Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Акупунктура, Аюрведа Ароматерапия и эфирные масла,
Консультации специалистов:
Рэйки; Гомеопатия; Народная медицина; Йога; Лекарственные травы; Нетрадиционная медицина; В гостях у астролога; Дыхательные практики; Гороскоп; Цигун и Йога Эзотерика


Первая мировая. Во главе «Дикой дивизии». Записки Великого князя Михаила Романова


Предисловие

в России, особенно в последние годы, значительно усилился интерес к подлинной истории нашего Отечества, не искаженной всякими идеологическими штампами и мифотворчеством иностранных популяризаторов хода развития мировой цивилизации на свой лад. Особенно этому познавательному процессу способствуют мероприятия в нашей державе, связанные с празднованием памятных дат истории государства Российского, о которых порой в прежние времена предпочитали даже не упоминать, как например, о царствовании дома Романовых или о начале и ходе Первой мировой войны. Эти темы входили в число «закрытых тем» и являлись предметом особой охраны в многочисленных спецхранах библиотек и государственных архивов. Дозволялось тогда говорить о Великой войне, которую в народе называли Отечественной, только как о войне империалистической, грабительской, враждебной интересам пролетариата и идеям мировой социал-демократии. Многие нюансы проигранной нашей страной Великой войны, а вернее, проваленной враждебными и оппозиционными силами по отношению к существовавшему «монархическому строю», остаются до сих пор недостаточно изученными, а некоторые все еще представляют собой так называемые белые или черные пятна истории и ждут своих исследователей.

Катастрофе Российской империи в немалой степени способствовало всепожирающее пламя Великой войны, в горниле которого жертвами пали еще две династии: Гогенцоллернов в Германии и Габсбургов в Австро-Венгрии. Парадоксальность событий заключалась в том, что в открытом военном противостоянии столкнулись и рухнули три старейших европейских Императорских дома, некогда стоявших единым щитом против наполеоновских притязаний на мировое господство. Последствия катастрофы оказались в какой-то степени трагичными не только для народов поверженных стран, но и для судеб мировой цивилизации. В России и Германии вскоре возникли тоталитарные режимы, хотя и с разными векторами направленности, но с одинаковыми притязаниями на нераздельное политическое влияние на нашей планете.

Порой ажиотажный интерес к истории тех или иных событий, недостаток знаний многие любители «сенсаций» пытаются восполнить за счет нового мифотворчества, чем особенно грешат журналисты. Стоит напомнить, что история как наука прежде всего призвана испокон веков формировать внутренний мир полноценных граждан державы, воспитывать искренних и самоотверженных патриотов. Молодое поколение должно знать и гордиться многовековыми традициями своего Отечества, быть способным по призыву сердца и совести в минуту опасности встать на защиту общих интересов страны. Меня, как профессионального историка-архивиста, часто возмущает и вызывает невольный внутренний протест, когда читаешь некоторые исторические книги зарубежных авторов и наших диссидентов или смотришь документальные фильмы иностранных киностудий, посвященные страницам многовековой истории России. Они часто сквозят примитивными и схематичными западными трафаретами (нередко из времен «холодной войны»), извращенными взглядами на русский самобытный мир, которые в их представлении деформированные, а на самом деле не соответствуют нашей действительности. Порой исторические концепции, в их изложении, явно враждебны к государству Российскому. Надо более уважительно относиться к нашему историческому наследию. Но не стоит впадать и в другую крайность. Искажать нашу историю красивыми эпизодами, которые придуманы были для «красного словца» или сочинены народной молвой, а позднее не глядя были растиражированы по многим изданиям и стали как бы уже неотъемлемой действительностью. Однако из малого создается общая картина исторического процесса. Конечно, как многие знают из своего жизненного опыта, процесс познания истины может быть длительным, а порой бесконечным. В этом издании я только пытаюсь показать наиболее известные исторические факты, которые часто искажаются в популярных изданиях. Разумеется, и мои заметки не могут со всей полнотой раскрыть все сюжеты, которые затронуты в книге. Главное, своей целью я ставил: показать читателю всю массу существующих источников, дать их в сопоставлении, увлечь в познавательный процесс постижения летописи Российской империи, совершить путешествия в эпизоды времени отдаленной от нас эпохи. Постараемся попутно показать взгляды на одни и те же значимые исторические события свидетелей тех времен, в том числе из различных политических лагерей: от монархистов и консерваторов до либералов и революционеров. Попытаемся познать совместными усилиями страницы истории нашего Отечества, прежде всего через призму архивных документов, дневники и письма, воспоминания очевидцев событий, через хронику и периодические издания тех лет. Чтобы каждый современный читатель мог составить собственное суждение и сделать определенные выводы о том или ином событии. Недаром русская поговорка гласит: «Сколько людей, столько и мнений». Главное, чтобы каждый из нас загорелся желанием в дальнейшем узнать больше о том, что привлекло внимание, для этого мы даем отсылку к источникам, с которыми в дальнейшем можно будет самостоятельно более подробно ознакомиться. Необходимо помнить, что многие мемуары и воспоминания порой грешат тенденциозностью взглядов их авторов. К этой категории исторических материалов можно отнести также дневники и письма. Фрагменты цитируемых текстов воспроизводятся мной в данной книге в соответствии с правилами издания исторических документов. Для большей доступности читателю восприятия текста источников мной в квадратных скобках восстанавливаются не общепринятые сокращенные или пропущенные по смыслу слова. В круглых скобках в необходимых случаях даются пояснения автора (кратко обозначенные курсивом. – В.Х.). Даты событий обозначены по старому стилю, а в необходимых случаях рядом дается датировка по новому стилю. Только в изучении совокупности исторических материалов по той или иной теме, сопоставление их данных, скрупулезном и критическом отношении к изучению исторического процесса – залог приближения к истине.

Мало кто из наших рядовых читателей знает, что в Великой войне участвовали практически все представители Императорского дома Романовых, многие из них рисковали жизнью на фронте, а некоторые погибли на передовой вместе с миллионами российских рядовых воинов.

Образ Михаила Романова, младшего брата императора Николая II, воссоздается фактически «с чистого листа» с момента рождения и формирования его характера. В основе его – разнообразные подлинные документы личного и общественного характера, хранящиеся в рукописных отделах музеев и библиотек, в местных и в центральных государственных архивах Российской Федерации. Многие из этих документов никогда ранее не публиковались. Они позволяют проследить жизнь и деятельность великого князя от рождения и до смерти, хотя и не с равной полнотой за все годы его земного пути. Интересным и неизвестным периодом из жизни великого князя Михаила Александровича является время Первой мировой войны, когда он на Юго-Западном фронте командовал знаменитой «Дикой дивизией», а затем возглавил 2-й кавалерийский корпус. Его рукописное наследие (фронтовые дневники и письма) позволяют во многом по-новому взглянуть на события Великой войны и лучше понять ход исторического процесса.

Волей обстоятельств и случая Михаил II оказался формально последним императором на Российском престоле, если считать временем его «царствования» неполные сутки со 2 на 3 марта 1917 г. Даже после «отречения» от «восприятия верховной власти» он сохранял реальные шансы на таковую. Именно по этой причине он подвергался арестам Временного правительства в дни «корниловского мятежа», а также Петроградского ВРК во время «Октябрьского переворота» большевиков. Очевидно, эти же мотивы послужили главной причиной вынесения решения Совнаркома в марте 1918 г. о ссылке Михаила Романова в Пермь, а затем его похищения и тайного убийства чекистами в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. В периодической печати большевики официально заявили о «побеге» великого князя. Это было по сути своей необъявленное политическое убийство, т. е. физическое устранение потенциального претендента на законную верховную власть. В 1981 г. Михаил Александрович был канонизирован Русской православной церковью за рубежом (РПЦЗ). Именно Михаил Романов открыл скорбный синодик членов Императорского дома, «безбожной властью убиенных» в 1918–1919 гг. Мученической смертью искупил он все свои ошибки и промахи.

Падение дома Романовых, начавшееся отречением от престола двух «венценосных братьев», было по большому счету отправной точкой скорбного пути к гибели не только царской семьи и представителей императорской фамилии, но многих сотен тысяч наших рядовых соотечественников в годы Гражданской войны. Большевики исполнили свой тезис на практике: превратить войну империалистическую в войну гражданскую. Чтобы разобраться в сложном переплетении событий тех лет, обратимся к документам и историческим фактам.

Данная работа, конечно, не исчерпывает всей полноты темы, но надеюсь, что она позволит раскрыть новые неизвестные страницы истории последних лет не только Императорского дома Романовых, но и Российской империи для многих читателей, разрешит по-новому взглянуть, казалось бы, на знакомые и в то же время незнакомые исторические факты мирового значения.

Мне бы не хотелось, чтобы эта книга углубляла размежевание нашего общества относительно различных политических ориентаций, а послужила только для того, чтобы каждый задумался об истинном предназначении России на своем жертвенном пути развития цивилизации и роли каждого из нас в общей судьбе нашего Отечества. Как известно, все события в этом мире взаимосвязаны. Особенно понимаешь это во времена великих перемен. Такие времена пережил великий князь Михаил Александрович: революция 1905–1907 гг., Первая мировая война, крушение прежнего мира в 1917 г. Известно, что история общества развивается по спирали своеобразными циклами, которые в какой-то мере повторяются на новом этапе своего пути. Многие события «смутного времени» были зафиксированы великим князем Михаилом Александровичем в личных дневниках, письмах и других документах. Сегодня, читая эти исторические реликвии, невольно возникают и напрашиваются сравнительные аналогии с нашим неспокойным, переломным периодом конца ХХ – начала XXI вв. Это неудивительно, т. к. мы являемся очевидцами многих событий и исторических уроков, которые уже переживала и проходила многострадальная наша Отчизна. История предупреждает от повторения ошибок, а порой и наказывает нерадивых учеников новыми испытаниями. Попробуем связать и проследить историческую нить времен, которую неоднократно пытались оборвать и начать сначала, но на свой лад временщики России.


Несколько штрихов к портрету Михаила Романова

судьба младшего брата Николая II великого князя Михаила Александровича (1878–1918), более чем кого-либо из многочисленной Императорской фамилии, овеяна романтизмом и таинственностью. Он был блестящим гвардейским офицером, заядлым театралом, увлекался спортом, охотой, автомобилями и авиацией, был членом Государственного совета и Комитета министров, покровителем и меценатом многих просветительских и научных обществ, являлся шефом ряда элитных частей царской и зарубежных армий. После смерти брата великого князя Георгия Александровича (1871–1899) от туберкулеза считался наследником престола, а с рождения племянника Алексея Николаевича (1904–1918) был провозглашен «правителем государства» и должен был стать опекуном цесаревича до его совершеннолетия, в случае смерти Николая II. Всем этим он пожертвовал ради любимой женщины, с которой решил навсегда связать свою жизнь, даже несмотря на категорический запрет императора. Тем не менее его судьба мало известна не только нашим читателям, но даже современникам тех исторических событий. Он всегда находился в тени своего царствующего брата, а личная жизнь была скрыта. Известно, что в годы Первой мировой войны Михаил Романов находился на фронте и командовал знаменитой «Дикой дивизией», а позднее 2-м кавалерийским корпусом. Каждый знает, что любой человек неповторим и это всегда загадка, тайна и мистика. В общественном мнении всех времен и народов часто господствуют примитивные шаблоны и затертые клише. Особенно это касается последних представителей династии Романовых, негативный образ которых общественному мнению навязывался и долгое время эксплуатировался «политической оппозицией», а затем пришедшим к власти режимом большевиков.

Цесаревич Александр Александрович с супругой великой княгиней Марией Федоровной и сыном Николаем. Санкт-Петербург, 1869–1870 гг.


Михаил родился 22 ноября 1878 г.[1] в Аничковом дворце Санкт-Петербурга в семье цесаревича Александра Александровича (будущего императора Александра III) и великой княгини Марии Федоровны (датской принцессы Дагмар). Он был пятым, предпоследним ребенком у августейших родителей. Различие в возрасте между Михаилом и его здравствовавшими[2] старшими братьями Николаем и Георгием составляло соответственно 10 и 7 лет. В детстве, несомненно, это значительная разница, что определяло в какой-то мере семейную атмосферу и круг интересов во взаимоотношениях подрастающего поколения. Поэтому в раннем возрасте Михаил больше вращался в кругу своей сестры Ксении, которая была всего на 3 года старше него, а позднее сам опекал младшую сестру Ольгу, появившуюся на свет через 3 1/2 года после его рождения. Михаил и Ольга всегда оставались для августейших родителей и старших братьев «маленькими».

Стоит отметить, что рождение детей в семье великого князя Александра Александровича было всегда значительным событием. В этом признавался будущий император Российский Александр III (1845–1894) своему учителю Константину Петровичу Победоносцеву (1827–1907) еще летом 1869 г., в то время когда в семье уже появился первенец: великий князь Николай Александрович. По этому поводу он писал своему наставнику:

«Рождение детей есть самая радостная минута жизни, и описать ее невозможно, потому что это совершенно особое чувство, которое не похоже ни на какое другое»[3].

Наследник престола, цесаревич Александр Александрович 22 ноября 1878 г. с волнением записал в своем дневнике:

«Рождение нашего маленького Михаила! Утром в 10 часов поехали встретить Папа на станцию Николаевской железной дороги. Там были собраны, все семейство, Свита и офицеры гарнизона Петербурга. Все кавалерийские офицеры верхом и вся дорога от станции до Зимнего дворца была полна войск всей гвардии. Я поехал с Папа в колучке и заезжали в Казанский собор, а потом поехали в Зимний дворец. Погода сырая и темная, но не холодно. Вернувшись домой, завтракали, а потом гулял с детьми. Минни, несмотря на то, что чувствовала небольшие боли, поехала еще кататься. К обеду приехали к нам Папа, Владимир с женой, Алексей, Сергей и Павел. Минни уже не была в состоянии прийти к обеду и оставалась у себя в уборной под предлогом головной боли. В 1/2 8 ч. все разошлись и разъехались. В 1/2 10 ч. я должен был ехать на станцию встретить д. Мишу и т. Ольгу, которые приехали из Тифлиса, но, конечно, не поехал. Около 1/2 9 ч. вечера боли еще больше усилились и учащались так, что я уговорил Минни лечь в постель. Через час все было кончено и в 1/2 10 ч. родился Михаил Александрович. Минни и я были страшно счастливы и благодарили Господа, за Его милость к нам и что Он благословил мою милую душку жену. Эта минута всегда торжественная и оставляет глубокое и сильное впечатление, и подобные минуты в жизни не забываются. Слава Богу, все шло отлично, и Красовский (акушер. – В.Х.) был очень доволен. Я сейчас же написал Папа и телеграфировал Мама в Ливадию. Папа приехал к нам около 1/4 11 ч. и был тоже очень счастлив. К 12 1/2 часам ночи все было кончено, и Минни заснула спокойно и спала ночь очень хорошо. Я счастлив! Очень счастлив!»[4]

В тот же вечер 22 ноября 1878 г. со стен Петропавловской крепости начали стрелять пушки. Прозвучал 301 традиционный залп. Канонада возвестила горожанам и всему миру о большом событии: в династии Романовых прибавление. Супруга наследника престола Александра Александровича родила сына, которого при первой благодарственной молитве нарекли Михаилом. В день рождения великий князь Михаил Александрович был назначен шефом 129-го пехотного Бессарабского полка.

В воскресенье, 10 декабря 1878 г., состоялись крестины новорожденного. По принятому церковному обряду в это время не полагалось присутствие родителей младенца. Крестными Миши стали великий князь Михаил Николаевич (1832–1909) и великая княгиня Александра Иосифовна (1830–1911). Знаменательное событие нашло отражение в дневнике счастливого отца:

«Крестины нашего маленького Михаила. Утром в 10 ч. мы все были у меня в кабинете с Минни и детьми смотреть, как повезли в золотых каретах новорожденного Михаила Александровича со Свитой и конвоем. В 1/2 11 ч. я отправился в Зимний дворец, Ники и Георгий были тоже. В 11 ч. выход начался, и вся церемония прошла, Слава Богу, благополучно, но кончилась поздно, около 1 часу. Потом завтракали у Папа и Мама, а после этого все семейство приехало к Минни поздравлять. Потом были все наши, так что только в 3/4 3 ч. все было кончено и можно было, наконец, остаться вдвоем и переодеться. Я еще погулял в саду с детьми, а потом пили с Минни чай. Обедали вдвоем с Минни у меня в кабинете. Потом я читал, писал и занимался, а Минни в это время играла в домино с Шереметевым, так как еще читать она не может. В 11 ч. разошлись, а в 12 ч. легли спать. Дай Бог, нашему Михаилу всякого счастья и благословение Божье на начало его христианской жизни и чтобы он был достойный сын своей родины! Да будет благословение Божье на нем!»[5]

По утверждению князя Д. Чавчавадзе: «У Михаила и Ольги были английская няня миссис Франклин, которая выполняла свои обязанности в чисто британской манере. Она терпеть не могла никаких глупостей. У детей была очень простая диета: каша на завтрак, бараньи котлеты, горошница и жареный картофель; хлеб с молоком и джемом, английские булочки с чаем; тортом угощали только по особым случаям. Михаил был старше Ольги на четыре года, но им нравились одни и те же люди, у них были одинаковые вкусы, они никогда не ссорились. Когда они выросли и начали посещать официальные приемы, Ольга иногда крайне удивляла присутствующих, обращаясь к Михаилу через всю комнату: “Floppy!” (“Увалень”)»[6].

Император Александр III постепенно, с высоты летящих лет, все больше внимания и любви уделял младшим детям Мише и Ольге, так как те были непосредственны в своих чувствах и еще не имели (в отличие от старших сыновей) тайн от родителей.

В семье императора Александра III было принято с малых лет закаливать детей, воспитывали сыновей в духе подготовки служению ратному делу. Тому можно найти множества свидетельств в дневнике цесаревича Николая: «Ходили пешком с Папа по берегу в Александрии. Смотрели как д. Алексей на “Неве” приставал к гавани. Брат и я купались при 14° тепла; уф как неприятно»[7]. Далее: «Учились. Я стрелял в офицерскую мишень: со станка три выстрела, а затем пять с руки. Один в (центр) нуль, другой в четвертый, в девятый, десятый и промах. Георгий также стрелял»[8]. Еще: «Гуляли с Папа в Александрии. Купались в море при 16° и очень наслаждались»[9].

Александр Александрович еще в бытность цесаревичем требовал от учителей и наставников своих детей, что их «нужно не выпускать из рук… Имейте в виду, что ни я, ни великая княгиня не желаем делать из них “оранжерейных цветов”. Они должны шалить в меру, играть, учиться, хорошо молиться Богу и ни о каких престолах не думать. /…/ Учите хорошенько мальчуганов, повадки не давайте, спрашивайте по всей строгости законов, не поощряйте лени в особенности. Если что, то адресуйтесь прямо ко мне, а я знаю, что нужно делать. Повторяю, что мне “фарфора” не нужно. Мне нужны нормальные, здоровые русские дети. Подерутся – пожалуйста. Но доказчику – первый кнут. Это – самое мое первое требование»[10].

Подобные свои наставления он лично порой и собственноручно применял в действии. Так, например, товарищ по играм царских детей Володя Олленгрэн (1867–1943) по этому поводу делился воспоминаниями:

«Это был на редкость веселый и простой человек: он с нами, детьми, играл в снежки, учил нас пилить дрова, помогал делать снежных баб, но за шалости крепко “дирывал” за уши. Однажды мы с Ники забрались в Аничковом саду на деревья и плевали на проходящих по Невскому проспекту. Обоим от будущего Александра Третьего был дёр, отеческий и справедливый»[11]. По первым дневниковым записям цесаревича Николая можно судить, что в царской семье не только баловали детей, но и, случалось, наказывали. Так, например, в записи от 29 мая 1882 г. читаем: «Встали в семь. Одевшись, [пили] молоко. Играли с Максим Карловичем Прейсом. Учились. Мама нам подарила необходимые предметы для рыбной ловли. Завтракал д. Пиц (великий князь Павел Александрович. – В.Х.). Так как Георгий очень шалил за завтраком, то его повели в кусты, сняли панталоны и высекли веткой (попоша, от этого странного обращения с ней, раскраснелась)…»[12]

Великий князь Кирилл Владимирович (старший сын великого князя Владимира Александровича) с теплотой вспоминал о времени, проведенном в детстве в кругу царской семьи:

«Если мы не встречали Рождество в Царском, то проводили его с дядей Сашей, тетей Минни и нашими кузенами в Гатчине. Мы нередко ездили туда в течение года, но Рождество в Гатчине являлось особым поводом для сбора семьи.

Мы восхищались нашими старшими кузенами и несколько завидовали им, потому что они могли делать то, до чего мы еще не доросли.

Миша был любимцем дяди Саши, и мне тоже он очень нравился своим милым характером. /…/

Елке и подаркам всегда предшествовала служба в церкви, после которой, по традиции нашей семьи, мы собирались в какой-нибудь темной комнате. Затем дядя Саша уходил в комнату, где стояла елка, чтобы узнать, все ли готово. Мы пребывали в томительном ожидании и страшно волновались. Наконец, дядя Саша звонил в колокольчик и дверь распахивалась, и мы вбегали в комнату, где на столах вокруг елки нас ожидали великолепные подарки.

Мы очень любили дядю Сашу, он был исключительно добр к нам, и многие счастливейшие часы моего детства, особенно зимой и ранней весной, я провел у него в Гатчине. Туда нас часто приглашал на уик-энд кузен Миша. Весной мы ходили на веслах по живописным, кристально чистым озерам парка, питавшимся родниковой водой, а летом совершали прогулки на велосипедах по его аллеям.

Зимой мы играли во всевозможные игры на снегу: катались на коньках и съезжали на санях с ледяных гор на территории дворца. Спуск был крутым и очень быстрым. Я обычно сидел на коленях матроса, возглавлявшего процессию. Царило беспредельное веселье. Дядя Саша часто наблюдал за нашими играми, получая от них не меньшее удовольствие, чем мы сами»[13].

В дневнике цесаревича Николая за 1884 г. имеется запись:

«11 июня. Понедельник. Утром шел дождь. Мама ездила верхом с д. Пицом. Завтракали с т. Мари, д. Пицом, Петюшой и Боголюбов. Гуляли с Папа в Александрии. Погода совсем прояснилась. После обеда ездили верхом: я на Карабахе, брат на Гусаре. Я объехал кругом всей Александрии 4 с половиною раза. Вечером Папа нас поливал. Вода попала за голенища наших сапог. Мы поднимали ноги и вода вытекала струею, наподобие гадящих собак. Тетя Мари помирала при этом со смеху. Конечно д. Пиц подпустил несколько нравоучительных фраз, которые я дурно расслышал»[14].

Стоит заметить, что подобные шутки Александра III с водными процедурами над детьми не всегда воспринимались безропотно с их стороны. Вот одна из подобных сцен, которую наблюдали приближенные:

«Взрослые сидят на террасе, возле которой внизу, в песке копается Миша. Бывший в хорошем настроении духа, Александр III взял лейку с водой и, подозвав Мишу, сверху широкой струей забрызгал мальчика. Смеялся Миша, весело грохотал грузный отец, почтительно заливались присутствовавшие.

– Ступай, Миша, переодеваться. Весь, гляди, мокрый.

Но Миша заупрямился.

– Ты меня поливал, теперь моя очередь, становись на мое место.

И вот Миша уже на террасе, с лейкой доверху полной водой, теребит отца:

– Скорее, папа, скорее.

Ничего не поделаешь: Александр III, как был в мундире, спускается вниз, становится на место Миши и терпеливо ждет, пока Миша не выльет всего содержимого лейки на лысину отца. Довольные друг другом, возбужденные оба, отец с сыном идут переодеваться»[15].

По всеобщему мнению, любимцем Александра III из трех сыновей был младший сын Михаил, краснощекий здоровяк, с веселым и живым характером. Старшие братья Николай и Георгий не переставали удивляться, какие многие шалости строгий к ним отец прощал Мише. Как бы им досталось за такие вольности?! А в устах Миши эти шутки до слез смешили отца, заставляя его сотрясаться всем могучим телом.

Граф С.Ю. Витте (1849–1915), в частности, отмечал в воспоминаниях результаты длительного наблюдения о существовавших взаимоотношениях в царской семье:

«Больше всех император Александр III любил своего сына, Михаила Александровича.

Почему человек любит того или другого – это тайна души, а потому трудно было бы объяснить, почему император Александр III больше всего любил своего Мишу. Но факт тот, что он его любил больше всех.

Все дети императора Александра III, не скажу, чтобы боялись отца – нет, но стеснялись перед ним, чувствуя его авторитет.

Михаил Александрович был чуть ли не единственным, кто держал себя с отцом совершенно свободно.

Как-то раз, когда я приезжал в Гатчину, камердинер Михаила Александровича рассказывал мне, что вот какого рода история случилась.

Император Александр III утром очень любил ходить гулять со своим Мишей и во время прогулок он с ним играл. Вот как-то они проходили около цветов, которые садовник поливал водопроводным рукавом. Неизвестно почему, вероятно, Михаил Александрович лез в воду, не слушался императора, но кончалось тем, что император Александр III взял этот рукав – это было летом – и окатил Михаила Александровича водой из рукава. Затем они вернулись домой, Мишу сейчас же переодели.

– Затем, – рассказывал мне камердинер, – после завтрака император обыкновенно занимался у себя, так и в этот раз. Он занимался в своих комнатах, которые как раз находились внизу, под комнатами, в которых жил Михаил Александрович.


Дети императора Александра III. Слева направо: Михаил, Ксения, Георгий и Николай. Гатчина, 30 ноября 1886 г.


В перерыве между занятиями император Александр III несколько высунулся за окошко, оперся на локти и так стоял и смотрел в окно.

Михаил Александрович это заметил, сейчас же взял целый рукомойник воды и всю эту воду вылил на голову Государя.

Ну, с императором Александром III сделать безнаказанно такую штуку мог только его Миша, потому что если бы это сделал кто-нибудь другой, то ему здорово бы досталось»[16].

Летом 1884 г. в Гатчине часто гостили дети великого князя Владимира Александровича (1847–1909). С ними в особенности подружился маленький Михаил, тем более что со своим кузеном Андреем Владимировичем (1879–1956) они были почти одного возраста. Цесаревич Николай 9 сентября 1884 г. писал матери о младших братьях и сестрах: «Моя дорогая Мама. Мы очень соскучились без Вас, поэтому приезжайте поскорее сюда. Холодная погода все-таки продолжается, хотя сегодня ясная погода. Вчера и сегодня мы были в церкви; сегодня там с нами стояли Кирилл и Борис; Андрей и Елена не были, так как они слишком шалили в прошлый раз. Они часто приезжают к нам и ужасно возятся у Ксении и Миши на балконе. Часто они друг в друга вцепляются, и приходится их разнимать. Особенно буян это – Андрей; вчера он возился как бешеный»[17].

В наступившем 1886 г. кончилась беззаботная пора Михаила Александровича, и начались систематические школьные домашние занятия.

Учеба юного Михаила ничем не отличалась от той системы, по которой учились его старшие братья. Обстановка была обычной, только менялись учителя и вводились новые предметы. Младшая дочь Александра III великая княгиня Ольга Александровна (1882–1960) на склоне лет диктовала свои воспоминания журналисту Й. Ворресу, в которых отмечалось:

«Спальня у Ольги в Гатчинском дворце оставалась прежней, но, как только девочке исполнилось семь лет, ее столовую превратили в классную комнату. Там она вместе с одиннадцатилетним Михаилом занималась с девяти утра до трех дня. С той поры брат и сестра стали неразлучными.

– У нас с ним было много общего, – рассказывала мне великая княгиня. – У нас были одинаковые вкусы, нам нравились те же люди, у нас были общие интересы, и мы никогда не ссорились.

Когда ее разлучали с братом, Ольга приходила в отчаяние. В таких случаях она умудрялась переслать брату записку через кого-то из слуг. Подобный способ общения перерос в привычку. Иногда она посылала Михаилу два или три письма в день. Однажды великая княгиня показала мне несколько записок, нацарапанных на бумаге с императорским гербом, какие она писала брату в Гатчине:

“Мой милый старый Миша! Как твое горло? Мне не разрешают видеться с тобой, я тебе кое-что пришлю! А теперь прощай. Целую тебя. Ольга”.

“Милый Миша! Мам'a не разрешит мне выходить гулять завтра, потому что я гуляла сегодня утром. Пожалуйста, поговори с ней еще раз. Страшно извиняюсь. Ольга”.

У маленькой Ольги было несколько ласкательных прозвищ для Михаила, но чаще всего она называла его “милый дорогой шалунишка”, которое так и осталось за ним на всю жизнь. …

Великая княгиня называла мне имена многих наставников, которые все до одного были выбраны ее родителями. В их числе были мистер Хит, учитель английского и месье Тормейе, учитель французского языка, и один безымянный господин, который преподавал царским детям географию и раздражал их тем, что слишком серьезно относился к самому себе. …

Царских детей обучали танцам, русскому языку и рисованию.

– Танцы были одним из важных “предметов”, которым мы занимались вместе с Мишей. Учителем танцев у нас был господин Троицкий, натура артистическая, очень важный, у него белые бакенбарды и офицерская осанка. Он всегда ходил в белых перчатках и требовал, чтобы на рояле его аккомпаниатора всегда стояла ваза со свежими цветами.

Прежде чем начать па-де-патине, вальс или польку, которую я терпеть не могла, мы с Мишей должны были сделать друг другу реверанс и поклониться. Мы оба чувствовали себя такими дураками и готовы были провалиться сквозь землю от смущения, тем более что знали: вопреки нашим протестам, казаки, дежурившие возле бальной комнаты, подсматривают за нами в замочные скважины. После уроков они всегда встречали нас широкими улыбками, что еще больше увеличивало наше смущение.

Похоже на то, что лишь уроки истории и рисования по-настоящему привлекали юную великую княжну.

– Русская история, – признавалась она мне, – представлялась как бы частью нашей жизни – чем-то близким и родным, и мы погружались в нее без малейших усилий»[18].

Великая княгиня Ольга Александровна вспоминала о счастливом детстве, как они с «Мишкиным» ждали окончания уроков, когда с дорогим Папа шли на прогулку:

«Мы отправлялись в Зверинец – парк, где водились олени, – только мы трое и больше никого. Отец нес большую лопату, Михаил поменьше, а я совсем крохотную. У каждого из нас был также топорик, фонарь и яблоко. Если дело происходило зимой, то отец учил нас, как аккуратно расчистить дорожку, как срубить засохшее дерево. Он научил нас с Михаилом, как надо разводит костер. Наконец, мы пекли на костре яблоки, заливали костер и при свете фонарей находили дорогу домой. Летом отец учил нас читать следы животных. Часто мы приходили к какому-нибудь озеру, и Папа учил нас грести. Ему так хотелось, чтобы мы научились читать книгу природы так же легко, как это умел делать он сам. Те дневные прогулки были самыми дорогими для нас уроками». Далее Ольга Александровна подчеркивала: «Если мы с Михаилом делали что-то недозволенное, нас за эту шалость наказывали, но потом отец громко хохотал. Например, так было, когда мы с Михаилом забрались на крышу дворца, чтобы полюбоваться на огромный парк, освещенный лунным светом. Но Мама, узнав о таких проказах, даже не улыбнулась. Наше счастье, что она была всегда так занята, что редко узнавала о наших проделках»[19].


Семья Александра III. Справа налево: великий князь Георгий, великая княжна Ксения, великий князь цесаревич Николай, императрица Мария Федоровна (обнимает великого князя Михаила), в кресле император Александр III (держит великую княжну Ольгу). Санкт-Петербург, 1888–1890 гг. Фотограф Л. Левицкий


В Императорской семье произошли значительные события. Цесаревич Николай Александрович был помолвлен с Гессенской принцессой Алисой (или Аликс).

Вскоре поздравил своего старшего брата с помолвкой 15-летний великий князь Михаил Александрович:

«Милый Ники. От души поздравляю тебя со счастливым происшествием, которое нас всех очень обрадовало. Прошу тебя передать Alix мой поклон и сердечное поздравление. Буду очень рад, когда вы оба приедете к нам, надеюсь, что это будет скоро. Погода очень хорошая в Гатчине. На Пасхе я поеду в Заречие. Мы часто катаемся на озере. Я к моей байдарке прикрепил якорь, который в состоянии держать ее далеко при ветре. До скорого свидания, дорогой Ники. Крепко обнимаю тебя. Миша.

Христос Воскресе! Посылаю тебе и Alix яички. Поклон от M-r Heath и от M-r Thormeyer»[20].

Тем временем состояние здоровья императора Александра III катастрофически ухудшалось. На консилиуме 4 октября 1894 г. врачи без колебаний решили, что больному осталось жить недолго. Пульс не падал ниже 100 ударов в минуту, отеки уменьшить не удавалось, положение осложнялось болезнью сердца, которую раньше вообще не замечали. Принцесса Аликс по вызову срочно выезжает в Россию. Однако она ехала в Крым как частное лицо.

