом 1968 года в рабочем классе Чехии и Словакии.

Решение о новой встрече делегаций КПСС и КПЧ было принято. На этой не совсем обычной встрече на границе между Чехословакией и СССР в местечке Чиерна-над-Тиссой должны были встретиться полные составы Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ. Подготовка возлагалась на Андропова и Шелеста. «25 июля, – записывал в своем дневнике Шелест. – Из Москвы позвонил Андропов, переговорили по вопросам размещения, санитарных условий, охраны, питания. Окончательно остановились на варианте Чиерны-над-Тиссой. Андропов доверительно сообщил мне, что дела в Чехословакии еще более усложняются, но двойственную позицию занимают некоторые товарищи из Политбюро. Назвал фамилии Суслова, Косыгина, Подгорного. Брежнев ищет опору. У него появилась какая-то растерянность, нерешительность, вокруг него образовывается сложная ситуация. Я сказал Андропову, что мое мнение по этому вопросу известно. Надо переходить от бесконечных разговоров к конкретным делам. Андропов с моими соображениями согласился»[176].

Встреча в Чиерне продолжалась пять дней – с 28 июля по 1 августа. Согласно коммюнике, она «происходила в обстановке полной откровенности и взаимопонимания и была направлена на поиски путей дальнейшего развития и укрепления традиционных дружеских отношений между нашими народами и партиями». На самом деле переговоры шли в атмосфере жесткой полемики и даже угроз. Одно из заседаний было прервано, так как Шелест обрушился с грубыми нападками на лидеров КПЧ, обвинив их в предательстве коммунистических идеалов и солидарности. Чехословацкая делегация покинула в знак протеста Чиерну и вернулась лишь после извинений со стороны советской делегации. 1 августа на заключительной личной встрече Брежнева и Дубчека было решено продолжить переговоры, но уже с участием лидеров других социалистических стран. Местом встречи избрали Братиславу.

Дубчеку и его соратникам казалось, что Брежнев искренне хочет мирного разрешения конфликта. Такой же вывод содержался в материалах западных аналитических центров и американской разведки. На самом деле никакого согласия не было, а в ряде вопросов разногласия обострились. В последние дни июля, отдыхая в г. Обнинске Калужской области у своего брата, я с удивлением наблюдал непрерывно идущие на запад эшелоны с солдатами и техникой. Осведомленные люди говорили мне в начале августа, что вопрос о военном вмешательстве предрешен. Дубчек учитывал такую возможность, но считал ее незначительной. Советские лидеры прибыли в Братиславу 2 августа, и Шелест напомнил Биляку об обещанном письме. Через сутки это желанное письмо от «здоровых сил» находилось уже в руках Шелеста. В его дневнике на этот счет можно прочесть: «3 августа 1968 года. К вечеру я встретился с Биляком. Мы условились, что в 20.00 он заходит в общественный туалет, там должен появиться и я, и он мне через работника КГБ Савченко передаст письмо. Так и было. Мы встретились “случайно” в туалете, и Савченко незаметно, из рук в руки, передал мне конверт, в котором было долгожданное письмо. В нем излагалась обстановка в КПЧ и в стране, разгул правых элементов, политический и моральный террор против коммунистов, стоящих на правильных позициях. Завоевания социализма находятся под угрозой… В письме высказывалась просьба, чтобы мы в случае надобности вмешались и преградили путь контрреволюции, не допустили гражданской войны и кровопролития. Письмо подписали: Индра, Биляк, Кольдер, Барбирек, Калек, Риго, Пилер, Швестка, Кофман, Ленарт, Штроугал». Прочитав письмо, Шелест передал его Брежневу, который взял документ трясущимися руками, бледный, растерянный и потрясенный. “Спасибо тебе, Петро, – сказал Брежнев. – Мы этого не забудем”»[177]. Итак, одно из самых важных событий в истории СССР и мирового коммунистического движения получило начало в общественном туалете гостиницы «Интурист» на окраине Братиславы. Поистине, от великого до смешного только один шаг.

Подлинник письма, полученного П. Шелестом, а также его отредактированные в ЦК КПСС варианты были еще в конце 1990 года по инициативе М. Горбачева переданы новым чехословацким лидерам. Они опубликованы в независимой газете «Лидове новины». Комментарии по этому поводу, а также подробные и пространные выдержки из переписки Брежнева и Дубчека летом 1968 года появились в газете «Известия» 12 февраля и 14 августа 1991 года. Из этих публикаций мы видим, как менялись стиль, тон и содержание писем Брежнева. В письмах апреля-мая 1968 года Брежнев обращается к Дубчеку на ты и пишет «Дорогой Александр Степанович!» или даже «Дорогой Саша!». По свидетельству посла СССР в Праге С. В. Червоненко, Брежнев писал эти письма под диктовку членов Политбюро не на машинке, а от руки. «Мы садились за стол в один ряд, – рассказывал Червоненко, – а Брежнев против нас. Чтобы придать больше доверительности, решили не на машинке писать письмо Дубчеку. Брежнев садился и писал своей рукой. Мы обсуждали все фразы вместе, и он пишет “Александр” или “Саша”… “Дорогой Александр Степанович! – выводил слова Брежнев под диктовку членов Политбюро. – Я искренне надеюсь, что ты поймешь и извинишь мою откровенность, зная, что она вытекает из добрых чувств. Как своему товарищу, хочу высказать некоторые мысли, которые меня беспокоят…” Эти письма Брежнева Дубчеку отправляются не по дипломатическим или партийным каналам. Чтобы создать доверительную атмосферу, посылали в Прагу специального человека»[178].

В середине августа тон и характер писем Брежнева изменился. В послании от 16 августа 1968 года Брежнев обращается к Дубчеку на вы и обвиняет его в невыполнении договоренностей Чиерны-над-Тиссой. «В Чиерне-над-Тиссой, – писал Брежнев, – Вы твердо заявили нам, что Вами будут освобождены от обязанностей тт. Кригель, Цисарж, Пеликан. В беседе по телефону по этому вопросу Вы почему-то проявили нервозность. Трудно было понять, чем она вызвана, и тем более я не понял, что предпринимается в этом направлении. Я не хочу давать преждевременные оценки тому, на что это промедление рассчитано, и поэтому решил просить Вас ответить мне через т. Червоненко»[179].

Нервозность Дубчека была, однако, понятна, а требования Брежнева и Политбюро ЦК КПСС удивляют своей неадекватностью. Франтишек Кригель в то время был не только членом Президиума ЦК КПЧ, но и занимал выборный пост Председателя Национального Фронта ЧССР. Честмир Цисарж был секретарем ЦК КЦСС по идеологии и также членом Президиума ЦК КПЧ. Оба они участвовали в переговорах в Чиерне-над-Тиссой, и непонятно, как мог Дубчек принимать на себя обязательство об их смещении. Это мог сделать только пленум ЦК или съезд КПЧ, но отнюдь не под давлением Брежнева. Не мог Дубчек убрать с политической арены и популярного в партии и стране Иржи Пеликана. Для этого также нужна была понятная для всех причина. В любом случае все эти проблемы не могли служить убедительным мотивом для отказа советского руководства от переговоров и для военного вмешательства. Между тем войска Варшавского Договора занимали уже исходные позиции на границах Чехословакии.

Письмо, полученное Шелестом и Брежневым, не имело юридического значения; подписавшие его лица не были руководителями страны и партии. Но для советских лидеров это не казалось важным, ибо именно люди, подписавшие письмо, должны были после советского вмешательства возглавить КПЧ и ЧССР. Алоиз Индра был намечен на пост Первого секретаря ЦК КПЧ, Василь Биляк должен был возглавить правительство Чехословакии, а Драгомир Кольдер – заменить Кригеля на посту Председателя Национального Фронта. Президентом ЧССР предполагалось оставить Л. Свободу. С получением «письма» вопрос о вступлении войск Варшавского Договора в Чехословакию был решен окончательно, и никакие новые переговоры и контакты не могли ничего изменить.

Считается, что чехословацкие руководители ничего не знали о советском вторжении до его начала. Это не так. В СССР хотели исключить возможность сопротивления со стороны армии и пограничников ЧССР. Поэтому министр обороны СССР маршал Андрей Гречко лично предупредил министра обороны ЧССР генерала Дзура о предстоящем вступлении советских войск, а также немецких, польских и венгерских подразделений на территорию ЧССР. Гречко без обиняков сказал Дзуру, что он пожалеет, если со стороны Чехословацкой армии прозвучит хотя бы один выстрел. Дзур подчинился, но он не мог не отдать на этот счет необходимых приказов. Накануне вторжения Брежнев позвонил и Президенту ЧССР Л. Свободе, попросив того отнестись с пониманием к предстоящей акции, дабы не вызывать вмешательства НАТО. Заранее знали о вторжении и некоторые высшие офицеры службы безопасности ЧССР, они срочно создавали группы поддержки. Под видом туристов в Прагу начали прибывать офицеры КГБ и ГРУ. У каждой из таких групп была какая-то своя конкретная задача. Были предупреждены о предстоящем вторжении и главные фигуры из так называемых «здоровых сил».

17 августа я узнал от друзей, что Брежнев и Косыгин вернулись в Москву из Крыма, прервав отпуск. В Москве началось расширенное заседание Политбюро с участием военных. Ничего, казалось бы, не произошло после встречи в Братиславе, но тон печати стал более резким. С 17 по 20 августа в Москве непрерывно проходили совещания на самых высоких уровнях, и это обстоятельство не предвещало ничего хорошего. Мысль о вторжении в Чехословакию витала в воздухе. Вечером 20 августа я был в гостях у известного кинорежиссера Михаила Ромма на его даче в Пахре. Мы говорили почти исключительно о Чехословакии. Ромм ждал вторжения, но я надеялся на мирное разрешение конфликта, оккупация ЧССР казалась мне бессмысленным и губительным актом. Очень скоро выяснилось, что Ромм был более точен в своих ожиданиях.

По чехословацкому времени вторжение войск Варшавского Договора началось 20 августа в 23 часа. Приказ требовал подавления всех очагов сопротивления, и орудия были готовы к бою. Но сопротивления нигде не было, не считая нескольких одиночных выстрелов, что могло быть и актом отчаяния, и провокацией. Население наблюдало идущие по дорогам войска с удивлением и гневом. Солдатам не давали воды, с ними не вступали в контакты. На перекрестках жители снимали указатели, закрывали названия улиц, даже номера домов. Пограничники не вмешивались; многие из них считали, что речь идет о плановых перемещениях войск Варшавского Договора или о крупных учениях. Армия ЧССР была поднята по тревоге, но не покидала мест своей дислокации, солдаты оставались в казармах.

Еще вечером 20 августа большая группа «туристов» из ГРУ и КГБ захватила Рузский аэропорт близ Праги, на который через несколько часов стали прибывать военно-транспортные самолеты. Шум моторов этой армады слышала вся столица. Началась высадка воздушно-десантных войск и частей Таманской танковой дивизии. Вскоре мощная колонна двинулась, не встречая сопротивления, к центру Праги. С чисто военной точки зрения, как отмечали позднее западные специалисты, операция по оккупации ЧССР была проведена четко, быстро, точно и эффективно, хотя в ней было задействовано около 700 тысяч человек.

Днем 20 августа в здании ЦК КПЧ началось заседание Президиума ЦК. Многие ждали вторжения, но Дубчек, ссылаясь на заверения Брежнева, надеялся на чудо. Сообщения о начале вторжения пришли сразу с разных сторон. У Дубчека было еще много противников в ЦК КПЧ и в Президиуме ЦК. Здесь было немало людей с не вполне четко обозначенной позицией. Биляк предупреждал Брежнева, что в критический момент за Дубчека будут голосовать только пять членов Президиума ЦК из одиннадцати. Эти расчеты на перевес «здоровых сил» были опрокинуты волной возмущения грубым попранием прав ЧССР и КПЧ. Семь членов Президиума ЦК КПЧ проголосовало за обращение к стране, предложенное Дубчеком. Биляк и Индра поспешили в советское посольство, которое превратилось в штаб «здоровых сил». Здесь собралось около двадцати членов ЦК КПЧ. Но даже авторитетный в стране Любомир Штроугал отказался поддержать Биляка и Индру. Между тем заседание Президиума ЦК КПЧ продолжалось, и Дубчек дал согласие на срочный созыв партийного съезда, делегаты на который были уже избраны по всей стране. К 4.30 утра здание ЦК было окружено плотным кольцом советских солдат, бронемашин и танков. Отряд парашютистов вошел в здание, телефоны молчали, на руководителей КПЧ направили дула автоматов. Несколько часов никто не знал, что делать дальше. На площади собралась огромная толпа, люди пели гимн ЧССР, скандировали имя Дубчека. Один из граждан был убит, несколько человек ранено. Лишь в 9 часов утра в кабинет Дубчека вошла группа работников службы безопасности Чехословакии, объявив, что Дубчек, Смрковский, Кригель и Шпачек арестованы от имени «революционного трибунала», которым руководит Алоиз Индра. Арестованных увели. Вскоре стало известно об аресте премьера Черника и еще нескольких человек. Остальные могли разойтись.

Весь день 21 августа Брежнев, Косыгин, Андропов и Гречко получали множество противоречивых сообщений из Чехословакии. Не только Прага, но также Братислава, Брно и другие города представляли море негодующих людей, в кольце которых находились танки и солдаты Советской армии и других частей Варшавского Договора. Войска не могли и не имели права и повода разгонять массовые манифестации, они пришли помогать друзьям. Специальные выпуски газет и пражское радио призывали граждан к спокойствию и просили не строить баррикад и не выходить без нужды из дома. С призывом к спокойствию обратился к стране и Л. Свобода. Советские десантники в Праге находились в полной изоляции, их окружала враждебная, но не агрессивная толпа, были случаи, когда молодые люди бросались под танки. Горожане не давали солдатам пить, не разрешали пользоваться туалетами, что создавало трудности при 30-градусной жаре. Любители забивали передачи военных радиостанций. Среди офицеров и солдат росло недоумение и недовольство. Вместе с войсками в Прагу прибыл член Политбюро и заместитель премьера СССР Кирилл Мазуров. Он находился здесь под именем «генерала Трофимова», хотя на нем была форма полковника. Он имел все полномочия и поддерживал постоянную связь с Косыгиным и Брежневым. Но и он не знал, что делать; обстановка в стране и в Праге не соответствовала плану, наспех разработанному в Москве. «Здоровые силы» попрятались по углам или даже примкнули к манифестациям протеста. В ночь с 21 на 22 августа в посольстве СССР, а затем в одной из гостиниц были предприняты попытки создать новое «рабоче-крестьянское правительство Чехословакии» во главе с А. Индрой. Эти попытки провалились. Было очевидно, что народ отвергнет любое созданное в посольстве антидубчековское правительство. Гораздо успешнее действовали противники оккупации. Оставшиеся на свободе 22 министра во главе с заместителем премьера Любомиром Штроугалом объявили, что берут управление страной в свои руки. Хотя подпись Штроугала стояла на письме, переданном Шелесту в туалете Братиславы, об этом никто не знал, да и сам Штроугал отказался от контактов со своими недавними единомышленниками. 22 августа в пригороде Праги на одном из крупных заводов и под охраной рабочей милиции собрался Чрезвычайный съезд КПЧ. Сюда не успели прибыть делегаты из Словакии, но они составляли меньшинство, а медлить было нельзя. Съезд принял ряд документов с оценкой ситуации и избрал новый состав ЦК КПЧ.

Во главе военной акции 20–21 августа стоял генерал армии Иван Павловский, командующий сухопутными войсками СССР. 22 августа Павловский отдал приказ войскам Варшавского Договора покинуть небольшие города и поселки, прекратить блокаду правительственных зданий, сосредоточившись в парках и на площадях больших городов. Генерал настоятельно просил Политбюро незамедлительно найти какое-то политическое решение. Но в Политбюро не знали, что делать. Все тот же Шелест записывал в дневнике: «22 августа 1968 года. Наступило почти катастрофическое положение. Наши войска в Чехословакии, а порядки там правых, антисоветских элементов. ЦК, правительство, Национальное собрание выступают против нас, требуют немедленного вывода войск из страны. Подавлять все силой – чревато опасностью вызвать в стране гражданскую войну, возможное вмешательство НАТО. Оставаться в бездействии – значит обречь себя на позор, презрение, показать наше бессилие… Это результат мягкотелого, неорганизованного действия, и в этом прежде всего виноват Брежнев. В Киеве распространяются листовки, где поддерживается Чехословакия. Ползут слухи, что Брежнев снят с работы»[180].

Утром 22 августа Брежнев дал указание КГБ тайно вывезти из Чехословакии Дубчека и его товарищей на Украину. Председатель КГБ Украины получил указание от Андропова держать этих людей в изоляции, но не в тюрьме, обеспечить охрану, безопасность и хорошее питание. Лидеров КПЧ доставили в Ужгород, а отсюда отдельно друг от друга в бронетранспортерах – в местечко Каменец в загородные особняки «особого назначения». По докладам сопровождающих лиц и охраны, Дубчек и Черник вели себя нервозно, требовали сказать, что с ними будет, иногда плакали. Смрковский и Кригель вели себя дерзко, вызывающе, заявляли протесты. Шпачек и Шимон были безразличны, но держались с достоинством. Их изоляция продолжалась, однако, только до вечера 23 августа.

23 августа Президент ЧССР принял решение лететь в Москву. Для встречи Свободы в аэропорт Внуково выехал Косыгин. Вместе со Свободой в Москву прибыли Гусак, Биляк, Дзур, Индра. В Кремле Свобода отказался вести переговоры, ультимативно потребовав освобождения Дубчека и других и включения их в чехословацкую делегацию. Он, Свобода, не может вернуться в страну без ее законных руководителей. В противном случае ему, как офицеру, остается только одно – застрелиться в своей московской резиденции. Брежнев был вынужден уступить. Все «политические заложники» были доставлены в Москву.

Переговоры начались в Кремле 24 августа. Состав делегаций был почти тем же, что и в Чиерне-над-Тиссой, но обстановка и настроение людей иными. Не буду останавливаться на деталях переговоров, они шли трудно и продолжались несколько дней. Брежнев и Суслов держались вначале грубо, но скоро сменили тон. Политическая неудача была очевидна, и речь могла идти лишь о масштабе уступок. В то время как Брежнев и Суслов вели переговоры, поддерживая также связь со столицами стран Варшавского Договора, Алексей Косыгин провел вечером 25 августа заседание неполного состава Политбюро. В своем выступлении он был вынужден признать неудачу «крайних мер». Косыгин проинформировал присутствующих о позиции Тодора Живкова, Вальтера Ульбрихта и Владислава Гомулки, которые настаивали на самых жестких мерах, ибо «если Дубчек и Черник будут у руководства, тогда зачем вводили войска?». За компромисс с Дубчеком высказывался Янош Кадар. Косыгин сказал, что и он сам, и Брежнев также высказываются за компромисс. Хотя Косыгин и аттестовал Дубчека как «подлеца», он считал, что в Чехословакии нет людей, которые могли бы возглавить революционное правительство. С мнением Косыгина согласился А. Шелепин, его поддержал и Петр Демичев. Если не соглашение с Дубчеком, сказал Демичев, «значит война, никакого иного выхода не будет, тогда надо будет воевать. Надо ли это? Надо подумать». За устранение Дубчека, но против создания революционного правительства высказались Н. Подгорный и Дм. Полянский. Дм. Устинов продолжал настаивать на создании революционного правительства, заявляя, что «надо дать большую свободу нашим войскам». Юрий Андропов не полемизировал с Косыгиным и не вел заочной полемики с Брежневым. Он полемизировал с Демичевым и предлагал учитывать все точки зрения. «Мне кажется, – говорил Андропов, – что не надо нам шарахаться из стороны в сторону, а то получается непонятно: кто же ввел войска – мы к ним или они к нам? Я считаю правильным, что надо использовать все три варианта». Из дальнейших объяснений следовало, что Председателю КГБ были все еще ближе «крутые меры». Он считал, что «надо предусмотреть сумму мер, которые бы разрешили ужесточить порядок в стране, в которую введены войска союзников». Нужно прекратить, по мнению Андропова, деятельность 20 министров во главе со Штроугалом, которые укрылись в свободной от советских войск резиденции Президента Свободы. Министра внутренних дел Павела Андропов предлагал арестовать[181].

Большинство членов Политбюро поддержало все же компромиссные предложения Брежнева и Косыгина. Советская сторона отказалась от планов создания нового руководства КПЧ и нового правительства. Дубчек, Черник и Смрковский вернулись к исполнению своих обязанностей. Однако с руководящих постов в партии должны были уйти Ф. Кригель, Ч. Цисарж и Отто Шик, отвечавший за блок экономических реформ. КПСС принимала на себя обязательство не вмешиваться во внутренние дела КПЧ. От чехословацкой стороны требовалось признать законным пребывание в стране определенного контингента советских войск и аннулировать решение Чрезвычайного съезда КПЧ. В составе ЦК должны остаться Биляк, Индра, Швестка и другие «искренние друзья» СССР. Часть чехословацкой делегации приняла эти условия сразу. Их считал приемлемыми и генерал Л. Свобода. Был готов согласиться Черник, решительно возражал Кригель. Дубчек и Смрковский колебались. Они не хотели разрыва с Советским Союзом и раскола в социалистическом лагере. Им казалось, что и при наличии в стране части советских войск они смогут продолжить, хотя и медленнее, программу реформ, как это удалось в Венгрии Яношу Кадару. Брежнев дал ясно понять в кулуарах, что в случае провала переговоров к власти в Советском Союзе придет новый, более жесткий лидер. В конце концов на исходе четвертого дня переговоров все, кроме Кригеля, подписали соглашение.

Хотя документы, подписанные в Москве, вызвали у многих граждан ЧССР недовольство, народ восторженно встретил вернувшихся в Прагу Дубчека, Черника, Смрковского и Свободу. В первый же день все они дважды выступали по национальному радио. Повсеместно принимались резолюции о доверии к руководителям страны, но не с одобрением «московского коммюнике». Советские войска начали покидать столицу, часть подразделений, в первую очередь немецкие, венгерские, польские и болгарские бригады, выводились из ЧССР. К 15 сентября 1968 года все советские войска были выведены из городов и расположились в лесных массивах и сельской местности. Общая численность войск Варшавского Договора в ЧССР уменьшена в несколько раз.

В советской печати стали появляться разного рода концепции, призванные оправдать оккупацию союзной страны. Появились концепции «тихой», «мирной», или «ползучей», контрреволюции, которая скрывала якобы свои коварные замыслы лозунгами «хорошего» социализма. Еще менее убедительной была и концепция «упреждающего удара» по планам контрреволюционных сил в Чехословакии, тесно увязанным с планами НАТО. 26 сентября в «Правде» была напечатана пространная статья «Суверенитет и интернациональные обязанности социалистических стран» за подписью «С. Ковалев». Публикация вызвала осуждение и критику во всем мире; против нее высказывались и многие органы коммунистической печати. Именно доктрина, изложенная в этой статье, и получила позднее название «доктрина Брежнева» или «доктрина ограниченного суверенитета социалистических стран». В статье С. Ковалева читаем: «Никто не вмешивается в конкретные меры по совершенствованию социалистического строя в разных странах социализма. Но дело коренным образом меняется, когда возникает опасность самому социализму в той или иной стране. Мировой социализм, как социальная система, является общим завоеванием трудящихся всех стран, он неделим, и его защита – общее дело всех коммунистов, всех прогрессивных людей земли, в первую очередь трудящихся социалистических стран… Коммунисты братских стран, естественно, не могли допустить, чтобы во имя абстрактно понимаемого суверенитета социалистические государства оставались в бездействии, видя, как страна (ЧССР) подвергается опасности антисоциалистического перерождения». Это была не только лживая, но и крайне опасная доктрина. Однако она стала на 12–13 лет основой политики СССР в Восточной Европе. Советское руководство отказалось от нее лишь в начале 1980-х годов в связи с польскими событиями, и позже я буду говорить об этом.

Что касается Чехословакии, то, вернувшись из московского «плена», Дубчек и его сторонники попытались закрепить достигнутые во время «пражской весны» успехи и продолжали формирование «социализма с человеческим лицом». С другой стороны, советское руководство путем сложных политических маневров, интриг и давления стремилось отстранить реформаторов от власти. Шли поиски «центристской» группы, не скомпрометированной в августе 1968 года, но способной принять советскую программу «нормализации». Эти усилия поддержал вскоре словацкий лидер Густав Гусак, вокруг которого сплотились все противники Дубчека. Через несколько месяцев Гусака избрали лидером КПЧ, а через несколько лет и Президентом ЧССР. Дубчек стал послом Чехословакии в Турции, а позднее – лесничим в одном из словацких лесов, где в годы войны он участвовал в партизанском движении. Большинство других получивших известность деятелей «пражской весны» эмигрировало.

Советский Союз еще 20 лет платил огромную цену за поддержку режима, который не пользовался ни малейшей популярностью в ЧССР. Чехи и словаки терпели, но не смирились. Когда в СССР началась «перестройка», в Чехословакии победила, быть может, самая «бархатная» революция из всех аналогичных революций в Восточной Европе.


Андропов и диссиденты

Значительное место в деятельности КГБ и работе Юрия Андропова занимала борьба с теми группами и отдельными лицами, которые открыто, хотя и с разных позиций, критиковали политику советского руководства. Во все эпохи своей истории Советское государство строилось как авторитарная диктатура, при которой легальная оппозиция политике партии и публичная критика ее лидеров были запрещены. Между тем различные формы критики и протеста, получившие в нашей исторической публицистике название «движение диссидентов», стали расширяться и множиться как раз в конце 1960-х годов. Именно Комитету государственной безопасности поручалось пресечь развитие этого движения, и он положил немало сил и энергии на этом поприще. В той критике, которая звучала в последние годы в адрес КГБ времен Брежнева и лично в адрес Ю. В. Андропова, именно идеологическая составляющая в работе «органов» занимает главное место. Протестуя против такого направления критики в адрес КГБ, бывший начальник Первого Главного управления (внешняя разведка) Леонид Шебаршин говорил в ряде своих интервью, что лишь менее одного процента советских чекистов были заняты делами диссидентов. Подавляющая часть сил и средств КГБ задействовались на других направлениях: в разведке и контрразведке, в управлениях охраны и связи, там, где они реально обеспечивали государственную безопасность Советского Союза и его национальные интересы. В письме к автору данной книги сын Ю. Андропова Игорь Юрьевич писал: «…Поверьте мне, что в многогранной политической судьбе Ю. В. тема диссидентов не была главной или единственной. Это была составная, “мучительная составная” его работы в КГБ, где 9/10 времени занимали другие не менее важные аспекты государственной безопасности». Я согласен с мнением Л. Шебаршина и с мнением И. Андропова. Не сомневаюсь, что проблемами советско-китайских отношений, разработкой различного рода специальных операций в ходе военных действий во Вьетнаме или подготовкой хельсинкского Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе Андропов занимался гораздо больше, чем проблемами украинских националистов, литовских католиков или движением за свободную эмиграцию из СССР в Израиль. Трудно сомневаться в том, что в пограничных войсках СССР служило больше офицеров, чем в созданном по инициативе Андропова Пятом управлении. Тем не менее, у меня имеется много оснований для того, чтобы не пересматривать структуру данной главы и посвятить несколько ее разделов теме диссидентов. Дело в том, что разведка и контрразведка, охрана и пограничная служба – все эти направления работы являются общими для специальных служб всех государств мира, тогда как карательная деятельность в области идеологии и религии, культуры и искусства, исторических исследований или политических взглядов является специфической особенностью только для авторитарных и идеологически окрашенных режимов.

За границей еще в 1970–1980-е годы было опубликовано немало книг о работе советского КГБ. Некоторые из них написаны западными специалистами или публицистами, но большая часть принадлежит перебежчикам, главным образом из органов разведки и контрразведки. В этих книгах основное внимание уделяется истории и структуре КГБ, а также таким областям деятельности Комитета, как разведка и контрразведка, научно-технический шпионаж, вербовка агентуры, дезинформация, дипломатическое прикрытие и т. п. Я уже упоминал выше книги Джона Баррона. Немалую рекламу на Западе и в России получила работа бывшего полковника КГБ Олега Гордиевского и британского историка Эндрю Кристофера «КГБ»[182]. При всей тенденциозности подобного рода книг, авторы которых стремятся как-то оправдать свое отступничество, справедливо порицаемое в любой стране и в любой спецслужбе мира, эти работы содержат немало подробностей как некоторых наиболее успешных операций советской разведки, так и ее провалов. В 1990-е годы в России было опубликовано более 20 книг и очерков, принадлежащих перу офицеров и генералов КГБ, трудившихся в самых различных управлениях этого ведомства. Эти работы стали важным источником и для меня. Однако автор данной книги, как и большинство его друзей и знакомых, знал работу КГБ прежде всего по его «пятому направлению». К тому же моей задачей является изложение и изучение политической биографии Ю. В. Андропова, который всегда старался вести себя не как профессиональный чекист, а как профессиональный политик, которому ЦК КПСС поручило руководство советскими специальными службами.

Некоторые из известных участников диссидентских движений предполагали, что назначение Андропова ослабит репрессии среди инакомыслящих, усилившиеся в 1966 году и в начале 1967 года. Однако ожидания диссидентов, связанные с переменами в руководстве КГБ, не оправдались, хотя Андропов был несомненно более осторожен и осмотрителен в своих публичных выступлениях. По многим причинам, в том числе и под влиянием событий в Чехословакии, деятельность оппозиционных групп значительно расширилась в 1967–1968 годах. Но в это же время возросли и масштабы репрессий. Разумеется, создание в КГБ специального управления по «борьбе с идеологическими диверсиями» не означало, что руководство КПСС отказалось от жестокого контроля за деятельностью КГБ, особенно в сфере внутренней жизни советского общества. Комитет оставался одним из специфических инструментов власти партийных верхов. Не только КГБ и МВД, но и Генеральная прокуратура и высшие судебные органы контролировались соответствующими отделами ЦК КПСС. В ЦК разрабатывались все основные директивы для правоохранительных и карательных органов. В то время как большинство операций, связанных с разведкой и контрразведкой, планировались и проводились в КГБ самостоятельно, решение судьбы почти всех известных диссидентов требовало одобрения ЦК КПСС или становилось предметом обсуждения на Политбюро. Существовало, конечно, и обратное влияние КГБ на ЦК, так как, представляя в партийные отделы соответствующую информацию, органы государственной безопасности стимулировали принятие тех или иных решений.

Как политик Андропов никогда не стремился вывести КГБ из-под контроля и руководства Политбюро и Секретариата ЦК, о чем свидетельствуют сотни докладных и информационных записок в ЦК КПСС, подписанных Андроповым и опубликованных в нашей печати в последние 6–7 лет. Он никогда не пытался оспаривать те директивы ЦК КПСС, которые требовали усилить борьбу против диссидентов. Заслуживают внимания общие статистические сведения о числе лиц, осужденных за антисоветскую агитацию и пропаганду и распространение «заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». За 5 лет – с 1956 по 1960 – было осуждено по политическим мотивам 4676 граждан СССР. В 1961–1965 годах по этим же мотивам – 1072 человека. При этом в 1965 году пострадали всего 20 человек, а в 1966 году – 48. В 1967 году число осужденных по политическим мотивам составило 103, а в 1968 – 129 человек. В 1969 году потеряли свободу 195, а в 1970 году – 204 гражданина СССР. В 1976–1980 годах – 347, а в 1981–1985 – 540 человек. Общее число лиц, осужденных по статье 70 и статье 190 УК РСФСР в 1956–1987 годах, составило 8145. Под арест и осуждение за антисоветскую агитацию и пропаганду попадало, таким образом, в среднем за год 254 или 255 человек[183]. Эти данные содержатся в специальной справке, которую за подписью Виктора Чебрикова руководство КГБ направило Михаилу Горбачеву в 1988 году. Все историки с тех пор используют и комментируют эту таблицу, хотя она является неточной и неполной. Во многих случаях, когда это было возможно, диссидентов привлекали к ответственности по другим, не «политическим» статьям Уголовного кодекса. Так, например, основателя Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях Александра Подрабинека привлекли к ответственности за «незаконное хранение огнестрельного оружия» (малокалиберная винтовка без патронов). Одного из известных украинских диссидентов и деятелей национального движения отправили в тюрьму «за попытку изнасилования» (была устроена соответствующая провокация). Менее известных диссидентов осуждали за «тунеядство» (не могли устроиться на работу). Группу активистов из движения за свободную эмиграцию из СССР в Израиль осудили за «терроризм». Они купили все билеты на один из самолетов местных авиалиний и хотели улететь на нем в Швецию или Финляндию. Даже проживание в Москве без прописки могло служить поводом не только к высылке из города, но и для осуждения на год изоляции. Психиатрические репрессии или лишение гражданства далеко не всегда оформлялись в качестве судебного решения. Увольнение с работы и исключение из партии также в условиях 1960–1970-х годов было для многих диссидентов серьезной репрессивной акцией, так как государство выступало в то время в качестве единственного работодателя. Именно в конце 1960-х и в начале 1970-х годов формы и методы борьбы с диссидентами становились более разнообразными и изощренными. Общее давление на крамольное меньшинство возросло, но оно носило не прямой, а косвенный характер или принимало форму официальных угроз и предупреждений со стороны органов прокуратуры, МВД или КГБ. В документах карательных органов это именовалось «профилактированием». Отказ от самых прямых и грубых форм репрессий был связан в первую очередь с изменением международной обстановки, с политикой разрядки, с расширением международных контактов. Тем не менее, прямые политические репрессии не прекратились и в годы «детанта», и это давало немало поводов для критики советской модели социализма.

Поводом для политических репрессий послужили и некоторые проявления протеста против оккупации Чехословакии. Уже на следующий день после вступления в Чехословакию войск Варшавского Договора в Москве было принято решение о возобновлении глушения всех западных радиопередач на русском языке и языках союзных республик. 25 августа в 12 часов дня небольшая группа правозащитников, включая Павла Литвинова, Ларису Богораз и Константина Бабицкого, вышла на парапет у Лобного места напротив Кремля, развернув лозунги: «Руки прочь от Чехословакии!», «За нашу и вашу свободу!», «Позор оккупантам!». Манифестация продолжалась несколько минут, подбежали работники КГБ, вырвали лозунги и арестовали участников. Уже в октябре состоялся суд, на котором Литвинов, Богораз и Бабицкий приговаривались соответственно к пяти, четырем и трем годам ссылки. Для конца 1960-х годов это был относительно мягкий приговор.

В 1969 году давление на интеллигенцию усилилось, продолжались проработки, увольнения и исключения из партии, а также обыски и аресты отдельных диссидентов. Всеобщее внимание привлекло в этом году дело генерал-майора в отставке Петра Григоренко, который в 1966–1969 годах стал ведущей фигурой в движении диссидентов. Бывший боевой генерал Григоренко был лично знаком с Брежневым по службе в 18-й армии, и его арест был санкционирован КГБ по секретной информационной записке Андропова. Григоренко подвергли экспертизе в Институте судебной медицины им. Сербского. Здесь он был признан невменяемым и направлен на «лечение» в специальную психиатрическую больницу. Подобного рода акции применялись КГБ и в начале 1960-х годов, но участились в конце десятилетия. Опубликованные документы показывают, что Андропов поддерживал в это время использование психиатрии в карательных целях. Так, например, 29 апреля 1969 года он направил в ЦК письмо с планом развертывания сети психиатрических лечебниц, а также с собственными соображениями по поводу их использования для защиты советского государственного и общественного строя. Эти предложения были приняты и закреплены секретными постановлениями ЦК КПСС и Совета Министров СССР[184].

В статье «Психического террора у нас не было», опубликованной недавно в газете «Известия», доктор медицинских наук, руководитель экспертного отдела Государственного научного центра социальной и судебной психиатрии им. В. П. Сербского Федор Кондратьев не отрицает фактов использования психиатрии в политических целях, но полагает, что эти случаи были достаточно редкими. «За 25 лет работы по всей территории Советского Союза обвинявшихся органами госбезопасности по политическим статьям 70 и 190(1) УК РСФСР в Институт им. Сербского было направлено на экспертизу всего 370 человек». Ясно, что о массовости говорить нельзя. Далеко не все из направленных Комитетом госбезопасности на экспертизу признавались невменяемыми. К сожалению, можно говорить о тенденции признавать невменяемыми политически неугодных. При всем этом необходимо помнить, что основная масса диссидентов все же не подвергалась принудительному лечению, а сидела в ГУЛАГе. История злоупотребления психиатрией, свидетельствует Ф. Кондратьев, не может быть сведена только к признанию инакомыслящих психически больными. Но именно эта практика оказалась в центре внимания общественности. Представляется, что историю вопроса об использовании психиатрии в политических целях можно связать с высказанной Н. С. Хрущевым «идеей», что только психически ненормальные при коммунизме будут совершать преступления, что только они способны выступать против существующего строя. Позже, когда появились признаки публичного свободолюбивого противостояния Системе, Председатель КГБ Юрий Андропов направил 29 апреля 1969 года в ЦК КПСС письмо с предложением использовать психиатрию для борьбы с диссидентами, по поводу чего было принято секретное постановление Совмина СССР[185].

Я не буду оспаривать приведенные профессором Ф. Кондратьевым цифры. Замечу, однако, что далеко не всегда психиатрическая экспертиза диссидентов проводилась в Институте им. Сербского. Вызывает недоумение и попытка автора оправдать некоторых врачей-психиатров, которые, «видя абсурдность обвинения или его фактическую безобидность (например, арест за рассказ политического анекдота), в своем заключении могли “дотягивать” описание тяжести психических расстройств до невменяемости, тем самым устраняя угрозу именно политических репрессий, заменяя их на пребывание в больницах, условия в которых были значительно менее тяжелыми, чем в зонах ГУЛАГа».

Психиатрические репрессии для диссидентов были гораздо более тяжким испытанием, чем лагерь, тюрьма или ссылка. Жестокость подобного рода репрессий вызывала широкие протесты в СССР и на Западе. Протестовала не только демократическая, но и медицинская общественность западных стран. Это существенно мешало тому политическому курсу на разрядку международной напряженности и экономическое сотрудничество, который сначала осторожно, а потом и более активно советское руководство начало проводить с 1970 года. Юрий Андропов был несомненным сторонником этого «детанта», и ему пришлось постепенно отказываться от наиболее жестких форм политических репрессий. Был освобожден и смог снова активно включиться в движение диссидентов и П. Григоренко. Однако, поданным правозащитных организаций, многие все еще находились на принудительном «лечении». Поэтому давление Запада не прекращалось. Это наносило немалый ущерб всей советской психиатрии и медицинской службе. В одной из секретных записок в ЦК КПСС Андропов отмечал: «В ряде западных стран нагнетается антисоветская кампания с грубыми измышлениями об использовании в СССР психиатрии якобы в качестве инструмента политической борьбы с “инакомыслящими”… Последние данные свидетельствуют, что эта кампания носит характер тщательно спланированной антисоветской акции. Ее организаторы стремятся, как видно, подготовить общественное мнение к публичному осуждению “злоупотреблений психиатрией в СССР” на предстоящем VI Всемирном конгрессе психиатров в США в августе 1977 года, рассчитывая вызвать политически негативный резонанс в канун празднования 60-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции… Активную роль в нагнетании антисоветских настроений играет Королевский колледж психиатров Великобритании. В июне 1976 года вопрос о “положении советской психиатрии” рассмотрен на Генеральной ассамблее Союза французских психологов, где была принята резолюция, “осуждающая действия психиатров СССР”. Предпринимаются попытки втянуть в кампанию Всемирную организацию здравоохранения (ВОЗ). Инспираторы акции оказывают нажим на руководство Всемирной ассоциации психиатров (ВАП).