Вскоре распространяются тревожные слухи о скорой кончине Александра III. 19 октября 1894 г. в Петербурге и Москве, а также по всей России был отслужен молебен о здравии императора. Болезнь царя-миротворца привлекала внимание многочисленной прессы во всем мире. Молебны за здоровье русского царя прошли в Великобритании и в соборе Парижской Богоматери; в Ватикане такую службу провел папа Лев XIII, а в Вашингтоне в аналогичной службе участвовали президент Кливленд, его кабинет и конгрессмены. Даже британский посол в эти дни вынужден был признать: «Какова судьба! Император Александр III, бывший для Европы страшилищем при восшествии на престол и в первые годы царствования, исчезает в тот момент, когда ему обеспечены всеобщие симпатии и доверие».

Спустя всего десять дней по прибытии принцессы Аликс в Россию император Александр III скончался в возрасте 49 лет. Даже утром 20 октября 1894 г., в последние минуты своей жизни, он думал о благе России. Он почувствовал себя плохо, позвал супругу Марию Федоровну и сказал ей: «Чувствую конец. Будь спокойна. Я совершенно спокоен». Затем позвал всю семью, благословил молодых, пригласил своего духовника протопресвитера Янышева и причастился. Имеется также свидетельство, что незадолго до смерти император потребовал к себе наследника и имел с ним разговор. Александр III передал своему преемнику Россию, успокоенную внутри и грозную извне.

Пятнадцатилетний его младший сын Михаил сделал следующие записи в своем дневнике:

«20 октября / 1 ноября. Четверг. – Ливадия. Погода пасмурная и свежая. Сегодня в 2 1/4 ч. бедный, дорогой Папа скончался. С самого утра он чувствовал большую слабость. Папа совсем спокойно скончался. Мы все с самого утра были с ним в комнате. В 8 ч. мы обедали в нижней комнате. В 9 1/2 ч. была панихида.



Члены Императорской фамилии перед дворцом. Ливадия, 1894 г.


21 октября / 2 ноября. Пятница. – Ливадия. В 10 ч. мы пошли в церковь, где была служба по случаю восшествия Ники на престол, и миропомазание Alix. После службы Мама, Ксения, Беби (великая княжна Ольга Александровна. – В.Х.) и я завтракали в гостиной комнате, а другие в нижней. В 2 ч. была панихида. Потом Old Man, Беби, Siocha и я пошли гулять, были у моря. Погода холодная и ветреная. Были громадные волны. Волны около ванны бросались через дорогу»[21].

В день смерти Александра III, 20 октября 1894 г., был обнародован Манифест о восшествии на Российский престол Государя императора Николая Александровича (Николая II), который, выражая беспредельную скорбь о невозвратимой утрате, возвестил, что отныне он, проникшись заветами усопшего родителя своего, приемлет «священный обет пред Лицом Всевышнего всегда иметь единою целью мирное преуспеяние, могущество и славу дорогой России и устроение счастья всех Его верноподданных». 21 октября 1894 г. великий князь Георгий Александрович был объявлен цесаревичем.

Европейская пресса отреагировала на безвременную кончину Александра III изъявлениями горести по поводу тяжелой утраты и восхищения царем, которого не так давно на тех же страницах нередко называли деспотом. Даже английские и немецкие издания восхваляли роль царя в международных отношениях и его умение сохранить мир. Смерть императора Александра III вызвала самые бурные отклики во Франции, новой стратегической союзнице России. Французское правительство приказало задрапировать в траур церкви и правительственные здания. Палата представителей прервала свои заседания по случаю смерти царя. Всенародная скорбь по умершему самодержцу в Российской империи продемонстрировала Европе, и в особенности республиканской Франции, популярность и жизнеспособность русской монархии.

Учеба великого князя Михаила Александровича шла под общим руководством наставника генерал-адъютанта Григория Григорьевича Даниловича (1825–1906), в прошлом начальника пехотного военного училища. Занятия проходили шесть дней в неделю, обычно по четыре предмета в день. Между уроками были перерывы на завтрак, для прогулки на воздухе и гимнастических упражнений.

Занятия преподавателей с августейшим учеником были индивидуальные. Общий план занятий был рассчитан на 12 лет. В течение первых 8 лет Михаил получал домашнее образование, в основе которого лежал усовершенствованный гимназический курс. В число наставников и преподавателей великого князя были приглашены видные ученые и признанные авторитеты страны: духовник царской семьи, протоиерей Янышев; математик Вулих; историк Сиповский; географ Лапченко; преподаватель русского языка Рашевский; преподаватель французского языка Тормейер; преподаватель английского языка Хис; преподаватель немецкого языка Прейс; рисования Лемох; уроки музыки и флейты Риззони, фехтования Смерчинский и др. Даже во время обычных пребываний царской семьи у своих родственников в Дании ничто не могло сколько-нибудь значительно изменить распорядок дня.

Воспитатель Тормейер и великий князь Михаил Александрович


Летом проводились дополнительные занятия по фронтовому учению и верховой езде. С октября 1894 г. появились новые предметы: физика (Боргман), геометрия (Фроловский), военная топография (Штубендроф), тактика (Михневич) и др.

Последние четыре года общего плана занятий великого князя были посвящены «курсу высших наук» и военной подготовки. В этот период лекции по истории для Михаила Александровича начал читать известный ученый С.Ф. Платонов (1860–1933). Он вел занятия также с великим князем Андреем Владимировичем, читал лекции великой княжне Ольге Александровне.

Следует отметить, что старшим сыновьям Царской семьи курс лекций читал знаменитый историк В.О. Ключевский (1841–1911). Император Александр III придавал большое значение этой науке. В частности, известно, что еще в молодости в своем письме к известному писателю И.И. Лажечникову (1792–1869) он указывал на большое значение исторических романов:

«Мне приятно заявить, что “Последний Новик”, “Ледяной дом” и “Басурман”, вместе с романами Загоскина (“Юрий Милославский” и другие), были в первые годы молодости любимым моим чтением и возбуждали во мне ощущение, о которых я теперь с удовольствием вспоминаю. Я всегда был того мнения, что писатель, оживляющий историю своего народа поэтическим представлением ее событий и деятелей в духе любви к родному краю, способствует оживлению народного самосознания и оказывает немаловажную услугу не только литературе, но и целому обществу»[22].

С осени 1896 г. в учебном курсе Михаила Романова появились новые предметы: артиллерия (Н.А. Демьяненков), фортификация (генерал Ц.А. Кюи), а также ряд других общих и военных дисциплин. Среди преподавателей великого князя Михаила Александровича значились: по законам гражданского и уголовного права – статс-секретарь К.П. Победоносцев; по государственному хозяйству и по науке о финансах – статс-секретарь С.Ю. Витте; по военной истории и стратегии – генерал-майор А.П. Михневич; по военным законам – генерал-майор А.В. Чарторийский; по истории русской словесности – академик Жданов и т. д.

В отчете генерала Г.Г. Даниловича за 1896 г. читаем:

«Дарования великого князя Михаила Александровича и его всегда радушное отношение к учебным занятиям позволяют надеяться, что весь обширный и разносторонний учебный материал, указанный выше, может быть проработан с Его Императорским Высочеством в течение четырех лет – к осени 1900 г.»[23].

План занятий предусматривал подготовку великого князя к военной службе в артиллерии.

В день рождения императора Николая II 6 мая 1899 г. в жизни Михаила Александровича произошло знаменательное событие. Он был назначен флигель-адъютантом в свиту императора. Его сестра Ксения Александровна (1875–1960) записала в дневнике об этом торжественном моменте:

«День рождения Ники. 31 г. Встали в 3/4 9 ч. Наблюдали за публикой, которая съезжалась в дворец на выход. В 11 ч. начался выход по всем залам, в которых никого не было и только в одной были все фрейлины! (Были в русских платьях.) Шла с Кириллом. После обедни – Миша и Андрей присягали. Миша отлично читал, только голос в начале совсем переменился. Он ужасно волновался, но этого не было особенно заметно. У меня были ужасные эмоции за него! Потом пели “Тебя Бога хвалим” без конца! – Затем огромный завтрак со всеми… Сидела между Мишей и д. Алексеем. /…/ Переоделись и поехали в Александр[овский] двор[ец]. Сидели с Мама у Аликс. (Она сидела наверху – в церкви во время службы.) В 3 1/4 уехали. Миша в блестящем настроении – так рад, что все кончилось! /…/ Когда приехали в Гатчину, пошел сильнейший дождь, но к вечеру прояснило. Обедали все дамы, Апрак и Барятинский. Смотрели потом из Папа верхн[их] комнат на иллюминацию в саду и фейерверк! Играли в bisigue. Легли в 12 ч.»[24].

Михаил Александрович также описал памятный день:

«Утром в 10 3/4 ч. мы все поехали в Большой дворец и церковь. После обедни я присягал, затем Андрей. Вышло все благополучно. Потом нас поставили в одну комнату, и мы со всеми проходящими здоровались. Потом был большой завтрак в большой зале. (Были все наши учителя.) В 3 1/4 ч. Мама, Ксения, Сандро (великий князь Александр Михайлович. – В.Х.), Беби и я поехали обратно в Гатчину. Приехавши, мы только успели объехать кругом озера, как полил сильный дождь. После чая прояснило. Беби, Jiocha и я поехали кататься на бензинке (имеется в виду автомобиль. – В.Х.) в Зверинце. В 8 ч. был обед, были: гр. Кутузовы, Е[катерина] Сергеевна, Апрак, кн. Барятинский. Погода была теплая»[25].

Неразлучные друзья великие князья Михаил Александрович и Андрей Владимирович часто вместе проходили занятия по военной подготовке, участвовали в полевых учениях и военных маневрах.

Великий князь Михаил Александрович в парадной форме с орденом. 1897 г.


В 1899 г. неожиданно от туберкулеза умер цесаревич великий князь Георгий Александрович.

Граф С.Ю. Витте сложившуюся ситуацию описал в своих мемуарах следующим образом:

«В июне 1899 г. умер наследник-цесаревич Георгий Александрович, и наследником престола был объявлен великий князь Михаил Александрович. По моему мнению, объявление великого князя наследником престола не вытекало непосредственно из закона: по закону само собою разумеется, что если у Государя до его смерти не было бы сына, то Михаил Александрович вступил бы на престол прямо, как лицо царствующего дома, имеющее первенствующее право на престол. Но объявление его наследником было в таком случае неудобно, ибо в это время Государь был уже женат и, следовательно, мог всегда иметь сына, что и случилось, так как после четырех дочерей у Государя, наконец, родился сын, нынешний наследник-цесаревич Алексей Николаевич, которому в настоящее время минуло только семь лет, но, тем не менее, с рождением его пришлось как бы разжаловать великого князя Михаила Александровича из наследников и ввести в ряды просто великих князей.

Как я говорил, наследник-цесаревич Алексей Николаевич явился на свет, когда у Государя было четыре дочери, и поэтому одно время, насколько мне было известно от бывшего министра юстиции Николая Валериановича Муравьева, у Их Величеств как бы появилась мысль или, вернее, вопрос, нельзя ли, в случае если они не будут иметь сына, передать престол старшей дочери. Я подчеркиваю, что это не было отнюдь решение, а лишь только вопрос. Этим вопросом занимался как Николай Валерианович Муравьев, так и Константин Петрович Победоносцев, который к такой мысли относился совершенно отрицательно, находя, что это поколебало бы существующие законы о престолонаследии, изданные при императоре Павле и которые имели ту весьма важную государственную заслугу, что с тех пор русский престол в смысле прав на престолонаследие сделался устойчивым и прочным»[26].

При провозглашении Михаила Александровича наследником престола ему еще не было 21 года. Он не предполагал, что эти новые обязанности, обрушившиеся на него, будут надолго, собирался охотно помогать брату во всем. Впрочем, эта помощь могла лишь выражаться главным образом в исполнении представительских обязанностей. Однако этот период неопределенности затянулся на пять лет.

Случилось так, что друзья с детства великие князья Михаил Александрович и Андрей Владимирович одновременно проходили курс Михайловского артиллерийского училища. Вскоре курсанты училища проводили занятия на полигоне в Красном Селе. Великий князь Андрей Владимирович записал один из эпизодов этого ученья:

«24 мая. Среда. – Красное Село. В 8 1/2 [ч.] батарея вышла на конное учение, на Военное поле. Государь Наследник командовал 1-м взводом. При одном из построений на галопе, лошадь под Государем Наследником упала на левый бок. К счастью, все обошлось благополучно, орудие проехало сбоку. По окончании учения Государь Наследник уехал верхом в Гатчино. Днем занятий не было. Погода была ясная, но холодная. Пыль на поле значительная»[27].

Временами на военных ученьях происходили трагические происшествия. Михаил Александрович 18 июня 1900 г. записал об одном из таких событий:

«Вчера, когда стреляла 2-я батарея, то там случился ужасный случай. В 5-ом орудии застряла гильза, фейерверкер пошел к дулу выбивать гильзу прибойником; в это время вытащили гильзу и вложили патрон. В то время, когда закрывали затвор, фейерверкер ударил прибойником спереди, в снаряд. Произошел выстрел. Его отбросило на 15 шагов и оторвало обе руки до плеч почти. Он встал и подошел к Сергею, и спросил его, как это случилось. В госпитале он умер через 2 часа. Наводчик в это время наводил орудие, и ему прицелом сломало нос и ранило в щеку, но вероятно поправится»[28].

В военных маневрах участвовали многие гвардейские части. Сохранились фрагменты воспоминаний С. Гребенщикова:

«При нашей бригаде шла, как и всегда, 5-ая конная батарея л. – гв. Конной артиллерии, в которой служил тогда великий князь Михаил Александрович, бывший тогда наследником престола, и великий князь Андрей Владимирович. … На дневке товарищ мой по полку Шкот и я пошли гулять в направлении к Удриасу, который славится тем, что берег его был покрыт целой массой огромных камней. На берегу мы встретили великих князей Михаила Александровича и Андрея Владимировича с конно-артиллеристами… Решили по мысли, кажется, Гл-ва, выбить сейчас же на этом камне вензель современного наследника Российского престола, великого князя Михаила Александровича. Великий князь сначала уговаривал не делать этого, а потом согласился. Из ближайшего селения рыбаков достали топор и принялись все по очереди выбивать букву М. В скором времени эта буква, уже довольно удачно выбитая, красовалась над прежними вензелями: оставалось выбить корону. Когда уже большая часть короны была готова и осталось доделать только правую ее верхушку, очередь дошла до Г-ва. Он уселся, взял топор и так неудачно нанес свой первый удар, что корона раскололась пополам и исправить ее уже не было никакой возможности. Все страшно огорчились; больше всех, конечно, сам Г-кий, но Михаил Александрович очень обрадовался этому случаю и весело сказал: “Слава Богу… Это верная примета, что я не буду царствовать…”»[29]

Великий князь Михаил Александрович по своему статусу часто выполнял представительские обязанности в официальных мероприятиях Императорского двора и был на виду. Так, например, граф С.Ю. Витте делился своими воспоминаниями:

«В то время, когда я разговаривал с императрицей Марией Федоровной, в комнату вошла ее сестра, королева английская, которой она меня представила. Затем, распростившись с ними, я ушел, но мне адъютант короля, престарелого почтеннейшего Христиана, отца вдовствующей императрицы, сказал, что король желает меня видеть.

Я отправился к королю. Ему представился. Король был со мною очень милостив и подарил мне свой портрет с надписью, который висит до сих пор в кабинете, что он делал чрезвычайно редко, так как свои портреты давал только членам своей семьи, и сказал, что он ничего не может больше дать, так как я имею ордена выше датского ордена. Король спросил, видел ли я его дочь, императрицу, я доложил, что видел, и вкратце сказал наш разговор. Затем он обратился ко мне со следующим вопросом: “Мне моя дочь говорила, что вы занимаетесь с моим внуком Мишей и что между вами и Мишей существуют отличные отношения. Скажите мне, пожалуйста, что собой представляет Миша, т. е. великий князь Михаил Александрович”. Я ему сказал, что действительно я имею высокую честь и радость преподавать великому князю и его знаю хорошо, но что мне очень трудно обрисовать его личность в нескольких словах, что вообще чтобы охарактеризовать человека, то самый лучший способ – это провести его через горнило различных, хотя и воображаемых событий и указать, как по его характеру он в таких случаях поступил бы, т. е. написать нечто вроде повести или романа, так как в характере человека есть такие сложные аппараты, что их несколькими словами описать очень трудно. На это мне король заметил: “Ну а все-таки, вы можете в нескольких словах охарактеризовать; я его знаю как мальчика, я с ним серьезно никогда не говорил”. Тогда я позволил себе сказать королю: “Ваше Величество, вы хорошо знаете моего державного повелителя императора Николая?” Тогда он говорит: “Да, я его хорошо знаю”. Я говорю: “Само собой разумеется, вы отлично знаете и императора Александра III”. Король сказал: “Ну да, я его отлично знаю”. “Так я приблизительно, именно в самых таких общих контурах, чтобы определить личность Михаила Александровича, сказал бы так: император Николай есть сын своей матери и по своему характеру, и по натуре, а великий князь Михаил Александрович есть больше сын своего отца”. Король на это рассмеялся, и затем мы расстались. Я больше никогда не имел случая видеть этого достойнейшего во всех отношениях монарха»[30].

В конце 1901 г. великий князь Михаил Александрович с официальным визитом посетил Германию. Император Вильгельм II (1859–1941) писал 17 декабря 1901 г. по этому поводу Государю Николаю II следующее:

«Милейший Ники.

Посещение твоего дорогого брата Миши подходят к концу, и мы очень жалеем, что он уезжает. Он очаровательный и необыкновенно милый молодой человек, пленивший здесь всех, даже мою дочь! Он очень хорошо стрелял и молодцом выполнил все “corvees” (повинности) официального обеда… Все, видевшие его, поражались его ясным, открытым, мужественным лицом и чистосердечным выражением. Вообще он имел большой успех»[31].

Сам император Николай II не особенно рассчитывал на конкретную и действенную помощь младшего брата, как по молодости его лет, так и по недостаточности опыта в государственных делах управления. Однако произошло непредвиденное событие, которое могло изменить всю дальнейшую историю Российской империи. В ноябре 1900 г. Николай II, находясь в Крыму, тяжело заболел брюшным тифом, и в какой-то момент положение казалось критическим. Публиковались бюллетени о состоянии здоровья Государя. Министр Императорского двора барон В.Б. Фредерикс (1838–1927) посчитал необходимым обратиться к императору с предложением, не пригласить ли в Ливадию Михаила Александровича «для замещения Его Величества на время болезни?» Однако он услышал неожиданный ответ: «Нет-нет. Миша мне только напутает в делах. Он такой легковерный…»[32]

Болезнь, очевидно, заставила императора по-другому посмотреть на многие вещи, в том числе на положение младшего брата в аппарате государственного управления державой. Он решил приобщить Михаила Александровича к конкретным делам. 7 мая 1901 г. великий князь был назначен членом Государственного совета, принимал участие в его заседаниях. Вскоре 28 ноября того же года он был назначен присутствовать в Комитете финансов. Через год Михаил Александрович стал членом Комитета министров. Однако Михаил Романов не стремился стать государственным деятелем, его больше привлекала карьера гвардейского офицера.

В бытность Михаила Александровича наследником престола вокруг него при прямодушии его натуры, скромности и простоте манер плелись интриги, сведения о которых содержатся в дневнике генерала А.Н. Куропаткина и воспоминаниях графа С.Ю. Витте, а также других известных людей. Суть их заключалась в том, что во время болезни царя тифом в Крыму в 1900 г. Витте на случай его смерти отстаивал права на престол Михаила Александровича, противоположная сторона подвергала их сомнению, на том основании, что Александра Федоровна может быть беременна и родить наследника. Министр юстиции Н.В. Муравьев позднее (в 1902 г.) обвинял Витте в том, что он, имея влияние на Михаила Александровича, стремится к возведению его на трон[33].

В известной книге князя Д.П. Чавчавадзе «Великие князья» этот эпизод получил своеобразное комментирование:

«Хотя Михаил был очень непритязательным по натуре и не привык к нарочитости, тем не менее, было неприятно, что ему отказали в титуле цесаревича, принадлежавшему ему, как он считал, по праву до рождения у Николая II сына, цесаревича Алексея. Великий князь Михаил тщательно избегал посещений любых официальных приемов, где ему пришлось бы присутствовать в качестве «цесаревича», так как он официально не обладал этим титулом.

Этот факт может показаться странным, так как везде пишут о том, что Михаил не был честолюбивым, общаться с ним было легко, ему особенно досаждало то, что он должен стать престолонаследником и когда-нибудь, возможно, императором.

Когда родился цесаревич Алексей, император издал манифест от 14 августа 1904 г., назвав великого князя Михаила и императрицу регентами в случае своей смерти до совершеннолетия Алексея»[34].

Забегая вперед, отметим. После почти 10-летнего томительного ожидания 30 июля 1904 г. в царской семье родился наследник, названный Алексеем. В тот же день появился Царский манифест, в котором провозглашалось, что «отныне, в силу основных государственных Законов Империи, сыну Нашему Алексею принадлежит высокое звание и титул Наследника Цесаревича со всеми сопряженными с ним правами»[35]. Теперь, как часто злословили в столичных великосветских салонах, «брат царя получил отставку». Сам Михаил Александрович не только не грустил по этому поводу, но, даже наоборот, был преисполнен нескрываемой радости. Великий князь Константин Константинович (1858–1915) записал в дневнике 2 августа 1904 г. по этому поводу:

«В пять часов мы с женой поехали навестить вдовствующую императрицу и пили у нее чай… Был и отставной наследник Миша; он сиял от счастья, что больше не наследник»[36].

Что касается придворных интриг и сплетен в эти годы вокруг трона, военный министр А.Ф. Редигер (1853–1920) утверждал:

«Никогда ни до, ни после этого я не слыхал ничего о чьем-либо намерении свергнуть Государя и заменить его великим князем Михаилом Александровичем; я только знал от бывшего воспитателя великого князя, генерала Чарторийского, что он был крайне счастлив, когда с него было снято звание наследника, и что он только и мечтал о частной семейной жизни»[37].

Великий князь Михаил Александрович вырос и превратился в молодого человека высокого роста (180 см), крепкого телосложения и весьма приятной наружности. Он всегда был гладко выбрит, но носил небольшие усы.

Оценка великого князя Михаила Александровича как личности в отзывах его современников неоднозначна. Он был на 10 лет моложе своего царствующего брата Николая II. Многие отмечали его воспитанность, доступность и сходились на том, что по своей природе это был чрезвычайно скромный и застенчивый человек, тяготившийся собственным высоким положением. Некоторые считали его человеком безвольным, легко попадающим под чужое влияние. Он мог быть мягким, иногда вспыльчивым, но быстро отходил. Несмотря на покладистый характер, Михаил Романов был способен принимать самостоятельные ответственные решения и пойти на самопожертвование.

Бывший военный министр генерал А.Н. Куропаткин (1848–1925) всегда тепло отзывался о великом князе Михаиле Александровиче. Например, в дневнике генерала от 15 февраля 1904 г. имеется следующая запись:

«Великий князь Михаил Александрович встретил тепло. Расспрашивал про японскую армию, особенно конский состав. Сказал, что он не знал, что их кони в коннице по некоторым статьям, – рост, аллюры, – выше наших казачьих. Желал успеха. Как и Государыня Мария Федоровна, говорил, что они все очень обрадовались, когда Государь назначил меня командующим армией»[38].

В воспоминаниях графа С.Ю. Витте имеется краткая характеристика: «Как по уму, так и по образованию великий князь Михаил Александрович представляется мне значительно ниже способностей своего старшего брата Государя императора, но по характеру он совершенно пошел в своего отца»[39].

Лучше других Михаила Александровича знал полковник Анатолий Александрович Мордвинов. Он с 1904 по 1912 г. при великом князе состоял адъютантом. В рукописных воспоминаниях, которые практически неизвестны в России, Мордвинов подробно описал начало своей новой службы, а также первые впечатления о своем шефе:

«Великий князь Михаил Александрович уже насчитывал в ту пору более 27 лет, но, несмотря на этот возраст, казался еще совершенно юношей.


Великий князь Михаил Александрович в парадной форме с орденами. 1903 г.


Высокий, стройный, сильный, с правильными чертами лица, с удивительно красивыми, лучистыми, немного задумчивыми, большими глазами, он сразу останавливал на себе внимание, а его застенчивая добрая улыбка, простота обращения и чувствуемая во всем его существе юношеская искренность и прямота невольно привлекали к нему всех тех, кому приходилось с ним соприкасаться.

Он был один из немногих людей нашего времени, кому удавалось сохранить до зрелых лет, в полной неприкосновенности, всю целомудренную чистоту как своего тела, так и своих помыслов – обстоятельство тем более удивительное и меня восхищавшее, что ко дню моего назначения великий князь уже не был тесно прикован к замкнутой дворцовой жизни матери, а успел отбыть с учебной целью свою, правда, недолгую, офицерскую службу, как в Преображенском полку, так и в Гвардейской Конной Артиллерии. Но ни обычные в молодой офицерской среде разговоры, шутки и намеки, ни невольные собственные наблюдения над притягательными излишествами жизни не сказались на моем Михаиле Александровиче какими-либо соблазнами или желанием “быть в этом отношении как все”. Его суждения оставались по-прежнему и детски чисты, и юношески благородны. Он также совершенно не пил вина и не курил, находя и то и другое отвратительным. Очень любил охоту, главным образом на медведей и лосей, и верховую езду, в которой был удивительно смел и неутомим.

Все эти занятия выработали у него ловкость, отвагу, находчивость, некоторую наблюдательность и то, всегда меня удивлявшее, присутствие духа, которое является не прирожденным, а требует постоянного и настойчивого “упражнения” над самим собой.

В моих глазах все эти качества, как физические, так и душевные, делали бы Михаила Александровича в те далекие суровые и несложные времена, когда люди выбирали из своей среды предводителей и князей, лучшим и наиболее достойным носителем власти. В его “княжение” никто, наверное, не был бы обижен, каждый нашел бы у него доступ, защиту и помощь, и для всякого он был бы примером воздержания, простоты, здравого смысла, сметливости и отваги.

Но того бурливого, коварного моря человеческих взаимоотношений, что зовется современной общественной и государственной жизнью, Михаил Александрович не знал, да и никогда не стремился до тонкости узнать. Правда, он нередко участвовал, благодаря своему временному положению наследника, в занятиях Государственного Совета; ему читались в свое время, и продолжали читаться, пространные лекции по государственным наукам; он легко схватывал сущность всякого вопроса или теории, метко отмечал всегдашнее расхождение последней с практикой, но не чувствовал в себе никакой любви к власти; его никогда не влекло и к настойчивой подготовке к ней.

Еще меньше, пожалуй, Михаил Александрович знал обыденную жизнь, ту жизнь, которой живут люди, не находящиеся во дворцах, о которой не читается никаких лекций и которую, даже вне дворцовых стен, всегда лишь поздно узнают только на собственном горьком опыте, не доверяя упорно опыту других. Эта жизнь, благодаря ее кажущейся простоте и ее неизведанности, особенно влекла великого князя к себе и он, насколько мог, старался подойти к ней ближе. Но узнать, как следует, хотя бы часть ее наиболее опасных подводных скал, ему было еще труднее, чем каждому из нас. Слишком он был доверчив, слишком близко стоял к русскому престолу, и слишком заманчиво поэтому было общение с ним для всех других, чтобы эти другие не менялись в его присутствии порою до неузнаваемости.

Того относительного знания жизни, которое иногда дается из книг, Михаил Александрович к тому времени также не успел еще получить. К чтению, в противоположность своему старшему брату и обеим сестрам, его, к сожалению, сначала совсем не влекло, да и день его был распределен и заполнен настолько, что для книг почти не оставалось времени. Но необходимость чтения он впоследствии сознавал сильно, – и сетовал при мне неоднократно, что ему почти не удалось ознакомиться с современной литературой, как русской, так и иностранной. Он отлично знал разговорный английский и французский языки, почти совсем не зная немецкого. Впоследствии, главным образом во время болезни, он старался пополнить этот пробел, и я нередко заставал его за книгою, а иногда по его просьбе и читал ему, в особенности Тургенева, который ему очень нравился…

Любить Михаила Александровича и привязываться к нему я начал давно. С моим назначением к нему адъютантом и с более частым, почти непрерывным общением эти чувства только усилились. В жизни он следовал бессознательно из-за какой-то внутренней потребности проникновенному завету Апостола – “Будьте как дети” – и вероятно, несмотря на все позднейшие, выпавшие на его долю испытания, он в этих основных чертах своего характера остался бы таким же, дожив и до седых волос.

Многим Михаил Александрович казался безвольным, легко подпадающим под чужое влияние. По натуре он действительно был очень мягок, хотя и вспыльчив, но умел сдерживаться и быстро остывать. Как большинство, он был также неравнодушен к ласке и излияниям, которые ему всегда казались искренними. Он действительно не любил (главным образом из деликатности) настаивать на своем мнении, которое у него всегда все же было, и из-за этого же чувства такта стеснялся и противоречить. Но в тех поступках, которые он считал – правильно или нет – исполнением своего нравственного долга, он проявлял обычно настойчивость, меня поражавшую.

Только один раз, за все мое долгое знакомство с ним, он не сдержал, и то лишь в угаре сердечного увлечения, данного им обещания, как он говорил – у него “вынужденного”, и противоречившего его совести.

Стремясь давно и целомудренно к семейной жизни, к “отдельному собственному очагу”, он, как и большинство людей его возраста, находил большое удовольствие в том, весьма ограниченном по числу, молодом женском обществе, с которым ему хотя и крайне редко, но приходилось все же встречаться.

По природе легко, платонически увлекающийся, но и легко меняющий свои быстрые увлечения, застенчивый, немного мечтательный, он подходил к этому обществу робко и неумело. Уже самый этот несмелый подход, наивность, молодость и чистосердечность ясно указывали тем, кто хотел к нему приблизиться, с какою легкостью можно было любое его случайное, мимолетное увлечение повергнуть на более продолжительное, а при известной женской настойчивости – довести и до брака. Как и у всякого молодого, воздержанного существа, так и у него, говоря словами поэта: “солнца луч, непрестанно бивший из его сердца, слишком часто золотил без разбора все то, что к нему случайно подходило”[40]. И все же, две-три уже неслучайные встречи, с прелестными девушками, иностранками, его круга, могли, казалось мне, почти, наверное, сулить ему, а может быть, и его родине – то, ничем не омраченное счастье в будущем, которого он по своей чистоте был так достоин.

Судьбе было угодно решить по-своему…»[41]

Михаил Александрович исправно нес службу, повышал свою военную подготовку и успешно продвигался по ступеням гвардейской офицерской карьеры. Обо всех значительных событиях в жизни он продолжал делать записи в своем дневнике на протяжении многих лет. К сожалению, часть дневников в поздние годы были утрачены или оказались за границей.

Послужной список великого князя Михаила Александровича был внушителен. С момента рождения он был назначен шефом 129-го пехотного Бессарабского полка. Он получил образование под наблюдением Августейших родителей. 6 мая 1884 г. ему присвоили звание подпоручика. В военную службу вступил 22 ноября 1897 г. В 1898 г. произведен в корнеты л. – гв. Кирасирского Е.И.В. полка. В день своего совершеннолетия назначен флигель-адъютантом Свиты императора (1899). Окончил Михайловское артиллерийское училище (1901). После окончания училища был распределен в 5-ю гвардейскую конно-артиллерийскую бригаду. Поручик – 22 ноября 1901 г.; отбыл с учебной целью недолгое время офицерскую службу в л. – гв. Преображенском полку (1902–1904) и в Гвардейской Конной Артиллерии. Штабс-ротмистр – 22 ноября 1904 г. Ротмистр – 6 мая 1908 г. Командир роты 2 г.; командир эскадрона 21 марта 1906 г. – 8 мая 1909 г. л. – гв. Кирасирского Е.И.В. полка, шефом которого состояла вдовствующая императрица Мария Федоровна. Полковник – 29 марта 1909 г.

Кроме военной службы, великий князь нес и другие государственные обязанности: член Государственного совета (7 мая 1901); назначен присутствовать в Комитете финансов (28 ноября 1901); член Комитета министров (24 ноября 1902). С 1 августа 1904 г. по манифесту Николая II он был назначен «правителем государства» на случай кончины императора до совершеннолетия наследника цесаревича Алексея Николаевича.