Комитетом госбезопасности через оперативные возможности принимаются меры по срыву враждебных выпадов, инспирируемых на Западе вокруг советской психиатрии. Вместе с тем полагали бы целесообразным по линии отдела науки и учебных заведений ЦК КПСС и отдела пропаганды поручить Минздраву СССР осуществить в период подготовки и проведения VI Всемирного конгресса психиатров (1977 г.) соответствующие мероприятия по каналам международного научного обмена, организовав их пропагандистское обеспечение совместно с органами информации. Просим рассмотреть. Председатель Комитета госбезопасности Андропов»[186].

Усилий отделов науки и пропаганды ЦК, органов печати и Минздрава СССР оказалось недостаточно, чтобы снять обвинения в злоупотреблении психиатрией в СССР. Поэтому Советский Союз в конце концов отказался от участия во Всемирном конгрессе психиатров и даже вышел из Всемирной ассоциации психиатров. Этому шагу последовали и некоторые из союзников СССР. Международному сотрудничеству ученых был нанесен еще один удар.

Не отказываясь от борьбы с диссидентами, Комитет государственной безопасности начал искать такие формы и методы этой борьбы, которые вызывали бы меньшее раздражение наших партнеров по переговорам на Западе. Постепенно, хотя и не без колебаний и сомнений, руководство КГБ, а также руководство КПСС пришли к тому же выводу, к какому в 1921–1922 годах пришел Ленин – начать высылку из страны наиболее активных и известных представителей оппозиционной интеллигенции. Как известно, движение диссидентов было неоднородно. Значительную часть его представляло «правозащитное движение», или движение демократов-западников. Под влиянием событий в Чехословакии в СССР получило развитие движение за «социализм с человеческим лицом», я называл его тогда движением партийных демократов. Значительная часть диссидентов принадлежала к национальным и националистическим движениям. Такие движения развивались в Грузии и Армении, в Литве и Латвии, на Западной Украине, среди крымских татар и среди российских немцев. В различных формах происходило развитие движения русского национализма. Очень заметным стало и еврейское национальное движение, которое частично формировалось вокруг машинописного журнала «Евреи в СССР». Были среди диссидентов и религиозные группы – евангелисты, пятидесятники, свободные адвентисты, католики, мусульмане, а также группы православных, выступающие за расширение прав православной церкви в стране.

И в немецком национальном движении, и особенно в различных группах советских евреев постепенно стали усиливаться требования свободы эмиграции. Эти требования поддерживались давлением Запада, особенно в том, что касалось еврейской эмиграции. Приходилось идти на уступки. Сначала десятки, потом сотни, а с 1970 года уже и тысячи советских евреев получали ежегодно разрешение на выезд из СССР. Многие из этих эмигрантов выезжали, однако, не в Израиль, а в США, небольшая часть оставалась в Западной Европе. К этому потоку эмиграции присоединились и очень многие из диссидентов еврейской национальности из числа западников и правозащитников. Но очень скоро по израильским визам с молчаливого согласия или, напротив, под настойчивым давлением властей стали выезжать на Запад многие писатели, ученые, драматурги, художники из числа русских, украинцев, белорусов, грузин и других. На Западе оказались в 1970-е годы не только поэты Иосиф Бродский и Александр Галич, но и такие писатели, как Владимир Максимов и Виктор Некрасов. Во Франции стали жить Наталья Горбаневская и Андрей Амальрик, Александр Гинзбург и Андрей Синявский. В США стали работать писатель Василий Аксенов, художник Михаил Шемякин и историк Александр Некрич. В Германии жили и работали философ Александр Зиновьев и писатель Владимир Войнович. В разных странах Запада работали и жили физик Валентин Турчин, правовед Валерий Чалидзе, скульптор Эрнст Неизвестный, литературовед Лев Копелев, философ Александр Янов, поэт Наум Коржавин, писатель Георгий Владимов и многие другие. Известного правозащитника Владимира Буковского, находившегося в тюрьме, обменяли на чилийского коммунистического лидера Луиса Корвалана, а активиста еврейского движения Анатолия Щаранского – на четырех советских разведчиков, арестованных на Западе. Были освобождены из психиатрических клиник и отправлены на Запад украинский правозащитник Леонид Плющ и московский партийный демократ Петр Абовин-Егидес.

В результате этой кампании на Западе стала возникать некая общность людей, получившая название «третья эмиграция».

Известно, что русские, украинцы, евреи начали выезжать из России главным образом в США еще в конце XIX и в начале XX века. В основном это была беднота, большая часть которой ассимилировалась в США, Канаде и отчасти в Австралии. Эти люди почти нигде не создавали своих национальных организаций. Только в США в 1911 году появилась первая русская газета «Новое русское слово». С понятием «первой эмиграции» связывают обычно тот поток беженцев из России, который хлынул в западные страны в годы гражданской войны и особенно после поражения «белого» движения. Значительные группы российской интеллигенции высылались или выезжали из страны также в 1921–1923 годах. В «первой эмиграции» задавали тон офицеры, вообще дворяне, русские промышленники, писатели и ученые, хотя немало было в ней и простых людей, особенно из казачества.

«Вторая эмиграция» образовалась на Западе после Второй мировой войны – в основном за счет принудительно перемещенных в Европу советских людей, часть которых побоялась вернуться на родину. Осталась на Западе и часть военнопленных. Там же оказалось немало бывших советских граждан, которые в годы войны сотрудничали с оккупантами или даже участвовали в военных формированиях, входивших в состав гитлеровской армии.

С начала 1970-х годов на Западе возникла «третья эмиграция», не столь многочисленная, как две первые, но в ней имелось много людей, известных в нашей стране и во всем мире. Представители «третьей эмиграции» стали создавать собственные журналы, газеты, издательства – свою культуру, которая постепенно объединялась, хотя полностью так и не слилась с очень богатой культурой «первой» и менее значительной культурой «второй эмиграции». Благодаря связям, которые имелись у «третьей эмиграции», книги, журналы и газеты, изданные на Западе, стали мелкими ручейками проникать в Союз. Были предприняты попытки организовать в СССР журналы, которые затем публиковались на Западе и частично возвращались обратно. Такими изданиями стали альманахи «Память», «Метрополь» и некоторые другие.

В 1977 году в КГБ возникла идея побудить к выезду за границу и генерала П. Григоренко. 70-летний генерал был в это время серьезно болен и нуждался в срочной операции. Через посредников его начали убеждать, что лучше всего нужную операцию могут сделать только в США. Григоренко поддался на уговоры и попросил у ОВИР МВД разрешение на частную поездку в США. Вопрос о выезде решали, однако, в КГБ и в ЦК КПСС. 24 ноября 1977 года Андропов направил в ЦК КПСС специальную записку: «Секретно. В ЦК КПСС. О выезде в частном порядке в США Григоренко П. Г. Последние годы среди лиц, проводящих антиобщественную деятельность, активную роль играет бывший генерал Советской армии Григоренко П. Г. С ним связаны многочисленные пресс-конференции, различного рода “заявления” и “обращения” по пресловутому вопросу о “правах человека”, постоянно используемые зарубежной пропагандой в антисоветских целях. Дважды Григоренко привлекался к уголовной ответственности за антисоветскую деятельность и оба раза в судебном порядке направлялся на принудительное лечение, так как, по заключению экспертов, страдал и страдает психическим заболеванием. В октябре месяце Григоренко возбудил ходатайство о разрешении ему поездки в США, мотивируя это необходимостью операции предстательной железы. По заключению советских врачей, Григоренко действительно нуждается в этой операции, которая, однако, невозможна по состоянию его здоровья. Возможный неудачный исход операции, если она будет проводиться в СССР, может вызвать нежелательные кривотолки и политически невыгодный для нас резонанс. Учитывая эти обстоятельства, принято решение не возражать против его выезда в США в частном порядке. Предложения по вопросу о возвращении Григоренко в Советский Союз будут представлены в зависимости от его поведения за границей. Сообщается в порядке информации. Председатель Комитета госбезопасности Андропов»[187]. Григоренко выехал в США 30 ноября, и в одной из американских больниц ему была сделана успешная операция. Григоренко не спешил назад, виза была выдана на 6 месяцев. Но уже 4 февраля 1978 года, ссылаясь на контакты Григоренко с организациями украинских националистов, которые оплатили опальному генералу лечение и операцию, КГБ предложил лишить его советского гражданства, что и было сделано Указом Президиума Верховного Совета от 10 февраля 1978 года.

Надо отметить, что сам Андропов почти никогда не встречался с арестованными или находящимися под следствием диссидентами. Поэтому в тех книгах и мемуарах, которые написали и опубликовали оказавшиеся за границей П. Григоренко, Л. Плющ, А. Амальрик, В. Делоне, В. Буковский, А. Гинзбург и другие, мы не найдем его имени, там есть имена следователей, надзирателей, начальников лагерей и изоляторов. Исключение составляет книга-исповедь В. Красина «Суд», опубликованная в Нью-Йорке в 1983 году. Виктор Красин и его друг и ближайший соратник Петр Якир были арестованы в 1972 году и приговорены к трем годам тюремного заключения и трем годам ссылки. На следствии они держались не лучшим образом, выдавая все «тайны» своей небольшой организации, все связи и пути получения литературы с Запада. Они не только признали себя виновными, но на очных ставках призывали к тому же и тех, кто был арестован по так называемому «делу Якира – Красина». Поведение этих ранее признанных лидеров демократического движения деморализовало значительную часть диссидентов. Были даже случаи самоубийства.

В органах КГБ возникла мысль о проведении в Москве пресс-конференции с участием «раскаявшихся» диссидентов, на которую можно было бы пригласить не только советских, но и иностранных корреспондентов, чтобы расширить деморализующее влияние предательства Якира и Красина. Возникали, однако, и опасения, что на пресс-конференции Якир и Красин поведут себя иначе, чем на суде, и изменят свои показания. Поэтому, прежде чем дать согласие на это «шоу», Ю. В. Андропов решил лично встретиться с ними.

Якир не оставил никакого описания этой встречи. Вскоре после пресс-конференции он был отправлен в ссылку в Рязань, где жил крайне замкнуто. Через несколько лет получил разрешение вернуться в Москву, но и здесь мало кто общался с ним. Здоровье Якира было подорвано непомерным употреблением алкоголя, и он вскоре умер. По-иному сложилась судьба Красина, которому разрешили эмигрировать на Запад и даже снабдили для начала тремя тысячами долларов. Но в эмиграции с ним также поддерживали отношения немногие, и через десять лет после своего нравственного падения он решил написать книгу-исповедь. В предисловии к ней читаем:

«КГБ не удалось подавить движение [правозащитное. – Р. М.] репрессиями. Очевидно, тогда и возник план – обесчестить его. Для этого надо было найти участников движения – известных и вместе с тем достаточно нестойких: принудить их отречься от дела, предать сам дух движения. По замыслу КГБ, это должно было вызвать негодование, презрение, осуждение и – в конечном счете – раскол. Выбор КГБ пал на Якира и на меня. Они не ошиблись. Мы не были людьми, освободившимися от унизительного страха перед коммунистической диктатурой, способными лучше умереть, чем принять позор. Мы были старыми зэками, выросшими в сталинском рабстве, пытавшимися взбунтоваться, но сохранившими навсегда страх перед карательной машиной госбезопасности. Угрозами смертной казни, с одной стороны, подачками – с другой, КГБ удалось сломить нас и заставить участвовать в их низком замысле. А для того, чтобы возмущение общественности было полным, они подарили нам за предательство свободу».

Я не намерен писать здесь о том, как именно проходило следствие по делу Красина и Якира, как на одного за другим они доносили на своих товарищей, обрекая их на тяготы заключения, сопровождавшиеся к тому же глубоким разочарованием, легко ломавшим волю к сопротивлению у более слабых, которые в свою очередь становились на путь доносительства и предательства. Хочу привести лишь ту часть небольшой книги В. Красина, где он рассказывает о своей встрече с Андроповым.

«…Дверь камеры открылась, и на пороге появился тот самый лейтенант, который так точно предсказал нам наши сроки. “Собирайтесь, быстренько, – и уже на ходу, – вас примет Председатель КГБ”. По дороге меня перехватил начальник тюрьмы полковник Петренко – он и ввел меня в кабинет. Из-за стола встал высокий человек и пошел навстречу мне. “Вы можете идти”, – сказал он Петренко. Тот вышел. Мы остались вдвоем. “Я – Председатель КГБ Андропов”, – сказал он, протягивая мне руку. Я пожал ему руку. “Узнаю вас по портретам”, – ответил я. Он предложил сесть. Разговор начался. “Мне доложили, что у вас назрел кризис доверия к КГБ”. – “Неудивительно, – сказал я. – Мы сдержали свое слово, а нам по шесть лет”. – “Ну, на это не обращайте внимание. Подайте заявление на кассацию, вам снизят до отсиженного и пока оставят ссылку. Далеко мы вас отправлять не собираемся. Можете сами выбрать город поближе к Москве. А там пройдет месяцев восемь, подадите на помилование и вернетесь в Москву. Нельзя же было вас выпустить из зала суда. Согласитесь, вы с Якиром наломали немало дров. Кроме того, ваш процесс мы широко освещали в печати. А приговор по кассации публиковать не будем”.

Хозяин закончил первую часть речи. Потом сказал: “Вот вы пишете в своих документах, что в СССР происходит возрождение сталинизма. Вы действительно так думаете?” Я сказал, что имеется много фактов, свидетельствующих об этом. “Это чепуха, – сказал Андропов. – Возрождения сталинизма никто не допустит. Вы хорошо помните, что было при Сталине. Я знаю, что Якир и вы незаслуженно пострадали в сталинские годы. Знаю, что погибли ваши отцы. Все это не прошло бесследно для вас. Между прочим, после войны я тоже ждал ареста со дня на день. Я был тогда вторым секретарем Карело-Финской республики. Арестовали первого секретаря. Я ждал, что арестуют и меня, но пронесло”. Лирическая часть окончилась. Андропов приступил к делу. “А как вы смотрите на то, чтобы выступить на пресс-конференции перед иностранными журналистами? Они столько пишут лжи о вашем деле. Нужно прочистить им мозги. Чтобы на Западе знали, что вы говорили на суде не под давлением, а по доброй воле. Только не думайте, что я вас покупаю. Если не хотите, то и не надо. Все то, о чем я говорил, будет и без этого”.

Нужно было отвечать. Времени на обдумывание было несколько секунд. Я ответил: “Я уже говорил о своей вине на суде. Могу повторить это и на пресс-конференции. Какая разница?” “Ну вот и хорошо, – сказал Андропов. – Это правильное решение. А то подняли целую бучу вокруг вашего процесса. Кто вы по специальности?” – сказал он. “Экономист”.

“Когда вы освободитесь, мы возьмем вас в наш научно-исследовательский институт”. Я промолчал. “Есть ли у вас какие-нибудь вопросы или просьбы ко мне?” – спросил он».

Красин обратился с просьбой об освобождении одного известного диссидента, который отбывал в 1973 году наказание в психиатрической больнице. Он не называет фамилии, но я полагаю, что речь шла о П. Г. Григоренко, борьба за освобождение которого в это время велась в нашей стране и за рубежом.

«“Но ведь он больной человек”, – возразил Андропов. “Я не врач, – сказал я, – но из общения с ним, а я его близко знал, у меня сложилось твердое убеждение, что он вполне здоровый человек. Но дело даже не в моем мнении. Я знаю, что недавно врачи рекомендовали его на выписку из психиатрической больницы, а прокуратура отменила это решение”. “Я этого не знал, – сказал Андропов. – Если это так, то я посмотрю, что можно сделать. Вы напишите заявление о своих предложениях. Я с ним ознакомлюсь”.

Как он понял то, что я ему сказал? Конечно, как торг: я прошу дать сдачу за свое участие в пресс-конференции. И он понял правильно. Разве меня волновала участь людей, о которых я собирался писать в заявлении? Волновала, недалеко не в первую очередь. Я заботился о другом – подготовить оправдание своему поведению в Лефортово, когда выйду на волю. Для этого я и просил дать сдачу людьми. Перед тем как отпустить меня, Андропов сказал: “Если у вас будут какие-либо жалобы, предложения, в том числе и личные, не стесняйтесь, пишите. Обещаю вам, что я прочту все и сделаю все, что можно”. Аудиенция закончилась. Вошел Петренко и повел меня назад в камеру»[188].

Известно, что пресс-конференция Красина и Якира состоялась. Она проходила в большом зале кинотеатра «Октябрь» на проспекте Калинина. Зал был переполнен. С точки зрения организаторов представления, все прошло удачно и цель достигнута. Эту акцию долго и по-разному комментировали в западной и особенно в эмигрантской печати. Позиция советской подцензурной прессы была однозначной, но общественность также много и по-разному оценивала проведенный спектакль. Разумеется, мало кто верил в искренность раскаяния Якира и Красина. Однако их моральная и политическая нечистоплотность была очевидна, а это, несомненно, и являлось главной задачей, которую ставил КГБ. Ослабло движение диссидентов, ослабли на некоторое время и репрессии. В 1974 году по политическим мотивам осудили 178 человек, в 1975 году – 96, а в 1976 году – 60.

С высылкой и выездом за границу большинства наиболее известных лидеров оппозиции ее масштабы внутри страны сократились, однако в целом оппозиция не исчезла. В ней начали участвовать новые люди. В оппозиционной среде стали появляться полуподпольные или даже глубоко законспирированные организации и группы, программные требования которых нередко строились на национальной и религиозной почве. Работы для органов КГБ, в частности для Пятого управления, хватало. На заводах и в НИИ, даже не имеющих отношения к оборонной тематике, стал усиливаться режим секретности; вводились пропуска в учреждениях, где раньше их никогда не имелось. Даже в обычную московскую гостиницу теперь было трудно войти без специального пропуска.

В своих нечастых выступлениях перед общественностью Ю. В. Андропов утверждал, что неусыпная борьба против диссидентов – одна из важных обязанностей возглавляемого им учреждения. В 1977 году в докладе по случаю столетия со дня рождения Ф. Э. Дзержинского он говорил: «Надо сказать, что сам термин “диссидент” является ловкой пропагандистской выдумкой, призванной ввести в заблуждение общественность… Пустив его в ход, буржуазная пропаганда рассчитывает изобразить дело так, будто советский строй не терпит самостоятельной мысли своих граждан, преследует любого, “кто думает иначе”…

Господа буржуазные идеологи, посмотрите на 49-ю статью проекта новой Советской Конституции. Там четко сказано о праве граждан СССР и на критику, и на внесение предложений… Другое дело, когда несколько оторвавшихся от нашего общества лиц становятся на путь антисоветской деятельности, нарушают законы, снабжают Запад клеветнической информацией, пытаются организовать различные антиобщественные вылазки. У этих отщепенцев нет и не может быть никакой опоры внутри страны. Именно поэтому они не решаются выступать где-либо на заводе, в колхозе, в учреждении.

Оттуда им пришлось бы, как говорят, поскорее уносить ноги. Существование так называемых “диссидентов” стало возможным лишь благодаря тому, что противники социализма подключили к этому делу западную прессу, дипломатические, а также разведывательные и иные специальные службы. Уже ни для кого не секрет, что “диссидентство” стало своеобразной профессией, которая щедро оплачивается валютными или иными подачками, что по существу мало отличается от того, как расплачиваются империалистические спецслужбы со своей агентурой…

Развитый социализм не застрахован от появления отдельных лиц, чьи действия не вписываются ни в моральные, ни в юридические рамки советского общества… Причины тут, как известно, могут быть разные – политические или идейные заблуждения, религиозный фанатизм, националистические вывихи, личные обиды и неудачи, воспринимаемые как недооценка обществом заслуг и возможностей данного человека, наконец, в ряде случаев психическая неустойчивость отдельных лиц. И со всем этим нам приходится встречаться. Строительство нового общества, новой коммунистической цивилизации – сложный и нелегкий процесс. Иным он быть и не может»[189].

Нетрудно увидеть предвзятость подобной оценки движения диссидентов. Я не хочу идеализировать диссидентов, изображая их рыцарями без страха и упрека. Принимая участие в этом движении около двадцати лет, я могу подтвердить, что среди его участников встречались морально опустившиеся неудачники, люди, искавшие в первую очередь любое «паблисити», люди, готовые принимать отнюдь не «щедрые» подачки за свое «диссидентство», а также психически неустойчивые лица. Но разве среди ответственных партийных деятелей не только во времена Сталина, но и Брежнева не было различного рода моральных уродов, развратников, взяточников и вымогателей? Разве не было в составе советской «элиты» людей, злоупотребляющих властью, очковтирателей, бюрократов, карьеристов, алкоголиков или психически неуравновешенных? Разве не было случаев, когда даже работники КГБ продавали за доллары Родину и переходили на службу в западные разведки?

Нет ничего необычного в том, что зарубежные идеологические службы и западная пресса проявляли повышенное внимание к движению диссидентов в СССР. Советская пропаганда и печать создавали еще более широкую и громкую рекламу таким деятелям культуры Запада и Востока, как Поль Робсон, Ив Монтан, Назым Хикмет, многим борцам против американской агрессии во Вьетнаме, не говоря уже о лидерах коммунистических партий почти всех стран мира. Таковы были правила и логика холодной войны. Среди диссидентов можно было встретить отдельных людей, для которых именно западное «паблисити» становилось постепенно главным мотивом их деятельности. Однако движение в целом не было инспирировано извне, оно порождалось недостатками и пороками самого советского общества и государства, корни его идут еще из мрачных сталинских времен, когда бесчеловечный террор и государственные преступления были нормой жизни. Это движение стало также ответом на попытки реабилитировать Сталина и сталинизм и вновь до крайности ограничить законные права граждан, религиозных и национальных групп. Это движение порождалось и общим недовольством широких народных масс положением в стране, недостатками в снабжении населения и в организации производства, произволом и коррупцией, которые сохранились еще во многих звеньях и на всех этажах советской партийно-государственной иерархии, а также честным поиском истины.

Верно то, что среди диссидентов имелось много людей, выступающих не только против марксизма и ленинизма, но и против социализма вообще. Но единственным орудием этих людей было слово, музыка, живопись. Они защищали свои убеждения статьями, рассказами, песнями, а не насилием, не тюрьмами, лагерями или психиатрическими больницами. «Морально-политическое единство советского народа», о котором так много говорилось в нашей печати, было на деле одним из мифов советской пропаганды. Даже среди тех, кто находился у нас в стране на вершине пирамиды, встречалось много людей, ничего не понимающих ни в марксизме, ни в ленинизме, но объявляющих себя «марксистами-ленинцами» лишь потому, что это было необходимо для продвижения по службе и сохранения власти.

Андропов не был искренен и тогда, когда говорил, что диссиденты «не решаются выступать где-либо на заводе, в колхозе, в учреждении». Он хорошо знал, что эти выступления были решительно запрещены еще в конце 1960-х годов, и ни одно учреждение или учебное заведение, желавшее пригласить к себе кого-либо из «неблагонадежных», не получало разрешения райкома или горкома партии. Впрочем, на заводах и фабриках в 1960–1970-е годы с полным равнодушием встречали и официальных партийных пропагандистов. Успех здесь имели только некоторые из артистов.

Трудно согласиться и с утверждением Андропова относительно нарушения диссидентами советских законов. Законодательство об «антисоветской деятельности» не могло бы выдержать серьезной правовой экспертизы. В данном случае законы подводились под уже существовавшую практику карательных органов. Формулировки статей 70 и 190 Уголовного кодекса были настолько расплывчаты, что им можно было давать самые различные толкования. Что означает, например, формула «ложные сведения, порочащие советский государственный и общественный строй»?

В мою задачу не входит описание борьбы против диссидентов в 1967–1982 годах, когда Ю. В. Андропов стоял во главе КГБ. Несомненно, эта борьба существенно подрывала авторитет Советского Союза, особенно в леволиберальных, социал-демократических и даже коммунистических кругах большинства западных стран. Также несомненно, что Андропов несет за всю борьбу с оппозицией прямую ответственность. Отнюдь не для оправдания, но для лучшего понимания его позиции и положения я все же должен сделать некоторые пояснения.

Ю. В. Андропов никогда не стыдился своей роли в борьбе с диссидентами. При всей образованности и интеллекте он был убежден в ее важности и не допускал мысли о возможности демократической оппозиции или публичной критики КПСС и Советского государства. Он вовсе не был сторонником плюрализма или гласности и считал КГБ чрезвычайно важной и нужной для партии и Советской власти организацией.

Андропов не решал единолично судьбу диссидентов. Более того, на заседаниях Политбюро, Секретариата или в заочных обсуждениях он нередко настаивал на более мягких решениях и приговорах, чем этого требовали Подгорный, Шелепин, Суслов, даже Косыгин и Брежнев. Известно, например, что при обсуждении судьбы философа Александра Зиновьева после издания на Западе его книги «Зияющие высоты» М. Суслов потребовал для автора этой острой сатиры семь лет лагерей строгого режима и пять лет ссылки. Зиновьева сняли со всех постов и исключили из партии, но все же не арестовали. Испытывая сильное давление властей, он принял через два года после издания книги решение об эмиграции. В записке Андропова на этот счет, направленной в ЦК КПСС, говорилось: «Имеющиеся в Комитете госбезопасности материалы свидетельствуют о том, что вся деятельность Зиновьева является противоправной и есть юридические основания для привлечения его к уголовной ответственности. Однако эту меру пресечения антисоветской деятельности Зиновьева, по нашему мнению, в настоящее время применять нецелесообразно… Известно, что Зиновьеву поступили приглашения для участия в симпозиумах, чтения лекций по логике в некоторых университетах Западной Европы и США, а также частное приглашение из Франции. Зиновьев делает попытки оформить документы на выезд за границу совместно с женой и дочерью дошкольного возраста. Комитет госбезопасности считает возможным разрешить Зиновьеву и его семье выезд в одну из капиталистических стран в частном порядке и закрыть ему въезд в СССР… Проект постановления ЦК КПСС прилагается. Просим рассмотреть. Председатель Комитета госбезопасности Андропов»[190].

Андропов не мешал, а возможно, и поощрял усиление давления на А. Галича – популярнейшего барда и поэта конца 1960-х – первой половины 1970-х годов. В конце концов Галич решил уехать за границу. Но другой, еще более популярный в широких слоях населения поэт и бард В. Высоцкий не собирался, несмотря ни на что, покидать родину. «Не надейтесь, – говорилось в одной из его песен, – я не уеду». По свидетельству В. Чебрикова, вскоре после высылки Солженицына и выезда из страны многих других писателей и художников Андропов получил от высших партийных инстанций указание об аресте Владимира Высоцкого. Юрий Владимирович был крайне растерян: он хорошо помнил, какой отрицательный резонанс получило в 1966 году судебное дело писателей А. Синявского и Ю. Даниэля. А Высоцкий был гораздо более известным человеком и как бард, и как артист Театра на Таганке. Он снимался и в кино, создав несколько запоминающихся образов. У него было много не только резко критичных, сатирических, но и глубоко патриотических песен. Андропов вызвал к себе Чебрикова и долго совещался с ним, чтобы найти какой-то выход и избежать совершенно ненужной, по его мнению, репрессивной акции. В конечном счете им удалось переубедить Брежнева и Суслова. Думаю, именно Суслов выступал инициатором гонений на Высоцкого, так как Брежнев иногда и сам слушал записи некоторых его песен.

Случалось, Андропов отказывался принимать рекомендации по поводу тех или иных диссидентов, исходившие от его заместителей, включая и Чебрикова. Андропов внимательнее, чем другие члены ЦК и Политбюро, учитывал возможную реакцию не только международного общественного мнения, но и общественного мнения, уже зародившегося в Советском Союзе. Из публикаций последних лет мы узнали немало подробностей о «переписке» между ЦК КПСС и КГБ СССР относительно творчества Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого, Аркадия Райкина, Юрия Трифонова, Ильи Глазунова, Юрия Любимова, Александра Твардовского, Владимира Лакшина. Предложения о разного рода карательных мерах по отношению к этим деятелям советской культуры не принимались Андроповым, но и не полностью отвергались. КГБ продолжал «оперативное наблюдение», или «разработку», этих людей, включая самые мелкие подробности их частной жизни. Не оставались без внимания даже вполне благонадежные деятели культуры.


Юрий Андропов и Александр Солженицын

По свидетельствам Георгия Шахназарова и Федора Бурлацкого, Андропов с вниманием и интересом прочел осенью 1962 года повесть «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына, опубликованную «Новым миром». Андропов также познакомился и с другими рассказами и повестями Солженицына, опубликованными «Новым миром» в 1963–1964 годах. По свидетельству сына Ю. Андропова Игоря, его отец очень хвалил «Один день Ивана Денисовича» и «почти восхищался» рассказом «Матренин двор». Он хорошо отзывался о повести «Раковый корпус» и романе «В круге первом». Повесть Солженицына готовилась к печати в «Новом мире», о ней с похвалой говорили на большом собрании прозаиков в Союзе писателей. Значительный по объему роман Солженицына распространялся в списках в 1968–1969 годах.

Трудно сказать точно, когда и при каких обстоятельствах КГБ принял решение о постоянном и тщательном наблюдении за всеми действиями и передвижениями писателя. Вадим Бакатин, проработавший в 1991 году несколько месяцев на посту Председателя КГБ СССР, свидетельствует в книге «Избавление от КГБ», что за людьми такого масштаба, как Александр Солженицын, следили с особым вниманием. Комитет, писал Бакатин, «тщательнейшим образом следил за каждым их шагом и словом, используя все мыслимые контрразведывательные средства – слежку, прослушивание телефонных и всех иных разговоров, разработку связей и т. д. Свидетельство тому – 505 томов дела оперативной разработки по Сахарову и 105 томов – по Солженицыну, которые хранились в архивах КГБ. Но об их полном содержании мы уже никогда не узнаем. В 1989–1990 годах по приказу руководства Комитета досье были уничтожены, а “печи после сожжения проверены”, о чем составлены соответствующие акты»[191]. Сохранились лишь отдельные документы, главным образом те записки и предложения, которые направлялись из КГБ в ЦК КПСС и некоторые другие учреждения. Однако в 1967–1969 годах наблюдение за Солженицыным было все же не таким «плотным», как в начале 1970-х. Это позволило писателю без особых помех закончить первый том «Архипелага ГУЛАГа» и надежно спрятать копии рукописи у друзей, а также передать одну из фотокопий своему швейцарскому адвокату. Если «Раковый корпус» попал за границу и был там опубликован без ведома Солженицына, то роман «В круге первом» увезен за границу и переведен на английский язык доброй знакомой писателя Ольгой Андреевой-Карлайл[192]. Этот роман имел большой успех в литературных кругах Запада и у публики. Книгу быстро перевели на почти все европейские языки, включая шведский.

В советской печати старались в то время как можно меньше писать о Солженицыне, замалчивая его новые книги и отклики на них. Различного рода материалы о Солженицыне или его письма и протесты распространяли только в самиздате. Мой брат Жорес был в то время дружен с Солженицыным и часто встречался и беседовал с ним. Я говорил с Солженицыным всего три раза; на своей небольшой даче близ Обнинска он увел меня для беседы в соседний лесок, а при встрече в Москве – в один из скверов близ метро «Сокол». В 1969 году Солженицын был исключен из Союза писателей СССР, и некоторым чиновникам от литературы казалось, что вопрос о нем можно снять с повестки дня.

Положение дел решительно изменилось в начале октября 1970 года после присуждения Солженицыну Нобелевской премии по литературе. Решение Нобелевского комитета было объявлено 8 октября, а уже 10-го Андропов направил в ЦК КПСС первое из большой серии писем о Солженицыне. В нем говорилось:

«Секретно. ЦК КПСС. 10 октября 1970 г. По поступившим в Комитет госбезопасности данным, сообщение о присуждении Солженицыну 8 октября 1970 года Нобелевской премии заметно оживило активность аккредитованных в Москве иностранных корреспондентов и вызвало ряд поздравительных телеграмм и писем в его адрес… В кругах советской интеллигенции решение Нобелевского комитета воспринято в основном неодобрительно. Многие писатели, кинематографисты, художники, деятели театра, композиторы считают присуждение Солженицыну премии очередной антисоветской акцией и обсуждают вопрос, как на нее следует реагировать. Характерны такие высказывания. Ученый секретарь Института мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР А. Ушаков: “Солженицын как политик от литературы добился всего: публики, известности, признания. Теперь он может даже умереть. Видимо, в ближайшем будущем поднимется шумиха в западной печати, которая неминуемо приобретет антисоветскую окраску. И именно это обстоятельство обнажит политический характер решения Нобелевского комитета. Правда, многое будет зависеть от нашей позиции. Что касается Солженицына, то это враг. Я лично не могу себя убедить, что в свое время он случайно попал в лагерь, откуда его не надо было и выпускать”. Композитор Л. Афанасьев: “В последнее время Солженицын стал на антисоветский путь, пишет про нашу действительность хуже, чем фашистские писаки. Вот за это ему и присвоили Нобелевскую премию”. Писатель Ю. Трифонов: “Было бы идиотизмом уделять присуждению Солженицыну Нобелевской премии слишком много внимания и не следует делать из него проблемы номер один”. Композитор Н. Богословский: “В наших сообщениях и публикациях, видимо, не нужно допускать таких выражений, как “достойно сожаления”, “обидно” и тому подобное. По-моему, достаточно промолчать или ограничиться строгой информацией по существу вопроса”. Писатель В. Максимов: “Трудно сейчас решать, что делать, поскольку Солженицын – человек неуправляемый и идет напролом. Мы можем предполагать, намечать меры, а он вдруг выступит с “яркой” речью, и все пойдет прахом”. Отдельные представители интеллигенции выразили положительное отношение к факту присуждения Солженицыну Нобелевской премии. Академик А. Колмогоров: “Солженицыну присудили Нобелевскую премию за 1970 год. Хорошо, что дали: он этого заслуживает. Интересно, пустят ли Солженицына за границу получить эту премию?” Литературный критик, сотрудник “Нового мира” Л. Левицкий: “Это наш большой праздник, ведь Солженицына впервые открыл и напечатал “Новый мир”. Заслуженная награда”. По поводу получения премии сам Солженицын заявляет, что он поедет в Швецию лишь в случае, если ему будет гарантирована обратная въездная виза. Сообщается в порядке информации.

Председатель Комитета госбезопасности Андропов»[193].

Всего через неделю Андропов написал второе письмо в ЦК КПСС на ту же тему. В нем говорилось: «Секретно. ЦК КПСС. 17 октября 1970 г. В Комитет госбезопасности продолжают поступать материалы о реагировании представителей интеллигенции на присуждение Солженицыну Нобелевской премии. Многие деятели литературы, науки и искусства выражают возмущение, считая, что решение Нобелевского комитета продиктовано исключительно политическими соображениями. Украинский литературовед А. Трипольский: “Присуждение премии Солженицыну – это еще одна идеологическая диверсия против нас”. Кинорежиссер студии “Мосфильм” М. Анджапаридзе: “Солженицын – писатель хороший, но Нобелевской премии он недостоин”. Прозаик Е. Пермитин: “Вопрос с Солженицыным – это не литература, а политика, о которой нас не спрашивают. Здесь мы не решаем”. Некоторые творческие работники при этом высказывают суждения о поездке Солженицына в Швецию и комментируют наши возможные ответные меры.

Отдельные писатели восприняли присуждение премии Солженицыну с удовлетворением. Ленинградский прозаик Д. Дар (муж В. Пановой): “Вопреки всем провокациям Фединых, Соболевых, Михалковых русская литература еще раз получила всемирное признание. У нас с Верой Федоровной (Пановой) сейчас просто праздник. Весть о всемирном признании писательского и нравственного подвига Солженицына была воспринята с ликованием и счастьем”. Писатель Ю. Нагибин: “Присуждение Нобелевской премии Солженицыну поможет нам в борьбе против консерваторов”. Писатель В. Каверин, признав присуждение Солженицыну премии справедливым, подчеркнул вместе с тем политический характер этой акции: “Решение Нобелевского комитета – это вызов, который брошен нам, и сделан он вполне сознательно”. Солженицын в настоящее время проживает на даче виолончелиста М. Растроповича и свое отношение к премии подтвердил в телеграмме в адрес Шведской академии: “Вашу телеграмму получил, благодарю. В присуждении Нобелевской премии вижу дань русской литературе и нашей трудной истории. К традиционному дню намерен приехать в Стокгольм для личного получения”. Сообщается в порядке информации.

Председатель Комитета госбезопасности.

Андропов»[194].

В письме КГБ от 29 октября был приведен еще с десяток откликов писателей и ученых о присуждении Солженицыну Нобелевской премии, но здесь появилась и новая тема. Андропов сообщал в ЦК КПСС, что Солженицын считает возможной свою поездку в Стокгольм для получения Нобелевской премии. «Комитет государственной безопасности полагает, что в случае официального обращения Солженицына с ходатайством о выезде в Швецию для получения Нобелевской премии можно было бы пойти на удовлетворение его просьбы. Что касается вопроса об обратном въезде в Советский Союз, то его следовало бы решать в зависимости от поведения Солженицына за границей. Если Солженицын решит остаться за рубежом, то принимать какие-либо меры к его возвращению в Советский Союз, по нашему мнению, вряд ли целесообразно. Председатель Комитета госбезопасности Андропов»[195].

В конце ноября 1970 года в КГБ подготовили проект Указа Президиума Верховного Совета СССР о «выдворении Солженицына из пределов СССР» и лишении его советского гражданства. Желание избавиться от писателя было настолько велико, что Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко и Андропов поясняли в одной из записок секретарям ЦК КПСС: «Проживание Солженицына в стране после вручения ему Нобелевской премии укрепит его позиции и позволит активнее пропагандировать свои взгляды… Выдворение Солженицына из Советского Союза лишит его этой позиции – позиции внутреннего эмигранта и всех преимуществ, связанных с этим… Сам же акт выдворения вызовет кратковременную антисоветскую кампанию за рубежом с участием некоторых органов коммунистической прессы… Взвесив все обстоятельства, считали бы целесообразным решить вопрос о выдворении Солженицына из пределов Советского государства».