Император Николай II привлекал брата к участию в государственных делах и важных совещаниях. Так, с 19 по 26 июля 1905 г. он участвовал в заседаниях «Совещания под личным Е.И.В. председательством для обсуждения предначертаний, указанных в Высочайшем рескрипте 28 февраля 1905 г.» (так называемое «Петергофское совещание»). По Высочайшему повелению он был приглашен в состав: «Совещания под личным Е.И.В. председательством для рассмотрения предложений Совета министров и способов осуществления… Манифеста 17 октября 1905 г.». Он являлся покровителем нескольких десятков научных, общественных, благотворительных, культурных и т. п. учреждений, обществ, комитетов и организаций. Великий князь Михаил Александрович был объявлен почетным гражданином городов Елец (4 декабря 1909), Орел (20 декабря 1909) и Севск (23 июня 1911).

Одним из первых серьезных увлечений Михаила, его избранницей сердца стала Александра Владимировна Коссиковская (1875–1923), которая состояла фрейлиной при великой княгине Ольге Александровне. Она была на три года старше великого князя. При Императорском дворе ее ласково называли домашним именем Дина. Она сумела расположить к себе великого князя Михаила Александровича, который незаметно увлекся ею, очевидно, не без ее взаимности. Так, например, сохранилось ранее неизвестное небольшое письмо ее к наследнику престола Михаилу Романову, в котором читаем:

«Ваше [Императорское] Высочество.

Да благословит Вас Бог за Ваше сердце, от всего, всего сердца благодарю Вас за Ваши слова, тронувшие меня до глубины души. И я сим более усердно буду повторять каждодневные молитвы за Вас. Мне хочется Вам сказать, что и моя дорогая сестра за Вас молилась; может быть, Вас порадует узнать, что отрадному впечатлению, которое она вынесла из своего пребывания в Рамони, прибавило очень много Ваше присутствие, она говорила: “Так отрадно легко дышится с такими людьми, у него такая чистая душа”. Дай Вам Бог Ваше [Императорское] Высочество позвольте сказать, дорогой Михаил Александрович, всю жизнь сохранить эту чистоту Вашей истинно христианской души. Мое горе велико, страшно велико, но я верю в помощь Божия и ее молитвы, она была такая чудная, ее молитвы должно были угодны Господу. Да хранит Вас Бог всегда.

Горячо и искренно преданная Вашему Высочеству

Александра Коссиковская»[42].

По всему видно, что для Михаила Александровича эта любовная история была весьма серьезным делом, хотя он, вероятно, сознавал, что шансы на заключение брака были весьма призрачны. Однако император Николай II не желал, чтобы его младший брат испортил себе карьеру и жизнь, считая все это очередным несерьезным романтическим увлечением, а главное, чтобы опрометчивой женитьбой Михаил не повредил престижу династии.

Ответ Государя Николая II к младшему брату дошел до нас благодаря тому, что об этом письме он известил вдовствующую императрицу Марию Федоровну (1847–1928), приложив к нему переписку:

«25 июля 1906 г. – Петергоф.

Милая дорогая Мама,

Три дня тому назад Миша написал мне, что он просит моего разрешения жениться и что он не может ждать дольше середины августа. Разумеется, я никогда не дам согласия моего на этот брак.

Не буду повторять то, что я ему написал в ответ. Прочти мое письмо к Мише; оно вполне ясно и определенно.

Я чувствую всем моим существом, что дорогой Папа поступил бы так же. Изменить закон для этого случая, в такое опасное время, я считаю решительно невозможным. Бедный Миша пишет вздор, что, так как закон, утвержденный Папа, не прошел через Государственный Совет, поэтому его легче отменить. Это ровно никакой разницы не составляет. Я боюсь, что кто-то помогал Мише писать его письмо, там много казуистики, которая на него не похожа!

Посылаю тебе его, посуди сама.

Всею душою разделяю твою скорбь, дорогая Мама, но и мне горестно и тяжело от всего, что может произойти! Несравненно легче согласиться, нежели отказать, но здесь я никогда не дам согласия.

Не дай Бог, чтобы из-за этого грустного дела в нашей семье вышли недоразумения. И без этого едва хватает сил переносить испытания, которые приходится переживать.

Помоги мне, дорогая Мама, удержать его.

Да благословит и укрепит тебя Господь! Твой верный и любящий Ники»[43].

К этому письму был приложен и черновик ответного письма Николая II брату Михаилу:

«М[ой] д[орогой] М[иша]. Твое письмо меня глубоко опечалило. Ты без сомнения давно понял и теперь, надеюсь, чувствуешь, что всей душою могу пожелать по отношению к тебе только одного: видеть моего дорогого брата счастливо устроившим свою семейную жизнь; взгляды твои на нее я совершенно разделяю.

Но то, что я как брат с радостью желал бы видеть осуществленным, я же, как глава семьи, к моему большому огорчению, разрешить не могу. Справедливость требует, чтобы я одинаково строго отнесся к тебе, как и к остальным членам семьи, нарушившим фамильные законы. Если, тем не менее, ты ослушался бы моей воли, то я принужден буду исключить тебя из списков армии и Свиты и отправить на жительство за границу.

Неся ответственность перед Отечеством, я не имею права разрешить моему единственному брату вступить в морганатический брак; потому мое решение бесповоротно, как мне не тяжело тебе это высказать.

Ко многим тяжким заботам о родине, находящейся в столь опасном брожении, к непрекращающимся нравственным огорчениям ты прибавляешь мне и семейную заботу, но я несвоевременность ее искрение тебе прощаю.

Я уверен, что А[лександра] Вл[адимировна], как истинно русская и любящая тебя девушка, найдет в своей душе достаточную силу, чтобы суметь пожертвовать своею привязанностью, дабы избавить тебя от тяжелых последствий непослушания.

Не падай духом. Каждый из нас несет свой крест и должен уметь жертвовать своим личным счастьем для родины»[44].

Упоминание императора Николая II на свое строгое отношение к другим случаям самовольных женитьб подразумевало морганатические браки: дяди царя, великого князя Павла Александровича (1860–1919), в 1902 г. на О.В. Пистолькорс, и двоюродного брата царя, великого князя Кирилла Владимировича (1876–1938), на разведенной кузине Виктории в 1905 г. Оба великие князья были исключены со службы и выдворены из Российской империи.

Женитьба Михаила Александровича на фрейлине А.В. Коссиковской (1875–1923) не состоялась. Вся эта любовная история проходила на фоне частых террористических актов и убийств в стране в годы Первой русской революции (1905–1907). Великий князь Константин Константинович 12 августа 1906 г. записал в дневнике: «Грабежи и убийства по всей России продолжаются. Грабители, убийцы большей частью благополучно скрываются. В воскресенье прочли в газетах об ужасном покушении, совершенном на жизнь первого министра Столыпина в его даче на Аптекарском острове, причем сам Столыпин уцелел, а сильно пострадали его дочь и сын; много убитых и раненых»[45].

На следующий день, 13 августа 1906 г., подобная запись в дневнике великой княгини Ксении Александровны:

«Газеты полны ужасными подробностями вчерашнего взрыва, просто читать жутко и ужасно. Бедная девочка, очень трудно, и не знают еще, надо ли делать ампутацию ног! Еще вся эта кровь не остыла их, уже новая пролита. Бедный Мин – этот чистый, хороший человек и преданный своему долгу и Государю, убит вчера вечером /…/ на вокзале, на глазах у жены и публики, 5-ю пулями в спину, женщиной! Месяцами его преследовали и, наконец, убили! Господи, что это за невыносимое время! Людей убивают как дичь, ничем не стесняясь, с возмутительным хладнокровием и спокойствием. Как и чем все это кончится, и куда же мы идем?! Несчастная его семья, как больно, жалко ее. Господи и сколько таких по всей несчастной России. /…/ У Миши тоже ужасные боли в спине и ногах и тоже к вечеру жар 37.9°. Он много сидел у меня и после чая разделся, надел халат и устроился [у] меня в спальне! Сидел до 10 ч. вечера»[46].

Император Николай II предпринял ряд мер к обузданию волны террора. В его записке премьер-министру Петру Аркадьевичу Столыпину (1862–1911) читаем:

«Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. Не только занятие честным трудом, но даже сама жизнь людей находится в опасности.

Манифестом 9 июля было объявлено, что никакого своеволия или беззакония допущено не будет, а ослушники закона будут приведены к подчинению царской воле. Теперь настала пора осуществить на деле сказанное в манифесте.

Посему предписываю Совету Министров безотлагательно представить мне: какие меры признает он наиболее целесообразными принять для точного исполнения моей непреклонной воли об искоренении крамолы и водворения порядка.

Николай.

14 августа 1906 г.

P.S. По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех»[47].

На семейном фронте многочисленных членов Императорской фамилии далеко было не все ладно. Великий князь Константин Константинович в очередной раз с возмущением записал в дневнике:

«6 ноября 1906 г. – Павловск. Узнал с ужасом от жены, которая была на гусарском празднике, что Стана Лейхтенбергская разводится с Юрием и выходит замуж за Николашу!!! Разрешение этого брака не может не представиться поблажкой, вызванной близостью Николаши к Государю, а Станы к молодой Государыне; оно нарушает церковное правило, воспрещающее двум братьям жениться на двух сестрах. Кириллу не позволили жениться на Ducky, а Мише на Beatrice, как на двоюродных сестрах; но Стана, если не по рождению, то по первому браку, приходится Николаше двоюродной сестрой. Развод в семье в это смутное время является обстоятельством, весьма нежелательным и прискорбным»[48].

Михаил Александрович, несмотря ни на что, продолжал упорствовать в своем стремлении жениться на А.В. Коссиковской. В дневнике его сестры Ксении Александровны от 3 января 1907 г. имеется запись:

«Мише Ники категорично объявил, что он ему не разрешит жениться ни под каким видом. Он в отчаянии, но продолжает все-таки надеяться!»[49]

Весной и в начале лета 1907 г. у Михаила Александровича началась болезнь обострения язвы желудка. Его адъютант А.А. Мордвинов позднее писал по этому поводу в рукописных воспоминаниях:

«Великий князь почувствовал себя нездоровым и, как всегда, не обращал никакого внимания на свою болезнь – много гулял, ездил верхом, надеясь, по своему обычаю, усиленным движением излечиться. Но к весне его боли в области желудка и печени настолько усилились, что пришлось слечь и обратиться к врачам.

Их собралось очень много, не менее 7 человек, в числе которых были профессора Вельяминов, Сиротинин, Романовский, доктора Вестфален, Боткин и другие. Мнения у них довольно резко разделились – одни находили у Михаила Александровича явные признаки круглой язвы, другие, видимо, не желая огорчать взволнованную императрицу мать, высказывались более осторожно и считали невыносимую тупую боль лишь следствием давления на желудок каких-то других, переместившихся внутренних органов. Спорили очень долго и, наконец, сообща порешили назначить великому князю продолжительное молочное лечение, а когда боли после него прошли, потребовали поездку в Карлсбад, куда должен был быть вызван и знаменитый венский профессор Норден для окончательного диагноза»[50].

В это время подготовки поездки за границу, т. е. 15 июня, его посетили князья императорской крови Гавриил и Иоанн Константиновичи:

«Мы с Иоанчиком поехали в Гатчину являться императрице Марии Федоровне. Мы поехали через Красное Село на моем автомобиле. Мы в первый раз в жизни были в Гатчине и Гатчинском дворце. Тетя Минни очень любезно нас приняла и оставила завтракать. Я помню, что за завтраком были дядя Георгий Михайлович с женой, а также великий князь Михаил Александрович и великая княгиня Ольга Александровна. Михаил Александрович в то время был в кирасирах Ее Величества, но временно не нес службы, потому что у него была язва желудка. Несмотря на язву, он был весел и очарователен, как всегда. Мы зашли в его комнаты. Они были маленькие и низкие, и в них было наставлено множество вещей. Мне рассказывали, что во времена императора Николая I в этих комнатах жила прислуга, но император Александр III, сам, будучи очень большого роста, любил маленькие комнаты и поселился в них со своими детьми. Миша покатал нас по Гатчинскому парку на своем автомобиле, он им прекрасно управлял»[51].

Великий князь Константин Константинович 23 июля 1907 г. записал в дневнике о любовном романе Михаила:

«Был в городе и видел Олю (имеется в виду королева эллинов великая княгиня Ольга Константиновна. – В.Х.), которая в первом часу вернулась из Гатчины, а вечером опять туда поехала. Там ее присутствие было желательно ввиду брожения, которым охвачена вся семья. Дело в том, что Миша (бывший наследник) года два как полюбил фрейлину своей сестры Ольги Дину Коссиковскую (дочь той, что со мной играла королеву в “Гамлете” в Эрмитажном театре; сама же Дина и ее покойная сестра изображали придворных дам). Любовь эта взаимная. Петя и Ольга заметили ее уже слишком поздно и не могли уследить, когда дружба перешла в любовь. Теперь опасаются, что Миша твердо задумал жениться.

Его посылают лечиться в Карлсбад, он едет 28 июля. Оля узнала, что 22-го вечером Миша был в Гатчине на станции Варшавской дороги, где виделся с Коссиковской, уезжавшей за границу. Мы боимся, что Миша устроит свадьбу где-нибудь за границей 30-го или 31-го июля. Как наша семья сама вредит себе и подрывает значение Государя и царствующего дома! Чем дальше, тем хуже»[52].

Через два дня в дневнике Константина Константиновича было сделано небольшое уточнение, что если Михаил уедет за границу, то Коссиковскую туда не выпустят из России.

Тем временем старшая сестра великого князя Михаила Александровича великая княгиня Ксения Александровна родила шестого сына. В ее дневнике появилась запись:

«30 июля 1907 г. Понедельник. – Гатчина. 24 июня Бог дал нам сына Василия. Все прошло благополучно и очень быстро. /…/ Все это счастливое для меня время было отравлено историей с Мишей – он совсем решил жениться и даже нашел священника, который согласился за большие деньги их обвенчать на днях, кажется, у них в деревне. Это на днях открылось, и теперь ей запретили выехать в имение. Миша ужасно возмущен этой мерой и восстановлен против всех! С Мама была одна бурная сцена (она с прошлого года ни разу не говорила об этом вопросе). Миша пришел ей сказать, что едет в город, и она ему запретила ехать к ней – он ответил, что все-таки поедет, и, конечно, поехал. Мама пришла после этого наверх ужасно расстроенная, и весь день у нее было сердцебиение и боль в руке. Несмотря на этот разговор и все, на другой день у них отношения были самые лучшие, и оба были удивлены и рады! Конечно, это длилось недолго, и теперь положение опять стало невыносимое. За бедную Мама так больно и Мишу жалко, бедненького, ужасно. Дина и ее отец всеми средствами и силами хотят его поймать. Это теперь ясно, и есть еще какие-то лица, которые помогают им, один из них Чарторыйский. Мордвинов в отчаянии, да и все мы, но сделать ничего нельзя, он никого не хочет слушать и на все ему теперь наплевать. Сандро имел один очень серьезный разговор с ним, приводил всякие доводы против, но, кажется, и это не имело никакого эффекта. Со мной он ничего не говорил все это время, и только вчера первый раз говорил насчет того, что ее не пускают в деревню, и очень возмущался такой мерой. Бедный, бедный Мишкин! На днях он и Ольга едут в Карлсбад (по-видимому, он хотел ехать туда, уже женившись!)…»[53]

По некоторым противоречивым сведениям, А.В. Коссиковская была арестована во время поездки в Италию, где влюбленные собирались встретиться и тайно обвенчаться. Затем она уехала в Англию. Об ее судьбе ходили разные слухи. Одни говорили, что она вышла замуж. По другим слухам, что она осталась за границей, так и не вышла замуж и умерла в нищете в 1923 г. в Берлине. Ее судьба оказалась сложнее. Во всяком случае, эта романтическая история еще ждет своего писателя.

Михаил Александрович вместе с младшей сестрой Ольгой уехали на лечение водами за границу. Адъютант А.А. Мордвинов описал эту поездку в своих рукописных воспоминаниях:

«Выехали мы в Карлсбад в июне (правильно в июле. – В.Х.) 1907 года в большой компании. Кроме великого князя и меня, с нами отправлялись великая княгиня Ольга Александровна с ее мужем принцем Петром Александровичем Ольденбургским, также нуждавшимся в лечении, их заведующий Двором С.Н. Ильин, бывшая няня великой княгини m-s Franklin и доктор Вестфален.

При прощании императрица просила меня чаще писать ей о здоровье Михаила Александровича и в особенности сейчас же ее уведомить телеграммами, в каком состоянии его найдет Норден.

В Карлсбаде мы остановились в прекрасном отеле, заняв целый ряд комнат, и сразу же вызвали профессора Нордена. Он приехал к нам на другой день и быстро определил застаревшую, но уже начавшую затягиваться круглую язву у входа в желудок, главной причиной которой, ввиду скромного и здорового образа жизни великого князя, являлось единственно лишь его нервное состояние за тот год. … Консультация Нордена, длившаяся не более 20 минут, обошлась великому князю дорого, более 10000 крон – стоимость проезда и потерянных им двух дней в Вене, но зато нас сильно успокоила, о чем я сейчас же написал и телеграфировал императрице.

Норден нашел, что шести недель лечения Карлсбадскими водами будет совершенно достаточно для полного излечения язвы, и рекомендовал, по окончании этого срока, поехать на берег моря в Италию, лучше всего в окрестности Неаполя…»[54]

В дневнике великой княгини Ксении Александровны от 7 августа 1907 г. появилась запись:

«Получила маленькое письмо от Ольги из Карлсбада. Проф. Норден из Вены видел Мишу и нашел, что все, что было сделано, хорошо и надеется, Карлсбад поможет, [а] после чего нужны еще морские купанья. Ольга телегр[афировала], что они, вероятно, поедут в Венецию /…/. Настроение Миши уже лучше»[55].

Вскоре в эти места для обычного лечения приехал английский король Эдуард VII, которого Михаил Александрович называл дядя Берти. Адъютант Мордвинов, между прочим, отметил в своих воспоминаниях:

«Мы все отправились к нему в соседний Мариенбад с визитом, были радушно встречены, а на другой день он приехал к нам сам. Мы все гуляли по Карлсбаду…»[56]

Великий князь Михаил Александрович 14 сентября написал письмо вдовствующей императрице в Данию:

«Моя дорогая Мама. От всей души благодарю тебя за дорогое и длинное письмо, которое меня очень обрадовало. Мы решили уехать отсюда [в] следующий вторник с остановкой в Риме, где пробудем полтора дня для посещения города, хотя это и не большой срок, но все же это лучше, чем ничего. До Берлина мы поедем вместе, а оттуда разъедемся – они в Россию, а я к Вам. Я очень рад, что в вашем доме все устроено и что вы там уютно живете. Очень интересно будет повидать Hvidore и затем близость моря приятна. Я, вероятно, могу быть у вас в субботу утром. Сегодня мы съездили в Помпею, было удивительно интересно, но благодаря тому, что нас было слишком много, людей мы не успели много видеть, а кроме того, и времени было недостаточно. Туда можно ездить двадцать раз и больше, и всегда что-нибудь новое увидишь. Несколько дней тому назад мы были на Везувии и поднялись до самой вершины его. Он больше не дымится, как прежде, и кратер очень большой сделался после последнего извержения, которое было два года тому назад. В Неаполе также были, но он ничего особенного из себя не представляет. Там осматривали музей, который великолепный, и также были в аквариуме, где находятся почти все породы рыб Средиземного моря. Я хожу каждый день под парусами и, конечно, сам управляюсь. Погода удивительная, один день, как другой и постоянно жарко и ночью так же тепло, как и днем. Купанье в море самое приятное, которое можно себе представить. Я научился довольно хорошо плавать. Здесь очень глубоко, как в Крыму и вода удивительно чистая. – Какой ужасный случай со «Штандартом», нельзя в таких местах ходить на такой большой яхте. – До свидания дорогая Мама, да благословит тебя Бог. Крепко обнимаю тебя. Сердечно любящий тебя Миша»[57].

18 сентября Михаил Александрович отправился в Данию к дорогой маме, а его сестра Ольга с супругом в Россию. В начале октября он сообщил старшей сестре, что скоро приедет к ним в имение «Ай-Тодор» в Крым. Это известие обрадовало Ксению Александровну, но новое известие, дошедшее до ее сведения, расстроило. В дневнике от 11 октября 1907 г. имеется фраза:

«Мари Трубецкая завтракала у нас. От нее узнала, что Дина в Одессе!! Этого только недоставало. Неужели он намерен ее здесь видеть? Ужасно как все это расстраивает и мучает»[58].

Наступило 12 октября 1907 г. В этот день Михаил Александрович приехал в Крым. Его старшая сестра Ксения Александровна записала в дневнике:

«…Мы уже около 10 ч. были почти на месте, но отъехали немного в сторону и под тенью деревьев закусили! Потом еще почти 3/4 ч. ждали поезда у самого переезда, болтали с Поповым. Мишкин приехал с Мордвиновым, последний сел к Попову, Миша к нам и мы полетели в обратный путь. Через 3 ч., даже меньше, были уже дома. /…/ Мишкин выглядел лучше, здоровее. – Мама пишет, что он с ней говорил откровенно, обещая ничего не делать против закона! Она огорчена, что он уехал теперь именно, когда она осталась одна, но рада, что он к нам приехал. – Мы написали Тормейеру, прося приехать как можно скорее! Миша не был уверен, хотим ли мы его, а я именно ждала его приезда с нетерпением. Он имел такое хорошее влияние на М[ишу] и сумел сделать то, что другим не удавалось – убедил его не поступать необдуманно, против воли других и на свое же несчастье. /…/ Миша много рассказывал про Данию и всех и как он был рад видеть Торию. Он не поехал в Англию теперь оттого, что они ждали кучу народа к себе, тогда он решил ехать сюда и мне сказал, что возвращаться в Г[атчину] слишком рано (а она теперь в Петербурге!). /…/ Маленькие очень обрадовались Мише, висели на нем долго и возились с ним»[59].

Михаил Александрович окунулся в привычную обстановку и курортную жизнь: ходил по горам и охотился на орлов, купался в море, ходил на археологические раскопки, совершал автомобильные и конные прогулки, ходил по магазинам и покупал игрушки для племянников, с которыми часами возился и играл в разные игры.

Свой 29-й день рождения Михаил Александрович встретил в Ай-Тодоре. Ксения Александровна 22 ноября 1907 г. записала в дневнике:

«Рождение именины Мишкина милого. Помогали ему с Мордвиновым отвечать на телеграммы. Вирен и Каульберс прибыли нарочно, чтобы его поздравить. В[ирен] остался всего полчаса и ушел обратно на миноносце, а вечером выехал в Питер. В 1/2 12 [ч.] был молебен, потом завтрак. Были: Георгий, Минни, Каульберс, Думбадзе, Барятинский и Мартын. У Сандро кашель лучше, но он не выходит. Днем гуляли с Мишей и Тормейером. Погода серая, 6°. Дошли до калитки Ореанды В[ерхней] на горизонт [дорожке] пешим ходом и назад. Георгия [Михайловича] встретили, ходил на орлов, но не удачно. Дети все гуляли и катались, кроме Ирины. Писала еще телеграммы Мише и рисовала. Дети играли после чая. Обедали у нас Хорокс, Юсуповы, couple Орбелиани и Кюгельхен. По случаю рождения Миши и Мити О[рбелиани] мы были в старинных платьях (кроме княгини и Веры) и надели даже звезды! Оба виновника торжества сидели vis a vis друг друга посреди стола, Минни и я, и принц между, а Миша между З. Юсуповой и Верой. На столе в вазах были holly – за неимением других цветов. – Потом были Bridge и Bull. Я не играла и много разговаривала с княгиней [Юсуповой], а потом смотрели на играющих! Около 12-ти разошлись»[60].

27 ноября Михаил выехал из Крыма в Петербург. В то же время должна была вернуться и вдовствующая императрица Мария Федоровна из Дании. Таким образом, Михаил Александрович оказывался вновь под бдительным контролем матушки.

Великий князь Михаил Александрович в Дании. Август 1909 г.


Среди великих князей Михаил Александрович особенно ничем не выделялся. Пожалуй, всеобщее внимание он привлек к себе лишь тайным вступлением против воли императора Николая II в морганатический брак с дважды разведенной младшей дочерью московского адвоката Сергея Александровича Шереметевского (Шереметьевского) Наталией Сергеевной Вульферт (1880–1952).

В отношениях Николая II и членов Императорской фамилии значительную роль играла обязанность царя (как главы династии): предотвращать «морганатические браки» ее членов, особенно тех, которые ближе других стояли к трону и имели шансы когда-либо взойти на Российский престол. Другие отношения наступали между Государем и многочисленным императорским семейством, когда те нарушали законы о престолонаследии, как это было с великими князьями: Николаем Константиновичем (1850–1918), Михаилом Михайловичем (1861–1929), Павлом Александровичем (1860–1919), Кириллом Владимировичем (1876–1938) и, наконец, Михаилом Александровичем.

Эта тема давно получила дискуссионный резонанс на страницах печати, и рассмотрение ее позволяет более полно характеризовать облик Романовых, для которых любовь, т. е. их элементарные человеческие права, оказывались порой выше условности законов Императорского дома Романовых. Российские законы о престолонаследии предусматривали принадлежность супругов к какому-либо царствующему дому. Однако династия Романовых знала примеры, выходящие за рамки этого требования, начиная по большому счету с брака самого Петра Великого и Екатерины I. В исторической литературе существуют сведения о тайных неравных браках императриц: Елизаветы Петровны с графом А.Г. Разумовским, а также Екатерины II с князем Г.А. Потемкиным. Поэтому закон «Учреждение об Императорской фамилии» 1797 г. со времен императора Павла I (1754–1801) требовал для легитимности заключения брачного союза наличия, согласия царствующего императора и соответствующего происхождения лиц, вступающих в брак. Император, конечно, мог разрешить и брак с лицом «неравнородным», т. е. не принадлежавшим ни к одному царствующему дому, но такой (морганатический) брак не распространял на это лицо (включая потомков) прав и преимуществ члена Императорского дома. Однако, как мы уже видели, император Александр II (1818–1881) сделал «исключение» из этого правила для себя, когда после смерти супруги императрицы Марии Александровны (1824–1880) поспешно заключил тайный морганатический брак со своей давней фавориткой княгиней Е.М. Долгорукой (1847–1922), даровав титул светлейшей княгини Юрьевской, и намеревался провозгласить ее императрицей. Возможно, по этой причине в 1893 г. его сын император Александр III (1845–1894) именным указом министру Императорского двора вовсе запретил такие браки. Хотя этот указ и не получил, как показали более поздние примеры царствования Николая II (1868–1918), полной легализации.

Любовный роман Михаила Александровича, по воспоминаниям графини Л.Н. Воронцовой-Дашковой, развивался бурно:

«Браку великого князя предшествовал длительный роман… В 1908 году он командовал эскадроном Кирасирского Ее Величества полка, шефом которого состояла мать великого князя, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Полк стоял в Гатчине, под Петербургом. Там на одном из полковых праздников великому князю в числе других жен офицеров была представлена Наталия Сергеевна Вульферт.

Это, казалось бы, мимолетное знакомство перешло в длительный роман…

Наталия Сергеевна Вульферт была женщиной красивой и образованной; происходила она из очень интеллигентной семьи. Ее отец, С. Шереметевский, был известным адвокатом. Первым браком Наталия Сергеевна вышла за музыканта С. Мамонтова, вторым за кирасирского офицера Вульферта. В третьем браке с великим князем Наталия Сергеевна получила фамилию Брасовой»[61].

Однако все по порядку. Вернемся к хронологии событий.

Пикник в лесу близ Гатчины. Великий князь Михаил Александрович и Наталия Сергеевна Вульферт. Май 1908 г.


Великий князь Михаил Александрович с 11 ноября 1904 г. был зачислен в л. – гв. Кирасирский Е.В.Г.И. Марии Федоровны полк, где он командовал взводом, а с 21 марта 1906 г. стал во главе эскадрона. Это был привилегированный полк так называемых Синих кирасир, шефом которых была вдовствующая императрица Мария Федоровна, а командиром генерал Е.И. Бернов (1855–1917). Отличием формы полка были синие воротники мундиров, обшлага, погоны, выпушки, канты, околыши фуражек и конские чепраки. Святым покровителем Синих кирасир был св. Николай Угодник. В начале Екатеринвердерского проспекта, напротив парка в Гатчине, находилась полковая церковь. Великий князь достаточно быстро влился в полковую семью офицеров, хотя поначалу в нем проглядывало некоторое смущение и застенчивость. От остальных офицеров он отличался лишь флигель-адъютантскими аксельбантами. Некоторые из сослуживцев находили, что Михаил Романов являлся среднего дарования, среднего волевого порядка, но очень тактичный и прекрасно воспитанный человек. В составе полка великий князь 26 марта 1908 г. получил очередной воинский чин ротмистра. Через некоторое время после неудачной попытки женитьбы на фрейлине А.В. Коссиковской началась, казалось бы, еще одна мимолетная романтическая история Михаила Романова. Он увлекся супругой своего однополчанина кирасирского поручика В.В. Вульферта, а именно Н.С. Вульферт (по первому браку Мамонтова, урожденная Шереметевская). В среде гвардейских офицеров бытовало мнение, что от несчастной любви имеется надежное средство – влюбиться еще раз. Однако предметом повышенного внимания и изъявления чувств не могла быть супруга своего сослуживца, т. к. по кодексу офицерской чести это считалось предосудительным. В любовных историях Михаила все случилось как по народной поговорке: «От волка побежишь – на медведя нарвешься».

Наталия Сергеевна Шереметевская родилась 27 июня / 8 июля 1880 г. в дачном поселке Перово под Москвой. Она на два года была моложе великого князя Михаила Александровича. Ее отец, Сергей Александрович Шереметевский[62], был известным адвокатом. Мать, полька по национальности, Юлия Владиславовна Свентицкая, воспитывала трех дочерей. Наташе с малолетства позволяли оставаться в гостиной, когда к отцу приходили именитые люди. Он имел отношение к созданию в 1887 г. «Товарищества мануфактур П.М. Рябушинского с сыновьями». Составление устава и проведение его «по всем бюрократическим инстанциям было поручено Сергею Александровичу Шереметьевскому»[63]. Известный в Москве присяжный поверенный, оставивший адвокатуру ради гораздо более прибыльной профессии, – доверенного лица промышленных и финансовых тузов, с тех пор прочно связал свою судьбу с делом Рябушинских. Он стал постоянно работать в фирме братьев Рябушинских присяжным поверенным. Его имя значилось в адресно-справочной книге на 1906 г. «Вся Москва»: надворный советник Шереметевский Сергей Александрович. Проживал: Пречистенский бульвар, дом Дреземейер. Телефон 39–24. Присяжный поверенный. Кроме Рябушинских, на тот момент он представлял интересы Московского художественно-фотографического общества[64]. Его третья, младшая дочь, Наталия была не по годам способной, сообразительной, смелой, уверенной в своей неотразимости. Она действительно была молода, хороша собой, умна, обаятельна, в совершенстве владела светскими манерами, но одновременно была капризна, бойка и остра на язык. Первым браком Наталия Сергеевна вышла замуж за свободного художника, театрального и художественного критика, пианиста и дирижера Большого театра Сергея Мамонтова (носил творческий псевдоним Сергей Матов, выходец из известного купеческого рода). От этого брака имела дочь Наталию Сергеевну Мамонтову (1903 г. р.), которую называла уменьшительно Тата. Однако брак оказался недолгим, и в 1905 г. она добилась развода. Связи отца в адвокатуре Москвы помогли ей без особых проблем уладить бракоразводный процесс. Вскоре она вторым браком вышла за поручика л. – гв. Кирасирского полка Владимира Владимировича Вульферта, уехав из Москвы в Гатчину. Так она стала полноправной «полковой дамой».

На этот раз надежд у Михаила Романова получить разрешение на морганатический брак у императора было еще меньше, чем при его первой попытке женитьбы на фрейлине А.В. Коссиковской. Правда, к этому времени был уже не один подобный инцидент в Императорском доме. Так, например, 25 сентября (8 октября по новому стилю) 1905 г. великий князь Кирилл Владимирович женился «по своей воле» на разведенной жене брата императрицы Александры Федоровны, великого герцога Эрнста-Людвига Гессен-Дармштадтского, Виктории Федоровне, а в 1907 г. этот брак (по сути морганатический) был признан императором. Неоднозначно эта новость была встречена в большом Императорском семействе Романовых. Великий князь Константин Константинович (знаменитый поэт К.Р.) 23 июля 1907 г. записал по этому поводу в дневнике:

«15 июля, “снисходя к просьбе Владимира”, как сказано в Указе Сенату, Государь признал брак Кирилла; жену его повелено называть великой княгиней Викторией Федоровной, а их дочь Марию – княжной императорской крови. Странно все это! Причем просьба Владимира? И как может эта просьба узаконить то, что незаконно. Ведь Кирилл женился на двоюродной сестре, чего не допускает церковь. Еще страннее, что раньше жене Кирилла давали титул княгини Кирилловской, как особе, с которою Кирилл вступил якобы в морганатический брак. Этот титул Кирилл отверг и настоял на своем: жена его признана великой княгиней. Где же у нас твердая власть, действующая осмысленно и последовательно? Страшнее и страшнее становится за будущее. Везде произвол, поблажки, слабость»[65].