Как известно, Солженицын решил воздержаться от поездки в Швецию. Он завершил в 1970 году работу над романом «Август 1914-го». Подготовка к его изданию началась сразу же в нескольких странах; в Москве у друзей и знакомых писателя появились машинописные копии новой книги. КГБ продолжал следить за всеми действиями и передвижениями Солженицына и его встречами. В записках КГБ фиксируются его встречи с А. Твардовским и Л. Копелевым, с Л. К. Чуковской и М. Ростроповичем и другими. Особое внимание было уделено встречам и беседам Солженицына с известным немецким писателем Генрихом Бёллем. Некоторые информационные записки удивляют своей мелочностью. КГБ информирует Политбюро обо всех подробностях конфликта писателя с его первой женой Н. Решетовской, о «связи» с Натальей Светловой, у которой родился первый, а затем и второй сын от Солженицына. На самом высшем уровне решается вопрос о получении Солженицыным части его премии в форме валютных сертификатов, о попытке писателя получить московскую прописку. Желание Солженицына купить за валюту кооперативную квартиру в Москве встретило решительное возражение КГБ. Любопытно, что вокруг этого «квартирного вопроса» в руководстве страны возникли разногласия. Против позиции и политики КГБ в отношении Солженицына выступило Министерство внутренних дел СССР. Министр внутренних дел Николай Щелоков, отношения которого с Андроповым складывались не лучшим образом, направил Л. Брежневу большую записку «К вопросу о Солженицыне». «В истории с Солженицыным, – писал Щелоков, – мы повторяем те же самые грубейшие ошибки, которые допустили с Борисом Пастернаком… Солженицын стал крупной фигурой в идеологической борьбе. Это реальность, с которой нельзя не считаться. Ни замолчать, ни обойти этот факт нельзя… Объективно Солженицын талантлив. Это – явление в литературе. С этой точки зрения он представляет безусловный интерес для Советской власти. Было бы крайне выгодно, чтобы его перо служило интересам народа. При правильном решении “проблемы Солженицына” вполне реальной является задача поворота его творческих интересов в сторону тематики, безупречной в идеологическом отношении… Солженицыну нужно дать срочно квартиру. Его нужно прописать, проявить к нему внимание. С ним должен поговорить кто-то из видных руководящих работников, чтобы снять у него весь этот горький осадок, который не могла не оставить травля против него. За Солженицына надо бороться, а не выбрасывать его. Нашим издательствам пора понять, что в настоящее время надо не отвергать литературные произведения, а трансформировать их. В данном случае надо не публично казнить врагов, а душить их в объятиях. Это элементарная истина, которую следовало знать тем товарищам, которые руководят литературой»[196]. Брежневу очень понравилась записка его доброго приятеля Щелокова, он ее внимательно прочел, подчеркнув многие фразы. Своему помощнику Цуканову Брежнев написал: «Эту запись иметь временно у себя. Л. Брежнев». Никого из членов Политбюро с запиской Щелокова Брежнев знакомить не стал, но и попыток «задушить Солженицына в своих объятиях» генсек не предпринимал. В начале 1970-х годов Н. Щелоков дружил с Мстиславом Ростроповичем, жена которого Галина Вишневская была родственницей жены Щелокова. Их дачи находились по соседству в поселке Жуковка. Здесь же на даче Ростроповича месяцами жил тогда и сам Солженицын. Несмотря на столь высокую протекцию, никакой квартиры писатель в Москве не получил. Даже после официальной регистрации брака со Светловой в московской прописке ему было отказано.

Вопрос о выдворении Солженицына из СССР обсуждался на всех уровнях и в 1972 году. 30 марта этот вопрос подробно рассматривался на заседании Политбюро. Некоторые из членов Политбюро настаивали на немедленном выдворении писателя из страны. Однако А. Косыгин не хотел, чтобы ответственность за решение брало на себя Политбюро. «Вопрос, связанный с Солженицыным, – сказал Косыгин, – это частный вопрос. Солженицын перешел все рамки терпимого, все границы, и с этим должен решать вопрос сам т. Андропов в соответствии с теми законами, которые у нас есть. А мы посмотрим, как он эти вопросы решит. Если неправильно решит, то поправим его»[197]. Но Андропов не хотел брать на себя всю ответственность. В апреле 1972 года Политбюро еще раз обсудило вопрос о Солженицыне, однако решение не было принято.

В 1973 году КГБ продолжал внимательно следить за работой и поведением Солженицына. «Действия Солженицына контролируются…» – говорилось в одной из записок Андропова в ЦК КПСС. В материалах КГБ приводятся выдержки из бесед писателя с его неродным сыном Дмитрием, что свидетельствовало о прослушивании квартиры Светловой, где жил в это время Солженицын. Особый интерес КГБ проявляет к знакомым Солженицына в Ленинграде. В этой связи в материалах КГБ появляются имена не только литературоведа Ефима Эткинда, но и пенсионерки Е. Воронянской, которая обнаруживает хорошее знание текста «Архипелага ГУЛАГ». За Воронянской было установлено более пристальное наблюдение. Одновременно КГБ начал готовить возбуждение уголовного дела на Солженицына. В начале августа провели обыск на квартире еще одной ленинградской знакомой Солженицына Н. Ф. Пахтусовой. Среди многих изъятых при обыске материалов были найдены краткие конспекты «Архипелага», принадлежавшие перу Воронянской и Пахтусовой. Почти сразу же после этого обыск был проведен у Воронянской. Начались допросы обеих женщин. По их показаниям прошли новые обыски, и наконец КГБ достиг поставленной цели – обнаружил огромную рукопись «Архипелага ГУЛАГ» или ее полную фотокопию. Через несколько дней Воронянская покончила жизнь самоубийством. В записке Андропова в ЦК КПСС об этом было сказано следующее: «По результатам обыска Воронянская была допрошена и дала показания о характере знакомства с Солженицыным, поручениях, которые выполняла по его просьбе, подробно рассказала о содержании романа “Архипелаг ГУЛАГ”. Прибыв с допроса домой, Воронянская пыталась покончить жизнь самоубийством, но принятыми мерами попытка была предотвращена. В дальнейшем Воронянская пояснила, что причиной к этому послужил тот факт, что она дала показания, направленные против Солженицына. Воронянская была помещена в больницу для приведения ее в нормальное физическое состояние, однако, будучи выписанной оттуда 23 августа 1973 года, находясь в своей квартире, покончила жизнь самоубийством через повешение. По линии органов госбезопасности г. Ленинграда приняты меры к локализации возможных нежелательных последствий, и 30 августа 1973 года Воронянская похоронена своими родственниками. В связи со смертью Воронянской близкие знакомые Солженицына в Ленинграде проявили серьезное беспокойство о ее архиве, в особенности потому, что в органы безопасности может попасть “Архипелаг ГУЛАГ”, обнаружение которого крайне опасно, по их мнению, для дальнейшей судьбы Солженицына. Принятыми мерами удалось обнаружить и изъять архив Воронянской, в том числе роман “Архипелаг ГУЛАГ”. О нем будет доложено специально. Председатель Комитета госбезопасности Андропов»[198].

Смерть Воронянской и изъятие «Архипелага» сохранить в тайне от Солженицына было невозможно. Он говорил многим из друзей, что эта главная книга будет опубликована только после его смерти или в случае ареста. Но и изъятие рукописи «Архипелага» создавало угрозу для писателя, и он решил как можно быстрее опубликовать книгу, фотокопии которой давно уже находились у адвоката в Швейцарии. В мемуарных записках Солженицын писал: «Выкопан был “Архипелаг”, и худые вести не сидят на насесте – 1 сентября пришли мне сказать об этом, ещё не совсем точно. 3-го уже наверняка… Жаль было бедную опрометчивую женщину с её порывом – сохранить книгу лучше меня, и вот погубившую – и её, и себя, и многих. Но достаточно уже учёный на таких изломах, я в шевелении волос теменных провижу: Божий перст! Это ты! Благодарю за науку! …Разве я бы сам решился? Разве понял бы, что пришло время пускать “Архипелаг”? Наверняка – нет, всё так же бы – откладывал на весну 75-го, мнимо-покойно сидя на бочках пороховых. Но перст промелькнул: что спишь, ленивый раб? Время давно пришло и прошло – открывай!!! 3-го вечером я узнал, 5-го вечером посылал не только извещение о взятии “Архипелага” – но распоряжение: немедленно печатать»[199].

Подготовка «Архипелага» – огромной по объему и трудной для перевода книги – не могла стать быстрым делом. Однако русскоязычный вариант первого тома можно было издать быстро, а кроме того, отдельные главы начали переводиться для публикации в наиболее известных газетах и журналах – в США и в странах Западной Европы. Точного графика работы не знали ни в КГБ, ни в окружении Солженицына, но было ясно – речь идет всего о трех-четырех месяцах.

10 сентября 1973 года КГБ распространил по отделам ЦК КПСС и по своему особому списку краткую – на 20 страницах – аннотацию «сочинения Солженицына “Архипелаг ГУЛАГ”», слово «роман» в документах КГБ уже не употребляется. В сентябре и октябре Андропов направил в ЦК КПСС несколько записок по «делу Солженицына». Председатель КГБ настойчиво убеждает своих коллег по Политбюро, что высылка Солженицына в одну из западных стран будет наиболее правильным решением. Это предложение встретило возражения у некоторых советских лидеров, которые настаивали на более суровом наказании. Брежнев колебался, решили создать специальную комиссию ЦК КПСС для изучения дела. Между тем Солженицын осенью 1973 года почти ежедневно встречался с иностранными корреспондентами в Москве, давал интервью, «вел встречный бой». «В первый раз, – писал он в декабре 1973 года в своих записках, – выхожу на бой в свой полный рост и в свой полный голос. Для моей жизни – момент великий, та схватка, для которой я, может быть, и жил… Не то ли время подошло наконец, когда Россия начнёт просыпаться? …Вероятно, опять есть ошибки в моём предвидении и в моих расчётах. Еще многое мне и вблизи не видно, ещё во многом меня поправит Высшая Рука. То и веселит меня, то и утверждает, что не я всё задумываю и провожу, что я – только меч, хорошо отточенный на нечистую силу, заговорённый рубить её и разгонять. О, дай мне, Господи, не переломиться при ударе! Не выпасть из руки Твоей!»[200].

В записке Андропова от 12 декабря, напротив, чувствовалась некоторая неуверенность. Чтобы выслать писателя из Советского Союза, нужно было и согласие какой-либо из западных стран. Между тем неофициальные запросы на этот счет оставались без ответа. Как пояснял Андропов, «имеющиеся материалы дают полное основание привлечь Солженицына к уголовной ответственности по статье 70 УК РСФСР. Привлечение Солженицына к уголовной ответственности имело бы положительное значение в том смысле, что положило бы конец безнаказанности его действий, вызывающей подчас недоумение советских граждан и ненужные кривотолки. Однако во избежание всякого рода спекуляций и имея в виду предложения ряда известных представителей советской общественности, можно было бы заменить такую меру лишением Солженицына советского гражданства и выдворением за пределы СССР. Поскольку для осуществления такого замысла необходима въездная виза одного из иностранных государств, считаем возможным поручить послам СССР в Швеции, Швейцарии, Дании и Ливане официально обратиться к правительствам этих стран с просьбой предоставить Солженицыну въездную визу в эти страны»… «Не исключено, – отмечал Андропов, – что такое обращение послов достигнет цели. Однако и в случае отказа зарубежных стран в предоставлении Солженицыну прав на жительство мы будем иметь безусловные преимущества. Во-первых, оно еще раз покажет мировой общественности гуманность Советского правительства… Во-вторых, Солженицын, узнав об этом шаге, может пойти на некоторое снижение своей враждебной активности и сокращение связей с антисоветскими кругами за рубежом. Просим рассмотреть. Председатель Комитета госбезопасности Андропов»[201].

В первый день нового, 1974 года западные информационные агентства сообщили об издании книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» – первого тома на русском языке. Сообщениями и комментариями была переполнена печать Запада. Крупные заголовки на первых страницах извещали читателей об этом событии как о крупнейшей сенсации. 2 января 1974 года КГБ распространил среди членов Политбюро ксерокопию рукописи всего «Архипелага», а не только аннотацию. По решению Секретариата ЦК КПСС вся печать и другие средства массовой информации СССР начали массированную кампанию, направленную против Солженицына. 7 января вопрос о Солженицыне был рассмотрен на заседании Политбюро. Предлагали самые разные меры – выслать Солженицына в одну из социалистических стран или в Ирак, но Андропов говорил, что социалистические страны на это не согласятся, а Ирак и Швейцария – хорошо, но от них также пока нет согласия. Николай Подгорный, однако, возражал против высылки, считая, что Солженицына необходимо арестовать и содержать в заключении в СССР. Почему в Китае можно публично казнить людей, заявил Подгорный, а мы не можем держать в тюрьме такого врага, как Солженицын? Еще более жестко высказывался Косыгин. Он сказал: «Нужно провести суд над Солженицыным и рассказать о нем, а отбывать наказание его можно сослать в Верхоянск, туда никто не поедет из зарубежных корреспондентов»[202]. Косыгин был тогда Председателем Совета Министров СССР, а Подгорный – Председателем Президиума Верховного Совета СССР, и с их мнением нельзя было не считаться. Особенно решителен выступал Подгорный. Он несколько раз брал слово и настаивал на самом суровом наказании. «Нам надо провести над Солженицыным суд. Если мы его вышлем, то этим покажем свою слабость… Нам нужно разоблачить Солженицына. Если мы его вышлем за границу, то он и там будет нам вредить». С Подгорным согласился Громыко, осторожно заявив, что «внутренний вариант был бы предпочтителен». За судебный процесс над Солженицыным и против высылки высказался и А. Шелепин. В конце это же мнение поддержал и Брежнев. Политбюро приняло постановление «О мерах по пресечению антисоветской деятельности Солженицына А. И.», в котором исполнение всех карательных мер, включая арест, проведение следствия и судебного процесса было поручено Андропову и Руденко, Генеральному прокурору СССР. Это не означало, что действовать надо немедленно. Андропов и Руденко должны были сначала определить порядок и процедуру следствия и судебного процесса и внести затем предложения на этот счет в ЦК КПСС. Только после начала следствия или после ареста можно было действовать самостоятельно, «информируя ЦК КПСС в оперативном порядке».

Андропов был крайне озабочен возложенной на него миссией. Он понимал, что в случае ареста и судебного процесса пострадает не только престиж СССР, но и его личный престиж. Перед всем миром именно он, Андропов, а также КГБ предстанут в неприглядном виде. Он пригласил к себе одного из ведущих работников контрразведки КГБ генерал-майора Вячеслава Кеворкова, который уже не раз выполнял разнообразные, в том числе и весьма деликатные, поручения своего шефа. Именно Кеворков, по поручению Андропова, осуществлял неофициальную и даже тайную связь между Брежневым, Андроповым и Громыко, с одной стороны, и канцлером ФРГ Вилли Брандтом – с другой. Теперь речь шла о том, чтобы склонить германских лидеров к предоставлению Солженицыну политического убежища в ФРГ. Андропов действовал в данном случае с согласия Брежнева, с которым подробно беседовал уже после заседания Политбюро. Обобщая разговоры с Андроповым о судьбе Солженицына, В. Кеворков писал в своих мемуарах: «Ю. Андропов поведал мне о событиях, непосредственно предшествовавших принятию решения по Солженицыну. В январе 1974 года на заседании Политбюро разгорелась жаркая дискуссия по поводу писателя. Все выступавшие дружно предали его анафеме как врага Советского Союза, который, опираясь на поддержку Запада и осознавая в связи с этим безнаказанность своих действий, мажет грязью советскую действительность. Крайне резко выступили на заседании президент Н. Подгорный и премьер А. Косыгин. Каждый из них стремился доказать Брежневу, что именно он является наиболее непримиримым борцом с каждым, кто покушается на устои советской власти. Предложение Андропова ограничиться высылкой Солженицына из страны Подгорный квалифицировал как признак слабости, проявляемый советской властью к ее врагам. Премьер Косыгин в своем выступлении против предложения Андропова был более предметен. Он предложил арестовать Солженицына и сослать его в наиболее холодные районы Советского Заполярья… Оба выступления не на шутку напугали Андропова, и, рассказывая об уже свершившемся, он нервничал так, как будто все неприятное предстояло ему пережить еще раз… В данном случае речь шла об устойчивой неприязни премьера Косыгина и президента Подгорного к Генеральному секретарю Л. Брежневу и его ставленнику Ю. Андропову. Очевидным было и желание первых двух потеснить на политической арене последнего. Косыгин и Подгорный видели в Андропове сильную политическую фигуру, которая становилась реальной угрозой их политическим и административным амбициям. Однако поскольку он был приближенным лицом Л. Брежнева, имевшим на него сильное влияние, то прямое выступление против него могло повлечь за собой конфронтацию с Генеральным секретарем, а это было уже опасно. Поэтому Косыгин и Подгорный избрали тактику дезавуирования дееспособности Андропова. В истории с Солженицыным им представлялся великолепный случай поставить его в достаточно сложное положение как члена Политбюро и еще больше как руководителя госбезопасности. Для этого требовалось навязать Политбюро принятие в отношении писателя наиболее жесткого решения: арест с последующей ссылкой в лагерь с особым режимом и тяжелыми климатическими условиями, откуда мало кто возвращался. Создавалась парадоксальная ситуация: для того чтобы спасти себя, руководитель карательного органа должен был спасать писателя, которого преследовал. Может быть, действуя таким образом в отношении Солженицына, Андропов все же руководствовался какой-то тайной симпатией к писателю и его творчеству. Нет. Скажем прямо, симпатий к писателю он не испытывал. Что касается творчества, то в отличие от остальных членов Политбюро он читал много и с книгами Солженицына был хорошо знаком. С точки зрения литературы ценил их невысоко и, по его словам, дочитывал каждую из них с большим трудом. Единственной силой, двигавшей им в этом направлении, было желание остаться незапятнанным после непомерно затянувшегося пребывания на посту руководителя госбезопасности. Желание это было настолько велико, что очень скоро превратилось в комплекс, развитию которого способствовали многие обстоятельства, в том числе и одно, казалось бы, малозначительное событие. Александр Шелепин, весьма знаменитый советский политический деятель, во время своей поездки в Англию был освистан английской общественностью только за то, что менее четырех лет стоял во главе советской государственной безопасности. Легко спроецировав имевший место инцидент на себя, Андропов невольно пришел к печальному выводу и неоднократно возвращался к этой истории, трактуя ее каждый раз не в свою пользу»[203].

Даже такой сторонник крайних оценок и резких суждений, как Владимир Буковский, ознакомившись с протоколами и рабочими записями Политбюро, был удивлен относительным либерализмом Ю. Андропова. В середине 1970-х годов, отмечал он, «западная пресса была полна рассуждений советологов о борьбе “голубей” и “ястребов” в Кремле… Но, как легко убедиться из приведенного протокола, единственным “голубем” оказался Андропов, да и тот предпочитал выслать Солженицына не по доброте душевной. Хорошо было Политбюро решать, что должны делать другие, не неся при этом никакой ответственности за исполнение решений. Андропов же знал, что все негативные последствия ареста и суда над Солженицыным повесят ему на шею. И он, разумеется, нашел выход, как повернуть решение Политбюро на 180 градусов, а точнее говоря, нашел страну, которая согласилась принять Солженицына вопреки его воле.

Для Андропова и отчасти для Громыко решение Политбюро об уголовном преследовании Солженицына было крайне неприятно. Мало того, что Политбюро с ними не согласилось и отвергло их рекомендации – а такое поражение уже само по себе ничего хорошего не предвещало, – но все их хитрые игры в “детант” оказывались под ударом. Что же им оставалось делать, как не обратиться к “партнерам” по этой игре – германским социал-демократам? И те не подвели»[204].

Еще 2 февраля 1974 года в одном из своих публичных выступлений Вилли Брандт заявил, что при желании Солженицын может свободно и беспрепятственно жить и работать в ФРГ и у него не будет тех трудностей, с которыми всемирно известный писатель встречается в своей стране. Андропов немедленно доложил об этом выступлении Брандта Брежневу и поручил Кеворкову лететь в Берлин, чтобы провести тайные переговоры с Эгоном Баром, статс-секретарем ведомства канцлера. 7 февраля Андропов направил письмо лично Брежневу. В нем говорилось: «Совершенно секретно. Особая папка. Леонид Ильич! …Обращает на себя внимание тот факт, что книга Солженицына, несмотря на принимаемые нами меры по разоблачению ее антисоветского характера, так или иначе вызывает определенное сочувствие некоторых представителей творческой интеллигенции… Исходя из этого, Леонид Ильич, мне представляется, что откладывать дальше решение вопроса о Солженицыне, при всем нашем желании не повредить международным делам, просто невозможно, ибо дальнейшее промедление может вызвать для нас крайне нежелательные последствия внутри страны. Как я Вам докладывал по телефону, Брандт выступил с заявлением о том, что Солженицын может жить и свободно работать в ФРГ. Сегодня, 7 февраля, т. Кеворков вылетает для встречи с Баром с целью обсудить практически вопросы выдворения Солженицына из Советского Союза в ФРГ. Если в последнюю минуту Брандт не дрогнет и переговоры Кеворкова закончатся благополучно, то уже 9–10 февраля мы будем иметь согласованное решение, о чем я немедленно поставлю Вас в известность. Если бы указанная договоренность состоялась, то, мне представляется, что не позже чем 9–10 февраля следовало бы принять Указ Президиума Верховного Совета СССР о лишении Солженицына советского гражданства и выдворении его за пределы нашей Родины (проект Указа прилагается). Самую операцию по выдворению Солженицына в этом случае можно было бы провести 10–11 февраля.