С первой же встречи в 1907 г. в гатчинском Офицерском собрании во время бала «синих кирасир» великий князь Михаил Александрович был пленен очарованием Н.С. Вульферт. В тот вечер Михаил пригласил Наталию Сергеевну на мазурку и больше не сводил с нее глаз. Можно представить, как хороша была эта 27-летняя дама, если почти девять лет спустя французский посол в России Морис Палеолог в феврале 1916 г. писал о ней:

«Она прелестна. Ее туалет свидетельствует о простом, индивидуальном и утонченном вкусе. Из-под расстегнутой шиншилловой шубки видно платье из серебристо-серого шелка, отделанное кружевами. Шапочка светлого меха очень идет к ее пепельным волосам. Выражение лица гордое и чистое; черты прелестны; глаза бархатистые… Малейшее ее движение отдает медленной, волнистой, нежнейшей грацией…»[66]

Имеется еще один ее словесный портрет, но составленный уже женщиной и современницей тех событий, Т.А. Аксаковой-Сиверс:

«Наталия Сергеевна не обладала яркой, бросающейся в глаза красотой, но внешний облик ее отличался исключительной элегантностью. Она знала свой стиль и умела преподнести свои природные данные в наиболее выгодном для нее аспекте. Черты лица Н.С. были правильные, некрупные, глаза грустные, рот капризный. Довольно заметный шрам на правой щеке не портил ее лица, и она вполне соответствовала бы данному ей Мятлевым эпитету “красотка”, если бы к этому понятию не примешивалось представление о чем-то жизнерадостном и веселом. У Натальи Сергеевны же был такой вид, что она постоянно чем-то недовольна»[67].

Казалось бы, невинный флирт через некоторое время перерос в бурный роман. Мы не будем здесь подробно останавливаться на этой сложной романтической истории, тем более что в настоящее время этому делу посвящено несколько книг и при желании заинтересованный читатель может познакомиться с их содержанием[68].

Великий князь Михаил Александрович исправно нес гвардейскую службу, а также исполнял бесчисленные обязанности как покровитель многих научных, общественных, спортивных и благотворительных организаций. Особенно он увлекался автомобильным делом и авиацией.

Великий князь Михаил Александрович часто бывал за границей и обычно с различными представительскими визитами. Его адъютант А.А. Мордвинов писал о таких мероприятиях в своих рукописных воспоминаниях:

«Сопровождать великого князя в путешествиях, в особенности за границей, было уже сложнее. Надо было не только выработать удобный маршрут, снестись по поводу путешествия с целой массой учреждений, как наших, так и иностранных, но и ведать всей сложной денежной частью и распределением бесчисленных подарков, раздаваемых всевозможным служащим при иностранных дворах.

Для заграничных поездок великому князю и всем тем, кто с ним ехал, выдавался так называемый “дипломатический” паспорт из Министерства иностранных дел. Выдавался он моментально без обычной в таких случаях волокиты, но, в сущности, в таких паспортах и не было особенной надобности, т. к. почти никогда их не просматривали на пограничных станциях.

Только лишь в случаях, когда великий князь ездил инкогнито, под видом “г-на Брасова”, приходилось их предъявлять иностранному станционному начальству.

Эту фамилию великий князь выбрал по моему предложению, по имени своего главного имения “Брасова”, находившегося в Орловской губернии…

В официальных поездках всегда нас сопровождал и фельдъегерский офицер, обязанность которого главным образом заключалась в надсмотре и перегружении великокняжеского багажа, который обыкновенно бывал довольно значительный и порядочно ценный»[69].

Император Николай II был в курсе сердечных дел своего младшего брата Михаила, т. к. не успела еще забыться история с фрейлиной А.В. Коссиковской, как появилось новое увлечение Н.С. Вульферт. Эта тема в 1937 г. стала предметом публикации эмигрантской газеты «Последние новости» (Париж) под рубрикой «Переписка имп. Николая II с вдовствующей императрицей», где цитировалось: «”Хочу добавить, – пишет Государь на следующий день, – несколько слов касательно Миши. Я получил от него письмо, в котором он сообщает мне, что предполагает вернуться домой в первых числах ноября, а сейчас едет в Англию с тетей Аликс. Очень боюсь, что “эта особа” (очевидно, имеется в виду А.В. Коссиковская. – В.Х.) сейчас находится также там.

Не найдете ли вы для себя возможным попросить тетю Аликс присматривать за Мишей и не отпускать его одного надолго? Я ужасно беспокоюсь, что “она” может пойти на что-нибудь бесповоротное и испортить все. Я знаю, что переписка между нею и Мишей здесь продолжалась все время. Извините меня, дорогая мама, что я надоедаю вам этим, но я так тревожусь по этому поводу”.

В ответ на это вдовствующая императрица пишет:

“Я переговорила с тетей Аликс, и она дала мне обещание никуда не отпускать Мишу одного, а, кроме того, она говорит, что они останутся в Лондоне всего три дня, а затем переедут в Сандрингэм…”»[70].

После посещения Норвегии великий князь Михаил Александрович переехал в Англию.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, которую чрезвычайно заботило благополучное семейное будущее младшего сына, постоянно думала о возможной невесте и его скорейшей женитьбе. Династический и общественный ранг Михаила Александровича подразумевал, что предстоящий брак должен быть на иностранной принцессе. Но здесь-то и таилась главная сложность.

Зная хорошо европейский династический мир, Мария Федоровна прекрасно была осведомлена обо всех вероятных претендентках на овладение сердцем ее младшего сына. Однако выбор на этой «ярмарке невест» был невелик. К тому же среди нескольких самых именитых принцесс следовало выбрать ту, которая устраивала бы не только великого князя, но, естественно, прежде всего его матушку. Однако вдовствующую императрицу по большому счету не удовлетворяла ни одна. Сначала была отвергнута принцесса Беатриса Саксен-Кобург-Готская (1884–1966), которая приходилась Михаилу кузиной. Православная церковь запрещала браки между двоюродными братьями и сестрами. Вдовствующая императрица Мария Федоровна по-прежнему считала, что именно ее личный выбор невесты совпадет с подконтрольным избранием ее младшего сына, т. к. он легко увлекается. Однако этот расчет «дорогой Мама» не всегда оказывался верным.

Представительский визит великого князя Михаила Александровича в Англию фактически был смотринами для молодых в создании в будущем супружеской пары. Адъютант А.А. Мордвинов оставил красочное описание этой заграничной поездки:

«Ввиду малолетства наследника цесаревича [Алексея] и близости великого князя к престолу, на него часто возлагалась обязанность быть заместителем Государя на всевозможных событиях при иностранных дворах, где требовалось подчеркнуть особенное внимание со стороны нашего Царствующего Дома.

На скромном, не любившем никакой торжественности и официальности, Михаиле Александровиче эти поездки всегда сказывались, задолго, тоскливым настроением. Он не любил заграницы, и покидать Россию, хотя бы на короткое время, ему в те годы было особенно тяжело.

В одну из таких поездок великому князю довелось быть гостем английского короля в загородном Сандрингхамском дворце.

Мы выехали туда одни с королевой, без короля. Он должен был еще посетить чей-то замок и через день присоединиться к нам. Кроме королевы Александры, принцессы Виктории, великого князя [Михаила Александровича], фрейлины мисс Кнолисс и адъютанта короля полковника Легге, в нашем вагоне ехали приглашенные также в Сендрингхам: принцесса Патриция Коннаутская со своей молоденькой фрейлиной-подругой и одна чрезвычайно милая придворная дама, графиня Герстфорд.

По некоторым намекам всезнающей, словоохотливой мисс Кноллис и дружески-откровенным признаниям принцессы Виктории, я понял еще накануне, что королевская семья очень надеялась, что молодой, красивый и ловкий Михаил Александрович, быть может, сумеет понравиться принцессе Патриции и что она, в свою очередь, покорит сердце моего великого князя, для их обоюдного счастья.

Действительно, более подходящей пары, по внешности, было бы, пожалуй, трудно сыскать. Михаил Александрович был очень красив, принцесса Патриция еще лучше его. Она по праву считалась самой красивой принцессой в Европе, и даже самая завистливая и недоброжелательная из женщин не могла бы этого права у ней оспаривать.

Молодые, высокие, сильные, но вместе с тем и изящные, они оба любили верховую езду и всякого рода спорт, оба были не честолюбивы и предпочитали дворцовой жизни частную. Как мне казалось, принцесса Патриция, видимо, хорошо знала себе цену, в полную противоположность милому скромному Михаилу Александровичу, находившему у себя чуть не одни только недостатки. В совместной жизни она, вероятно, подчинила бы его себе, но это руководство не шло бы ему, немного вспыльчивому, увлекающемуся, но колеблющемуся, во вред. С другой стороны, незаметное постоянное влияние его хорошей, чрезвычайной мягкой, сочувствующей натуры могло бы снять с внешнего облика принцессы Патриции отпечаток некоторого холодного безразличия.

Непритязательная деревенская обстановка Сендрингхама могла сближению только помочь… Я знал, конечно, что мой великий князь не свободен, что его юное сердце уже не в первый раз занято другой; знал и то, насколько он скептически относился к “разным принцессам”, и тем более благословлял судьбу именно за эту дарованную ему встречу.

Сендрингхам расположен далеко от Лондона, в Норфольке. Ехать приходилось на северо-восток, через Кэмбридж до Кингс Линна, а оттуда около полутора часов на лошадях до самого имения…

Наиболее торжественною частью дня было время обеда. … Постоянных мест за обеденным столом не было. Ежедневно у каждого из нас, так же, как и у короля и королевы, менялись соседи.

В первый день Михаил Александрович сидел между королевой и принцессой Викторией, напротив него приходилась принцесса Патриция, сидевшая рядом с королем. На второй день принцесса Патриция и великий князь сидели рядом. Оба они, конечно, с первого момента встречи догадывались о тех предположениях, которые строились на их счет, и усиленное внимание посторонних их, видимо, сильно раздражало, в особенности ее. Оба как бы нарочно показывали другим, что все старания их будут напрасны. В этот вечер они оба разговаривали только со своими соседями и почти не обмолвились ни единым словом между собой.

– Конечно, ничего не выйдет, – шептала мне громко мало смущавшаяся мисс Кноллис, – они даже не желают смотреть друг на друга.

На третий день, за обедом, мне пришлось быть соседом принцессы Патриции. Она оказалась очень интересной и наблюдательной собеседницей. Под конец зашел разговор об ее путешествиях. Ее всегда тянуло в мало исследованные страны, с их своеобразными обычаями.

– Какая же страна после Англии вам могла бы показаться настолько интересной, чтобы вы могли в ней без скуки и сожалений жить? – спросил я ее почти невольно.

Ответ был: “Только Египет”…

Через несколько дней, видимо, тянувшихся для нее долго, принцесса Патриция покинула Сендрингхам. Ее просили остаться еще на неделю, но что-то “важное” ее призывало домой.

Обед в Сендрингхаме длился обычно неимоверно долго… Король любил, чтобы около него все чувствовали себя непринужденно и весело, и устраивал это всегда с непревзойденным умением. Через некоторое время все переходили в гостиную к дамам, вели с ними недолгий общий разговор, слушали музыку, а затем почти все садились за карты, играть в бридж.

Но Михаила Александровича, несмотря на все старания, так и не удалось привлечь к карточному столу. Он предпочитал в одиночестве слушать музыку, достал свои, привезенные им, ноты и просил румын играть русские романсы и отрывки из опер. Я думаю, никогда в Сендрингхаме не раздавалось столько русской музыки, как за время нашего тогдашнего пребывания»[71].

Как мы могли убедиться, из этой затеи так ничего путного не вышло, и поездка Михаила Александровича в Англию не оправдала надежд вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Однако меры противодействия любовному роману великого князя Михаила Александровича предпринимались Императорской фамилией. Великая княгиня Ксения Александровна, находясь за границей, в своем письме от 20 мая 1909 г. к императрице Марии Федоровне с тревогой спрашивала: «Правда ли, что Миша назначен командиром Черниговского полка?»[72].

Михаил Александрович продолжал службу, участвовал в парадах, военных учениях и маневрах войск. Он вместе с Государем Николаем II посетил Полтаву в дни празднования 200-летия со дня Полтавской битвы. Эта знаменательная для России дата отмечалась с большим размахом. В воспоминаниях генерала В.Ф. Джунковского (1865–1938) имеется красочное описание происходивших торжеств:

«26 июня в 9 часов утра прибыл Государь император. Для высочайшего пребывания была устроена особая царская Ставка, к которой проведена была особая ветка. Ставка эта была на самом поле битвы, недалеко от братской могилы. Против Ставки размещен был биваком Преображенский полк, а в некотором отдалении и Семеновский. Государь имел пребывание в поезде.

На платформе к приходу поезда собрались великие князья, министры, Свита и местные власти и построен был почетный караул от 33-го Елецкого пехотного полка, постоянно квартировавшего в Полтаве. Обойдя почетный караул, приняв хлеб-соль от города и поговорив с начальствующими лицами, Государь возвратился в вагон, а затем около 10 часов утра, сев в коляску с великим князем Михаилом Александровичем, отбыл на братскую могилу, у ограды коей был встречен митрополитом Киевским. На братской могиле была отслужена панихида по павшим на поле брани воинам. Была трогательная картина, когда при провозглашении “вечной памяти” героям, погибшим на поле брани 200 лет назад, все опустились на колени. По окончании панихиды Государь сел на коня и объехал войска, построенные вокруг могилы. Загремели оркестры, склонились знамена, и русское могучее “ура”, сливаясь с гимном, огласило поле славной Полтавской битвы.

Днем, около 2 часов, Государь отбыл в город в открытом экипаже и проехал в Успенский собор, где, отслушав краткое молебствие, проехал в Спасскую церковь. В этой самой церкви царь Петр Великий после победы слушал молебствие; около церкви поставлен был особый памятник “Победа” на том месте, где Петр I отдыхал после сражения. Спасская церковь эта была выстроена за 25 лет до Полтавской битвы, чтобы сохранить ее, она впоследствии была заключена в каменный щит.

Из Спасской церкви Государь проехал в Полтавскую губернскую земскую управу, где был встречен всеми гласными, во главе с председателем управы Лизогубом. Государь обошел выставку кустарных изделий, обратив большое внимание на рукодельные работы малороссиянок и на керамический отдел Гоголевской миргородской школы. Затем состоялось открытие и освящение памятника полковнику Келлину, коменданту г. Полтавы во время Полтавской битвы. Памятник этот – двуглавый орел с лавровым венком в когтях – увенчивал гранитный столб, у подножия которого на монолите лежал бронзовый лев.

После освящения памятника войска и кадеты проходили церемониальным маршем. В 4 часа Государь посетил Дворянский дом. Встреченный у подъезда губернским предводителем князем Щербатовым, поднялся во второй этаж, где в большой зале собрались полтавские дворяне с их семьями, тут же были и потомки участников Полтавского боя.

После беседы со многими из присутствовавших, пробыв на дворянском рауте около часу, Государь отбыл в Ставку, а в 7 часов вечера совершенно неожиданно, вне программы, проехал на народный бивуак сельских выборных, которых было около 4000 человек – по 15 крестьян от каждой волости. Государя сопровождали несколько великих князей, Председатель Совета Министров и дежурный флигель-адъютант. Я, к сожалению, не знал об этом посещении и поэтому не был. Государь, как рассказывали, очень милостиво, просто и ласково говорил со многими выборными, обратил внимание на особенности костюмов некоторых уездов: одни имели синие кушаки, другие – красные, у одних были серые смушковые шапки, у других черные и т. д. Государь отличал легко уезды по этим приметам, что проводило выборных в восторг, и выразил удовольствие тому, что они не бросают своих национальных костюмов. Уже начинало темнеть, когда Государь возвратился в Ставку, заехав еще на шведский памятник.

27 июня, в день празднования Полтавской победы, с раннего утра шел дождь, к 8 часам утра перестал, и засияло солнце. В церкви св. Сампсония у братской могилы началось богослужение, к которому прибыл Государь с великими князьями, Столыпиным, министрами и Свитой. По окончании обедни двинулся крестный ход к аналою, поставленному на поле Полтавской битвы, где и началось молебствие. К аналою были вынесены знамена, среди коих были и бывшие в Полтавском бою.

После молебствия Государь в сопровождении Свиты объехал войска, и начался церемониальный марш. Парад был дивный, несметные толпы народа стояли вокруг. После парада Государь заехал к себе в Ставку, а потом направился к памятнику “Славы”, сооруженному на том месте, где полтавский комендант Келлин встретил Петра I при въезде в Полтаву 28 июля 1709 г. Государь подъехал к памятнику в то время, когда депутации возлагали венки к его подножию, а соединенный оркестр Преображенского и Семеновского полков исполнял ряд музыкальных пьес. У памятника стояли часовые в прежней петровской форме. Пробыв некоторое время у памятника, Государь проследовал в кадетский корпус, где назначен был завтрак в высочайшем присутствии на 1000 приглашенных»[73].

Свидания и сближение великого князя Михаила Александровича с Н.С. Вульферт, по утверждению графини Л.Н. Воронцовой-Дашковой, имели свои последствия:

«Брака великого князя и Н.С. Вульферт не желали ни император Николай II, ни мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Когда император узнал о намерении великого князя все-таки жениться на Н.С. Вульферт, он вызвал великого князя во дворец и отдал краткий приказ:

– Черниговские гусары!

Великий князь назначался командиром Черниговского гусарского полка, стоявшего в Орле, куда он должен был немедленно отправляться.

Гатчина, кирасиры, Н.С. Вульферт, все было покинуто. Но мягкий по своему характеру великий князь в данном случае проявил непреклонную волю, решив жениться на любимой женщине, даже несмотря на противодействие императора.

Великий князь уехал в Орел. Но роман продолжался. По настоянию великого князя ротмистр Вульферт согласился на развод с женой»[74].

Великий князь Михаил Александрович оказался в ситуации «между молотом и наковальней». Он периодически получал письма от дорогой мамы, которая часто начинала с первых строк:

«Милый мой Миша! Ты, кажется, совершенно забыл, что я еще жива, вот уже столько недель прошло с тех пор, что ты в разлуке, и я ни слова не получила. Очень грустно, что ты стал такой индиферентный a dout se qui regarde res plus prches! Ты мог понять, что мне очень хотелось узнать, как ты устроился в Орле, как ты там живешь, как полк и пр., пр. Все меня интересует, я ровно ничего не знаю, кроме 2 телеграмм в начале. Разве так ужасно трудно тебе писать несколько слов, особенно когда ты знаешь, как я с нетерпением жду известий! Но довольно ворчать, это все-таки не помогает…»[75]

Ближайшие родственники Михаила Александровича, как положено, жалели его, считая, что он по своей наивности попал в сети расчетливой и опытной львицы. Великая княгиня Ксения Александровна в письме к матери от 29 декабря 1909 г. писала о брате:

«Мишкин уехал вчера в Орел. Он опять чувствовал себя не очень хорошо последние дни. – Боткин его слушал и осматривал и, кажется, нашел, что печень не в порядке и тоже нервы. Боюсь, что отчасти этому виной – эта мадам. Она его, наверное, мучает – требуя, чтобы он исполнял все ее капризы, и он (как всегда) gurs in ofonce. Но, в общем, он в духе и первое время имел отличный вид»[76].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна пыталась урезонить младшего сына и постоянно напоминала ему о династическом долге. В феврале 1910 г. она писала Михаилу:

«Ты должен подавать всем хороший пример и никогда не забывать, что ты сын своего Отца. Это только из-за любви к тебе, мой дорогой Миша, я пишу эти слова, а не для того, чтобы огорчить тебя. Но иногда я так беспокоюсь за твое будущее и боюсь, что по причине своего доброго сердца ты позволяешь втягивать себя в какие-то бесполезные истории, и тогда ты кажешься не таким, какой ты на самом деле. Я прошу у Бога, чтобы Он сохранил тебя и управлял тобой и чтобы Он сохранил в тебе веру в Него»[77].

Михаил Александрович любил и чтил родителей, внимательно читал письма матери, но поступал так, как подсказывало ему сердце и по-своему понимаемого им исполнение долга, прежде всего долга чести перед любимой Наташей.

Появление на свет сына Георгия поставило перед Михаилом Александровичем новую проблему. Ведь он незаконнорожденный, а подобные дети никаких общественных прав не имели. Император Николай II вновь пошел навстречу просьбе младшего брата и подписал соответствующий указ:

«13 ноября 1910 г. – Царское Село.

Сына состоящей в разводе Натальи Сергеевны Вульферт, Георгия, родившегося 24 июля 1910 года, Всемилостивейше возводим в потомственное дворянское Российской Империи достоинство, с предоставлением ему фамилии “Брасов” и отчество “Михайлович”.

Правительствующий Сенат не оставит по сему предмету сделать надлежащее распоряжение.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою начертано “Николай”»[78].

Император не совсем доверял брату и установил за ним негласную слежку. Как свидетельствуют многочисленные архивные документы, эту слежку вели не только тайные агенты. В частности, в ней принимали участие приближенные Михаила Александровича и его секретарь.

Флигель-адъютант А.А. Мордвинов 7 октября 1910 г. сообщил министру Императорского двора В.Б. Фредериксу, что Михаил Александрович собирается поехать за границу инкогнито под именем графа М.А. Брасова. (Стоит пояснить, что имение великого князя в Орловской губернии называлось «Брасово».) Вскоре 10 октября того же года великий князь просил В.Б. Фредерикса исходатайствовать у императора Николая II новорожденному сыну Георгию наименоваться графом Георгием Михайловичем Брасовым. «По моим предположениям, – добавлял Мордвинов в конце своего секретного сообщения, – вероятно, в Вене к великому князю присоединится известная особа, и дальнейшее путешествие будет совершаться лишь с нею»[79].

Слежка велась как явным для Михаила Александровича образом, так и с помощью тайной агентуры. «Лично мною по телефону подтверждено великому князю Высочайшее повеление, чтобы во все время путешествия Его Высочества его сопровождал бар. Врангель» – такую пометку сделал В.Б. Фредерикс на письме секретаря Михаила Александровича барона Н.А. Врангеля (1869–1927) от 4 ноября 1910 г. о предстоящей поездке и о том, что в Вене великий князь предполагает его, Врангеля, отпустить. Самому Врангелю 19 ноября Фредерикс телеграфировал:

«Советую, возможно менее утруждать великого князя Вашим присутствием в обычной жизни. Главная Ваша задача быть вблизи Его Высочества на случай надобности»[80].

Такие жесткие полицейские методы не всем нравились и вызывали внутренний протест. Так, секретарь великого князя Михаила Александровича барон Н.А. Врангель писал 25 ноября 1910 г. министру Императорского двора В.Б. Фредериксу:

«…Осмеливаюсь просить Вас войти в невозможно тяжелое положение, в которое я нравственно поставлен: как верноподданный слуга Государя императора и по личным моим убеждениям я преисполнен самым искренним желанием ревностно исполнить данное мне поручение, – с другой же стороны, как подчиненный великого князя я должен исполнять его приказания, и советов моих Его Высочество принимать нисколько не обязан. Взять же на себя роль наблюдателя, чтобы не сказать хуже, моя совесть и понятие о чести никогда не позволяет, тем более ввиду доверия, оказываемого мне великим князем.

Такое противоречие обязанностей ставит меня в невозможное положение, при котором пользы для дела я принести не могу, причем я глубоко страдаю от мысли, что неизбежное соприкосновение с участниками романа великого князя, соприкосновение, в которое меня вынудило вступить данное мне поручение, – в глазах Государя императора, в глазах Ваших и всех посторонних может представить меня невольным сообщником этого романа, о котором лично я глубоко скорблю, в котором я вижу несчастье великого князя и от которого до сего поручения я был совершенно в стороне, не будучи даже знаком с г-жою В[ульферт]»[81].

История связи Михаила Александровича и Наталии Сергеевны становилась все больше достоянием гласности среди членов Императорской фамилии. Великий князь Константин Константинович записал 27 ноября 1910 г. в дневнике:

«В поезде по дороге в Павловск узнал от министра Двора барона Фредерикса, что Миша теперь находится во Флоренции с г-жей Вульферт, разведенной женой кирасира Его Величества, с которой состоит в связи. У них есть трехмесячный ребенок, которому дана фамилия Братцев (правильно Брасов. – В.Х.). Миша, по словам Фредерикса, дал обещание Государю не жениться на ней, но заявил, что ее не бросит»[82].

Тревога оказалась напрасной. В этот раз тайное венчание великого князя Михаила Александровича и Н.С. Вульферт по какой-то причине не состоялось.

В начале 1911 г. великий князь Михаил Александрович получил известие о своей военной аттестации:

«Секретно. В собственные руки Его Императорскому Высочеству Командиру 17 гусарского Черниговского полка.

На основании ст. 16 Временного положения об аттестации (пр. В.В. 1906 г. № 701) довожу до сведения Вашего Императорского Высочества утвержденное командующим войсками окончательное решение по аттестации за 1910 год:

“Командир 17 гусарского Черниговского полка, флигель-адъютант, полковник Его Императорское Высочество великий князь Михаил Александрович – выдающийся, достоин выдвижения на должность командира гвардейского кавалерийского полка и начальника отдельной кавалерийской бригады вне очереди”.

Начальник бригады Генерал-майор Стахович»[83].

В мае 1911 г. Михаил Александрович, продолжавший незаметно жить в Орле, благодарил «венценосного брата» за исполнение своей просьбы о том, чтобы дать во время заграничного путешествия Н.С. Вульферт фамилию Брасовой[84].

Великий князь Михаил Александрович временами участвовал в военных смотрах в Красном Селе и не упускал возможности принять участие в традиционных скачках. Князь императорской крови Гавриил Константинович (1887–1955) в своих воспоминаниях упоминает о таких летних сборах 1911 г.:

«Я провел недели две в Сестрорецке и уехал оттуда, сперва в Павловск, а затем – в Красное Село, на Высочайший смотр войскам, стоявшим в Красносельском лагере.

На Высочайшем смотру я впервые был в Свите Государя. Днем, после завтрака, были скачки на Красносельском скаковом круге в Высочайшем присутствии. В одном из заездов участвовал великий князь Михаил Александрович, в том же заезде участвовал и кавалергард Косиковский (так в тексте. – В.Х.), на родной сестре которого Михаил Александрович хотел когда-то жениться. Бедную Косиковскую отправили за границу. Михаил Александрович не выиграл скачки. Он вообще хорошо скакал и, будучи наследником, взял много первых призов (тогда у него была дивная лошадь), но уступал их, приходившим вторыми. Конечно, злые языки говорили, что он приходил первым потому, что был наследником престола и что, стало быть, скакавшие уступали ему место. Но это неправда. Я знаю случай, когда с ним скакал конно-гренадер Шульц, который очень хотел его обогнать, но при всем своем желании не мог этого сделать. Михаил Александрович был вообще большим любителем спорта и гимнастики»[85].

В частности, Гавриил Константинович отмечал большую физическую силу великого князя Михаила Александровича и свидетельствовал, что тот на одном из кавалерийских учений с такой силой на скаку рубил налево и направо саблей, что не выдержал клинок и с визгом пролетел около уха, а в руке остался только эфес от нее.

Великий князь Михаил Александрович в гусарской форме. 1911 г.


В сентябре 1911 г. жандарм А.В. Герасимов (1861–1944), уже в чине генерала, получил через В.Б. Фредерикса поручение Государя Николая II воспрепятствовать браку Михаила Александровича, который (по некоторым сведениям) тот намеревался все же заключить за границей.

Суть дела состояла в том, что А.В. Герасимов имел полномочия в случае, если великий князь Михаил Романов будет венчаться в церкви, то подойти к нему и от имени царя объявить арестованным и немедленно препроводить его в Россию. Временно управляющий МИД Российской империи А.А. Нератов 6 сентября 1911 г. шифровкой сообщил ряду европейских российских посольств, дипломатических миссий и консульств о командировании генерала Герасимова по Высочайшему повелению за границу для исполнения «секретного поручения», что между строк подразумевало: недопущения брака великого князя Михаила Александровича с госпожой Брасовой (Вульферт). Всем поручалось содействовать ему в этом деле и в производстве ареста указанных им лиц[86].

Это многим из читателей напоминает, не правда ли, историю ареста легендарной княжны Таракановой во времена императрицы Елизаветы Петровны! Большего унижения для Михаила Александровича, как ослушнику монаршей воли, трудно было придумать.

Граф С.Ю. Витте в своих воспоминаниях писал о великом князе Михаиле Александровиче следующее:

«Теперь великому князю Михаилу Александровичу 33 года. Последнее время говорят, что он будто бы запутался в каком-то романе; впрочем, мне этому не хочется верить. Но если бы даже случилось такое несчастное обстоятельство, то я должен сказать, что в этом во многом виновато его воспитание. Его ведь воспитывали совершенно как молодую девицу и тогда, когда ему минуло 29 лет.

Затем несколько лет тому назад увлекся своей двоюродной сестрой принцессой Кобургской, дочерью великой княгини Марии Александровны, и хотел на ней жениться. На это не последовало согласия, потому что она его двоюродная сестра.

Теперь на этой принцессе женился испанский принц.

Я сожалел тогда о том, что великому князю Михаилу Александровичу не было дозволено на ней жениться, хотя и находил это решение совершенно правильным.

Очень жалко, что впоследствии такое принципиальное решение, касающееся бракосочетаний великих князей, а в особенности тех из них, которые более или менее близки к трону, было нарушено.

Так, великому князю Кириллу Владимировичу было разрешено жениться тоже на своей двоюродной сестре, на сестре той самой принцессы, на которой не разрешили жениться великому князю Михаилу Александровичу, да еще на сестре разведенной и, кроме того, мужем которой был великий герцог Дармштадтский, брат Государыни императрицы.

Точно так же было разрешено великому князю Николаю Николаевичу жениться на сестре жены его брата Петра Николаевича, также разведенной с принцем Лейхтенбергским, двоюродным братом великого князя Николая Николаевича.

Может быть, оттого, что в 1900 г. я начал читать лекции великому князю Михаилу Александровичу, и, может быть, потому, что великий князь отзывался обо мне чрезвычайно симпатично, явились какие-нибудь неправильные, скажу больше, бесчестные предположения относительно мотивов моего мнения о престолонаследии, которое я должен был высказать в Ялте.

Хотя я великого князя Михаила Александровича почитаю и сердечно люблю, но эти мои чувства к нему не могут идти в сравнение с теми чувствами, которые я питал к Николаю Александровичу и которые я поныне питаю к моему Государю Николаю II»[87].

Развязка приближалась. Этому способствовал перевод Михаила Александровича из Орла в Петербург и назначение командиром элитного л. – гв. Кавалергардского полка. Он был против этого назначения, но подчинился приказу. Михаил Александрович предчувствовал, что ему и Наталии Сергеевне предстояло столкнуться в столице со многими неприятностями. Вдовствующая императрица Мария Федоровна предпочитала иметь поближе к себе младшего сына и думала, что тот не осмелится привезти с собой Н.С. Вульферт.

Флигель-адъютант А.А. Мордвинов в своих рукописных воспоминаниях упоминал о многих сложностях при переводе на новое место службы великого князя Михаила Александровича:

«Много забот вызывал вопрос о помещении для вел. кн. в Петербурге. Императрица-мать находила самым естественным, чтобы ее сын, командуя ее Кавалергардским полком, жил бы с нею, по примеру Гатчины, в Аничковом дворце, а великий князь желал занять казенную квартиру командира полка.

По поручению великого князя из-за границы, мне приходилось ездить в Царское Село к Государю, чтобы испросить личные указания Его Величества.

Государь сейчас же стал на сторону Михаила Александровича: “Конечно, ему естественнее жить в полку, – сказал он мне, – это лучше для службы и сближает с частью и офицерами. Я вполне понимаю Мишу… Когда я сам начал службу в войсках, я тоже сначала жил в Аничковом и на себе испытал, как это неудобно во многих отношениях. Я понимаю и мою матушку – ей, конечно, приятнее, чтобы Миша жил с нею. Но служба службой! Я еще поговорю с матушкой, и она, конечно, не будет ничего иметь против”.

В середине или конце февраля 1912 года Михаил Александрович, наконец, вернулся из-за границы.

Назначение командиром Кавалергардского полка, как я уже сказал, видимо было не “по душе” Михаилу Александровичу.

Он, как и его отец, ненавидел Петербург, где был расположен полк, и не легко привыкал к новой обстановке и новым людям, тем более что эти люди не должны были благоприятно относиться к обстоятельствам его тогдашней личной жизни.

Среда Кавалергардского полка – среда нашего “Большого Света” – хотя во многих случаях весьма снисходительная к своим, но и весьма способная настойчиво оттенять то, что именно ей не нравится.

Как очень чуткий человек, великий князь это чувствовал постоянно. В те часы, когда он находился один, я редко видел его не задумавшимся и не раздраженным, и это не делало ни его жизнь, ни его тогдашнюю службу привлекательными.

На новоселье к нам приехала обедать императрица-мать. На обеде великий князь пригласил также своих сестер, двух-трех старших офицеров полка и числившихся в Кавалергардском полку великих князей Николая Михайловича и Андрея Владимировича.

После обеда показывался кинематограф с картинами кавалерийской жизни Черниговского полка. Было все, в общем, скучно, напряженно и совсем не семейно, как я надеялся.

За время короткого командования великого князя приезжал как-то в полк для обеда и Государь, потом происходили в полковом манеже два или три раза известные в свете кавалергардские карусели, и этим все небольшие “события” ограничились.

Остальное время было наполнено обыденной службой. Крайне полезными помощниками великого князя по командованию полком были старший полковник князь Долгорукий, полк. Левшин и полковой адъютант барон Корф»[88].

В л. – гв. Кирасирском Ее Императорского Величества полку, где ранее служил великий князь Михаил Александрович и ротмистр В.В. Вульферт, не могли забыть старой истории. Вскоре последовал инцидент, который переполнил чашу терпения Михаила Романова.

Старший полковник Кирасирского полка Эдуард Николаевич фон Шведер устроил закрытое собрание офицеров, своего рода суда чести, на котором оповестил об «ужасном происшествии» в полку. Выяснилось, что поручик Хан Эриванский, «находясь в Петербурге, позволил себе показаться в ложе театра в небольшой компании, среди которой находилась некая известная вам дама. Дама, которая в свое время своими поступками бросила тень на наш полк и которая, как всем хорошо известно, навлекла на полк неудовольствие нашего августейшего шефа – обожаемой нами императрицы. Казалось бы, – продолжал гневные обличения полковник, – этого уже самого по себе совершенно достаточно для того, чтобы офицеры раз и навсегда порвали всякие отношения с этой особой, очернившей полк». В поступке молодого поручика командир узрел покушение на «незыблемые устои» и сообщил, что Хану Эриванскому предложено в двадцать четыре часа подать рапорт об увольнении в запас. Все знали, о какой таинственной даме идет речь. Естественно, имя великого князя Михаила Александровича нигде официально не упоминалось, общение же с Натальей Сергеевной Вульферт становилось если и не преступлением, то, во всяком случае, явлением предосудительным. Она стала изгоем общества, с ней прекратили всякое общение даже те, кто и не входил в число «полковых дам».

Князь В.С. Трубецкой (1891–1937), служивший в 1912 г. в лейб-гвардии Кирасирском Е.И.В. полку, так описывал в воспоминаниях сложившуюся ситуацию и ходившие по Петербургу многочисленные слухи:

«Царь, в конце концов, смилостивился над своим младшим братом, и после двух лет изгнания великому князю было предложено принять в начале 1912 года Кавалергардский полк.

В то время я изредка навещал во дворце одну свою престарелую родственницу – Озерову, состоявшую при дворе старой императрицы. От нее мне пришлось слышать, будто, предлагая Михаилу Александровичу кавалергардов, старая императрица надеялась, что ее сын не потащит за собой супругу в столицу. В этом смысле великому князю был даже сделан прозрачный намек. Когда же Михаил Александрович вопреки надеждам матери все же заявился в столицу вдвоем с женой, министр Двора, старый граф Фредерикс, был уполномочен передать великому князю, чтобы он удовлетворился казенной командирской квартирой в Кавалергардском полку и чтобы во дворец на жительство не переезжал. Михаил Александрович отнесся к этому очень просто и без ропота занял скромную казенную квартиру в расположении полка.

Много горького пришлось пережить ему и в особенности его жене в Петербурге. Все общество по-прежнему отворачивалось от графини Брасовой. В угоду двору никто не хотел ни знать, ни принимать ее у себя. Особенно тяжело было Михаилу Александровичу отношение подчиненных ему кавалергардских офицеров: ни один из них не сделал визита его жене и никто из кавалергардов не кланялся ей – хотя бы как супруге полкового командира. Недаром кавалергарды считались в гвардии наиболее придворным полком, а их шефом состояла все та же царица Мария Федоровна.

Конечно, во всем этом романе, наделавшем столько шума, наш кирасирский полк был, в сущности, ни при чем. Однако несколько двусмысленное поведение генерала Бернова, а в особенности поручика В. (имеется в виду В.В. Вульферт. – В.Х.), не сумевшего или не захотевшего оградить свою жену от ухаживаний высокого лица, навлекло на себя неудовольствие Государыни – неудовольствие, распространившееся на весь наш полк.

Теперь уже при старом дворе никто не ласкал нас прозвищем “маленькие синие Ее Величества”. Наоборот, сморщенные придворные старушки теперь говорили о нас, покачивая седыми головами: “Вот какие они оказались, эти синие кирасиры и ихние дамы!”»[89].

Наталия Сергеевна Брасова была умной, образованной женщиной и встречала с внешним холодным равнодушием оскорбительное отношение русских аристократов, враждебно настроенных к ней. Однако дома она не в силах была сдерживать негативных эмоций, что наносило душевную рану великому князю.

Вдовствующую императрицу Марию Федоровну, возможно, расстраивала не столько предосудительная связь младшего сына, с чем можно было бы еще как-то смириться, и которую часто имели гвардейские офицеры, сколько возможные брачные последствия. Она чувствовала материнским сердцем, что это новое увлечение Михаила несет большую опасность, т. к. он не сможет устоять против железной воли опытной и расчетливой «львицы», если та задумала его на себе женить.

События с элементами детективного жанра произошли во время поездки Михаила Александровича за границу, состоявшейся осенью 1912 г. На сей раз ему удалось обвести мастеров сыска «вокруг пальца» и тайно обвенчаться с Н.С. Вульферт (Брасовой).

Михаил Александрович объявил сопровождающим, что едет из Киссингена в Канны, и заказал было железнодорожные билеты до Парижа. В тот же день, 14 / 27 октября 1912 г., он написал августейшему брату: «Я окончил лечение, завтра еду на автомобиле по направлению в Cannes, где рассчитываю быть в субботу»[90].

Прекрасно понимая, что все телеграммы и письма его, направленные почтой, возможно, будут перлюстрированы, он через два дня объявил своим спутникам, что едет с Н.С. Вульферт в Канны на автомобиле через Швейцарию и Италию, а прислуга поедет туда по железной дороге через Париж. Он выехал 16 / 29 октября 1912 г. из Киссингена на автомобиле, так как был страстным автолюбителем, в Вюрцбурге пересел на поезд, следовавший в Вену. Великий князь действовал с крайней осторожностью, намеренно запутав и направив своих негласных «опекунов» по ложному пути. В Вене он нашел в сербской церкви православного священника, которая была под юрисдикцией сербского патриарха, чтобы заключенный брак не подлежал расторжению Святейшим Синодом. Подготовительную работу заранее провел зять Натальи Сергеевны помощник присяжного поверенного из Москвы А.С. Матвеев. Свидетелями при венчании были церковный сторож и его жена. Секретный агент Бинт, по приказу введенного в заблуждение Герасимова, следовал в поезде по Франции за лицами свиты и багажом[91].

Михаил Романов проявил незаурядные способности конспиратора, оставив своим попечителям возможность наполнить надзорное досье лишь объяснениями и оправдательными документами о провале порученного им дела.

Здесь целесообразно привести докладную записку заведующего заграничной агентурой А.А. Красильникова директору Департамента полиции С.П. Белецкому, которая во многом объясняет ситуацию со скандальным браком великого князя.

«17 / 30 декабря 1912 г.

№ 1638. Париж.

СОВЕРШЕННО ДОВЕРИТЕЛЬНО.

Ваше Превосходительство

милостивый государь Степан Петрович!

Телеграммою от 21 ноября / 4 декабря с.г. за № 382 я имел честь донести Вашему Превосходительству, что, по полученным сведениям, бракосочетание Его Императорского Высочества великого князя Михаила Александровича с г[оспо]жою Вульферт состоялось в Вене, будто бы летом сего года.

Между тем великий князь Михаил Александрович в течение минувшего лета пребывал в России, насколько мне известно, большею частью находясь в Гатчине, а за границу изволил отбыть лишь в сентябре месяце, причем с самого приезда Его Императорского Высочества в Берлин была установлена охрана, от которой, казалось, не могла бы укрыться поездка великого князя в Вену.

Произведя конфиденциально по этому предмету самое осторожное расследование как в Киссингене, так и в Берлине и Вене, ныне имею честь доложить Вашему Превосходительству, при каких обстоятельствах и в какое именно время состоялось вступление в брак Его Императорского Высочества.

Выехав из России за границу 12 / 25 сентября, великий князь остановился в Берлине в Отеле «Эспланад» и прожил там вместе с г-жой Вульферт до 24 сентября / 7 октября, когда прибыл в Киссинген, где г-жа Вульферт лечилась в санатории д[окто]ра Аполанта.

В последних числах октября, по окончании курса лечения г[оспо]жи Вульферт, великий князь решил свой отъезд из Киссингена в Канн. 27 октября н[ового] ст[иля] великий князь по телеграфу из Киссингена запросил отель «Эспланад» в Берлине, нельзя ли будет приобрести для него на 29-е октября спальные места от Франкфурта-на-Майне до Парижа. На утвердительный ответ отеля великий князь 28 октября просил по телеграфу записать ему на 29-е октября 4 спальных места и 4 места 1-го класса до Парижа. На другой день 29 октября Его Императорское Высочество по телеграфу известил отель «Эспланад», что места ему не нужны.


Н.С. Брасова – морганатическая супруга великого князя Михаила Александровича


Видимо, вдруг изменив свое решение, великий князь 29 октября объявил своим спутникам, что выезжает с г-жою Вульферт в этот день в автомобиле через Швейцарию и Италию в Канн, а дети, сопровождающие их лица и прислуга поедут по железной дороге через Париж в Канн.

В тот же день, 29 октября, великий князь с г-жою Вульферт выехали из Киссингена, направившись для всех там оставшихся через Швейцарию в Канн.

На самом же деле великий князь и госпожа Вульферт доехали в автомобиле только до города Вюрцбурга, где они сели в поезд, следовавший через Мюнхен и Зальцбург в Вену, куда Его Императорское Высочество прибыл утром 30 октября и остановился в отеле «Тегетгоф» (Tegethof). В тот же день в 4 часа пополудни великий князь и г-жа Вульферт проехали в сербскую церковь Св. Саввы (Weitgasse, 3), где и совершился обряд бракосочетания.

Запись произведена была при этом следующая: Михаил Александрович, русский великий князь, род. 22 ноября 1878 года в С.-Петербурге, и дворянка Наталия Брасова, род. 7 июня 1880 года в Pezovo, близь Москвы.

31 октября Его Императорское Высочество с г[оспо]жою Вульферт выехали из Вены через Мюнхен, где провели сутки, в Канн, куда прибыли утром 3 ноября.

Автомобиль и его шофер были доставлены в Канн по железной дороге из города Вюрцбурга.

Для всех окружающих великого князя и г[оспо]жу Вульферт лиц поездка их в Вену осталась совершенно неизвестной. По приезде в Канн Его Императорское Высочество заявил, что закончил путешествие по железной дороге вследствие усталости г[оспо]жи Вульферт.

Из доложенных данных можно прежде всего заключить, что совершение брака решилось по каким-то неизвестным причинам, как будто бы неожиданно, ибо 28 октября Его Императорское Высочество, телеграфируя в Берлин для заказа на 29-е число спальных мест от Франкфурта до Парижа, видимо, совершенно не имел в виду быть 30 октября в Вене.

Выезд в Вену неожиданно решился лишь на другой день, 29 октября, и уже 30-го, в день приезда в Вену, совершается и самый обряд венчания.

Вместе с тем само собой объясняется, каким образом охрана, установленная при великом князе, могла не узнать о поездке Его Императорского Высочества в Вену, а следовательно, и о состоявшемся там бракосочетании.

Во время предшествующих пребываний великого князя Михаила Александровича за границей агенты заграничной агентуры во время поездок Его Императорского Высочества на автомобиле повсюду сопровождали великого князя на особом моторе. В нынешний же выезд великого князя за границу командированный для ведения охраны старший агент Бинт получил в Берлине от генерал-майора Герасимова распоряжение при поездках великого князя на автомобиле не сопровождать Его Императорское Высочество на моторе, а только следовать в поезде за лицами свиты и багажом.

Не сопровождая великого князя в его поездке на автомобиле, охрана ничего узнать не могла, ибо направление и цель поездки остались законспирированными от самых близких лиц.

Прошу Ваше Превосходительство принять уверение в глубоком моем уважении и искренней преданности. А. Красильников»[92].

Один из главных действующих лиц этого «проваленного дела» охранкой, жандармский генерал А.В. Герасимов, позднее в своих воспоминаниях так описал эту детективную историю:

«…На меня же выпал выбор барона Фредерикса, когда великий князь Михаил Александрович вновь решил привести в исполнение свои старые планы о женитьбе. Я был вызван к барону Фредериксу, который заявил мне:

– Государь император решил возложить на вас весьма секретное и доверительное поручение. Его брат, великий князь Михаил Александрович, несмотря на прямое запрещение жениться, решил, по-видимому, привести этот план в исполнение. Теперь он уезжает за границу, куда вслед за ним едет и госпожа Вульферт. Вы должны также поехать вслед за ними и сделать все, что вы находите нужным, для того чтобы помешать этому браку.

Должен признаться, что это предложение далеко не обрадовало. Я указал, что мое положение будет чрезвычайно трудным, ибо я не представляю себе, какими средствами могу я воздействовать на великого князя, убедить которого оказался бессильным сам Государь император.

По-видимому, это было не совсем ясно и для барона Фредерикса, который, вполне признавая трудность и щекотливость возлагаемого на меня поручения, подчеркивал главным образом тот факт, что Государь император доверяет моей тактичности и ловкости. Конкретно барон Фредерикс указал, что в случае, если великий князь будет венчаться в церкви, я имею право подойти к нему, от имени Государя объявить его арестованным и потребовать немедленного выезда в Россию.

Тщетно я указывал, что великий князь, не послушавшийся Государя лично, конечно, не обратит внимания и на мои слова. Тщетно я просил передать это дело кому-нибудь другому, барон Фредерикс категорически заявил, что я не имею права отказываться от поручения, данного мне Государем императором. Пришлось подчиниться.

В министерстве иностранных дел мне был выдан особый открытый лист, подписанный и товарищем министра Нератовым, в котором стояло, что министерство иностранных дел просит все подведомственные ему учреждения и лица оказывать мне полное содействие в выполнении возложенного на меня Государем весьма важного секретного поручения. С этим заданием тем же поездом, что и великий князь, я выехал в Париж.

В Париже в мое распоряжение поступило 4 или 5 филеров нашего парижского отделения во главе со старым испытанным работником последнего, г. Бинт. Я дал им соответствующие инструкции. За великим князем удалось установить точное наблюдение – не то консьержка, не то кто другой из служащих их дома давали сведения о внутренней жизни. При всех поездках и выходах великого князя сопровождали агенты. Особенно обязаны они были следить за посещением великим князем церквей. Если бы в церковь отправились одновременно и великий князь и госпожа Вульферт, агенты должны были немедленно сообщать об этом мне, и я должен был мчаться, для того чтобы выполнить Высочайшую волю относительно ареста великого князя. Так прошло несколько недель. Затем пришло сведение, что великий князь собирается на днях выехать на автомобиле в Ниццу, где в русской церкви он и должен повенчаться. Сопровождать его тоже на автомобиле через всю Францию было, конечно, невозможно. Поэтому я, оставив филерам инструкции, сам решил выехать в Ниццу, чтобы там выяснить возможности воспрепятствовать браку. В Ницце я получил телеграмму, что великий князь действительно выехал на автомобиле, но не в Ниццу, а в совсем другом направлении. Мне оставалось только ждать. Еще через несколько дней я получил телеграмму, что великий князь был в Вене и там вместе с госпожой Вульферт посетил сербскую церковь. А недели через полторы они приехали в Ниццу уже в качестве официальных мужа и жены и принимали поздравления от своих близких и знакомых. После этого я написал в Петербург дворцовому коменданту Дедюлину обо всем, что случилось, и прибавил, что, по моему мнению, мое дальнейшее пребывание за границей бесполезно. Дедюлин ответил, что Государь уже получил письмо от Михаила о состоявшемся браке и что я действительно могу считать свою миссию оконченной, только должен постараться получить в Вене официальную копию брачного свидетельства. Я поехал в Вену, посетил сербскую церковку, нашел ее священника.

“Это вы обвенчали великого князя?” – спросил я. Сербский священник, старичок, бедный и запуганный, – весь дрожал, почти плакал. Он уверял, что только позднее узнал о том, кого он обвенчал, и все просил меня не погубить его. Я успокоил его, заявив, что ни желания, ни возможности губить его я не имею, и только просил его дать мне официальную копию брачного акта. Свадьба была очень скромная, свидетелями были старик церковный служка и его жена. За выданную мне официальную копию я заплатил не то 500, не то 600 крон и ушел, провожаемый и священником и служкой, рассыпавшимися во всевозможных благодарностях. В Петербурге я представил официальный доклад о своей миссии. Она не принадлежала к числу моих удачных предприятий, но мне кажется, что она и не могла быть успешной»[93].

Скрепя сердце Михаил Александрович, наконец, решился и написал своей матери вдовствующей императрице Марии Федоровне «покаянное» письмо, в котором он извещал о своей женитьбе:

«31 октября 1912 г. Hotel du Parc. Cannes.

Моя дорогая Мама,

Если б ты знала только, как мне тяжело и больно огорчить тебя, а я знаю, что мое письмо принесет тебе большое горе, и заранее прошу тебя выслушать и простить меня.

Я так хочу, чтобы ты поверила моим словам, что мне более чем тяжело огорчать тебя, дорогая Мама, но я обязан сказать тебе, что 16 / 29 октября, то есть две недели тому назад, я женился на Наталии Сергеевне Брасовой.

Все последнее время я страшно мучился, что я не мог в силу обстоятельств говорить с тобой о том, что составляло все эти годы главный смысл моей жизни, но ты сама, по-видимому, этого никогда не хотела.

Вот уже пять лет, как я познакомился с Наталией С[ергеевной], и люблю и уважаю ее с каждым годом все больше, но нравственное состояние было у меня всегда очень тяжелое, и последний год в Петербурге в особенности привел меня к сознанию, что только женитьба поможет мне выйти из этого тяжелого и ложного положения. Но не желая тебя огорчать, я, может быть, никогда бы на это не решился, если бы не болезнь маленького Алексея и мысль, что наследником меня могли бы разлучить с Наталией С[ергеевной], чего теперь уже быть не может.

Повторяю опять, что меня больше всего мучает мысль, что я тебя и Ники так ужасно огорчу, но продолжать такую жизнь, как до сих пор, для меня было слишком невыносимо. Итак, умоляю тебя, моя дорогая Мама, прости и пойми меня, как мать, которую я горячо люблю всем моим сердцем. Твой Миша»[94].

Михаил Александрович осознавал, что это известие будет страшным ударом для его матери. Ему было известно, что при аналогичной ситуации, когда великий князь Михаил Михайлович самовольно за границей заключил морганатический брак, то у его матери великой княгини Ольги Федоровны (1839–1891) случился сердечный приступ, и она скончалась от горя. Михаил Александрович пытался через свою старшую сестру как-то заранее подготовить мать к неприятному известию. В дневнике Ксении Александровны от 4 ноября 1912 г. имеется запись об этих событиях:

«…Час от часу не легче. Сегодня пришло письмо от Миши, с извещением о его женитьбе, 2 недели тому назад! Мама это окончательно убило – большего огорчения он не мог ей сделать. Ужас как ее жалко и больно за нее! Ужасно мучительный день. Утром еще до кофе она была так в духе и радовалась быть тут. Потом она пошла гулять, солнце показалось – и я вернулась к себе в комнату, где нашла телеграмму от М[иши]. В ней он пишет, что сегодня должно получиться его письмо (очень неприятное) и чтобы я приготовила Мама. Но я не успела даже сообразить что-либо, как письмо уже было получено. Мама позвала меня к себе, вернувшись из сада, и принялась его читать, но бросила его мне, говоря, – читай, я не могу, что-то тяжелое случилось, и я должна была его ей прочесть! Она дрожала и плакала и была в полном отчаянии! Он пишет, что давно думал жениться, что ему было слишком тяжело продолжать такую жизнь, что он ее так любит и уважает ее, что болезнь маленького Алексея ускорило это намерение! – Он боялся, что, сделавшись наследником, их разлучат!! Мне его только жалко – он ее любит, всецело в ее руках и, конечно, счастья она ему не способна дать. Жизнь свою он окончательно исковеркал – бедный Мишкин»[95].

Михаил Александрович в своем следующем письме от 1 / 14 ноября 1912 г. пытался объяснить императору Николаю II свой поступок:

«1 ноября 1912 г. Hotel du Pare Cannes.

Дорогой Ники,

Я знаю, что мое письмо принесет тебе большое горе, и я прошу тебя заранее, выслушай и пойми меня, как твоего брата. Мне тем более тяжело огорчить тебя теперь, когда ты и без того так озабочен болезнью Алексея, но именно это последнее обстоятельство и мысль, что меня могут разлучить с Наталией Сергеевной Брасовой, заставили меня обвенчаться с ней.

Прошло уже пять лет, что я ее люблю, и теперь уже не могут сказать, что с моей стороны это было простое увлечение. Наоборот, с каждым годом я привязываюсь к ней все сильнее, и мысль, что я могу лишиться ее и нашего ребенка, мне слишком невыносима.

Первое время я не думал о возможности брака с нею, но эти пять лет, и в особенности последний год в Петербурге, изменили мои намерения. Ты знаешь, что, несмотря даже на тяжелую двухлетнюю жизнь врозь (когда я был в Орле), у нас всегда была семья, я всегда смотрел на Наталию С[ергеевну] как на свою жену и всегда уважал ее, поэтому мне были страшно тяжелы те унижения и оскорбления, которые неизбежно при ее положении приходилось ей переносить в Петербурге.

Я тебе даю мое слово, что я не действовал ни под чьим давлением. Наталия С[ергеевна] никогда со мной об этом не говорила и этого не требовала, я сам пришел к сознанию, что иначе жить нечестно, надо выйти из этого ложного положения. Не скрою от тебя, что командовать кавалергардами мне было очень трудно и тяжело. Я чувствовал все время, что по своим привычкам, вкусам и стремлениям я совершенно не подхожу к ним, не говоря о том, что я не привык к городской жизни без воздуха и движения, благодаря чему я всю зиму хворал. Если б ты пошел навстречу некоторым моим желаниям, то ты во многом облегчил бы мне мое тяжелое положение. Я так просил мне не давать полка в С[анкт]-П[етер]б[урге], зная заранее, что во время пребывания там Мама моя личная жизнь уже не может существовать. Все это, взятое вместе, заставило меня решиться на этот шаг и обвенчаться с Наталией Сергеевной.

Наше венчание состоялось в Сербской церкви Св. Саввы в Вене 16 / 29 октября. Я знаю, что меня ждет наказание за мой поступок, и заранее готов перенести его, только одно прошу тебя: прости меня как Государь, перед которым я нарушил формальный закон, и пойми меня, как брат, которого я горячо люблю всем своим сердцем. Твой Миша.

P.S. Я одновременно написал письмо Мама»[96].

Как видим из содержания писем, перевод в Петербург, где великий князь получил Кавалергардский полк, означал для него непреодолимое противодействие отношениям с Н.С. Брасовой со стороны матери. Главное же заключалось в его опасении того, что болезнь цесаревича Алексея Николаевича заставит царя для обеспечения престолонаследия усилить натиск на брата относительно его «незаконной связи».

Намек Михаила Александровича в письме на болезнь цесаревича и возможный трагический исход весьма задел отцовские чувства императора Николая II.

Следует пояснить, что осенью 1912 г. тяжело заболел цесаревич Алексей Николаевич. Случилось так, что во время пребывания царской семьи в Спале (место охоты в польском имении), подвижный и шаловливый Алексей неудачно прыгнул с берега в лодку и ударился об уключину весла. В результате ушиба возникла гематома – внутреннее кровоизлияние, наступил приступ гемофилии, самый тяжелый за его короткую жизнь, принесший ему невыносимые физические страдания. Цесаревич в это время попросил:

«Когда я умру, поставьте мне в парке маленький памятник»[97].

Положение было серьезное, и о состоянии здоровья цесаревича сообщалось в специальных бюллетенях в периодической печати. Ни один из врачей, в том числе и вызванных из Петербурга, не мог облегчить страдания 8-летнего ребенка. Одиннадцать суток императрица Александра Федоровна почти беспрерывно находилась у кровати любимого и единственного сына. В критический момент 10 октября 1912 г., когда уже ждали кончины наследника престола и его даже причастили и соборовали, из села Покровского (из Сибири) пришла телеграмма, в которой Г.Е. Распутин (1869–1916) писал, что цесаревич будет жить и чтобы «доктора его не мучили». И действительно, с этого момента состояние цесаревича Алексея стало заметно улучшаться, и он быстро пошел на поправку.

Через две недели после получения письма Государем Николаем II о самовольном морганатическом браке младшего брата, великому князю Михаилу Александровичу было предложено совершить развод и вернуться в Россию без семьи под угрозой различных наказаний вплоть до лишения титула.

Тем временем царская семья возвращалась из охотничьего имения в Польше домой в Царское Село вместе с больным цесаревичем Алексеем. Император Николай II записал в дневнике: «7 ноября. Среда. – Царское Село. На пути сюда получил от Миши письмо из Канн, в кот[ором] он сообщает, что он женился на особе, с кот[орой] жил пять лет. Повенчался в Вене в сербской церкви. – Единственный брат и тот нарушил данное слово!!! Началась старая жизнь. … После обеда писал Мама в Данию»[98].

Сохранилось и письмо императора, направленное 7 ноября 1912 г. из Царского Села вдовствующей императрице Марии Федоровне в Данию:

«Моя милая, дорогая Мама,

Благодарю тебя от всего сердца за твои добрые слова. Я тоже собирался написать тебе по поводу нового горя, случившегося в нашей семье, и вот ты уже узнала об этой отвратительной новости.

Посылаю тебе его письмо, которое я получил в поезде по пути сюда. Прочти его, и ты увидишь, может ли он после всего им написанного оставаться на службе и командовать твоими кавалергардами?

Да, милая Мама, и я с тобой скажу: да простит ему Господь!

К несчастью, между мною и им сейчас все кончено, потому что он нарушил свое слово. Сколько раз он сам мне говорил, не я его просил, а он сам давал слово, что на ней не женится. Я ему безгранично верил! Что меня особенно возмущает – это его ссылка на болезнь бедного Алексея, которая его заставила поторопиться с этим безрассудным шагом! Ему дела нет ни до твоего горя, ни до нашего горя, ни до скандала, кот[орый] это событие произведет в России.

И в такое время, когда все говорят о войне, за несколько месяцев до юбилея дома Романовых!!! Стыдно становится и тяжело.

У меня тоже была первая мысль скрыть это известие, но, прочтя его письмо два-три раза, я понял, что теперь ему нельзя приехать в Россию.

Рано или поздно все узнают здесь и будут удивлены, почему с ним ничего не сделали, тогда как с другими было поступлено очень строго?

Около двух месяцев тому назад Фредерикс узнал от Врангеля, что Миша потребовал из своей конторы большую сумму денег и даже будто он купил имение во Франции. Теперь все понятно.

Словами не могу выразить тебе, дорогая Мама, всего, что я чувствую по отношению к твоим страданиям. Да подкрепит тебя Господь Милосердный! Какое счастье, что милая Ксения как раз с тобою, чтобы вместе делить терзание души.

Аликс и я тебя нежно обнимаем. Алексей очень целует тебя и благодарит. Слава Богу, он бодр и весел. Христос с тобою.

Всем сердцем горячо тебя любящий твой старый Ники»[99].

Великий князь Николай Михайлович (1859–1919), как водилось, успевал быть в курсе всего происходившего, делиться мнениями и давать советы. Он направил 16 ноября 1912 г. письмо Государю весьма любопытное по содержанию:

«Много я передумал о том положении, которое создается от брака Миши. Если он подписал или подпишет акт отречения, то это весьма чревато последствиями и вовсе не желательными. Ведь Кирилл, как женатый на двоюродной сестре, тоже уже потерял свои права на престол и в качестве heriticr presomptif явится Борис (великий князь Борис Владимирович. – В.Х.). Если это будет так, то я прямо-таки считаю положение в династическом смысле угнетающим.

Осмеливаюсь выразить такое суждение: Тебе, как Государю и главе семейства, вверены судьба наших семейных законов, которые Ты можешь изменять в любое время. Но я иду еще дальше. Во всякое время, одинаково, Ты имеешь право изменить также закон о престолонаследии… Так, например, если Ты пожелал бы передать право наследства в род Твоей старшей сестры Ксении, то никто и даже юристы с их министром юстиции не могли бы Тебе представить какие-либо доводы против такого изменения закона о престолонаследии. Если я позволяю себе говорить и излагать на бумаге такого рода соображения, то единственно потому, что возможное отречение от Престола Миши, я считаю просто опасным в государственном отношении.

Весь Твой Николай М[ихайлович]»[100].

Вскоре тайну дома Романовых скрывать стало невозможно. Великая княгиня Ксения Александровна в отчаянии записала в дневнике:

«26 ноября. Понедельник. – Копенгаген. /…/ К чаю [пришли] все двоюродные братья и сестры /…/. В вечерн[их] местных газетах печаталось о женитьбе Миши и отречении! Так обидно. – Valdemar предупредил об этом Мама. Когда мы прослезились, появилось как нарочно все семейство»[101].

В начале декабря все продолжались «семейные дебаты» о дальнейшей участи Михаила Александровича. Вдовствующая императрица Мария Федоровна просила своего старшего сына дать Михаилу 11-месячный отпуск и не торопиться с решением. Однако Николай II оказался в сложном положении. Он не мог дать поблажки брату, который нарушил закон о престолонаследии, а через короткое время должны быть отмечены ряд памятных дат в жизни Российской империи, в т. ч. 300-летие дома Романовых.

Семейный скандал дома Романовых получил широкую огласку. Дошло до того, что английский кузен Джорджи (будущий король Георг V) прислал послание Николаю II от 16 декабря 1912 г. со своими соболезнованиями:

«Дражайший Ники.

Не нахожу слов, чтобы высказать, как я сочувствую тебе и дорогой Алики в вашей тревоге из-за болезни дорогого мальчика. Полагаю, что теперь ему гораздо лучше, и он больше не страдает от болей. Не собираетесь ли вы послать его на зиму на юг? Я также сочувствую тебе по поводу дорогого Миши. Я его так люблю, что просто в отчаянии, что он выкинул такую глупость, и представляю себе, до чего это тебя расстроило. Сколько огорчений и тревог в этом мире.

Всегда очень преданный тебе, дражайший Ники, кузен и старый друг Джорджи.

Привет от Мэй и детей»[102].

По иронии судьбы английскому королю Георгу V (1865–1936) придется пережить увлечение сына Эдуарда (1894–1972) замужней американкой Уоллис Симпсон. Принц хотя и взошел на престол в 1936 г. под именем короля Эдуарда VIII, но вскоре «выкинул такую глупость» и оставил корону ради дважды разведенной любимой женщины брату Георгу VI. Однако вернемся к великому князю Михаилу Александровичу.

Вскоре гнев Его Величества вылился не только в запрещении «своевольному брату» въезда в Россию. Последовал целый ряд репрессивных мер. Царь подписал Указ Правительствующему Сенату, в котором повелевалось:

«Находя ныне соответственным учредить над личностью, имуществом и делами Великого Князя Михаила Александровича опеку, МЫ признали за благо взять на СЕБЯ главное руководство означенного опекою, а непосредственное заведование всеми принадлежащими Великому Князю Михаилу Александровичу движимыми и недвижимыми имуществами, а также капиталами возложить на Главное Управление Уделов.

Правительствующий Сенат к исполнению сего не оставит сделать надлежащее распоряжение.

На подлинном Собственною

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

рукою начертано: “НИКОЛАЙ”.

Царское Село 15 декабря 1912 г.»[103].

Через две недели, 30 декабря 1912 г., с Михаила Романова были сняты обязанности «правителя государства»[104], которые ранее возлагались на великого князя до совершеннолетия цесаревича Алексея Николаевича в случае кончины императора Николая II. Великий князь Михаил Александрович был вынужден жить со своей семьей за границей как частное лицо.