Все это важно сделать быстро, потому что, как видно из оперативных документов, Солженицын начинает догадываться о наших замыслах и может выступить с публичным документом, который поставит и нас, и Брандта в затруднительное положение. Если же по каким-либо причинам мероприятие по выдворению Солженицына сорвется, мне думается, что следовало бы не позднее 15 февраля возбудить против него уголовное дело (с арестом). Прокуратура к этому готова.

Уважаемый Леонид Ильич, прежде чем направить это письмо, мы, в Комитете, еще раз самым тщательным образом взвешивали все возможные издержки, которые возникнут в связи с выдворением (в меньшей степени) и с арестом (в большей степени) Солженицына. Такие издержки действительно будут. Но, к сожалению, другого выхода у нас нет, поскольку безнаказанность поведения Солженицына уже приносит нам издержки внутри страны гораздо большие, чем те, которые возникнут в международном плане в случае выдворения или ареста Солженицына. С уважением, Ю. Андропов»[205].

Брандт «не дрогнул», и главные детали этой «операции» были с германской стороной согласованы. Практические действия – задержание Солженицына, предъявление ему обвинения и т. п. – были осуществлены Прокуратурой СССР, и Солженицын подробно описал все это в своих мемуарах.

14 февраля 1974 года в «Правде» и «Известиях» появилось сообщение ТАСС о выдворении Солженицына за пределы Советского Союза «за систематическое совершение действий, несовместимых с принадлежностью к гражданству СССР и наносящих ущерб Советскому Союзу». «Семья Солженицына, – говорилось в сообщении, – сможет выехать к нему, как только сочтет необходимым». И действительно, никто не чинил препятствий и к выезду семьи Солженицына, и к вывозу его огромного архива.

В течение нескольких недель КГБ давал информацию в ЦК КПСС о многочисленных откликах в Союзе и за границей на высылку Солженицына. Но уже в апреле имя Солженицына почти полностью исчезает из докладных и информационных записок, подписанных Андроповым. КГБ старался следить за поездками и встречами Солженицына за границей, за его интервью, заявлениями и публикациями. При этом с удовлетворением констатируется тот факт, что «после выдворения Солженицына за рубеж интерес к нему на Западе неуклонно падает». На самом деле интерес к Солженицыну во всех странах Запада был в 1970-е годы очень велик и начал уменьшаться только в 1980-е годы. Однако советская печать почти полностью перестала писать что-либо о Солженицыне.

В июне 1975 года Андропов информирует ЦК КПСС об издании за границей мемуарной книги Солженицына «Бодался теленок с дубом», а также о работе над книгами «Октябрь шестнадцатого» и «Март семнадцатого» – из эпопеи «Красное колесо». КГБ принимает меры к публикации на Западе книги первой жены Солженицына Натальи Решетовской, а также других материалов, «которые раскрывают классовые корни его ненависти к Советской власти». После 1977 года почти все информационные записки о Солженицыне подписывал уже не Юрий Андропов, а его заместитель Семен Цвигун.


Юрий Андропов и Андрей Сахаров

Я уже писал выше о первой беседе между академиком А. Д. Сахаровым и Ю. В. Андроповым, состоявшейся летом 1967 года. Осенью того же года и весной 1968-го общественная активность Сахарова возросла, но, соответственно, возросло и внимание к нему со стороны органов КГБ. Первый документ из «Особых папок», посвященный общественной и правозащитной деятельности Сахарова, датирован 22 мая 1968 года. В этом обширном документе, в частности, говорилось: «КГБ при Совете Министров СССР, № 1169-А. Сов. секретно. Особой важности. ЦК КПСС.

Действительный член Академии наук СССР Сахаров Андрей Дмитриевич, 1921 года рождения, русский, беспартийный, трижды Герой Социалистического Труда, Лауреат Государственной и Ленинской премий, заместитель научного руководителя Всесоюзного научно-исследовательского института экспериментальной физики Министерства среднего машиностроения СССР (гор. Арзамас-16)…

16 мая с. г., находясь в институте, Сахаров предложил одной из машинисток отпечатать 5 экземпляров имевшихся у него материалов.

По получении данных о политическом характере размножаемого документа, принятыми мерами удалось добыть одну из его копий, начиная со страницы 6.

В документе освещаются вопросы политического, экономического и социального развития общества в основном с антимарксистских позиций. Рассматривая современное общественное развитие и говоря об опасности “чудовищно жестоких полицейских, диктаторских режимов Сталина, Гитлера и Мао Цзэдуна”, автор отмечает, что “фашизм в Германии просуществовал 12 лет. Сталинизм в СССР – вдвое больше. При очень многих общих чертах есть и определенные различия. Это гораздо более изощренный наряд лицемерия и демагогии, опора не на откровенно людоедскую программу, как у Гитлера, а на прогрессивную, научную и популярную среди трудящихся социалистическую идеологию, которая явилась очень удобной ширмой для обмана рабочего класса, для усыпления бдительности интеллигенции и соперников в борьбе за власть…”

Затрагивая вопрос об “угрозе интеллектуальной свободе”, автор пишет: “На сегодня ключ к прогрессивной перестройке государственной системы в интересах человечества лежит в интеллектуальной свободе. Это поняли, в частности, в Чехословакии, и мы, без сомнения, должны поддержать их смелую и очень ценную для судеб социализма и всего человечества инициативу”.

Во второй части документа автор отрицает наличие противоречий между производственными силами и производственными отношениями капиталистического общества, утверждая, что “и капиталистический, и социалистический строй имеют возможность неограниченно развиваться, черпая друг у друга положительные черты (и фактически сближаясь в ряде существенных отношений)”.

В заключении автор пишет, что “капиталистический мир не мог не породить социалистического; но социалистический мир не должен разрушать породившую его почву. Это было бы самоубийством человечества в сложившихся конкретных условиях”.

Приложение: по тексту на 36 листах (С. 6–41). Председатель Комитета госбезопасности Андропов»[206].

С весны 1968 года наблюдение со стороны КГБ за деятельностью Сахарова стало особенно пристальным, и в одной из последующих записок Андропова на этот счет можно было прочесть: «СССР. Комитет государственной безопасности. Секретно. № 2095-А. Москва. ЦК КПСС… В июне сего года Медведев получил от Сахарова исправленный экземпляр его статьи “Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе”, ознакомил с ней некоторых своих знакомых и размножил ее вместе с Петровским Л. П., членом КПСС, научным сотрудником музея В. И. Ленина. Медведев, в целом, одобряет статью Сахарова, так как она, по его мнению, призывает к демократизации духовной жизни, но вместе с тем он отмечает ее утопический характер. Медведев высказывает беспокойство за судьбу Сахарова… Председатель Комитета госбезопасности Андропов»[207].

Андропов попросил научного руководителя Арзамаса-16 академика Ю. Б. Харитона как-то воздействовать на Сахарова. Сам Сахаров свидетельствовал позднее: «В первых числах июня я вместе с Ю. Б. ехал на объект в его персональном вагоне. Мы сидели за столом в салоне, когда Ю. Б. начал явно трудный для него разговор. Он сказал: “Меня вызвал к себе Андропов. Он заявил, что его люди обнаруживают на столах и в вещах у некоторых лиц [т. е. при негласных обысках. – А. С.] рукопись Сахарова, нелегально распространяемую. Содержание ее таково, что в случае ее попадания за границу будет нанесен большой ущерб… Андропов открыл сейф и показал мне рукопись. Он просил поговорить с Вами. Вы должны изъять рукопись из распространения…” Я сказал: “Содержание соответствует моим убеждениям, и я полностью принимаю на себя ответственность за распространение этой работы. Только на себя. “Изъять” ее уже невозможно”»[208].

Статья Сахарова была опубликована в самых разных западных изданиях в июле 1968 года, ее текст много раз передавали все западные радиостанции. Появилось много статей и комментариев и о статье, и о самом Сахарове. По распоряжению министра среднего машиностроения Ефима Славского Сахарову был закрыт доступ на «объект», и он уже никогда не появлялся здесь в своем кабинете. Это явилось фактическим отстранением от участия в атомных проектах. Сахаров не особенно огорчился, он мог теперь отказаться от прежних ограничений в знакомствах и начал встречаться с разными людьми, в первую очередь с писателями и учеными.

Вторжение войск Варшавского Договора в Чехословакию оказалось для всех нас тяжелым шоком. Андрей Дмитриевич очень хотел как-то отреагировать на это событие. Возникла мысль о коллективном протесте наиболее известных тогда деятелей интеллигенции. Сразу появилось несколько проектов такого протеста. Неожиданно для меня очень эмоциональный и глубокий по содержанию текст предложил кинорежиссер Михаил Ромм. Этот проект и был принят за «основу». Сахаров готов был подписать данный протест, но не хотел, чтобы его подпись стояла первой. Вечером 23 августа под документом поставил подписался академик Игорь Тамм, затем еще несколько крупных ученых. 24 августа в Москву приехал для знакомства с ситуацией и подготовки протеста А. Солженицын. Он искал встречи с Сахаровым. Первая продолжительная беседа этих двух людей состоялась 26 августа на квартире одного из их общих знакомых. Подготовка текста коллективного протеста, однако, затянулась, а обстановка в Чехословакии изменилась. Между тем Сахаров хотел ясно обозначить свою позицию. Узнав с некоторым запозданием о манифестации диссидентов на Красной площади, он позвонил Андропову. «Я позвонил Андропову, – вспоминал он позднее. – Когда-то Курчатов распорядился пускать меня в институт атомной энергии в любое время, без пропусков и формальностей, и его секретарши выполняли это до поры до времени. Я пошел в кабинет А. П. Александрова, директора института, и позвонил по ВЧ. Я сказал Андропову, что очень обеспокоен судьбой арестованных после демонстрации на Красной площади 25 августа. Они демонстрировали с лозунгами о Чехословакии – этот вопрос привлекает большое внимание во всем мире, в том числе и в западных компартиях, и приговор демонстрантам обострит ситуацию. Андропов сказал, что он крайне занят в связи с событиями в ЧССР, он почти не спал последнюю неделю, вопросом о демонстрации занимается не КГБ, а Прокуратура. Но он думает, что приговор не будет суровым. Это был мой второй и последний разговор с Андроповым»[209].

В 1969 году тяжелая болезнь, а затем и смерть жены А. Д. Сахарова Клавдии Алексеевны (урожд. Вихиревой) надолго выбили его из колеи. Он почти ни с кем не встречался, не занимался наукой и был только рад переходу со сверхсекретного «объекта» в один из академических институтов (ФИАН). Но в 1970 году Сахаров вернулся к научной работе и к диссидентской деятельности. Он активно участвовал во всех кампаниях по защите прав человека начала 1970-х годов и, в частности, много сделал для освобождения Жореса Медведева, которого в мае-июне 1970 года пытались заточить в психиатрическую больницу. Вместе с Валерием Чалидзе Сахаров образовал небольшой Комитет прав человека. Это была уже организация, и власти сделали все возможное, чтобы прекратить ее деятельность. Под давлением КГБ Чалидзе был вынужден выехать за границу, и вскоре его лишили советского гражданства. В США Чалидзе основал небольшое русское издательство и начал выпускать журнал «СССР. Внутренние противоречия». Заместитель министра иностранных дел СССР Анатолий Ковалев, с которым у Андропова были дружеские и доверительные отношения, как-то спросил: «А почему все-таки нельзя разрешить и Сахарову выезд за границу? Он уже не работает по специальности, и секреты, которые он знал, наверное, устарели?» Андропов ответил: «Потому что у него “золотые мозги”, редкие в мире, которых, может быть, на Западе и нет»[210].

В феврале 1970 года Андрей Сахаров и физик Валентин Турчин подготовили новый «меморандум» в форме письма руководителям СССР и КПСС по проблемам демократизации, необходимой для развития и оздоровления советского общества и для более эффективного развития экономики страны. Предполагалось, что это письмо, спокойное по форме и лояльное по содержанию, будет подписано 15–20 наиболее крупными учеными и деятелями культуры Советского Союза. Все, с кем встречался Сахаров, одобряли текст документа, но отклоняли под разными предлогами предложение его подписать. В конечном счете письмо подписали Сахаров, Турчин и я. В небольшой сопроводительной записке, которую Сахаров написал от руки, он предупреждал, что мы ознакомим с текстом письма общественность, если ответа на него не будет в течение двух недель. Мы сделали это в конце марта или в апреле. Правда, уже после публикации нашего письма в западных газетах А. Д. Сахарова пригласил для беседы Президент АН СССР Мстислав Келдыш, а вскоре и зав. отделом науки ЦК КПСС Сергей Трапезников. Их доводы были, в сущности, одинаковы: демократизация в СССР очень нужна, но сначала надо поднять уровень жизни широких масс населения, «накормить народ». Как я узнал в конце 1990 года из публикации в новом журнале ЦК КПСС, наше письмо поступило в ЦК 19 марта 1970 года, но только в начале апреля его текст по указанию зав. общим отделом К. Черненко разослали для ознакомления членам Политбюро[211]. Письмо прочли, но не обсуждали. Руководство ЦК КПСС было в это время очень обеспокоено кризисом власти в Польше. Решили пересмотреть многие из заданий на десятую пятилетку (1971–1975) и принять меры к увеличению производства товаров народного потребления и продукции сельского хозяйства. Отголоски всех этих событий можно найти и во многих беседах Андропова со своими единомышленниками. «Разговаривая со мной, – свидетельствует Анатолий Ковалев, – Андропов нередко ходил по кабинету. Когда его монологи несколько затягивались, он, словно извиняясь, говорил, что это все накатанные, как он выражался, мысли. Одна из таких мыслей заключалась в следующем: вот лет через пятнадцать-двадцать мы сможем себе позволить то, что позволяет себе сейчас Запад, – большую свободу мнений, информированности, разнообразия в обществе, в искусстве. Но это только лет через пятнадцать-двадцать, когда удастся поднять жизненный уровень населения. “А сейчас – ты даже не представляешь, какие настроения в стране, – говорил он. – Может все пойти вразнос – жизненный уровень народа крайне низок, культурный уровень тоже, школьное дело поставлено отвратительно, литература… Что это за литература? Почему КГБ – а не Министерство культуры и отдел ЦК – должен работать с деятелями культуры и литературы? Почему они все взваливают на нас? Потому, что у них ничего не получается…

Принцип нерушимости границ – это, конечно, хорошо, очень хорошо, – продолжал Андропов. – Но меня беспокоит другое: границы будут нерушимыми в военном отношении, а во всех других отношениях в результате расширения контактов, потока информации они станут прозрачными… Но я думаю, что наше общество созреет до этого, как я уже говорил, лет через пятнадцать-двадцать, когда улучшатся условия существования людей. Пока что игра идет в одни ворота: МИД набирает очки, а КГБ теряет их”»[212].

Через 15 лет на дворе у нас был, как известно, 1985 год, а через 20 – 1990 год. Общество не смогло к этому времени «созреть» для демократии, об этом в 1970-е годы никто не заботился.

В феврале или в марте 1970 года академик Ю. Харитон передал Сахарову просьбу Андропова срочно позвонить ему. «А почему, в таком случае, он сам ко мне не позвонит?» – спросил Сахаров. «Ну, у этих людей свои представления об авторитете и церемониалах»[213]. Харитон передал Сахарову городской служебный, а не прямой личный или правительственный номер телефона Председателя КГБ. Сахаров звонил несколько раз, и каждый раз секретари из канцелярии КГБ говорили, что Андропова нет на месте.

Сахаров возобновил знакомство с Солженицыным, но никакой совместной деятельности у них не получилось, это были слишком разные люди с очень разными взглядами, в том числе и на задачи диссидентского движения. Солженицын, в частности, решительно отказался участвовать в разного рода кампаниях по защите людей, подвергшихся политическим репрессиям. «Я спросил его, – свидетельствует Сахаров, – можно ли что-либо сделать, чтобы помочь Григоренко и Марченко. Солженицын отрезал: “Нет! Эти люди пошли на таран, они избрали свою судьбу сами, спасти их невозможно. Любая попытка может только принести вред им и другим”. Меня охватило холодом от этой позиции, так противоречащей непосредственному чувству»[214].

КГБ внимательно наблюдал за деятельностью Сахарова, но, как я уже писал выше, 505 томов оперативных документов по «делу Сахарова» были уничтожены в 1989–1990 годах. Сохранились, однако, десятки докладных и информационных записок КГБ в ЦК КПСС. Часть из них имеется в документах Конституционного Суда, многие такие записки хранятся в созданном в 1991 году Архиве А. Д. Сахарова. Приведу здесь лишь одну из типичных записок подобного рода: «В Секретариат ЦК КПСС. Совершенно секретно. 26 июня 1972 года.

…В последнее время западная пропаганда все шире использует в антисоветских целях всякого рода письма и “трактаты” академика Сахарова. А. Д. Сахаров стал известен на Западе после появления его идеологически вредного трактата “Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе”. Подрывные идеологические центры противника активно взяли на вооружение имя Сахарова, выдавая его за наиболее крупного представителя якобы имеющегося в СССР “оппозиционного движения”. Сахарову явно импонирует такое представление буржуазной пропагандой его личности, и он систематически выступает с разного рода протестами и письмами в защиту антиобщественных элементов типа Буковского, Медведева и других. Политические пасквили и обращения в различные инстанции Сахарова подхватывают и широко муссируются западной пропагандой.

23 июня радиостанции капиталистических государств начали новую серию передач, посвященных письмам Сахарова, которые, по имеющимся оперативным данным, были переданы на Запад Якиром незадолго до его ареста. Письма Сахарова содержат грубые нападки на советскую действительность, политику КПСС и Советского правительства. “Наше общество, – пишет Сахаров, – заражено апатией, лицемерием, узколобым эгоизмом, скрытой жестокостью. Большинство в партийном и правительственном аппарате и в наиболее преуспевающем слое интеллигенции упорно цепляется за свои явные и тайные привилегии”. Советский строй Сахаров именует “бюрократической и нетерпимой системой”, которая будто бы характеризуется “тоталитарным вмешательством правительства в жизнь граждан”.

Сахаров пытается очернить национальную политику КПСС и поставить под сомнение суверенитет союзных республик. Сахаров демагогически выступает за “демократизацию советского общества” и “сближение его с Западом”. Одновременно он пытается представить себя в роли реформатора в области социально-экономических отношений. В частности, Сахаров ратует за увеличение “частных наделов” колхозников, введение “частных торговых предприятий”, “частной врачебной практики” и т. п. Агентство “Рейтер” сообщило о требовании Сахарова создать “Международный совет экспертов по вопросам мира, разоружения, экономической помощи развивающимся странам, защиты прав человека, защиты окружающей среды”, который состоял бы из “авторитетных людей всего мира”, независимых “от правительств своих стран”. Оценивая последние письма Сахарова, западные буржуазные пропагандисты подчеркивают, что в них он идет гораздо дальше, чем в своих ранее опубликованных работах. И это обстоятельство противник пытается использовать в своей подрывной деятельности. Все это показывает, что антиобщественные действия Сахарова объективно все более смыкаются с подрывной деятельностью идеологических центров противника. В этих условиях возникает необходимость публичного реагирования на действия Сахарова.

Председатель Комитета госбезопасности Ю. Андропов»[215].