Начало Великой войны и возвращение в Россию

звезды «Русского балета» стремительно покоряли Европу. «Русские сезоны» были популярны в то время в Париже, Берлине, Риме, Вене, Будапеште и Лондоне. Парижская опера представила «Шехерезаду» Н.А. Римского-Корсакова в потрясающей постановке великого хореографа Михаила Фокина. Париж никогда не видел ничего подобного.

Летом 1914 г. российская балетная труппа С.П. Дягилева (1872–1929) снова была в Лондоне, и Н.С. Брасова пригласила всех артистов в свой замок Небворт. Приглашены были также звезды русской оперы, участвовавшие в проекте «Русские сезоны» сэра Джозефа Бичема в Друри-Лейн. Знаменитый певец Ф.И. Шаляпин (1873–1938), бывший частым гостем в Каннах, был также среди них. Еще одним гостем был известный русский скульптор и сценограф Судейкин, который изваял бюсты Михаила Александровича, маленького Георгия и Таты. Вспоминали, что, позируя Судейкину, Тата не могла усидеть на месте. Но, по ее словам, «он был очень мил и совсем не сердился». Самое большое впечатление произвела на нее балерина Тамара Карсавина: «Я нашла ее изумительно красивой».

В 1914 г. в Лондон прибыла погостить у родной сестры королевы Александры (1844–1925) в Мальборо-Хаус вдовствующая императрица Мария Федоровна. Через некоторое время великокняжеская чета Ксения Александровна и Александр Михайлович, приехав из Парижа, остановились в отеле «Пикадилли». За ними последовала их дочь Ирина Александровна со своим мужем, князем Феликсом Юсуповым (младшим), владевшим шикарными апартаментами по улице Парксайд, 15, в Белгравии. Помимо великих князей Михаила Александровича и Михаила Михайловича, которые надолго поселились в Англии, число представителей российской Императорской фамилии выросло до 9, когда в Лондон прибыла супруга великого князя Георгия Михайловича (брата Александра Михайловича), великая княгиня Мария Георгиевна в сопровождении двух малолетних дочерей Нины и Ксении.

Ничто не предвещало беды, когда 29 июня 1914 г. газеты сообщили об убийстве в Сараево австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда (1863–1914). Это стало сенсацией, ибо Балканы всегда были взрывоопасным регионом. Основную массу аристократического общества политика трогала мало: им было и без того о чем подумать. Мысли занимал Уимблдон и назначенный на 16 июля королевский бал, где должны были присутствовать представители самых знатных семейств Европы.

За этим следовали конные бега в Гудвуде и парусные состязания в Коус, где собирался участвовать брат кайзера и зять английской королевы Александры, прусский принц Генри со своей яхтой «Кармен».

Представители германского двора были заметны, как и русские, в последний сезон Старого Света. Во время бала в Букингемском дворце самыми почетными гостями являлись Баттенберги, Сакс-Кобург-Готы и Шлезвиг-Гольштейны. Все они были тесно связаны родственными узами с Британской королевской династией.

На том балу в Букингемском дворце старая Европа в последний раз танцевала. Через три недели мир перевернулся.

Начало Первой мировой войны опрокинуло надежды на лучшее будущее многих народов мира. «Какая-нибудь проклятая глупость на Балканах, – предсказывал Бисмарк, – явится искрой новой войны». 14 (27) июня 1914 г. английская эскадра, пришедшая с дружественным союзническим визитом в Кронштадт, громом салюта приветствовала российского императора, поднявшегося на палубу флагманского крейсера «Lion». На другой день 15 (28) июня в 11 часов утра в Боснии, в городе Сараеве, 19-летний террорист Гаврила Принцип (боснийский серб, националист, австрийский подданный) расстрелял из браунинга наследника престола Австро-Венгрии, эрцгерцога Франца Фердинанда (1863–1914) и его морганатическую супругу герцогиню Софию Гогенберг (1868–1914). Это было уже второе покушение в тот день после неудавшегося первого, когда Габринович бросил бомбу в автомобиль, в котором эрцгерцогская чета направлялась по улицам Сараева в городскую ратушу. Террорист-убийца был схвачен на месте преступления и позднее приговорен к 20 годам каторги (как несовершеннолетний), но так и умер в тюрьме в 1918 г. от туберкулеза.

Государь Николай II выразил соболезнование престарелому императору Францу Иосифу I (1830–1916) по поводу трагического покушения.

7 (20) июля 1914 г. на рейде Кронштадта встала французская эскадра в составе броненосцев «Frace», «Jean Bart» и двух миноносцев, которых встретил российский император. В дневнике Государя за этот день имеются такие строки:

«Григорович привез президента Пуанкаре на яхту; после взаимного представления свит пошли в Петергоф. Салюты не прекращались»[105].

Министр иностранных дел С.Д. Сазонов (1860–1927) позднее делился воспоминаниями о визите в Россию президента Франции Раймонда Пуанкаре (1860–1934):

«Седьмого июля по старому стилю г-н Пуанкаре прибыл в Кронштадт на эскадренном броненосце “La France” в сопровождении председателя совета министров, министра иностранных дел, г-на Вивияни.

Встреча Государя с Президентом произошла на Кронштадтском рейде и носила торжественный и дружеский характер. Государь пригласил недавно прибывшего в Петроград нового французского посла Палеолога, А.П. Извольского и меня на Императорскую яхту “Александрия”, на которую прибыл и Пуанкаре для приветствия Государя. Яхта затем ушла с нами в Петергоф, где в большом Петровском Дворце были приготовлены для Президента покои. /…/

Пребывание в России Президента продолжалось три дня. Эти три дня оказались роковыми в истории человечества»[106].

События в сторону движения к мировой войне становились все напряженней. Начальник канцелярии министра Императорского двора А.А. Мосолов (1854–1939) вспоминал:

«После отъезда президента Французской республики нам казалось, что политический горизонт как будто проясняется. Фредерикс сказал мне, что Государь не боится последствий сараевского убийства и думает, что все устроится. Наоборот, военный министр, с которым я беседовал в тот же день, держался противоположного мнения. Сухомлинов полагал, что серьезность кронштадтского свидания с Пуанкаре побудит Вильгельма II более остро поддерживать требования Австрии, эвентуально неприемлемые…»[107]

Тем временем, всего несколько дней спустя после покушения, в Австро-Венгерской империи началась развернутая и планомерная кампания против Сербии. А именно: 5 июля 1914 г. Германия заверила Австро-Венгрию в том, что та может рассчитывать на «надежную поддержку» в случае, если принятые ею карательные меры против Сербии приведут к конфликту с Российской империей. Надежды, проявляемые в России, что Германия повлияет сдерживающе на своего стратегического союзника, не оправдались. Это явилось причиной череды необратимых событий. Сараевское убийство послужило для Австро-Венгрии долгожданным поводом навсегда покончить с ненавистной ей Сербией. 11 (23) июля Австро-Венгрия предъявила жесткий ультиматум Сербии, своими требованиями поразивший всю Европу. Принятие претензий, предъявленных в нем в полном объеме, ровнялось бы «добровольному отречению» от национальной независимости. Сербия согласилась почти на все уступки и требования, за исключением одного, вероятно, рассчитанного на то, чтобы затронуть при предъявлении национальную честь, а именно: подчинения сербских судебных властей австрийским. Однако Австро-Венгрия 13 (26) июля отклонила данный на ультиматум ответ Сербии (хотя кайзер Вильгельм II, уже проявлявший беспокойство, признавал, что этот документ не дает никаких оснований для начала войны). Министр иностранных дел царского правительства С.Д. Сазонов (1860–1927), узнав о содержании австрийской ноты, сказал: «Это европейская война». Конечно, самостоятельно Сербия, пережившая две Балканских войны, не могла выдержать удар, направленный против нее мобилизованными одиннадцатью австро-венгерскими корпусами и все свои надежды возложила только на русского царя. По повелению Государя Николая II царское правительство 12 (25) июля официально заявило о том, что «Россия не намерена бездействовать, если Австро-Венгрия попытается силой навязать Сербии свою волю». В ответ на австрийскую мобилизацию и драконовский ультиматум, предъявленный Сербии, Государь 13 (26) июля повелел ввести в стране «предмобилизационное положение». Все воинские чины, находившиеся в отпусках, были вытребованы в свои части, а войска лагерного расположения вернулись к местам своей дислокации. 16 (29) июля состоялся телеграфный обмен мнениями между императорами Николаем II и Вильгельмом II. Однако вернемся к более ранним событиям международного конфликта и к датировке по старому календарному стилю, который действовал в России до февраля 1918 г.

В связи с быстро разрастающимся международным конфликтом Николай II записал 12 (25) июля 1914 г. в своем дневнике:

«В четверг вечером Австрия предъявила Сербии ультиматум с требованиями, из которых 8 неприемлемы для независимого государства. Срок его истек сегодня в 6 часов дня. Очевидно, разговоры у нас везде только об этом. Утром поехал в Красное Село…. От 11 ч. до 12 ч. у меня было совещание с 6 министрами по тому же вопросу и о мерах предосторожности, которые нам следует принять…»[108]

Военный министр царского правительства генерал В.А. Сухомлинов (1848–1926) позднее писал в своих воспоминаниях об этом историческом совещании:

«Не совсем врасплох, но довольно неожиданно получил я предложение прибыть на заседание совета в Красное Село 25 июля (12 июля по старому стилю. – В.Х.), в разгар лагерного сбора.

Помню, что во время моей поездки на заседания я не испытывал никакого предчувствия относительно надвигавшейся катастрофы. Я знал личное миролюбие царя и не получил никакого извещения о предмете предстоящего заседания. Поэтому я придавал поездке в Красное Село настолько малое значение, что поехал один, не взяв с собою ни начальника Генерального штаба, ни даже дежурного адъютанта: предметом совещания могло быть чисто военное дело Петербургского военного округа или что-либо, касающееся лагерных сборов…. В малом летнем дворце великого князя Николая Николаевича я встретил нескольких министров, между ними министра иностранных дел, а также несколько высших чинов военного ведомства. Многие из них также ничего не знали о предмете предстоящего совещания; однако высказывали, ссылаясь на присутствие Сазонова, предположения, указывающие на политическое положение.

Государь вошел в зал заседания вместе с дядей. На нем были летняя форма одежды своего Гусарского полка. Как всегда, приветливо улыбаясь и не показывая никакого душевного волнения, Государь приветствовал присутствующих общим поклоном и без особых церемоний сел за стол; по его правую руку сел Горемыкин, по левую – великий князь.

Помещение, в котором мы собрались, была большая столовая, примитивно устроенная, с большими стеклянными дверьми, ведущими через балкон или веранду в парк. Посреди стоял большой, покрытый зеленой скатертью обеденный стол, за который мы, по знаку Государя, сели. Против Государя сидел Сазонов, я сидел через несколько мест от него по ту же сторону, если не ошибаюсь, рядом с министром финансов Барком. Морского министра я на заседании не видел.

Без всякого вступления Государь предоставил министру иностранных дел слово, который нам в приблизительно получасовой речи обрисовал положение, создавшееся вследствие австро-сербского конфликта для России. То, о чем Сазонов докладывал, было крупное обвинение австро-венгерской дипломатии. Все присутствовавшие получили впечатление, что дело идет о планомерном вызове, против которого государства тройственного союза (Entente cordiale), Франция и Англия, восстанут вместе с Россией, если последняя попытается не допустить насилия над славянским собратом. Сазонов сильно подействовал на наши воинские чувства. Он нам объявил, что непомерным требованиям можно противопоставить, после того как все дипломатические средства для достижения соглашения оказывались бесплодными, только военную демонстрацию; он заключил указанием на то, что наступил случай, когда русская дипломатия может посредством частичной мобилизации против Австрии поставить ее дипломатию на место. Технически это обозначало распоряжение о подготовительном к войне периоде. О вероятности или даже возможности войны не было речи.

Государь был совершенно спокоен. Впоследствии выяснилось, что накануне заседания у него было продолжительное собеседование с глазу на глаз с его дядей, великим князем Николаем Николаевичем, который молча сидел рядом с Государем и усиленно, нервно курил. Для меня, в течение целого ряда лет имевшего случай наблюдать отношения этих двух высочайших особ, было совершенно ясно, что великий князь настроил Государя уже заранее, без свидетелей, и говорить теперь в заседании ему не было никакой надобности.

Несмотря на то что Австрия явно закусила удила, у многих членов заседания была надежда на благополучный исход конфликта.

В заключительном слове Государя была та же надежда, но он находил, что теперь уже требуется более или менее серьезная угроза. Австрия дошла до того, что не отвечает даже на дипломатические наши миролюбивые предложения. Поэтому царь признал целесообразным применить подготовленную именно на этот случай частичную мобилизацию, которая для Германии будет служить доказательством отсутствия с нашей стороны неприязненных действий по отношению к ней.

На этом основании и решено было предварительно объявить начало подготовительного к войне периода с 13/26 июля. Если же и после того не наступит улучшение в дальнейших дипломатических переговорах, то объявить частичную мобилизацию.

Моя роль при этом постановлении была, как уже выше сказано, весьма скромная. Как военный министр, против такого решения, бывшего ходом на шахматной доске большой политики, я не имел права протестовать, хотя бы он и угрожал войной, ибо политика меня не касалась. Настолько же не моим делом военного министра было решительно удерживать Государя от войны. Я был солдат и должен был повиноваться, раз армия призывается для обороны отечества, а не вдаваться в рассуждения. Имели бы право обвинить меня в трусости, если бы после того, как в роли военного министра в мирное время пользовался всеми преимуществами моего высокого военного положения, предостерегал бы от войны и притом в то время, когда вся вероятность и мое личное убеждение были за то, чтобы русская дипломатия не отступала перед притязаниями австро-венгерской, как это имело место еще в 1909 г. – Ко всем таким соображениям, которые, однако, меня ни на минуту не смущали, в смысле трудности предстоящей задачи, присоединилось еще впечатление, которое у меня и представителей других ведомств получилось от доклада представителя министерства иностранных дел. Из этого следовало, что другого выхода, как объявление войны, не было и каждое мое слово против войны было бы бесполезно.

Моим протестом 25 июля я бы только отрицал возможность применения вооруженного нейтралитета. В данном случае решение подлежало министру иностранных дел, а он требовал частичной мобилизации! … В соответствии с этим намечены были отправные точки, несмотря на то, что я был противником частичной мобилизации и такого своего мнения не скрывал. Моим делом было приготовить армии для шахматной игры Сазонова, следовательно, и в этом отдельном вопросе мне приходилось повиноваться.

Было бы другое дело, повторяю, если бы я в 1914 г. оказался в положении Редигера в 1909 г. В 1914 г. армия была настолько подготовлена, что казалось, Россия имела право спокойно принять вызов. Никогда Россия не была так хорошо подготовлена к войне, как в 1914 г.»[109].

Однако военный министр В.А. Сухомлинов о многом умолчал. После Русско-японской войны в результате чистки царской армии за один год в отставку было отправлено: 341 генерал – почти столько же, сколько имелось во всей французской армии, и 400 полковников. В 1913 г., т. е. накануне Великой войны, в русской армии все еще не хватало 3000 офицеров. За шесть лет, предшествовавших 1914 г., сменилось шесть начальников Генерального штаба, что оказало отнюдь не благоприятное влияние на разработку военных планов предстоящей войны. Военные заводы Российской империи производили не более двух третей требуемого количества артиллерийских снарядов и менее половины винтовочных патронов. Почти все воюющие страны в годы мировой войны, как выяснили впоследствии историки и военные исследователи, не имели достаточного количества военного снаряжения и боеприпасов. Однако В.А. Сухомлинов не израсходовал даже правительственные фонды на производство боеприпасов. Россия вступала в мировую войну, имея 850 снарядов на каждое орудие, по сравнению с 2000–3000 в западных армиях, хотя еще в 1912 г. он согласился с компромиссным предложением о доведении этого количества до 1500 снарядов на орудие. Существовала еще одна не решенная до конца проблема. В состав русской пехотной дивизии входило 7 батарей артиллерии, а в немецкой – 14. К началу Великой войны по сведению историков: «Россия была полностью обеспечена орудиями по существующему мобилизационному расписанию – 959 батарей при 7088 орудиях. Громадная сила. Союзная Франция имела 4300 орудий. Но противники превосходили русских и французов как по общему числу орудий (Германия – 9388, Австро-Венгрия – 4088), так что еще важнее, по тяжелой артиллерии. Германия располагала 3260 тяжелыми орудиями, Австро-Венгрия примерно 1000. На вооружении русской армии было 240 тяжелых орудий, во Франции тяжелая артиллерия находилась в зачаточном состоянии»[110].

Вся русская армия имела 60 батарей тяжелой артиллерии, в то время как в немецкой их насчитывалось 381. Предупреждение многих военных о том, что будущая война явится дуэлью огневой мощи, В.А. Сухомлинов по существу проигнорировал.

Император Николая II, судя по его дневниковым записям, продолжал напряженно следить за ходом событий на Балканах:

«14/27 июля [1914 г.]. Понедельник.

… В 6 часов принял Маклакова. Интересных известий было мало, но из доклада письменного Сазонова [видно, что] австрийцы, по-видимому, озадачены слухом о наших приготовлениях и начинают говорить. Весь вечер читал.

15/28 июля. Вторник.

Принял доклад Сухомлинова и Янушкевича. … В 8 1/2 ч. принял Сазонова, который сообщил, что сегодня в полдень Австрия объявила войну Сербии. … Читал и писал весь вечер.

16/29 июля. Среда.

Утром принял Горемыкина. В 12 1/4 ч. произвел во дворце около ста корабельных гардемарин в мичманы…

Но день был необычайно беспокойный. Меня беспрестанно вызывали к телефону, то Сазонов, или Сухомлинов, или Янушкевич. Кроме того, находился в срочной телеграфной переписке с Вильгельмом.

Вечером читал и еще принял Татищева, которого посылаю завтра в Берлин»[111].

Германский император Вильгельм II слал Государю Николаю II «успокоительные» телеграммы, заверяя его о своих «примирительных» намерениях, но одновременно предупреждал германского посла в Вене – «ни в коем случае не создавать у австрийцев впечатление, что Германия противится их решительным действиям».

На второй день после объявления Австро-Венгрией войны Сербии 16 июля императору Николаю II было представлено военным министром на выбор и на подпись два указа: об общей мобилизации или частичной мобилизации четырех округов, войска которых предназначались к действию против Австро-Венгрии. Государь выбрал второй вариант, который вместе с тем являлся элементарной мерой предосторожности против вооружившегося соседа и вводился на следующий день. Однако в первый же день русской частичной мобилизации, т. е. 17 июля, русскому правительству стало известно о мобилизации германской армии. В ответ на это русская сторона также вводила с 18 июля всеобщую мобилизацию.

Последний дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков (1868–1947) позднее писал в эмигрантских воспоминаниях по этому поводу:

«14 июля император Вильгельм вернулся из поездки в Норвегию. В своих телеграммах нашему Государю он стал открыто обвинять Сербию в Сараевском убийстве, указывая на необходимость понесения ею наказания.

При всей своей сдержанности некоторые немецкие дипломаты не скрывали того, что поддержка, оказываемая Россиею, какому бы то ни было славянскому народу, не в интересах Германии и Австро-Венгрии. /…/

Наш Государь 18 июля телеграммою сообщил императору Вильгельму, что по техническим условиям невозможно приостановить наши военные приготовления, причем дал слово, что, пока будут длиться переговоры, мобилизованная русская армия никаких вызывающих действий предпринимать не будет. Дипломатические переговоры продолжались до вечера 18 июля…»[112]

Государь Николай II обменялся 16 (29) июля 1914 г. телеграфными посланиями с германским императором Вильгельмом II Гогенцоллерном (1859–1941), который приходился ему и императрице Александре Федоровне кузеном. На следующий день, 17 (30) июля, российский император направил в Берлин письмо с генерал-адъютантом Л.И. Татищевым:

«Дорогой Вилли.

Посылаю к тебе Татищева с этим письмом. Он будет в состоянии дать тебе более подробные объяснения, чем я могу это сделать в этих строках. Мнение России следующее:

Убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда и его жены – ужасное преступление, совершенное отдельными сербами. Но где доказательство того, что Сербское правительство причастно к этому преступлению? … Вместо того чтобы довести до сведения Европы и дать другим странам время ознакомиться с результатами всего следствия, Австрия предъявила Сербии ультиматум, дав срок 48 часов, и затем объявила войну. Вся Россия и значительная часть общества других стран считает ответ Сербии удовлетворительным: невозможно ожидать, чтобы независимое государство пошло дальше в уступках требованиям другого правительства. … Чем дальше Австрия зайдет в своей агрессивности, тем серьезнее окажется положение. К тебе, ее союзнику, я обращаюсь, как к посреднику, в целях сохранения мира.

Ники»[113].

В тот же период состоялся обмен посланиями императора Николая II с королевичем-регентом Сербии Александром (1888–1934), который 11 июля 1914 г. обратился к России за помощью и защитой:

«…Мы не можем защищаться… Поэтому молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее… Мы твердо надеемся, что этот призыв найдет отклик в Вашем славянском и благородном сердце…»

Российский император Николай II вскоре дал обнадеживающий ответ:

«Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же, вопреки нашим искренним желаниям, мы в этом не успеем, Ваше Высочество может быть уверенным в том, что ни в коем случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии…»[114]

Телеграмма эта была получена как раз в тот день, когда Австро-Венгрия 15 (28) июля объявила войну Сербии, и произвела огромное впечатление на славян. На следующий день 16 (29) июля Белград подвергся артиллерийскому обстрелу австрийских земунских батарей… Напав на Сербию, Австро-Венгрия начала Первую мировую войну. В тот же день Россия привела в готовность свои войска на австрийской границе, а 17 (30) июля, как и Австрия и Германия, объявила сначала частичную, а затем всеобщую мобилизацию. На следующий день, т. е. 18 (31) июля, Германия направила России ультиматум, требуя отменить в ближайшие двенадцать часов мобилизацию и «дать нам четкие объяснения по этому поводу». В ответ на это дерзкое требование император Николай II предложил кайзеру Вильгельму II передать «конфликт» на рассмотрение третейского суда в Гааге.

Остановить австро-сербскую войну или дать ей разгореться в общемировую – зависело от Германии. Однако Германия не колебалась: лучшего повода для «предупредительной войны» не могло быть, и она уже с 11-го числа, т. е. со дня австро-венгерского ультиматума Сербии, начала скрытую переброску своих войск. Между прочим, в своем экстренном выпуске17 июля 1914 г. о мобилизации германской армии сообщила немецкая газета «Локал-Анцейгер». Великая война стремительно приближалась ко всем границам.

По свидетельству дворцового коменданта В.Н. Воейкова:

«Граф Пурталес передал в Петербург полученное им из Берлина ультимативное требование демобилизовать русские войска в 12-часовой срок. За неисполнение Россиею указаний Берлинского кабинета император Вильгельм, несмотря на личную телеграмму нашего Государя, счел себя вправе объявить 19 июля войну России»[115].

В итоге 19 июля в 7 часов вечера Германия объявила войну России.

Объявления войны как цепная реакция в течение короткого периода следовали в 1914 г. одно за другим:

15 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии.

19 июля Германия объявила войну России.

21 июля Германия объявила войну Франции.

23 июля Англия объявила войну Германии.

24 июля Австрия объявила войну России.

Вступила в войну Бельгия, защищая свою землю от вторжения германских войск, нарушивших ее нейтралитет.

11 августа Япония объявила войну Германии.

16 октября Турция, без объявления войны, на рассвете этого дня своим объединенным флотом обстреляла Одессу, Севастополь, Евпаторию и Новороссийск, стала на сторону Германии.

Великая война разгоралась, и впоследствии приняли в ней участие из крупных стран: Италия, Румыния и Соединенные Штаты Америки на стороне союзных держав Антанты и Болгария на стороне Германии, Австро-Венгрии и Турции.

Как мы могли убедиться, Государь Николай II осторожно подходил к острой политической ситуации, надеясь сразу погасить пламя начинавшейся мировой войны совместными международными коллективными усилиями, но этого не удалось сделать.

Можно также утверждать, что императрица Александра Федоровна и ряд царских министров не желали войны. Против возможной беды предостерегал и «друг Царской семьи» Григорий Распутин, который находился в это время у себя на родине в селе Покровское в Сибири (после покушения на его жизнь и получения кинжального ранения в живот), следующей телеграммой полумистического содержания:

«Милый друг! Еще раз скажу: грозна туча над Россией, беда, горя много, темно и просвету нет. Слез-то море и меры нет, а крови? Что скажу? Слов нет, неописуемый ужас. Знаю, все от тебя войны хотят, и верные, не зная, что ради гибели. Тяжко Божье наказанье, когда уж отымет путь, – начало конца.

Ты царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят, а Россия? Подумать, так все по-другому.

Не было от веку горшей страдалицы, вся тонет в крови великой. Погибель без конца, печаль.

Григорий»[116].

Не правда ли, какое грозное предостережение патриотическим восторгам первых дней войны?! Какая поразительная картина предвидения ужасной участи России!

Однако волна патриотизма захлестнула многих. Так, например, великий князь Николай Михайлович еще 15 (28) июля 1914 г. обратился к императору Николаю II со следующим письмом:

«Прости, если в тревожные минуты отрываю Твое внимание. На сей раз ходатайствую о себе лично и прошу не выдавать меня до поры до времени. Дело в том, что если бы война с немцами всех сортов все-таки возгорелась, то я хотел бы очевидно принять активное участие, а не сидеть здесь сложа руки.

Ввиду того, что за 10 лет я окончательно отстал от фронта, то мог бы принести пользу только в качестве генерала состоящего по особым поручениям.

Если будущие действующие армии были бы вверены Николаше (великий князь Николай Николаевич. – В.Х.), Ренненкампфу, Жилинскому и Иванову, то я бы просил меня назначить именно в Киевскую армию к Иванову. Тебе может быть покажется странным, что я заблаговременно заявляю о своем ходатайстве, но в тревожные дни особенно перед войнами, всегда столько просьб, что пусть моя будет одной из первых. Твое принципиальное согласие для меня очень важно. … 12 [июля] я вернулся сюда, а вчера радовался от всей души бодрому и повышенному настроению всех слоев населения столицы. Это отрадное явление действует чарующе на тех, которым дороги интересы Родины и давно я не видал Петербурга таким, как он был за эти два дня. …

Если все окончится благополучно и войны не будет, предполагаю поехать на 2 недели в Грушовку и Екатеринославскую губернию 22 или 23 июля, потом обратно сюда и в конце августа в Боржом.

Весь Твой Николай М[ихайлович]»[117].

Министр Императорского двора граф В.Б. Фредерикс (1838–1927) позднее вспоминал обстановку, предшествующую началу мировой войны:

«Когда граф Пурталес (германский посол в России. – В.Х.) пришел ко мне и со слезами на глазах, умоляя меня еще раз попытаться убедить отменить приказ о мобилизации, я направился к императрице и объяснил ей всю серьезность этого непоправимого шага. “Вы правы, – сказала она, – надо во что бы то ни стало предотвратить это страшное несчастье. Впрочем, здесь вкралось некоторое недоразумение – мобилизация объявлена не против Германии, а против Австрии. Государь говорил мне об этом несколько раз и Вильгельм либо плохо осведомлен, либо прикидывается таковым”. Мы пошли вместе к Государю, у него уже находился Сазонов. Я говорил с полным убеждением, искренно и сердечно, как мне диктовала моя глубокая симпатия к царю. Я умолял его не брать на себя эту огромную ответственность перед историей и перед всем человечеством. Государыня меня поддержала, говорила сначала по-французски, затем – по-английски… Государь задумался. Сазонов, повернувшись в мою сторону, сказал: “А я имею храбрость взять на себя ответственность за эту войну. Война эта неизбежна. Она сделает Россию еще сильнее и могущественнее. И вы, министр двора, которому подобает соблюдать интересы Государя, вы хотите, чтобы он подписал свой смертельный приговор, оттого, что Россия никогда не простит ему тех унижений, которые вы ему навязываете!” – Государь, до этой минуты колебавшийся, казалось, сразу предпринял какое-то решение и приказал, прекратив разговор с Сазоновым и мною, призвать к нему немедленно Сухомлинова и великого князя Николая Николаевича»[118].

Теперь нам всем хорошо известно, что С.Д. Сазонов, В.А. Сухомлинов и великий князь Николай Николаевич убедили императора в невозможности отменить уже объявленную частичную мобилизацию по техническим причинам и вообще в нерациональности таких шагов. Однако все это вело к большой войне.

Обстоятельства объявления войны Германией Российской империи описал в своих воспоминаниях министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов:

«Этот шаг, последний и бесповоротный, был совершен Германиею в субботу 1-го августа. В 7 часов вечера ко мне явился граф Пурталес и, с первых же слов, спросил меня, готово ли русское правительство дать благоприятный ответ на предъявленный им накануне ультиматум. Я ответил отрицательно и заметил, что, хотя общая мобилизация не могла быть отменена, Россия, тем не менее, была расположена по-прежнему продолжать переговоры для разрешения спора мирным путем.

Граф Пурталес был в большом волнении. Он повторил свой вопрос и подчеркнул те тяжелые последствия, которые повлечет за собою наш отказ считаться с германским требованием отмены мобилизации. Я повторил уже данный ему раньше ответ. Посол, вынув из кармана сложенный лист бумаги, дрожащим голосом повторил в третий раз тот же вопрос. Я сказал ему, что не могу дать ему другого ответа. Посол, с видимым усилием и глубоко взволнованный, сказал мне: “В таком случае мне поручено моим правительством передать Вам следующую ноту”. Дрожащая рука Пурталеса вручила мне ноту, содержащую объявление нам войны. В ней заключалось два варианта, попавшие, по недосмотру германского посольства, в один текст. Эта оплошность обратила на себя внимание лишь позже, так как содержание ноты было совершенно ясно»[119].

По воспоминаниям английского посла в России Дж. Бьюкенена (1854–1924) относительно обстоятельств начала Великой войны выглядит следующим образом:

«Около 5 часов в тот же день я получил телеграмму из министерства иностранных дел с инструкцией немедленно просить об аудиенции для передачи российскому императору личного послания короля Георга V …

Около четверти восьмого Сазонов, устроивший мне аудиенцию у императора в Петергофе, сообщил мне по телефону, что граф Пурталес только что уведомил его, что Германия считает себя в состоянии войны с Россией. К 8 часам Сазонов приехал ко мне обедать и привез с собой проект ответа на телеграмму короля, который он просил передать императору. /…/ Когда Его Величество прочитал их, я осмелился заметить, что ему лучше было бы ответить королю лично, чем в официальном стиле министерства иностранных дел»[120].

Первая мировая война для многих членов династии Романовых оказалась неожиданным и весьма неприятным сюрпризом. Об этом можно судить хотя бы по тому факту, что вдовствующая императрица Мария Федоровна и великая княгиня Ксения Александровна находились в это время за границей. Обратимся к сохранившимся документам, которые позволяют понять многие нюансы начала великой драмы.

Императрица Мария Федоровна 17 (30) июля 1914 г. в письме к старшей дочери писала из «Marlborough house»:

«От души благодарю тебя, моя душка милая Ксения, за твое дорогое письмо из Vissebes. Но кто мог провидеть эти неожиданные пертурбации в этом коротком сроке. Кажется, что все с ума сошли, не верится, что все это так скоро могло случиться! Я совершенно… не могу спокойно сидеть здесь и уже послезавтра уезжаю, но как путешествие через Германию будет, не знаю. Может быть, остановят нас на дороге. Бедная т. Аликс не хотела меня пускать, но я просто не могу ждать здесь. … Я не имею никаких известий от Ники, что совсем не понятно. Я ему в первый день телеграфировала, [чтобы] узнать, нужно ли мне вернуться, на что он ответил: если тебе больше спокойнее будет здесь, то приезжай. Что это за ответ? И после этого ничего. Бедный Ники, конечно, его положение ужасно тяжелое. … Но другие тоже ничего не пишут, как будто мне все равно, это возмутительно. … Все что произошло так ужасно и так страшно, что слов нет. Боже мой! Что нас еще ожидает и как это все кончится? … Положение ужасное, куда ни смотришь. … Больше не могу писать. Нежно тебя обнимаю, моя душка Ксения, да поможет нам Господь! …

Твоя измученная, но любящая тебя Мама.

Миша был сегодня. Я ему сказала, [что] лучше ему со мною вернуться теперь, но он отказался. Но видно, что он все чувствует, как мы, но не может!»[121]

Как видно из этого письма Марии Федоровны, поворот международных событий был весьма неожиданный для нее. Перед возвращением в Россию она имела свидание со своим младшим сыном Михаилом Александровичем, который в этот период находился с семьей в Англии, и ему был запрещен въезд в Россию в связи с морганатическим браком.

В дневнике Марии Федоровны 17 (30) июля 1914 г. была сделана следующая запись:

«В 12 часов пришел Миша. Мы немного прогулялись. Я умоляла его поехать домой вместе со мной именно сейчас – в такой серьезный момент. Для него это было бы теперь самым лучшим решением. Никакого результата, к сожалению, я не добилась! Позавтракали мы в саду. Затем отправились к леди Пейджет, где пили чай и осматривали ее прелестный сад. Там была также мадам Оберн. Погода стоит замечательная. Вечер провела в одиночестве»[122].

Великий князь Михаил Александрович оказался в данном случае в сложной ситуации. Очевидно, что он стремился вернуться на родину, но буквально накануне встречи со своей матерью вдовствующей императрицей Марией Федоровной им было отправлено письмо Николаю II, которое приведем полностью:

«16 июля 1914 г. – Knebword House Herts.

Дорогой Ники. Хотя ты мне и не отвечаешь на мои письма относительно изменения моего положения, которое всецело зависит от тебя, я еще раз обращаюсь к тебе. Учрежденная по твоей воле опека, очевидно, должна была иметь в виду ограждение состояния моего от разорения. Никаких определенных действий, из которых можно было бы усмотреть угрозу имущественному благосостоянию моему, мною совершено не было и, следовательно, опека имела в виду лишь возможность проявления в будущем расточительности или безмерных трат. Сопровождение опеки над имуществом опекой над личностью, не увеличивая нисколько обеспечения целости состояния, поставило меня в положение слабоумного или психически ненормального человека и создало совершенно невыносимые условия моего дальнейшего существования, отняв у меня возможность даже временного возвращения в Россию, как человека, которого постигла унизительная кара. Я вынужден избегать людей, которым неизвестна истинная причина постигшего меня бедствия, лишен возможности всякого участия в наблюдении за ведением моих дел, а в то же время остался до сих пор председателем разных обществ, ученых, просветительных и благотворительных.

Я глубоко убежден, дорогой Ники, что ты не мог желать поставить меня именно в такое тяжкое, унизительное положение и что учреждение опеки имело лишь единственную цель ограждения целости моего состояния, а если это так, то опека над личностью является прежде всего для сказанной цели совершенно излишнею, да и самая опека над имуществом могла бы быть заменена другими менее оскорбляющими мое человеческое достоинство мерами.

Пережив столько тяжелого и унижений за все последнее время, решаюсь еще раз обратиться к тебе и просить тебя или ограничиться наложением запрещения на все мое недвижимое имущество и капиталы с разрешением мне пользоваться лишь доходами с них или, если это было бы признано тобой, не удовлетворяющим поставленной цели, заменить нынешнюю опеку попечительством в твоем лице или лица, которое тебе было бы угодно назначить, как, например, лично известного тебе Николая Павловича Лавриновского. Такое отвечающее вполне цели и назначению ныне действующей опеки попечительство по твоему повелению заменило опеку по расточительности в отношении лейб-гусарского полка графа Стенбок[а] и о такой же милости прошу теперь и я, хотя имущества своего до сих пор не расточал и не растрачивал.

Надеюсь на твое доброе сердце, что ты не назначишь лиц, мне неприятных и вредящих мне, где только возможно, так как это равнялось бы теперешнему тяжелому положению.

Обнимаю тебя. Сердечно любящий тебя Миша»[123].

Как видно из письма, великий князь Михаил Александрович был очень обижен на своего старшего брата, но, соблюдая рамки вежливости и смирения, просил о нисхождении. Пока на эту просьбу он еще не получил ответа, то считал себя не вправе возвратиться из изгнания на родину.

Позднее графиня Л.Н. Воронцова-Дашкова описала создавшуюся ситуацию в жизни Михаила Александровича:

«Великий князь, как частное лицо, остался жить за границей… Здесь под Лондоном и проводил свои дни опальный великий князь, лишенный возможности вернуться в Россию. Для великого князя такая вынужденная разлука с родиной была нелегка. И в особенности она стала тяготить его, когда в 1914 году вспыхнула война, и когда долг военного звал его вступить в ряды армии на защиту отечества. Но великому князю, не подчинившемуся воле императора, возвратиться в Россию было нелегко.

1914 год я проводила во Франции, в Ницце. Но незадолго до объявления войны вернулась в Россию и здесь в нашем крымском имении «Форос» получила от моего мужа (тогда еще жениха) графа И.И. Воронцова-Дашкова телеграмму, вызывавшую меня в Петербург. Я быстро собралась и двинулась в путь.

Мой муж граф И.И. Воронцов-Дашков был ближайшим к великому князю Михаилу Александровичу человеком. Семья графов Воронцовых по древности своего рода и по положению при дворе была одной из самых близких к династии. Великий князь и граф Воронцов вместе росли, их связывала дружба детских лет. И в Петербурге из разговоров с мужем я узнала, что великий князь в замке «Небворт» в эти дни чрезвычайно тяжело переживает свою оторванность от родины.

Об этих чувствах граф Воронцов был осведомлен из писем и, как истинный друг, мой муж взялся хлопотать о разрешении великому князю вернуться на родину.

Просьба к императору, а также к вдовствующей императрице была обращена от имени отца моего мужа, наместника Кавказа, генерал-адъютанта графа И.И. Воронцова-Дашкова, с чьим мнением считались Государь и двор.

С письмом старого графа Воронцова мой муж был принят императором и вдовствующей императрицей. И в это же время Государь получил от великого князя телеграмму, в которой тот просил о разрешении вернуться на родину. Великому князю было дано разрешение вернуться»[124].

Несколько иначе эти события излагаются в воспоминаниях (опубликованных на английском языке в Лондоне) Натальи Сергеевны Мамонтовой (Таты), падчерицы великого князя Михаила Александровича. Субботним вечером 1 августа (19 июля по старому стилю) 1914 г. Германия объявила России войну. Когда новости достигли замка Knebworth, «все выглядели понурыми, шли бесконечные телеграммы, и, не смолкая, звенел телефон». Однако Михаил твердо решил вернуться в русскую армию и телеграфировал Николаю II, спрашивая разрешения на то у императора (скорее более для своей супруги, чем для себя лично, ибо он не был готов оставить ее одну). Формально Наталии Сергеевне Брасовой нельзя было вернуться на родину как подданной, проявившей преступное неуважение своим ослушанием к правящему монарху. Но, учитывая, что началась мировая война, личные счеты «венценосных братьев» между собой были забыты. Неожиданно быстро из России пришел благоприятный ответ. Как считала 11-летняя Тата, «все думали, что мы вернемся назад в Англию самое позднее – следующей весной»[125].

В этот же период с разрешения императора вернулся из Франции со своим морганатическим семейством великий князь Павел Александрович (1860–1919). Этому примеру мог последовать и великий князь Михаил Михайлович (1861–1929), но он предпочел остаться представителем русской армии в Великобритании. Возможно, этот шаг уберег его позднее от расправы большевиков, как погибли трое его родных братьев в 1918–1919 гг. в России. Во время Великой войны Михаил Михайлович стал почетным президентом Комитета по закупкам вооружений в Англии для Российской империи и часто встречался с королем Георгом V (1865–1936).

Возвращение членов Императорской фамилии в Россию проходило с целым рядом злоключений. Так, например, императрица Мария Федоровна 19 июля (1 августа) 1914 г. писала в дневнике:

«Сегодня я провожу последний день с моей дорогой Аликс. Как это ужасно! Неизвестно, когда мы теперь снова сможем увидеться. Уж конечно, не в этом году, раз начинается война! … В полном отчаянии я расстаюсь с моей любимой Аликс! Какое жестокое прощание в этот такой ужасно серьезный момент. Переезд прошел прекрасно! В 5 1/4 прибыли в г. Кале, где меня должна была встретить Ксения. Однако ее там не оказалось. Она встречала меня лишь в Бельгии. Она (Ксения) потеряла всех своих людей и весь свой багаж». На следующий день 20 июля (2 августа) еще одна запись: «Во Франции нас повсюду встречали: “Vive la Russie!” (“Да здравствует Россия!” – франц.). Мобилизация шла полным ходом. В Германии ничего не было заметно до тех пор, пока мы не прибыли в предместье Берлина, где лица прохожих дышали ненавистью. Когда мы въехали в Берлин – отвратительное место, в поезде появился Свербеев и сообщил, что объявлена война, а также что мне не разрешено пересечь германскую границу. Он сам был как помешанный. Видно было, что он совершенно потерял голову и уже не был послом. Он сказал мне, что маленькая Ирина находится здесь с семьей Юсуповых и что все они арестованы. Слыхано ли что-либо подобное! Какие подлецы! Потом появился немецкий господин, чиновник, который заявил, что я должна вернуться назад и ехать домой через Англию, Голландию или Швейцарию или, может быть, я предпочла бы Данию. Я протестовала и спросила, что случилось. На это он ответил: “Россия объявила войну”. Я ответила, что это ложь, а также то, что мобилизация начата ими [германцами] тайно и проводится уже в течение четырех лет, в то время как Россия только теперь начала осуществлять эти действия [мобилизацию] и только теперь заявила об этом официально. “Но это, – сказала я, – еще не означает начала войны”. В конце концов, через 2 часа наконец-то выбрались из всей этой грязи и уже находились на пути в Вамдруп»[126].

В дневниковых записях императора Николая II нашло отражение эскалация событий, связанных с началом войны:

«19-го (1 августа) июля. Суббота.

Утром были обычные доклады.

После завтрака вызвал Николашу и объявил ему о его назначении Верховным главнокомандующим впредь до моего приезда в армию. Поехал с Аликс в Дивеевскую обитель.

Погулял с детьми. В 6 1/2 ч. поехали ко всенощной. По возвращении оттуда узнали, что Германия нам объявила войну. … Вечером приехал англ. посол Buchanan с телеграммой от Georgie. Долго составлял с ним вместе ответ. Потом еще видел Николашу и Фредерикса. …

20-го (2 августа) июля. Воскресенье.

Хороший день, в особенности в смысле подъема духа. В 11 час. поехал с Мари и Анастасией к обедне. Завтракали одни. В 2 1/4 ч. отправились на «Александрии» в Петербург и на карете прямо в Зимний дв[орец]. Подписал манифест об объявлении войны. Из Малахитовой прошли выходом в Николаевскую залу, посреди кот[орой] был прочитан манифест и затем отслужен молебен. Вся зала пела “Спаси, Господи” и “Многая лета”.

Сказал несколько слов. При возвращении дамы бросились целовать руки и немного потрепали Аликс и меня. Затем мы вышли на балкон на Александровскую площадь и кланялись огромной массе народа. Около 6 час[ов] вышли на набережную и прошли к катеру чрез большую толпу из офицеров и публики. Вернулись в Петергоф в 7 1/4 ч. Вечер провели спокойно»[127].

В Высочайшем манифесте провозглашалось:

«Божьей Милостью,

Мы, Николай Второй,

Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая, объявляем всем Нашим верным подданным: следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно.

С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования.

Презрев уступчивый и миролюбивый ответ Сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.

Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием Наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Среди дружественных сношений союзная Австрия, Германия, вопреки Нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению Нашему, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.

Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди Великих Держав.

Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные.

В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом и да отразит Россия, поднимавшаяся как один человек, дерзкий натиск врага.

С глубокою верою в правоту Нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел, Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божие благословение.

Дан в Санкт-Петербурге в двадцатый день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, Царствования же Нашего в двадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою начертано:

Николай»[128].

Когда Высочайший манифест был прочтен, Государь император обратился ко всем присутствовавшим в Николаевском зале Зимнего дворца:

«Со спокойствием и достоинством встретила Наша Великая матушка Русь известие об объявлении войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она ни была, до конца. Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей!

И к вам, собранным здесь представителям дорогих Мне войск Гвардии и Петербургского военного округа, и в вашем лице обращаюсь ко всей единородной, единодушной, крепкой, как стена гранитная, Армии Моей и благословляю ее на путь ратный!»

Окончив свою речь, сказанную спокойно своим мягким, задушевным голосом, Государь осенил себя крестным знамением.

В этот исторический момент великий князь Николай Николаевич и за ним все находившиеся в Николаевском зале Зимнего дворца преклонили свои колена и запели: «Спаси, Господи, люди Твоя…». Обратный Высочайший выход из Николаевского зала в Салтыковский коридор сопровождался несмолкающим народным гимном. Их Величества проследовали на балкон среднего зала Зимнего дворца, выходивший на Дворцовую площадь. Не только площадь перед дворцом, от арки Главного штаба до самого дворца, но и все прилегающие к дворцу улицы были заполнены народом. При появлении Царской четы на балконе дворца вся эта масса людей, заполнившая Дворцовую площадь, стала на колени, и по всей площади разнеслись волнующие русскую душу слова народного гимна-молитвы: «Боже, Царя Храни!»

Другой Высочайший манифест Государя императора Николая II об объявлении войны Австро-Венгрии был подписан и опубликован 26 июля 1914 г.[129]

По свидетельству придворных, императрица Александра Федоровна, узнав о печальной вести начала войны, горько разрыдалась.

Многие члены Императорской фамилии с напряжением следили за лавиной надвигающихся событий и фиксировали их в своих дневниках и переписке. Так, например, друг с детства Михаила Романова великий князь Андрей Владимирович (1879–1956) в начале Великой войны записал в дневнике:

«18 июля 1914 г. была объявлена мобилизация, а 20 июля манифест возвещал об объявлении войны Германии. Итак, началась всеобщая европейская война. С одной нашей стороны: Россия – Франция – Англия, Сербия – Черногория – Япония – Бельгия, и с другой – Германия и Австрия…

Грустно мне было видеть, как все товарищи уходили на войну. Проводил я 5-ю батарею, проводил и 6-ю, все ушли, и остался я один дома. 16 лет пробыл я в строю. Сколько усилий потратил над своими батареями и как фатально ушел из строя в феврале этого года. Если б можно было предвидеть события. Но что же оставалось делать? Идти в строй, но куда? В своих батареях – все вакансии заняты. Идти в чужую часть, где никого не знаешь – невозможно. Решил ждать. Проситься в какой-нибудь штаб и сидеть там без дела как-то глупо. Но время шло. Прошел уже второй месяц войны, и стало невмоготу. Как ни тяжело было проситься в штаб, а не в строй, я все же решился и написал Кириллу, который находился в Ставке Верховного главнокомандующего. Предварительно я просился у Ники, который меня благословил на это»[130].

Много позднее дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков в мемуарах с печалью констатировал:

«Сбылось то, чему трудно было верить, но что мне в 1919 году выдавалось за факт: говорили, что в 1911 году в Риме состоялся масонский съезд, постановивший вовлечь европейские державы в войну с целью свержения тронов»[131].

Интересно отметить, что на подобные секретные данные и на вездесущую «руку масонов» в крахе трех европейских империй ссылался в воспоминаниях и германский император Вильгельм II, находясь в эмиграции уже после потери трона. Однако всем известна истина, что «победителей не судят».

Роль масонов темна, и касаться этого мы сейчас не будем, тем более что подобному сюжету имеется много разного рода «посвящений». В России, кроме масонов, имелись более многочисленные и влиятельные силы, которые были заинтересованы в большой войне. Для них война являлась беспроигрышной лотереей. С одной стороны, на войне можно было нажить огромные капиталы и в случае победы получить новые рынки сбыта, подавить своих конкурентов на мировой арене. Существовала и другая сторона медали. Реальные силы оппозиции в России на надежду уступки власти со стороны царского режима (в условиях мирного времени при успешном экономическом и социальном развитии страны) рассчитывать не могли. Уступки хотя бы части власти можно было добиться или вырвать силой лишь в трудных условиях военного времени и неудовольствия населения. Такие же надежды питали и революционеры, т. к. их ставка на восстание 120 млн крестьян в борьбе за землю была основательно подорвана началом проведения аграрной реформы П.А. Столыпина.

Рвавшийся к государственному рулю новый класс, главным образом в лице крупной буржуазии, понять было можно. Россия управлялась, по меткому выражению императора Николая I Павловича (1796–1855), «сорока тысячью столоначальников», т. е. профессиональной бюрократией. Для того чтобы добиться положения в государственном аппарате, стать директором департамента, сенатором или министром, нужно было пройти длинную лестницу служебной карьеры, и никакие миллионы не могли играть решающей роли. Российская буржуазия считала себя обиженной таким положением. Она стремилась исполнять в России такую же доминирующую роль, которую имела крупная буржуазия в Европе. Таким образом, приближалось время открытой схватки с царем за перестройку российской государственности по меркам их личных, сословных интересов. Военная обстановка этому могла благоприятствовать.

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович (1873–1952), входивший в личную охрану царской семьи, позднее в эмигрантских воспоминаниях делился впечатлениями о событиях начала Великой войны:

«Взрывом патриотизма ответила Россия на объявление войны. Речь Государя в Зимнем дворце как искра пронеслась по России и всколыхнула всех. Петербург кипел. В Петергофе было как-то особенно торжественно и спокойно. Мой начальник, вернувшись из Зимнего дворца, затребовал сведения о составе императорских поездов. Государь думал лично стать во главе командования армией. Но Совет Министров отговорил Его Величество, и Верховным главнокомандующим был назначен великий князь Николай Николаевич (21 июля). В столице, в военных кругах, это назначение приняли как должное. Петербург еще более забурлил. Объявление войны Францией вызвало манифестации перед французским посольством. Толпы народа всякого звания и положения ходили по улицам с царскими портретами и флагами и пели “Спаси, Господи, люди Твоя”. Кричали бесконечное ура.

22 июля в газетах появились сведения, что немцы задержали на границе поезд с императрицей Марией Федоровной и Ее Величеству пришлось вернуться в Данию. Негодование было общее.

Появилось известие о том, что великий князь Константин Константинович должен был пешком перейти границу. Все бранили немцев. К вечеру я был послан в Петербург за всевозможными справками. Погода дивная, летняя. Невский полон народу. Было уже темно, когда я вошел в один из ресторанов и едва успел сесть, как кто-то вбежал с криком – громят немецкое посольство. Я поспешил туда. По Морской бежал народ, скакали извозчики, неслись автомобили. Громадная толпа с царским портретом шла к посольству. Слышались ругательства, угрозы в адрес Германии, императора Вильгельма.

Страшное зрелище увидел я, подъехав к площади, где на углу Морской возвышалось суровое здание немецкого посольства. Толпы народа вперемешку с извозчиками и автомобилями запрудили всю площадь и тротуары около посольства. Эскадрон конных жандармов удалял публику с тротуара посольства. Напротив здания, к стороне Исакия, горел громадный костер. Там копошились пожарные.

– Это жгут вильгельмовские портреты, – сказал подбежавший ко мне юркий молодой человек и, прибавив, что скоро будет еще лучше, убежал.

Громадное здание посольства было освещено только внизу. Там бегали какие-то люди и выбрасывали в окна различные предметы. Скоро появился свет на втором этаже, затем и выше. Бегающие фигуры появлялись на всех этажах. Особенно суетилась какая-то барышня в шляпке. Кипы бумаг полетели из окон верхнего этажа и как снег посыпались листами на толпу. Летели столы, стулья, комоды, кресла… Все с грохотом падало на тротуары и разбивалось вдребезги. Публика улюлюкала и кричала ура. А на крыше здания какая-то группа, стуча и звеня молотками, старалась сбить две колоссальные конные статуи.

Голые тевтоны, что держали лошадей, уже были сбиты. Их стянули с крыши, под восторженное ура, стащили волоком к Мойке и сбросили в воду. Рядом на тротуаре стоял городовой. Кругом меня все галдело. Галдела интеллигенция. А из окон посольства все летели, летели разные предметы. Раздававшиеся при этом треск и грохот вызывали ура. Чем сильнее был треск, тем громче было ура и улюлюканье. Полиция только просила не ходить на тротуар перед посольством. Эскадрон стоял наготове. На площади был сам министр внутренних дел Маклаков, был и только что назначенный новый градоначальник князь Оболенский.

Вдруг пронеслось, что на чердаке громилы нашли труп убитого человека. То был русский, долго служивший в посольстве. В группе начальства заволновались. Со стороны эскадрона жандармов послышалась команда. Публику стали просить расходиться. Никто не слушался. Появилась пожарная машина, в толпу направили струю воды, и все с хохотом стали разбегаться. Я сел в экипаж и поехал телефонировать своему начальнику. По дороге обогнал большую толпу. Шли громить австрийское посольство, но полиция не допустила погрома. Я доложил обо всем генералу Воейкову. Он просил меня остаться в городе до утра. Утром, по дороге на вокзал, я заехал посмотреть на посольство. Жуткая картина. Колоссальное здание зияло разбитыми окнами. На крыше покосившиеся лошади: их не сумели сбить. Тротуары завалены грудами обломков и осколков. Полиция не позволяет приближаться. Публика смотрит молча. Все ходят посмотреть на Мойку, на сброшенные статуи»[132].

С началом Великой войны император Николай II, судя по дневниковым записям, беспокоился за благополучие близких родных, которые не успели вернуться в Россию:

«22-го июля [1914 г.]. Вторник. Вчера Мама приехала в Копенгаген из Англии через Берлин. С 9 1/2 до часа непрерывно принимал. Первым приехал Алек (имеется в виду принц Александр Петрович Ольденбургский. – В.Х.), кот. с большими возвратился из Гамбурга затруднениями и едва доехал до границы. Германия объявила войну Франции и направляет главный натиск на нее. У меня были доклады: Горемыкина, Сухомлинова и Сазонова. Кирилл был дежурным.

23-го июля. Среда. Утром узнал добрую весть: Англия объявила войну Германии за то, что последняя напала на Францию и самым бесцеремонным образом нарушила нейтралитет Люксембурга и Бельгии. Лучшим образом с внешней стороны для нас кампания не могла начаться. Принимал все утро и после завтрака до 4 час. Последним у меня был франц. посол Палеолог, приехавший официально объявить о разрыве между Францией и Германией. …

24-го июля. Четверг. Сегодня Австрия, наконец, объявила нам войну. Теперь положение совершенно определилось. С 11 1/2 на Ферме у меня происходило заседание Совета министров. Аликс утром ходила в город и вернулась с Викторией и Эллой. Кроме них завтракали: Костя и Мавра (имеются в виду великий князь Константин Константинович (К.Р.) и его супруга великая княгиня Елизавета Маврикиевна. – В.Х.), только что вернувшиеся из Германии и тоже, как Алек, с трудом проехавшие через границу»[133].

Великий князь Константин Константинович (1858–1915) оставил описание встречи с Царской четой, которая состоялась 24 июля:

«Меня с женой позвали в Петергоф к Их Величествам, в Александрию, в приморский дворец. Государь сосредоточен, но ясен, как всегда. Он много расспрашивал о наших дорожных невзгодах. После завтрака он долго рассказывал о последних событиях. Вот что я от него услышал. Если не ошибаюсь 17-го или 18-го был под его председательством в фермерском дворце Совет министров. Во время заседания входит дежурный флигель-адъютант Цвицинский и докладывает, что германский посол Пурталес неоднократно вызывает министра иностр[анных] дел Сазонова. Государь отпустил его. Сазонов вернулся с известием, что Германия требует отмены нашей мобилизации и ждет ответа через 12 часов. – Позднее Государь принял Пурталеса, прибывшего по собственному почину, а не по поручению своего императора, за что Государь похвалил его. Посол умолял об отмене мобилизации. Государь ответил, что послу, как служившему в войсках, должно быть понятно, что объявленная мобилизация при громадных в России расстояниях не может быть сразу прекращена даже при угрозе смертной казни военному министру. Но прибавил Государь, мобилизация не есть война, и он дал Вильгельму честное слово, что ни один русский солдат не перейдет границы, пока будут происходить переговоры между Берлином и Веной. – 19 июля, в день св. Серафима, столь почитаемого Государем, выходя от всенощной, он узнал от гр. Фредерикса, с которым для скорости говорил по телефону Сазонов, что у последнего был Пурталес с объявлением войны России Германией. При этом Пурталес вручил Сазонову бумагу, в которой содержались оба ответа германского правительства, как на случай благоприятного, так и неблагоприятного ответа России относительно прекращения мобилизации. Не знаю, что руководило послом, растерянность или рассеянность. Итак, нам была объявлена война. Государь вызвал к себе английского посла Бьюкенена и работал с ним с 11 вечера до 1 ч. ночи. Государь совершенно свободно, как сам он выразился мне, пишет по-английски; но должны были встретиться некоторые технические термины, в которых он не был уверен. Бьюкенен тяжкодум и медлителен. С ним сообща Государь сочинил длиннейшую телеграмму английскому королю. – Усталый, во 2-м часу ночи зашел он к ждавшей его императрице выпить чаю; потом разделся, принял ванну и пошел в опочивальню. Рука его была уже на ручке двери, когда нагнал его камердинер Тетерятников с телеграммой. Она была от императора Вильгельма: он еще раз (уже сам, объявив нам войну), взывал к миролюбию Государя, прося о прекращении военных действий. Ответа ему не последовало»[134].

Уже 23 июля (5 августа) 1914 г., т. е. практически на следующий день после объявления войны Германией Франции, ее посол в России Морис Палеолог (1859–1944) сделал императору Николаю II следующее заявление:

«Французская армия вынуждена будет выдержать могущественный натиск 25 германских корпусов. Я умоляю Ваше Величество приказать Вашим войскам немедленное наступление. Иначе французская армия рискует быть раздавленной»[135].

Следует отметить, что «русский колосс», как называли Россию за рубежом, оказывал магическое воздействие и вселял радужные надежды на союзников по Антанте. На шахматной доске военного планирования огромные размеры и людские резервы Российской империи имели самый большой вес. Несмотря на ее неудачи в японской войне, мысль о «русском паровом катке» утешала и ободряла Францию и Англию. Численность и потенциал Российской армии внушали уважение: 1 423 000 человек в мирное время, еще 3 115 000 при мобилизации составляли вместе с 2 000 000 территориальных войск и рекрутов 6 500 000 человек.

Русская армия представлялась гигантской массой, пребывающей как бы в летаргическом сне, но, пробужденная и пришедшая в движение, она неудержимо покатится вперед, волна за волной, невзирая на потери, заполняя ряды павших воинов все новыми бойцами. Усилия, предпринятые после войны с Японией, для устранения некомпетентности и коррупции в армии привели, как многие полагали, к некоторому улучшению положения. «Каждый французский политик находился под огромным впечатлением от растущей силы России, ее огромных ресурсов потенциальной мощи и богатства», – писал сэр Эдуард Грей (1862–1933) еще в апреле 1914 г. в Париже, где он вел переговоры по вопросу заключения морского соглашения с русскими. Он и сам придерживался тех же взглядов. «Русские ресурсы настолько велики, – сказал он как-то президенту Пуанкаре, – что в конечном итоге Германия будет истощена даже без нашей помощи России»[136].

Однако в этих далеко идущих планах Антанты был некоторый элемент авантюризма. Проблема состояла в том, чтобы заставить русских начать наступление на Германию (как бы с тыла) одновременно с началом военных действий французов и англичан, т. е. как можно ближе к 15-му дню мобилизации. Однако надо было учитывать, что русского солдата на театр боевых действий приходилось доставлять в среднем за тысячу километров, что в четыре раза больше расстояния, чем в среднем для перемещения германского солдата. В то же время в России на каждый квадратный километр приходилось железных дорог в 10 раз меньше, чем в Германии. К тому же отправка русской армии для участия в сражениях на вражеской территории, учитывая в особенности неудобства, связанные с разными системами колеи железных дорог, являлось весьма рискованным и сложным предприятием. Союзникам по Антанте было известно, и не только им, что Россия физически не в состоянии закончить мобилизацию и концентрацию своих войск к этому оптимальному условленному сроку. Для них было важно, чтобы русские начали наступление теми силами, которые окажутся в готовности. Франция и Англия были полны решимости принудить Германию вести войну на два фронта, стремясь всеми мерами сократить численное превосходство немцев по отношению к своим армиям.

Остановимся еще на одном важном, но для многих малоизвестном факте. Император Николай II в самом начале Великой войны намеревался взять в свои руки Верховное главнокомандование действующей армии на фронте. Об этом событии позднее подробно поведал в своих воспоминаниях военный министр В.А. Сухомлинов:

«Следующий доклад мой должен был состояться в субботу 19 июля (1 августа); но мне передано было из Петергофа, что Государь примет военного министра с докладом 20 июля/2 августа, в Петербурге, после Высочайшего выхода, в Зимнем дворце.

В воскресенье выход состоялся. Император Николай II, после молебствия, обратился с прочувствованною речью к собравшимся представителям армии. Более четырех тысяч человек приветствовало царское слово с большим энтузиазмом. Когда после того я был принят с докладом, Его Величество очень ласково меня принял, поблагодарил за тот блестящий порядок, в котором прошли все распоряжения по мобилизации, и обнял меня даже.

При всем желании Государя нашего, войны избежать не удалось, и так он решил сам стать во главе действующей армии, то, ввиду предстоящего отъезда на фронт, состоялось заседание Совета Министров, под председательством самого Государя в Петергофе, на так называемой “Ферме”. – В сущности, это был небольшой павильон в парке, всего одна зала с небольшими пристройками примитивного фасона и незатейливой меблировкой.

Посреди зала находился стол настолько большого размера, что вокруг него могло поместиться до 20–25 человек. Вся мебель чуть ли не Екатерининских времен. На стенах висели старинные же гравюры, с изображениями охот, древних замков и портретами XVII столетия в напудренных париках, жабо, с отложными, широкими, кружевными воротниками…

На эту “Ферму” Государь пришел пешком, совершенно один и без оружия.

В настоящее время, на расстоянии девяти лет с того дня, когда решался вопрос большого исторического значения, а именно: станет ли Государь во главе действующей армии, – имеются уже данные, дающие возможность в этом разобраться. Я не могу винить Государя в том, что он не проявил силы воли и от своего решения, на основании которого я направлял все подготовительные работы к походу, отказался в совещании министров. – Перед престолом Всевышнего дает теперь ответ наш бедный царь. Лягание же поверженного льва – спорт, к которому у меня расположения никогда не было.

Но интересно выяснить, насколько я виноват в том, что настойчиво, энергично не пошел против всех остальных членов совещания и категорически не заявил, что Государь не должен менять своего решения выступить в поход вместе со своими войсками.

Обстановка заседания была такова, что правее Государя сидел председатель Совета Министров Горемыкин, а левее Его Величества – военный министр.

После заявления Государя о том, что, предполагая стать во главе армии, выступающей в поход, он желал бы дать Совету Министров некоторые полномочия для окончательного решения дел в его отсутствии, во избежание всяких проволочек и задержек с бюрократической точки зрения. Его Величество предложил Горемыкину высказать свое мнение.

Старик “премьер министр”, чуть ли не со слезами на глазах, просил Государя не покидать столицу, ввиду политических условий, создавшихся в стране, и той опасности, которая угрожает государству – отсутствие главы его из столицы, в критическое для России время. Речь эта была трогательна и, видимо, произвела на Государя большое впечатление.

К ней горячо присоединился министр земледелия и государственных имуществ Кривошеин, – энергично высказавшийся за то, чтобы Государь оставался в центре всей административно-государственной машины; излагал свои доводы он с таким пафосом, что, видимо, его речь производила на Государя тоже сильное впечатление.

Затем министр юстиции Щегловитов, опытный профессор, в своих спокойных доводах, основанных на исторических данных, сославшись на Петра Великого и обстановку прутского похода того времени, – увлек всех нас своим убежденным докладом о том, почему Государю необходимо оставаться у кормила правления.

После него решительно все остальные члены заседания высказались в том же смысле, и очередь дошла до меня.

Обращаясь в мою сторону, Его Величество сказал: – “Посмотрим, что на это скажет наш военный министр?”

– “Как военный министр, – доложил я на это, – скажу, конечно, что армия счастлива, будет видеть верховного своего вождя в ее рядах, тем более что я давно знаю это непреклонное желание и Его Величества; в этом смысле формируется штаб и составляется положение о полевом управлении. Но я, как член совета, – сейчас остаюсь в одиночестве, и такое единодушное мнение моих товарищей не дает мне нравственного права идти одному против всех”.

– “Значит, и военный министр против меня”, – заключил Государь и на отъезде в армию больше не настаивал»[137].