Вспоминаю, что именно в 1973 году пропагандистская кампания против А. Д. Сахарова стала особенно активной и грубой. 6 сентября 1973 года Секретариат ЦК утвердил на своем заседании текст большой информационной записки «Об антиобщественной деятельности академика А. Д. Сахарова». С этой запиской было решено ознакомить не только партийный актив по всей стране, но также всех руководителей министерств и ведомств, командный и политический состав Советской армии. Аналогичное решение было принято и на Политбюро[216]. Но и Сахаров не оставался в долгу. Он стал еще шире распространять свои письма и «трактаты», затрагивая теперь и многие вопросы внешней политики СССР. При этом Сахаров перестал пользоваться помощью Якира или кого-либо еще. Он начал приглашать к себе иностранных корреспондентов и давать им интервью у себя дома. Все чаще и чаще он писал теперь обращения и письма, адресованные не советскому правительству, а Президенту США и главам западных государств, американскому Конгрессу и т. п.

После высылки из СССР Александра Солженицына Сахаров превратился в главную фигуру не только в движении диссидентов, но и в сводках Пятого управления КГБ. О Сахарове было трудно писать как о «неудачнике», как о человеке, чья неприязнь к Советскому государству имеет «классовые корни», чье социальное происхождение «сомнительно» и т. п. В отличие от Солженицына прошлые заслуги Сахарова перед Советским государством были велики и очевидны. Он является одним из главных создателей самого мощного оружия нашего государства. Сахарову трижды присуждалось звание Героя Социалистического Труда, он стал лауреатом Ленинской и Государственной премий. Авторитет Сахарова в Академии наук был очень высок. Для давления на Сахарова использовались проблемы, возникавшие с образованием и трудоустройством трех его родных детей и двух детей его второй жены Елены Георгиевны Боннэр. Нередко острие критики было направлено на Боннэр и ее семью, что, естественно, больно отражалось на Сахарове. Дело доходило до мелочей: Сахарову и его жене не разрешали произвести удобный для всех обмен квартир и решать разного рода бытовые проблемы.

В начале октября 1975 года А. Д. Сахарову была присуждена Нобелевская премия Мира. Эта награда вызвала новый поток статей и писем, направленных на дискредитацию Сахарова. Почти все советские газеты и журналы включились в эту кампанию. С другой стороны, в западной печати появилось множество статей и комментариев в поддержку ученого. В Осло на торжественной церемонии получения премии присутствовала жена Сахарова Е. Боннэр.

Многие из публичных заявлений и обращений А. Д. Сахарова вызывали полемику среди диссидентов. Еще в 1973 году Солженицын возражал Сахарову, заявившему, что право на свободу эмиграции и выезда из страны является самым главным из всех демократических прав человека. Сахаров обратился к Конгрессу США с призывом – не ратифицировать подготовленный с большим трудом торговый договор с СССР до тех пор, пока в Советском Союзе не будет обеспечена свобода эмиграции. В результате договор о торговле так и не был ратифицирован, а эмиграция из Советского Союза не возросла, а сократилась. Серьезные возражения среди диссидентов вызвало и заявление Сахарова по поводу взрыва в московском метро. 8 января 1977 года в одном из вагонов в московском метро было взорвано самодельное устройство. Пострадало много ни в чем не повинных людей, многие москвичи ранены. Этот небывалый ранее для советской столицы террористический акт вызвал много слухов. Говорили, например, что на место трагедии приезжал сам Брежнев, который в присутствии членов Политбюро сделал несколько малоприятных и резких замечаний Андропову. В. М. Чебриков свидетельствовал позднее, что Брежнев не приезжал на место взрыва, а разговаривал с Андроповым по телефону.

В тот же день в Москве прогремело еще два взрыва – в торговом зале продуктового магазина № 15 Бауманского района и около продовольственного магазина № 5 (в урне для мусора). Журналист из малоизвестной лондонской газеты Виктор Луи, чьи связи с КГБ не составляли секрета, опубликовал заметку о том, что эти взрывы, по всей вероятности, дело рук советских диссидентов. Это была явная клевета, но А. Сахаров ответил на нее очень быстро и неадекватно. Он обвинил в террористических актах в Москве КГБ. «Я не могу избавиться от ощущения, – писал Сахаров, – что взрыв в московском метро и трагическая гибель людей – это новая и самая опасная за последние годы провокация репрессивных органов, возможно совершивших это преступление, чтобы иметь повод для массового преследования диссидентов и изменения внутреннего климата в стране»[217].

Это было опрометчивое заявление. Нельзя было о столь важных и опасных делах высказываться только на основе «ощущений». Однако западная пресса «раздула» слова Сахарова. Генеральная прокуратура СССР сделала официальное предупреждение Сахарову о том, что его заявление о взрывах приведет к аресту по обвинению в клевете. С другой стороны, Государственный департамент США в своем заявлении выразил восхищение Сахаровым и полное к нему доверие. Некоторые из диссидентов, поддержавших версию Сахарова, были арестованы за «клевету», а самиздатовский журнал «Поиски», также обвинивший во взрывах в Москве КГБ, фактически разгромлен. Взаимное раздражение было очень велико, кампания в печати против Сахарова усилилась. Некоторые из писем, опубликованных в газетах, принадлежали родственникам погибших в метро людей. Судебные приговоры, вынесенные диссидентам в 1977 году, оказались более суровыми, чем в 1975–1976 годах. Обосновывая эту практику, Ю. Андропов и Генеральный прокурор СССР Р. Руденко отмечали в своем письме в ЦК КПСС, что «главари так называемых диссидентов (не говоря уже о Сахарове) все более наглеют, представляя собой крайне отрицательный и опасный пример для других».

Вскоре после взрыва в метро на Курском вокзале была обезврежена еще одна самодельная бомба с часовым механизмом, заложенная в чемодан в зале ожидания. Хозяин чемодана ушел, поручив его вниманию соседки. Возможно, что этот случай дал какую-то нить. В Москве арестовали трех армянских радикал-националистов из подпольной Национальной объединенной партии Армении (НОП) Степана Затикяна, Акопа Степаняна и Завена Багдасаряна. Их обвинили в подготовке и проведении серии террористических актов в Москве. Следствие было долгим, его материалы составили 64 тома. Судебный процесс по данному делу происходил уже в январе 1979 года в Верховном Суде СССР под председательством Евгения Смоленцева. Этот процесс был практически закрытым и продолжался всего 4 дня. Смертный приговор был вынесен 24 января, его сообщили родным осужденных 28 января и разрешили 30-минутное свидание. Ходатайство о помиловании было Президиумом Верховного Совета СССР отклонено 30 января 1979 года. Постановление об этом за подписью Брежнева и Георгадзе было отправлено в Верховный Суд и в КГБ 30 января, и в этот же день приговор был приведен в исполнение, о чем появилась короткая информация в печати. А. Сахаров публично и решительно протестовал по поводу этого скорого и закрытого суда, хотя и не повторял более версии о виновности КГБ в террористических актах. На Сахарова снова обрушился поток не только статей в газетах, но и угроз по телефону. Несколько человек хотели ворваться к нему в квартиру, выдавая себя за родственников погибших в метро. Ю. Андропов внимательно следил за ходом следствия, а затем и судебного процесса по данному делу, но воздержался от каких-либо публичных высказываний.

В декабре 1979 года Советский Союз ввел войска в Афганистан. Международные протесты по поводу этой акции были очень значительны, специальное решение с осуждением СССР приняла подавляющим большинством голосов Генеральная Ассамблея ООН. Почти все западные страны приняли решение в знак протеста против советского вторжения в Афганистан воздержаться от участия в очередных Олимпийских играх, которые впервые в истории этих Игр должны были проходить в Москве. Но внутри Советского Союза общественность протестовала против этой акции довольно вяло, и дело было не только в страхе перед возможными репрессиями. А. Д. Сахаров поднял голос протеста одним из первых, и этот протест был хорошо слышен на Западе. Его интервью немецкой газете «Ди Вельт» много раз передавалось по радиостанции «Немецкая волна», большое интервью американской газете «Нью-Йорк таймс» многократно повторялось радиостанцией «Голос Америки». Чаша терпения властей в Кремле переполнилась. К тому же грохот орудий в Афганистане и шум протестов на Западе были настолько сильны, что ждать слишком большого их усиления в связи с репрессией, направленной против Сахарова, не приходилось.

Указ Президиума Верховного Совета СССР «О лишении Сахарова А. Д. государственных наград СССР» 8 января 1980 года подписали Л. Брежнев и М. Георгадзе, но обнародован документ был только в конце месяца. Нам пока неизвестны обсуждения, которые проводились в Политбюро ЦК КПСС в конце декабря и в начале января по вопросу о судьбе А. Д. Сахарова. Не опубликованы пока и доклады и информационные записки КГБ, которые направлялись по этому поводу Андроповым в ЦК. Сахаров был задержан 22 января 1980 года прямо на улице и препровожден в Прокуратуру СССР. Генеральный прокурор СССР А. М. Рекунков зачитал ему упомянутый выше указ, а также анонимное решение «О высылке А. Д. Сахарова из Москвы в место, исключающее его контакты с иностранными гражданами». Таким местом избрали город Горький, закрытый в то время для иностранцев.

Сахаров отнесся к этим решениям спокойно, хотя решительно отказался возвращать государству свои награды. С разрешения Рекункова он позвонил домой, чтобы жена собрала необходимые вещи. Ссылка Сахарова в то время не распространялась на жену, но она могла сопровождать мужа в г. Горький и жить с ним, а также возвращаться при необходимости в Москву. Сахарова с женой отправили в г. Горький специальным самолетом в сопровождении восемь или десять сотрудников КГБ. В самолете находился и первый заместитель Председателя КГБ Семен Цвигун, руководивший всей этой операцией. Багаж Сахарова состоял всего из двух дорожных сумок. Четырехкомнатная квартира для академика была уже подготовлена. Она находилась под круглосуточным наблюдением милиции и КГБ.

Ю. Андропов внимательно следил за судьбой А. Д. Сахарова и даже счел нужным объяснить свою позицию в своеобразной «переписке» с крупнейшим советским физиком Петром Леонидовичем Капицей, авторитет которого среди советских ученых был очень велик. Через несколько месяцев после того, как Сахаров был сослан в г. Горький, Капица направил Андропову большое письмо и просил освободить своего коллегу от административной ссылки. П. Капица писал, что «силовое административное воздействие на инакомыслящих ученых» ничего, кроме огромного вреда, не принесет ни престижу страны, ни тем более науке. На нескольких машинописных страницах П. Л. Капица защищал не только А. Д. Сахарова и другого крупного физика Ю. Ф. Орлова от политических репрессий, которые лишили их возможности заниматься научной деятельностью, но само право ученого на инакомыслие, и не только в собственной науке, но и в общественно-политической жизни. Он привел как разумный образец отношение В. И. Ленина к великому русскому физиологу И. П. Павлову.

«Известно, – писал Капица, – что отношение (Павлова) к социализму носило ярко демонстративный характер. Без стеснения, в самых резких выражениях он критиковал и даже ругал руководство, крестился у каждой церкви, носил царские ордена, на которые до революции не обращал внимания, и т. д. На все его проявления инакомыслия Ленин просто не обращал внимания. Для Ленина Павлов был большим ученым, Ленин делал все возможное, чтобы обеспечить Павлову хорошие условия для его научной работы». Таким же, по утверждению Капицы, было отношение Ленина к другим крупнейшим ученым: физиологу растений К. А. Тимирязеву, философу и экономисту А. А. Богданову, электротехнику Карлу Штейнмецу, металлургу Д. К. Чернову и др. «Легко видеть, – писал П. Л. Капица, – что в истоках всех отраслей творческой деятельности человека лежит недовольство существующим, например ученый недоволен существующим уровнем познания в интересующей его области науки и он ищет новые методы исследования, писатель недоволен взаимоотношением людей в обществе и он старается художественным методом повлиять на структуру общества и поведение людей. Инженер недоволен современным решением технической задачи и ищет новые конструктивные формы для ее решения. Общественный деятель недоволен теми законами и традициями, на которых построено государство, и ищет новые формы функционирования общества и т. п. Таким образом, чтобы появилось желание творить, в основе должно лежать недовольство существующим, то есть надо быть инакомыслящим. Это относится к любой человеческой деятельности. Конечно, недовольных много, но чтобы продуктивно проявить себя в творчестве, надо еще обладать талантом. Жизнь показывает, что больших талантов очень мало, и поэтому их надо ценить и оберегать. Большое творчество требует и большого темперамента, и это приводит к резким формам недовольства, поэтому талантливые люди обычно обладают, как говорят, “трудным характером”… В действительности творческая деятельность обычно встречает плохой прием, поскольку в своей массе люди консервативны и стремятся к спокойной жизни. В результате диалектика развития человеческой культуры лежит в тисках противоречия между консерватизмом и инакомыслием, и это происходит во все времена и во всех областях человеческой культуры…

…Чтобы выиграть скачки, нужны рысаки. Однако призовых рысаков мало, и они обычно норовисты и для них также нужны искусные наездники и хорошая забота. На обычной лошади ехать проще и спокойнее, но, конечно, скачек не выиграть. Мы ничего не достигли, увеличивая административное воздействие на Сахарова и Орлова. В результате их инакомыслие только все возрастает, вызывая отрицательную реакцию даже за рубежом… Я не могу себе представить, как еще мы предполагаем воздействовать на инакомыслящих ученых. Если мы собираемся еще увеличивать методы силовых приемов, то это ничего отрадного не сулит. Не лучше ли попросту дать задний ход?»

Андропова, несомненно, задело это письмо, и он написал Капице также весьма пространный ответ: «Уважаемый Петр Леонидович! Внимательно прочитал Ваше письмо. Скажу сразу, оно меня огорчило. Огорчило смешением некоторых философских и политических понятий, которые смешивать никак нельзя…

Первый принципиальный вопрос. Он касается оценки инакомыслия… Как я понимаю, Вы поднимаете философский вопрос о роли идей в развитии общества. Если это так, то правильнее было бы, очевидно, говорить о роли передовых и реакционных идей, а не использовать термин, который по воле или вопреки воле автора сглаживает это различие, берет в общие скобки качественно различные явления в общественной жизни…

Как коммунист я, естественно, признаю только конкретный подход к любым идеям и явлениям в области политики или культуры и могу оценивать их лишь с точки зрения того, являются ли они прогрессивными или реакционными. Поддерживая прогрессивные идеи, коммунисты всегда боролись, борются и будут бороться против идей реакционных, которые тормозят общественный прогресс… Что же касается Ваших утверждений, что Сахаров и Орлов наказаны за “инакомыслие”, то, очевидно, Вы стали жертвой чей-то недобросовестной информации. Известно, что в нашей стране не судят за “инакомыслие”, и советский закон не предписывает всем гражданам мыслить в рамках каких-то однозначных стереотипов. Почитайте высказывания по этому поводу Леонида Ильича Брежнева. Он неоднократно подчеркивал, что у нас не возбраняется “мыслить иначе”, чем большинство, критически оценивать те или иные стороны политической жизни. “К товарищам, которые выступают с критикой обоснованно, стремясь помочь делу, – указывал Леонид Ильич, – мы относимся как к добросовестным критикам и благодарны им. К тем, кто критикует ошибочно, мы относимся как к заблуждающимся людям”. Так обстоит дело с “инакомыслием”…

Третье. Касаясь фактической стороны вопроса о Сахарове и Орлове, хочу сказать следующее. Академик Сахаров начиная с 1968 года систематически проводит подрывную работу против Советского государства. Он подготовил и распространил на Западе более 200 различных материалов, в которых содержатся фальсификация и грубейшая клевета на внутреннюю и внешнюю политику Советского Союза. Его материалы используются империалистами для разжигания антисоветизма, для осуществления политики, враждебной нашему строю и государству. Как видите, тут уж не “инакомыслие”, а действия, наносящие ущерб делу безопасности и обороноспособности Советского Союза… Надо ли в этом вопросе делать, как Вы говорите, “задний ход”, видно из всего сказанного выше. Собственно говоря, поставленные Вами вопросы не являются компетенцией ни моей, ни организации, которую я возглавляю. Откликаясь на Ваше письмо, я руководствовался, Петр Леонидович, чувством уважения к Вам. Ю. Андропов, 19 ноября 1980 г.»[218].

Нет смысла сравнивать аргументы Капицы и Андропова. Ленин действительно не очень беспокоился по поводу инакомыслия физиолога Павлова, металлурга Чернова или электротехника Штейнмеца. Но он был довольно суров к инакомыслящим из числа гуманитарных ученых; сотни известных философов, экономистов, юристов, историков были высланы из Советской России в 1921–1922 годах. С другой стороны, не столько Капица, сколько Андропов смешивал такие философские и политические понятия, которые смешивать нельзя. По его утверждению, только коммунисты могут правильно оценить, какие идеи прогрессивны, а какие реакционны. Странно читать в письме Андропова, что именно коммунисты всегда боролись, борются и будут бороться за прогрессивные идеи и против реакционных. Уж кто-кто, а он должен был достаточно хорошо знать и самые темные страницы в истории коммунистического движения.

Цитата из выступления Брежнева и последняя фраза о том, в чьей компетенции находятся поставленные Капицей вопросы, показались Петру Леонидовичу важным намеком, и он почти тут же дал телеграмму Л. И. Брежневу, в которой говорилось: «Я очень старый человек. Жизнь научила меня, что добрые поступки никогда не забываются. У Сахарова отвратительный характер, но он великий ученый нашей страны. Спасите его». Нет никакого сомнения, что копия этой телеграммы легла и на стол Андропову. Но никакого ответа на этот раз П. Л. Капица не получил, и в положении А. Д. Сахарова ничего не изменилось.

П. Л. Капица был, однако, настойчив. Он пользовался любым случаем, чтобы выразить свое возмущение ссылкой Сахарова, а также репрессиями против других ученых. В декабре 1981 года, еще при жизни Брежнева, когда в Москве узнали об объявленной Сахаровым голодовке, Петр Леонидович снова направил Андропову короткое, но решительное и настойчивое письмо с просьбой вернуть Сахарова в Москву, к нормальной работе. Письменного ответа на этот раз не последовало, но Капица был извещен, что для пересмотра решений, принятых в отношении Сахарова, ни сам Андропов, ни руководство страны не видят никаких оснований.

После возвращения А. Сахарова из ссылки в декабре 1986 года он несколько раз негативно высказался о Капице, который будто бы ничего не сделал для освобождения его, Сахарова, из ссылки. Это были несправедливые заявления, тем более что Капица уже не мог ответить, он умер в 1984 году. Друзья Капицы решили познакомить Сахарова с упомянутыми выше письмами и телеграммами. Один из недавних сотрудников Капицы с согласия вдовы Петра Леонидовича пригласил Сахарова в кабинет-музей П. Л. Капицы, чтобы показать ему переписку Андропова и Капицы. П. Рубинин вспоминает: «Я позвонил Сахарову, и он вскоре приехал. Это было 19 февраля 1988 года. И вот он сидит за письменным столом Капицы и читает его письма – большое от 11 ноября 1980 года и совсем короткое от 4 декабря 1981 года, когда Андрей Дмитриевич держал в Горьком голодовку и когда мы так боялись за его жизнь… Я отошел в дальний конец мемориального кабинета… я был очень взволнован. Я много лет – почти тридцать – проработал с Капицей, личностью почти легендарной. И вот теперь в его кабинете, за его письменным столом сидит человек, в которого многие из моего поколения были просто влюблены… Что-то было в этом значительное, не побоюсь этого слова – историческое. Андрей Дмитриевич прочитал оба письма. Он молча сидел за письменным столом Капицы и смотрел на меня. “Да, – сказал он, – я был несправедлив к Петру Леонидовичу…” Он попросил меня дать ему копии этих писем. “Сейчас готовятся к печати мои “Воспоминания”, – сказал он. – Я мог бы включить эти письма в приложения к книге”. Познакомил я Андрея Дмитриевича и с письмом Андропова. Читать спокойно это письмо он не мог. “Но это же было совсем не так!” – произнес он возмущенно раз или два. И он, естественно, попросил у меня еще одну копию»[219].

В 1981–1982 годах Андропов мало интересовался судьбой Сахарова, хотя и получал необходимую информацию о всех наиболее важных делах, с ним связанных. Но в 1983 году, когда Андропов стал во главе всего государства, некоторые из его иностранных посетителей, например группа американских сенаторов, просили пересмотреть решения о высылке Сахарова. Андропов сразу же заявил, что для этого нет никаких оснований.


КГБ и братья Жорес и Рой Медведевы

Работа Жореса Медведева «Биологическая наука и культ личности. Из истории агробиологической дискуссии в СССР» была, вероятно, первой большой научно-публицистической работой, которая уже весной 1962 года разошлась в списках почти по всей стране и привлекла внимание не только интеллигенции и партийных органов, но и органов государственной безопасности. Феномен самиздата в это время уже был известен, однако в списках распространялись главным образом стихи и поэмы. Позднее самиздат подхватил рассказы и повести из лагерной жизни, отдельные яркие выступления писателей и общественных деятелей, переводные работы. Теперь стихия самиздата вторгалась и в научные дискуссии. Рукопись Жореса привлекла внимание академика Сахарова, который летом 1964 года выступил против Лысенко и его соратников на общем собрании Академии наук. Эта же работа заинтересовала и Александра Солженицына, который счел необходимым отправить письмо автору. «Многоуважаемый Жорес Александрович! – писал Солженицын. – За много лет буквально не помню книги, которая так бы меня захватила и взволновала, как эта Ваша. Ее искренность, убедительность, простота, верность построения и верно выбранный тон – выше всяких похвал. О своевременности ее нечего и говорить. Я знаю, что и многих читателей она очень волнует, хотя бы они были далеки от биологии. Никто не может остаться безразличным к ее дальнейшей судьбе». Рукопись Жореса прочла семья Никиты Хрущева, а попытка его дочери Рады Никитичны, работавшей редактором популярного журнала «Наука и жизнь», повлиять на отца, поддержкой которого пользовалась клика Лысенко, кончилась ссорой отца и дочери. Сторонники Лысенко занимали тогда ведущие позиции в сельскохозяйственной и биологической науке, в системе образования, в сельскохозяйственных отделах ЦК КПСС и других партийных инстанциях. Они попытались развернуть кампанию травли Жореса. В 1963 году на Идеологическом пленуме ЦК КПСС с разного рода обвинениями против Ж. Медведева выступил Первый секретарь МГК Николай Егорычев. В газете «Сельская жизнь», а затем и в «Правде» появилась большая статья Президента ВАСХНИЛ М. Ольшанского «Против дезинформации и клеветы», в которой, в частности, говорилось: «Политические спекуляции Ж. Медведева производят, видимо, впечатление на некоторых малосведущих и не в меру простодушных лиц. Чем иначе объяснить, что на одном из собраний Академии наук СССР академик А. Д. Сахаров, инженер по специальности, допустил в своем публичном выступлении весьма далекий от науки оскорбительный выпад против ученых-мичуринцев в стиле подметных писем, распространяемых Ж. Медведевым?»[220].

В ближайшем окружении Юрия Андропова и в международном отделе ЦК КПСС внимательно следили за этой неожиданно вспыхнувшей острой полемикой вокруг судьбы генетики и генетиков. Андропов прочитал рукопись Жореса Медведева, которую ему принесли консультанты, и его отзыв был осторожен, но не отрицателен: «Очень интересно…»

Работа Жореса привлекла внимание не только в Академии наук, в МГК или в ЦК КПСС, но и в КГБ, руководил которым в те годы В. Семичастный. Активные сторонники Лысенко направляли сюда множество заявлений, требуя пресечь деятельность Жореса Медведева, имевшую якобы антисоветский характер. Эти требования, однако, не получили поддержки в органах безопасности. Создавалось впечатление, что здесь явно не сочувствовали в 1964 году тандему Хрущев – Лысенко.

Внимание к моей книге о Сталине и сталинизме возникло значительно позже. Пожалуй, только к концу 1966 года, после знакомства с Александром Твардовским и ведущими сотрудниками «Нового мира», я понял, что моя работа вызывает интерес не только у друзей и писателей, но и в КГБ. Некоторые из людей, с которыми меня познакомил Петр Якир, проявляли слишком настойчивый интерес к некоторым деталям моей работы, что противоречило неписаным правилам сообщества диссидентов. Не было принято, например, получая те или иные материалы самиздата, спрашивать, кто мне их дал, а тем более настаивать на ответе. Никто даже из самых близких друзей не раскрывал источников своей информации. В 1967 году в КГБ явно усилился интерес к моей работе, чему способствовали, как я и ожидал, встречи с А. Д. Сахаровым. Первая из служебных записок Ю. Андропова, посвященных работе Роя Медведева, была отправлена в ЦК КПСС в начале августа 1968 года. Я был тогда еще членом КПСС и работал научным сотрудником в Академии педагогических наук РСФСР. Текст этой записки был следующим:

«СССР. Комитет государственной безопасности… Секретно. 4 августа 1968 г. № 2095-А. гор. Москва. ЦК КПСС.

Комитетом государственной безопасности оперативным путем получен новый вариант рукописи Медведева Р. А. “Перед судом истории” (фотокопия прилагается). Медведев дополнил рукопись материалами о репрессированных в прошлом ученых-физиках с анализом их научных возможностей, школ, которые они представляли в науке, и тех идей, которые не были осуществлены ими. Указанные данные Медведев получил от академика Сахарова, с которым в настоящее время находится в близких отношениях.

Медведев намеревается в ближайшее время закончить работу “Перед судом истории” и приступить к анализу и оценке современной ситуации в связи с обострением внутренней и внешней обстановки.

Оценивая мероприятия компартий социалистических стран в связи с событиями в Чехословакии, Медведев заявил: “Военная оккупация Чехословакии неизбежно привела бы к сильной внутренней реакции в СССР, но, кажется, давление западных компартий удержало некоторых наших “ястребов” от подобной безумной акции”.

Книга Медведева, после того как она будет закончена, безусловно пойдет по рукам, вызовет много нежелательных толков, т. к. основана на тенденциозно подобранных, но достоверных данных, снабженных умело сделанным комментарием и броскими демагогическими выводами. В связи с этим представляется необходимым вызвать Медведева в отдел пропаганды ЦК КПСС, провести с ним обстоятельный разговор по его произведению и, в зависимости от его результатов, решить вопрос о дальнейших мерах, которые предотвратили бы появление этой книги. При этом не следовало бы исключать возможность привлечения Медведева к написанию работы по интересующему его периоду жизни нашего государства под соответствующим партийным контролем.

Прошу рассмотреть. Андропов»[221].

Предложение Андропова, как я узнал на слушаниях в Конституционном Суде в 1992 году, было решительно отклонено в идеологическом аппарате ЦК КПСС. В анонимном заключении одного из отделов ЦК меня обвинили во всех идеологических грехах и рекомендовали «разобраться с Медведевым по части партийности».

С осени 1968 года меня стали вызывать для «бесед» не в отдел пропаганды ЦК КПСС, а в Комиссию партийного контроля при ЦК КПСС. В августе 1969 года я был исключен из КПСС «за взгляды, несовместимые с членством в партии».

Уже весной 1969 года стало ясно, что в ЦК КПСС приняли решение о частичной или полной реабилитации Сталина. Об этом говорили вызывающие публикации в журнале «Коммунист» и доклады на совещаниях идеологических работников. Существовал даже своеобразный «график» такой ресталинизации, который предусматривал разгон редакционной коллегии «Нового мира» и публикацию новых апологетических материалов о Сталине, приуроченных к 90-летию со дня его рождения. Из чувства опасности и из чувства протеста я подготовил новый, более полный вариант своей книги и отправил микрофильм с текстом книги на Запад. У каждого из нас на этот счет имелись свои надежные каналы связи. Сегодня я могу рассказать, что мои связи осуществлялись через круги, близкие к руководству Австрийской коммунистической партии. Я поддерживал постоянные связи с австрийским левым журналом «Тагебух» и руководителями Общества советско-австрийской дружбы. Здесь были живы еще методы и традиции нелегальных организаций Коминтерна. Из Австрии мои работы попадали во Францию к румынскому левому социалисту Георгу Хаупту, а от него или в социал-демократический фонд им. Герцена в Амстердам, или к профессору Давиду Журавскому в США. И Георг Хаупт, и Давид Журавский совместно являлись моими доверенными лицами, от их имени заключались до 1975 года все мои договора с западными издательствами. Насколько я знаю, ни в то время, ни позднее КГБ ничего не знал об этом «маршруте».

Какую-то личную и отнюдь не враждебную заинтересованность Андропова в моей работе я ощущал в 1969 году. Это были, конечно, очень косвенные, но важные для меня сигналы. Опасаясь обысков, я держал копии некоторых важных для меня материалов у других людей, связь с которыми была лишь эпизодичной. Так, например, в 1969 году меня пригласил к себе мой старый студенческий товарищ Юрий Красин, работавший в аппарате ЦК КПСС в качестве консультанта секретаря ЦК Бориса Пономарева. Как бы мимоходом он сказал мне, сославшись на Георгия Арбатова, что моя большая рукопись и некоторые другие материалы попали в руки Ленинградского управления КГБ во время одного из обысков в Ленинграде. Я сразу понял, что эти сведения Арбатов мог получить только от Андропова и что речь могла идти лишь о моем друге Игоре Николаеве, доценте кафедры философии одного из ленинградских институтов, который хранил у себя копии некоторых моих материалов. Уже на следующий день я узнал, что Николаева арестовали по доносам студентов и все его бумаги и часть книг были изъяты, включая и собрание сочинений Ленина, так как на полях некоторых работ карандашом были проставлены не слишком лестные заметки. В некоторых отношениях ленинградские власти проводили свою, более жесткую, чем в Москве, политику, и московские власти были вынуждены считаться с этой «автономией». Другой пример связан с моим исключением из КПСС. При обсуждении моей апелляции на горкоме партии один из членов бюро весьма решительно заявил, что если я буду продолжать свои «вредные изыскания» по истории, то ко мне будут приняты более действенные меры. Это была явная угроза. Вскоре, однако, в институт, где я работал, пришел бывший парторг Министерства просвещения и главный редактор одного из педагогических журналов. Он не скрывал своих связей в «инстанциях». При внешне доверительной беседе он убеждал меня, что исключение из партии не отразится на моем служебном положении, но лишь в том случае, если я не буду издавать своей книги за границей. «Но мне угрожали арестом», – сказал я, имея в виду заседание горкома партии. «Горкомы не арестовывают», – с какой-то озлобленностью ответил мой собеседник. Я же думал, напротив, что только публикация моей книги на Западе будет для меня надежной защитой. Однако главным мотивом для такой публикации являлась медленно продолжавшаяся политика реабилитации Сталина.

Еще в 1969 году в США Издательство Колумбийского университета опубликовало книгу Жореса «Подъем и падение Лысенко». Это была расширенная и дополненная версия рукописи 1962–1964 годов. Продолжая свою научно-публицистическую деятельность, Жорес подготовил две книги – «Международное сотрудничество ученых» и «Тайна переписки охраняется законом». Обе содержали убедительный и яркий материал о том, как ограничение сотрудничества ученых всех стран и жесткий контроль за их перепиской мешают развитию советской науки. Рукописи получили распространение в самиздате и вызвали явное раздражение власть имущих. Жорес еще в конце 1969 года был уволен из Обнинского института медицинской радиологии. Теперь было принято решение обрушить на него новые репрессии.

29 мая 1970 года в квартиру Жореса в Обнинске против его воли и с применением силы ворвалась группа милиционеров и психиатров. После недолгих препирательств мой брат был принудительно препровожден в Калужскую психиатрическую больницу. Эта акция вызвала широкие протесты как в нашей стране, так и за ее пределами. В борьбу за освобождение Жореса включилась большая группа ученых, включая академиков А. Сахарова, П. Капицу, Н. Семенова, Б. Астаурова, И. Кнунянца и других. Активно помогали в этой борьбе такие деятели культуры, как А. Твардовский, М. Ромм, В. Тендряков, В. Каверин, В. Лакшин, В. Дудинцев. С резким протестом против психиатрического произвола выступил А. Солженицын. Многие из этих людей приезжали в Калугу для беседы с Жоресом и врачами. Столь необычная и дружная активность интеллигенции привела к быстрому освобождению Жореса. Уже 17 июня он смог вернуться домой в Обнинск. Осенью того же года мы с Жоресом написали книгу об этой короткой эпопее «Кто сумасшедший?», которая была издана в конце 1971 года в США и Англии, а позднее и во многих других странах, включая Китай. В Советском Союзе она была опубликована в 1989 году в журнале «Искусство кино» в № 4–5. Мы воздержались от описания ряда эпизодов, ибо это могло в то время повредить некоторым людям. Об одном из таких эпизодов следует рассказать в данной работе.

Утром 31 мая я оповестил о случившемся не только своих друзей и знакомых из числа ученых и писателей, но и своих друзей, работавших в аппарате ЦК КПСС, – Георгия Шахназарова и Юрия Красина. Я уже побывал в Калуге, встречался с врачами, а мои друзья из числа старых большевиков – И. П. Гаврилов и Раиса Лерт виделись с Жоресом. Я подготовил письмо-протест на имя Брежнева и Косыгина, но Юрий Красин забраковал мой текст. «Оставь бумаги, – сказал он. – Мы сами напишем, как это здесь делается». Уже вечером этого же дня или в понедельник 1 июня Александр Бовин, работавший тогда референтом Генерального секретаря, положил нужную бумагу на стол своего шефа и дал все необходимые комментарии. Брежнев с вниманием относился в начале 1970-х к Бовину. Генсеку нравились тексты тех речей и докладов, которые он для него готовил. Выслушав своего помощника, Брежнев сразу же связался с Андроповым. Вот как рассказывает об этом сам Бовин. «Брат Роя Медведева Жорес работал в биологическом институте, и в один прекрасный день его посадили в психушку. Ко мне обратились люди с просьбой помочь, и я пошел к Брежневу. Он меня принял. На столе у него стоял телефон с громкой связью, он тыкает кнопку, а трубку не берет, но все слышно. “Нажимает” Андропова и говорит: “Юра, что там у тебя с этим Медведевым?” А я сижу слушаю. Андропов: “Да это мои мудаки перестарались, но я уже дал команду, чтобы выпустили”. Брежнев: “Ну хорошо, я как раз тебе поэтому и звоню”»[222].

Организаторы акции, однако, еще упорствовали. Они пригласили в Калугу группу самых влиятельных тогда московских психиатров из Института судебной психиатрии им. Сербского и из Академии медицинских наук СССР, которые попытались утяжелить диагноз. В дело вмешался и министр здравоохранения академик Б. Петровский, который собрал в своем кабинете группу академиков, протестовавших против госпитализации Жореса, а также ведущих психиатров страны. Это совещание для Петровского кончилось неудачей. В закулисных обсуждениях ситуации принял участие и Президент АН СССР М. Келдыш. А. Сахаров готовился выступить на двух международных научных конгрессах, подготовка которых проходила в Москве и в Прибалтике. По многим доступным ему телефонам звонил и академик П. Капица. 13 июня мне сообщили, что решение об освобождении Жореса принято в «верхах», нужно соблюсти лишь некоторые формальности. 17 июня я уже говорил с Жоресом по телефону.

20 июня меня пригласили в приемную КГБ на Кузнецком мосту. Со мной встретился и около трех часов беседовал один из высокопоставленных работников КГБ, который представился как «генерал Теплов». Присутствовал и что-то записывал его помощник «капитан Петров». Было очевидно, что фамилии вымышленные, как это, впрочем, принято почти во всех подобных ведомствах. Речь шла о том, что произошло «недоразумение» и было бы лучше обо всем забыть. Жорес получит работу по специальности и для него не будет в связи со случившимся никаких последствий. Эти обязательства были выполнены только частично. Осенью 1970 года Обнинский психдиспансер пытался вызвать Жореса для «амбулаторного лечения». Жорес, разумеется, от этого приглашения отказался и разрешил публиковать на Западе свои новые книги, а также нашу совместную работу «Кто сумасшедший?». Через двадцать лет на Втором съезде народных депутатов СССР ко мне подошел «генерал Теплов». Мы познакомились. Это был один из заместителей Генерального прокурора СССР Иван Павлович Абрамов, работавший в прошлом в Пятом управлении КГБ. «А знаете, Рой Александрович, – сказал И. Абрамов, – мы хотели Вас арестовать, но Андропов был против. Нам было важно, – пояснил И. Абрамов, – выявить те нелегальные каналы, по которым уходили на Запад Ваши рукописи. Для этого нужно было возбудить уголовное дело со всеми последствиями. Но Юрий Владимирович категорически отверг это предложение».

Осенью 1970 года я закончил вторую большую книгу «Социализм и демократия». По прежнему «маршруту» я отправил микрофильм Георгу Хаупту, и он решил издавать эту книгу в Европе – на русском и французском языках. Отдельные главы начали распространяться в самиздате и привлекли внимание как КГБ, так и лично Андропова. В конце декабря 1970 года Андропов направил в ЦК КПСС большую записку, в которой, в частности, говорилось: «Секретно. 21 декабря 1970 г. № 3461-А. ЦК КПСС. Анализ распространяющейся в кругах интеллигенции и учащейся молодежи так называемой “самиздатовской” литературы показывает, что «самиздат» претерпел за последние годы качественные изменения. Если пять лет назад отмечалось хождение по рукам главным образом идейно порочных художественных произведений, то в настоящее время все большее распространение получают документы программно-политического характера. За период с 1965 года появилось свыше 400 различных исследований и статей по экономическим, политическим и философским вопросам, в которых с разных сторон критикуется исторический опыт социалистического строительства в Советском Союзе, ревизуется внешняя и внутренняя политика КПСС, выдвигаются различного рода программы оппозиционной деятельности. Во многих документах пропагандируются идеи и взгляды, заимствованные из политических платформ югославских руководителей, чехословацких дубчековцев и некоторых западных компартий. В статье “О некоторых общественно-политических течениях в нашей стране”, написанной известным своей антиобщественной деятельностью Р. Медведевым, делается вывод о появлении в советском обществе и партии идейных течений и центров идеологического влияния. В ней утверждается, что внутри КПСС имеются силы, выступающие против якобы существующего “консерватизма”, за “решительное разоблачение всех преступлений периода культа личности, чистку госаппарата от бюрократов, перерожденцев, догматиков и карьеристов, за расширение свободы слова, собраний и дискуссий, рабочего самоуправления, изменения системы выборов” и т. п., среди научной и части творческой интеллигенции распространяются документы, в которых проповедуются различные теории “демократического социализма”… В ряде проектов “демократизации” СССР предусматривается “ограничение или ликвидация монопольной власти КПСС, создание в стране лояльной социализму оппозиции”. Их авторы и распространители, считая, что нынешний уровень развития социалистической демократии дает право на существование оппозиционных воззрений, требуют предоставления легальных возможностей для выражения несогласия с официальным курсом. Уголовное законодательство, карающее за антисоветскую агитацию и пропаганду или распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, они объявляют на этой основе антиконституционным.

На базе изготовления и распространения “самиздатовской” литературы происходит определенная консолидация единомышленников, наглядно прослеживаются попытки создания подобия оппозиции.

Комитетом госбезопасности принимаются необходимые меры по пресечению попыток отдельных лиц использовать “самиздат” для распространения клеветы на советский государственный и общественный строй. На основе действующего законодательства они привлекаются к уголовной ответственности, а в отношении лиц, подпавших под их влияние, осуществляются профилактические меры. Вместе с тем, принимая во внимание идейную трансформацию “самиздата” в форму выражения оппозиционных настроений и взглядов и устремление империалистической реакции использовать “самиздатскую” литературу во враждебных Советскому Союзу целях, полагали бы целесообразным поручить идеологическому аппарату выработать на основе изучения проблемы необходимые идеологические и политические меры по нейтрализации и разоблачению представленных в “самиздате” антиобщественных течений, а также предложения по учету в политике факторов, способствующих появлению и распространению “самиздатовских материалов”.

Приложение: 1. Р. Медведев. “О некоторых общественно-политических течениях в нашей стране”.