Всем нам теперь хорошо известно, что в итоге Верховным главнокомандующим был назначен великий князь Николай Николаевич (1856–1929), который имел воинское звание генерала от кавалерии и являлся генерал-адъютантом Свиты императора. Отзывы о нем в светском обществе ходили благоприятные, но достаточно противоречивые. Приведем некоторые из них. Великий князь Николай Николаевич был настоящим гвардейцем и выделялся в то время самым высоким ростом из родственников Императорского дома Романовых (198 см). Женат был с 29 апреля 1907 г. на великой княгине Анастасии Николаевне (1867–1935), черногорской принцессе Стане, урожденной Негош, т. е. на разведенной супруге герцога Георгия (Юрия) Максимилиановича Лейхтенбергского (1852–1912). По отзыву военного министра А.Ф. Редигера (1853–1920) о великом князе:

«Он одарен большим здравым смыслом, чрезвычайно быстро схватывает суть всякого вопроса; любит военное дело и интересуется им, долго служил в строю и отлично знает строевое дело, особенно кавалерийское… изъездил, как генерал-инспектор кавалерии, всю Россию, знал войска и их начальников во всех округах (в кавалерии – до тонкости); обладает громадной памятью. Заниматься чтением совершенно не может, поэтому все дела ему должны докладываться устно. Характер у него взрывчатый… В отношении к людям непостоянен и несомненное расположение к данному лицу иногда без видимой причины обращается в отчуждение или даже в антипатию… В общем, великий князь представлял из себя личность очень крупную: умный, преданный всецело делу, солдат душой, энергичный, он лишь не имел привычки работать сам, поэтому мог попасть под влияние докладчиков, особенно если им удавалось приобрести его личное расположение…»[138]

Великий князь Константин Константинович в своем дневнике от 2 мая 1911 г. отмечал:

«Я с женой обедал в Чапре у Николаши и Станы. Они очень любезны, но нам с ними не очень по себе. Она выставляет мужа за человека, крайне необходимого для Государя и за единственного, могущего Его выгородить из беды. Едва ли это так в действительности»[139].

Искушенный царедворец, генерал-лейтенант А.А. Мосолов (1854–1939) в свою очередь о Верховном главнокомандующем в воспоминаниях подчеркивал:

«Следует отдать справедливость великому князю: он сделал много для воспитания и приведения в порядок нашей кавалерии. При нем она могла считаться одной из лучших в мире.

Что же касается характера Николая Николаевича младшего, то в нем преобладал атавизм Ольденбургского дома. Мать Его Высочества великая княгиня Александра Петровна, дочь Петра Георгиевича Ольденбургского, была весьма схожа характером со своими братьями, Александром и Константином Петровичами. Они все были очень способны, но крайне неуравновешенны, вспыльчивы и без достаточных задерживающих центров. К тому же Николай Николаевич, как мне говорили, унаследовал от своей матушки и ее мистицизм. /…/

Сын ее под влиянием супруги Анастасии Николаевны увлекся Филиппом и Папюсом и чуть не втянул в это увлечение императрицу Александру Федоровну, о чем петербургское общество в мое время много говорило. Полагаю, что со временем откроются факты, выясняющие эти события и, быть может, они переложат ответственность за крушение империи с одних плеч на другие.

У меня же эти неразгаданные события отчасти поколебали доверие к Николаю Николаевичу. После роли великого князя, мною описанной, перед изданием манифеста 17 октября, когда он действовал под влиянием рабочего Ушакова, это доверие пошатнулось настолько, что я лично не ожидал ничего хорошего от назначения Его Высочества Верховным главнокомандующим. Письмо его Государю перед отречением последнего свидетельствует о крайне узком кругозоре и весьма не возвышенной душе. Да простит ему Господь его прегрешения, которые нам, людям той эпохи, так трудно оправдать»[140].

Вернемся к событиям Великой войны. Наконец, в дневнике Николая II от 27 июля 1914 г. была сделана запись:

«В 10 1/2 была обедня вследствие приезда дорогой Мама в 12.36 сюда в Петергоф. Встречало все семейство, министры и Свита. Был выставлен дивный почетный караул от Гвардейского экипажа. Мама приехала с Ксенией, совершив 9-дневное путешествие из Англии на Берлин, откуда ее не пропустили к нашей границе, затем Копенгаген, через всю Швецию на Торнео и на СПб. Она совсем не устала и в таком же приподнятом настроении как мы все. Завтракали и обедали в Коттедже. Погулял с дочерьми. В 6 ч. принял Николашу. Погода была отличная»[141].

Атмосферу дней начала Великой войны хорошо и верно передают воспоминания жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича (1873–1952), который отвечал за безопасность августейших венценосцев:

«Совсем иная, не похожая на прошлые годы, началась жизнь в Царском Селе. Все было занято войной, все для войны. Повсюду устраивались госпитали. Государыня работала в них не покладая рук. Выдвигались по новой работе новые люди. Говорили о блестяще проведенной мобилизации, успех которой приписывали Сухомлинову и главным образом Лукомскому. Объявленный 3 августа манифест к полякам вызвал большие споры. Было непонятно, почему такой важный акт издан не от имени Государя, а великим князем. Многие видели в этом умаление царской власти, порицали Сазонова.

Объявление 10 августа Японией войны Германии придало больше уверенности в окончательной победе. Это совпало с первыми хорошими вестями с фронта.

4 и 5 августа наши армии Северо-Западного фронта (1-я – под начальством генерала Ренненкампфа и 2-я – под начальством генерала Самсонова, под общим руководством командующего фронтом генерала Жилинского) начали наступление на Восточную Пруссию. Делалось это по настойчивой просьбе французов. Надо было оттянуть наступавших на Париж немцев. Армия генерала Ренненкампфа вторглась в Пруссию и победоносно продвигалась вперед, сметая все на своем пути севернее Мазурских болот. Южнее наступал Самсонов, обходя болота с запада. Стали приходить первые радостные вести. Донесся слух о легендарных подвигах казака Крючкова. Дошли вести об отдельных подвигах гвардейской кавалерии. Конной гвардии ротмистр барон Врангель в конном строю взял неприятельскую батарею. Но вскоре появились и нехорошие слухи. В Петербург стали подвозить раненых. Заговорили, что в армии Самсонова что-то неладно»[142].

В этот период многие представители Императорского дома Романовых и других известных семейств России принялись за организацию лазаретов, санитарных поездов, складов белья и медикаментов. В числе первых была царская семья и после возвращения в Россию великий князь Михаил Александрович с супругой Н.С. Брасовой. В частности, между фронтом и Царским Селом курсировали санитарные поезда, носившие имена императрицы Александры Федоровны, цесаревича Алексея Николаевича и дочерей Царской четы. С первых дней войны в Петрограде стали открываться госпитали для раненых. Руководству местного отделения Красного Креста в Царском Селе под Ее Августейшим покровительством Государыни Александры Федоровны, совместно с благотворительной помощью местных жителей, удается уже к 10 августа оборудовать 2 лазарета, а в дальнейшем их число будет увеличено до 70.

Семья императора Николая II. Слева направо: император Николай Александрович, цесаревич Алексей, Татьяна, Мария, Ольга, императрица Александра Федоровна, Анастасия. 1913 г.


Произошло еще одно знаменательное событие в большом Императорском семействе. Оно нашло отражение в дневнике вдовствующей императрицы Марии Федоровны:

«1 1/2 4 августа. Понедельник. Ужасное возбуждение. Сегодня ожидаю моего Мишу. В 11 часов приняла Гадона. Благодарю Господа за эту блестящую кампанию, в которой участвовали кавалергарды и Конная гвардия. Получила милое письмо от Ольги. Миша пришел незадолго до завтрака. Наша встреча была очень эмоциональной! Затем мы с Ксенией посетили раненых офицеров в Благовещенском госпитале… Домой вернулись к чаю, на котором также присутствовал Ники с двумя младшими дочерьми. Таким образом, Ники и Миша впервые встретились здесь у меня. Эта встреча меня глубоко тронула. Миша расплакался, но вскоре они оба подавили в себе эмоции и больше ни о чем не вспоминали»[143].

Более лаконичная запись в дневнике Николая II от 11 августа 1914 г.:

«Отличный летний день. Погулял. Принял Григоровича, Горемыкина и Кривошеина. После прогулки в 4 ч. отправился с Мари и Анастасией на моторе на Елагин к Мама. Пил у нее чай с Ксенией. В это время вошел Миша, вернувшийся вчера ночью из Англии тоже чрез Норвегию и Швецию на Торнео. Радостно было встретиться! Вернулся в Ц[арское] С[ело] с ним. Он обедал у нас. Вечером читал»[144].

Однако вернемся к более ранним событиям, чтобы лучше понять ход последующих превратностей судьбы. Утром во вторник 31 июля (13 августа по новому стилю) 1914 г. великий князь Михаил Александрович отправился в Лондон попрощаться со своим кузеном, королем Георгом V. Прощание стало последним личным свиданием в их жизни.

Вместе с семьей великого князя Михаила Александровича 10 августа вернулись в Россию и их близкие друзья Шлейфер, которые приезжали на лето в Knebworth, а также неразлучный Н.Н. Джонсон. Путь на родину пролегал через Скандинавию – Норвегию, Швецию и Финляндию. Случилось так, что в одном поезде с Михаилом Александровичем возвращался из отпуска в Россию учитель царских детей Сидней Гиббс (1876–1963). Наша великокняжеская чета в Петрограде остановилась в гостинице «Европа». Комнаты Михаила Александровича в Аничковом дворце были все также неприкосновенны и ждали его, но он уже никогда не вернется туда на жительство. Он будет только рядом со своей Наташей. В дневнике вдовствующей императрицы Марии Федоровны встречаются краткие упоминания о младшем сыне достаточно часто за эти дни:

«12/25 августа. Вторник. Приняла Ильина и Куломзина. Княгиня Багратион-Мухранская была к завтраку. Выглядела она плохо. Приходил также Миша, но живет он сейчас не у меня. Он с Ксенией уехал в город …

13/26 августа. Среда. Кофе пила вместе с Ксенией и ее детьми. Читали известия с фронта. Господи, помоги нам жить и бороться дальше и благослови наше объединенное оружие! Наши войска медленно продвигаются вперед как в Германии, так и Австрии. Видела Мэри Серятину. К завтраку был Гадон, а также Миша. Затем втроем с Ксенией и Мишей отправились на панихиду по погибшим кавалергардам в Церковь Всех Скорбящих. Видеть несчастных родителей погибших офицеров было невыносимо тяжело. У князя Кильдышева погиб его единственный сын. Какая жестокость! Затем мы с Мишей посетили Евгению и Алека, которые только что вернулись из Гагр. Их встреча с Мишей была очень трогательна…»[145]

Однако через некоторое время Михаил Александрович все реже появлялся у своей матери. Он с супругой оставался в гостинице еще несколько дней, пока окончательно не переехали в Гатчину, в дом на Николаевской улице. Их дом стоял надежно закрытым, когда его покинули дети, чтобы приехать к ним в Канны в 1912 г. Дом надо было снова сделать обитаемым и уютным жилищем.

Графиня Л.Н. Воронцова-Дашкова по этому поводу делилась воспоминаниями:

«В конце августа 1914 года великий князь приехал в Петербург, где временно остановился в «Европейской гостинице». Но от мужа я узнала, что все-таки “лед” между великим князем и Государем (а главное, между ним и Государыней) еще не разбит.

На приеме у Государя великий князь, раньше командовавший Кавалергардским полком, просил дать ему в командование какой-нибудь полк в действующей армии, но Государь приказал оставаться в Петербурге, то есть быть фактически [в] бездействии.

Великого князя, никогда не любившего придворной жизни и ее этикета и мечтавшего поскорее вырваться на фронт, такое положение чрезвычайно тяготило. Муж рассказывал, что когда ему приходилось провожать великого князя во дворец на официальные приемы, тот часто говорил своему шоферу: “Тише… езжай тише…” – Великий князь всегда старался приехать во дворец уже к моменту приема, дабы сделать свое пребывание там возможно более коротким»[146].

На фронте первые победы русской армии чередовались с сокрушительными поражениями. В августе 1914 г. Франция находилась в таком опасном положении, что правительство со всеми высшими учреждениями вынуждено было перебраться из Парижа в Бордо. Наступление русских на территорию Восточной Пруссии (во многом неподготовленное) было искупительной жертвой, чтобы спасти Париж и отвлечь на себя часть немецких формирований. Русские войска оказались в 226 верстах от Берлина, но этот успех оказался временным. Императрица Мария Федоровна 19 августа записала в дневнике:

«Жуткие сообщения с фронта – потерпели страшное поражение в Восточной Пруссии. Три генерала погибли. Среди них мой дорогой Самсонов! Какой ужас! Приняла Ильина, Мейендорфа и Куломзина. Я нахожусь в совершенном отчаянии! Миша не пришел. К завтраку сегодня была лишь Саша Козен»[147].

Похожие строки встречаются и в дневнике великого князя Константина Константиновича, который писал:

«Сегодня утром в “Нов. Вр.” как громом поразило сообщение Верховн[ого] Главнокомандующего: неприятель стянул большие силы, от его артиллерии мы понесли большие потери. Погибли генералы Самсонов (командующий 2-й армией), Мартос и Пестич… Бедный Самсонов, мой подчиненный по Елисаветградск[ому] у[чили]щу, а потом Туркестанский генерал-губернатор! Я его и любил, и ценил»[148].

В начале Великой войны Россия, выручая от разгрома французов и английский экспедиционный корпус, предприняла спешное наступление в Восточную Пруссию.

Эрих Людендорф (1856–1937), один из виднейших деятелей германского Генерального штаба, признавался позднее в своих «Воспоминаниях» по поводу этих событий начала кампании 1914 г.:

«В тех условиях, в которых развивались события, отступление за Вислу вело бы нас к поражению. При превосходстве сил русских нам не удалось бы удержать линию Вислы, по крайней мере, мы не были бы в состоянии в сентябре поддержать австро-венгерскую армию. Последовал бы полный разгром»[149].

Немцы вынуждены были перекинуть из Франции два корпуса своих войск для отражения русского наступления. Им удалось не только остановить наступление, но и нанести сокрушительные удары по 1-й и 2-й русским армиям, которые понесли весьма большие потери. Военная удача отвернулась от русских войск, и они подверглись тяжким испытаниям. В частности, в рукописных воспоминаниях казачьего начальника В.А. Замбржицкого отмечались за этот период кровопролитные бои 1-й кавалерийской дивизии В.И. Гурко:

«Да, подошли к нам минуты испытаний… Это было тогда, когда немцы только что разгромили Самсонова под Сольдау, а затем обрушились на зарвавшуюся вперед армию Ренненкампфа, грозя отрезать ее с тыла. Наша дивизия прикрывала его левый фланг и нам пришлось выдержать всю силу удара обходных корпусов, предназначавшихся Ренненкампфу, и не будь Гурко, прямо скажу, несдобровать бы всей первой нашей армии… А положение было не то что скверное, – отчаянное прямо, и я не представляю себе, как мы оттуда живыми ушли! Как сейчас помню бой у села Петрашка. Навалились на нас 3 немецкие пехотные дивизии и конница, да еще с тяжелой артиллерией. А у нас что? Легкие конные пушечки, так разве ими отобьешься? … А местность-то лесистая по краям, все перелески да перелески, того и гляди, обойдут немцы. Да посередке открытое поле, и за пригорочком лежат наши казаки, а где разбросались уланы и казаки. Гвоздят немцы по бугру, и все чемоданы (так называли на фронте тяжелые снаряды. – В.Х.), все чемоданы, так и чешут, так и сносят, так и мнут. Невмоготу терпеть, нет никакой мочи, ну просто не выдерживает сердце. Пригнулись мы, в землю вросли, про себя молитву “Живый в помощи Всевышнего” читаем. Тянет сползти с проклятого бугра, уйти куда-нибудь, и бежать, бежать без оглядки назад из этого сплошного ада. А не смеем! Мы-то лежим, а он, Гурко т. е., стоит во весь рост на этом бугру и хоть бы что! Точно не по нему то бьют, точно не вокруг него столбом рвутся и воют снаряды, точно не смерть витает, не убитые и раненые валяются и корчатся, а сладкая музыка играет, и ангелы песни поют. Стоит это он себе по своей привычке стеком по носку сапога хлоп-хлоп, и нет-нет парой слов перекинется с адъютантом своим Арнгольдом. Далеко видать алые генеральские лампасы… Штаб весь ушел давно, Гурко его назад отослал, а сам с Арнгольдом остался. И пока стоит он здесь, на бугре, не смеем и мы уйти… А там, из-за перелесков, вдруг выносится конная немецкая бригада из двух полков и летит на нас в атаку. Ну, пропали, думаем! Только вижу, махнул рукой Гурко нашему резерву – трем сотням. Те вмиг на коня, и марш-марш, на немца колонной поскакали… Господи ты, Боже мой, что тут было! /…/ А Гурко стоит все с той же легкой усмешкой, застывший в спокойной, бесстрастной позе. Затаив дыхание, глядим и мы туда, где сейчас решается судьба. Что-то будет? Вдруг видим, немецкая бригада дрогнула, замедляет ход, идет все тише, тише и сразу повернув, шарахнулась в сторону, уходит от наших казаков… Не приняла боя… Что тут было. Мы как лежали, так всею цепью сразу поднялись и с криками “ура” бросились на немцев. Гусары, уланы, драгуны, казаки, – все один перед другим старались отличиться на глазах любимого начальника. Шли в атаку и пешие, и конные, не обращая никакого внимания на огонь… В этот день мы потеряли половину личного и конного состава, но удержали за собой позиции. Армия Ренненкампфа была спасена»[150].

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович в своих воспоминаниях также поведал о военных событиях этого сложного периода времени, в том числе о трагедии в Восточной Пруссии и наступлении русских войск в Галиции. Предоставим ему слово:

«Заговорили, что в армии Самсонова что-то неладно. Ставка молчала, что увеличивало тревогу. И вот, наконец, стало известно, что армия Самсонова потерпела поражение.

17 августа немцы окружили 13-й, 15-й и часть 23-го корпуса и взяли в плен около 90 тысяч человек. Пропал без вести генерал Самсонов. Говорили, что застрелился. Все эти сведения доходили в основном от раненых. Когда же появилось запоздалое сообщение Ставки, ему уже не верили, над ним смеялись. Пошли разные сплетни. Стали болтать об измене генерала Ранненкампфа, стараясь этим объяснить поражение. Конечно, это был полный вздор. Возникло новое странное явление, которое неизменно продолжалось затем всю войну. Всякий нелепый слух об измене в тылу вызывал злорадство, хотя измена вредила нам же, а не кому иному.

Сильно бранили Генеральный штаб и вообще генералов. Бранили Ставку за то, что она ради помощи французам пожертвовала несколькими сотнями тысяч, заведомо зная, что наступление на Восточную Пруссию обречено на неудачу. А те, кто был против войны с Германией, выставляли случившееся как первое доказательство их правоты. Заговорили о записке Дурново. Вернувшийся в Петербург Витте не стеснялся говорить о безумии войны против Германии. Доказывал, что нужно с ней покончить. Это доходило до Государя и очень его сердило. Говорили о существовании у нас германофильской партии.

Между тем с юга из Галиции шли радостные вести. Армии Юго-Западного фронта (3-я – под начальством генерала Рузского, 8-я – под начальством Брусилова, 4-я – Зальца и 5-я – Плеве) под общим руководством генерала Иванова, начав наступление с 5 по 10 августа, успешно продвигались по Галиции. После упорных боев противник стал отступать. 20-го был взят Львов. 30-го австро-германская армия уже начала отступать по всему Юго-Западному фронту. Определилась наша решительная победа. Имена генералов Брусилова и Рузского как главных победителей повторялись всеми. Хорошо говорили о генералах Лечицком, Плеве, Эверте. Овладение искони русскими областями Галиции, откуда упорно изгонялось все русское и откуда насаждалось новое немецкое украинофильство, вызвало вновь взрыв патриотизма среди правой интеллигенции. Вновь вспыхнуло недоброжелательство ко всему немецкому. Все немецкое порицалось. Санкт-Петербург был переименован в Петроград. Некоторые стали менять немецкие фамилии на русские. Штюрмер сделался Паниным, хотя все продолжали звать его Штюрмером»[151].

События на фронте менялись как в калейдоскопе с поразительной быстротой. 21 августа 1914 г. Государь Николай II с чувством глубокого удовлетворения записал в дневнике:

«Днем получил радостнейшую весть о взятии Львова и Галича! Слава Богу! Погода тоже стояла светлая. Завтракал и обедал Саблин (деж.). Гулял и ездил на велосипеде с М[арией] и А[настасией]. Миша и д. Павел пили чай. Невероятно счастлив этой победе и радуюсь торжеству нашей дорогой армии!»[152]

По свидетельству графини Л.Н. Воронцовой-Дашковой, неожиданную помощь великий князь Михаил Александрович вновь получил от графа И.И. Воронцова-Дашкова (1837–1916). Она писала:

«Чтобы спасти его от вынужденного бездействия придворной жизни, на помощь ему во второй раз пришел старый граф И.И. Воронцов-Дашков, очень любивший великого князя. Незадолго до этого у наместника Кавказа генерал-адъютанта графа И.И. Воронцова-Дашкова возникла идея сформирования из всех кавказских народностей кавалерийскую дивизию. И теперь граф телеграфно обратился к Государю с просьбой о назначении великого князя начальником этой дивизии. На такую телеграмму отказа быть не могло. И великий князь стал начальником “Дикой дивизии”»[153].

23 августа 1914 г. великий князь Михаил Александрович получил очередное воинское звание генерал-майора с зачислением в Свиту императора и назначение командующим Кавказской туземной конной дивизией на Юго-Западном фронте.

Этот факт нашел отражение в дневниковой записи императора от 27 августа:

«Видел Кирилла, приехавшего на несколько дней из штаба Николаши. Завтракал Миша, кот. получил Кавказскую конную туземную дивизию…»[154]

В тот же день Михаил Александрович, уже облаченный в новую форму, сделал визит к вдовствующей императрице Марии Федоровне. Многие считали, что младший брат царя возглавит гвардейское подразделение на фронте. Назначение Михаила явилось неожиданностью для армии. Он стал командующим дивизией, сформированной из добровольцев, из мусульманских всадников с Кавказа. Это расценивалось многими, что великого князя «не простили».

Шел день за днем, но Михаил Александрович, стремившийся в действующую армию, вынужден был по разным причинам все еще оставаться в Петрограде. Так, например, его старшая сестра великая княгиня Ксения Александровна сообщала об этом в письме на фронт от 14 (27) сентября 1914 г. великому князю Николаю Михайловичу:

«Спасибо, милый Бимбо, за фотографии. Вижу, что и на войне костюм все тот же: та же рубашка и та же трубка неизменно в зубах! Ты жалуешься, что никто не пишет, и я вполне сочувствую, что это несносно, но я не писала до сих пор, оттого, что писать в настоящее время весьма трудно (хотя и есть о чем!) и как-то тяжело. Кроме того, у меня мало времени, я только по утрам здесь, а сейчас же после завтрака еду в город, где остаюсь до 6 1/2 ч. и возвращаюсь довольно рамольной[155]. У нас в доме весь день работают, шьют на раненых и работа кипит. Приходят разные совсем незнакомые дамы и женщины и сидят с 10 ч. до 7 ч. Мы уже отправили множество вещей в разные места, но большей частью все идет на наш санитарный поезд. Он уже три раза привозил раненых из разных мест. Последние из Варшавы раненые в боях 26–27 августа. Георгий [Михайлович] открыл лазарет у тебя в доме, на 24 кровати. Пока только 15 человек, все егеря. Я бываю там почти каждый день. Что за чудный народ: тихий, трогательный, полный веры в Бога и правоту нашего дела. Мне становится легче в их присутствии и от их рассказов! Но, Боже мой! Что это за кошмар, вечный, сплошной кошмар, в котором встаешь и ложишься и от которого никуда не уйдешь. Здесь, гораздо хуже, чем там. Я так завидую Ольге [Александровне] и не знаю, что бы дала, чтобы быть на ее месте и при деле. Я видела множество раненых, и все они делают самое отрадное впечатление и чувствуешь, что с таким народом нельзя не победить! Только, увы! Что это нам будет стоить, какие страшные потери еще впереди! … Мама была очень простужена и все еще кашляет, но все же ей лучше. Мы все еще живем в Елагине; тут хорошо, а главное – совсем новое место, обстановка, что приятно в настоящее время. Миша, кажется, доволен своим назначением, но не знает еще, когда едет. Вот уже 3 раза, что сообщали выехать (на Кавказ), но его все задерживают здесь. Надеюсь, справится со своей ордой и что все будет благополучно. Он ведь почти 3 года был вне строя. … Я тоскую и на душе весьма тяжело! Всей душой ненавижу эту войну. Зачем, за что?! Да еще с такими скотами. – Это не война, а какая-то бойня бессмысленная и жестокая. Помоги нам Бог! – Обнимаю тебя. – Если что нужно, напиши. Твоя сестрица Ксения»[156].

Михаил Александрович находился в подавленном настроении. Поводом к тому послужило и то, что его друг с детства великий князь Андрей Владимирович (1879–1956) также отправлялся на фронт в чине полковника.

Андрей Владимирович поступил на службу при Генеральном штабе. Осенью 1914 г. он, наконец, попал в действующую армию в распоряжение командующего Северо-Западным фронтом генерала Н.В. Рузского (1854–1918). Затем он получил назначение участвовать в расследовании причин поражения 2-й армии генерала А.В. Самсонова (под Сольдау в августе 1914 г.). Известная всем прима-балерина М.Ф. Кшесинская (1872–1971) в своих эмигрантских воспоминаниях позднее писала об этом:

«В конце сентября отправился на фронт и Андрей. Я была в полном отчаянии, хотя он рисковал жизнью меньше других, так как из-за слабого здоровья служил при штабе Северо-Западного фронта. В то время мы жили надеждой, что ни одна из сторон не сможет выдержать длительных боев, и все скоро закончится»[157].

События на фронте менялись как в калейдоскопе. Победы чередовались с поражениями, но оптимизма в успехе окончания войны в пользу России это ни у кого не убавило. Сошлемся на интересное восприятие обстановки бароном Н.Е. Врангелем (отец вождя Белого движения барона П.Н. Врангеля), который в начале войны оказался во Франции и только что окольными путями вернулся в столицу:

«В Петербурге меня, прежде всего, поразило изобилие гражданского мужского населения. У нас уже были призваны миллионы, а мужчин в городе было столько же, как в мирное время, тогда как в Париже все, что могло, было уже под ружьем. Россия, очевидно, израсходовала лишь малую часть своей наличности, имела неограниченный запас, во Франции запасов уже не было. Одна она неминуемо скоро была бы раздавлена.

И настроение было иное. Во Франции чувствовалась тревога, в Англии сосредоточенное напряжение – у нас в исходе войны никто не сомневался. Россия, верили, должна победить.

Недавнее прошлое теперь казалось забытым. Между Царем и народом розни, казалось, больше не было. К великому князю Николаю Николаевичу, популярностью до этого времени не пользовавшемуся, стали относиться с доверием и даже с любовью…. На театре войны солдаты и офицеры дрались, как львы, единение между ними было полное»[158].

Однако Великая война все более и более охватывала новые регионы. 2 августа 1914 г. Турция заключила с Германией союзный договор, по которому она обязывалась выступить на стороне Берлина. На покрытие военных расходов германская сторона предоставила Стамбулу заем в 100 миллиардов франков. Император Вильгельм II заверял султанское правительство, что он стремится к сохранению территориальной целости Турции и не возражает против ее притязаний, прежде всего к России.

Турция намеревалась захватить у России (в случае победы держав Центрального блока) весь Кавказ и Крымский полуостров. Некоторые влиятельные в стране пантюркисты мечтали о гораздо большем – «о долинах Волги и Камы» с татарским населением[159].

Российская империя тоже имела давние территориальные притязания к Турции. Прежде всего, в высших светских кругах со времен Екатерины II, давно обсуждали вопрос об оказании помощи порабощенным христианам Османской империи, возврате и восстановлении святынь православия в лице Царьграда или Константинополя (Стамбула), а также возможности «приобретения Черноморских проливов». Это решило бы проблему беспрепятственного выхода русских кораблей из Черного моря в Средиземноморье.

Как мы отмечали выше, в начале Великой войны Российская империя, выручая от разгрома французов и английский экспедиционный корпус, предприняла спешное, но неудачное наступление в Восточную Пруссию. Союзники по Антанте ценой больших жертв, в том числе русских армий, были спасены. В качестве компенсации 5 сентября 1914 г. Англия подписала с царским правительством тайный международный договор, по которому Черноморские проливы после окончания войны должны были отойти России. Это была уступка русским за боевой вклад и жертвы в Великой войне, хотя наши союзники, очевидно, не собирались выполнять свои обязательства, что в дальнейшем подтвердилось их занятой позицией в дни Февральской революции и после окончания мировой бойни.

10 августа 1914 г. Германия послала в Черное море линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау», которые появились там под турецкими вымпелами.

27 сентября 1914 г. Турция закрыла свои проливы для торговых кораблей стран Антанты. Без официального объявления военных действий 16 октября объединенная турецко-германская эскадра под командованием немецкого адмирала В. Сушона (1864–1946) бомбардировала Одессу, Севастополь и другие черноморские порты России. При этом была потоплена русская канонерская лодка «Донец». В ответ на враждебные действия 20 октября (2 ноября) 1914 г. войну Турции объявила Российская империя, 23 октября (5 ноября) – Англия, на следующий день – Франция. Турция объявила «джихад» (священную войну) странам Антанты, включая Россию.

Турецкий султан-калиф Решад Мехмед V (1844–1918) был провозглашен Верховным главнокомандующим. Однако фактическое руководство турецкой армией было сосредоточено в руках панисламиста военного министра Энвер-паши (1881–1922) и начальника штаба главного командования немецкого генерала Ф. Бронзарта фон Шеллендорфа (1864–?), а также военного адъютанта султана генерал-фельдмаршала барона К. фон дер Гольца (1843–1916).

Следует заметить, что с началом мировой войны Персия заявила о своем строгом нейтралитете, к которому Российская империя и Великобритания отнеслись с должным уважением.

Фронтовые управления в русской армии во время войны, были созданы для руководства боевыми действиями на важнейших стратегических направлениях не только на Западе, но и включая Кавказ.

Государь Николай II собрался побывать в Ставке Верховного главнокомандующего в Барановичах и посетить ряд воинских формирований на фронте. Накануне своего отъезда он принял великого князя Константина Константиновича, который 19 сентября записал в дневнике:

«Нас с женой позвали к Их Величествам в Царское [Село] в 5 ч. пить чай. Было просто и уютно. Привез Государю адрес Всероссийского Союза Христиан трезвенников с всеподданнейшим ходатайством, чтобы запрещение продажи водки осталось в силе и по окончании войны. Царь с радостным выражением лица сказал мне, что так и будет. Он показывал нам ленту с одного австрийского знамени, захваченную и доставленную ему поручиком Бородинского полка Алмазовым»[160].

Наконец, 20 сентября 1914 г. Государь Николай II отправился в поездку на фронт, о чем сделал запись в дневнике:

«Недолго погулял. Принял офицера, унт. – оф. и рядового 41 пех. Селенгинского полка, кот. взяли в бою и привезли мне знамя 2-го Тирольского полка. В 12.30 поехали к молебну. Миша завтракал. В 2.30 простился в поезде со своими дорогими и поехал в действующую армию. Давнишнее мое желание отправиться туда поближе – осуществилось, хотя грустно было покидать свою родную семью! Принял доклад Фредерикса…»[161]

Первое посещение Ставки Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича в Барановичах 21–22 сентября 1914 г. императором Николаем II широко освещала периодическая печать. Вот одно из таких сообщений:

«В воскресенье 21 сентября, около 6 час. вечера, в Ставку Верховного главнокомандующего прибыл Его Императорское Величество Император Николай Александрович.

К 6-ти часам все офицеры Штаба Верховного главнокомандующего, среди которых находились Их Императорские Высочества, великие князья Петр Николаевич и Кирилл Владимирович, собрались в церкви Ставки. У входа стал протопресвитер военного и морского духовенства о. Шавельский.

Ровно в 6 часов послышался шум приближающихся автомобилей; на колокольной вышке начался трезвон. Еще через минуту в храм среди торжественной тишины вошел Государь император в сопровождении Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, министров двора и военного, начальника Штаба Верховного главнокомандующего, генерала Янушкевича и лиц свиты.

Протопресвитер отец Шавельский встретил Государя императора словом, в котором указал, что Бог дарует русским войскам победы в награду за усердные молитвы царя и народа.

Приложившись к кресту, Его Императорское Величество изволил стать у правого клироса. Началось молебствие.

Нельзя не отметить происшедший во время богослужения случай, который произвел сильное впечатление на присутствовавших.

Церковь освещается электричеством. В самом начале молебна, очевидно, где-то что-то испортилось: электричество потухло, церковь погрузилась в полумрак. Послали на электрическую станцию узнать, в чем дело. Молебствие продолжалось.

Вдруг, в тот момент, когда диакон провозгласил: “и покори под нозе его всякого врага и супостата” – церковь снова ярко засияла, – электричество загорелось.

После богослужения Его Императорское Величество и Их Императорские Высочества приложились к чудотворной иконе явления Божьей Матери преподобному Сергию Радонежскому и отбыли в автомобилях в императорский поезд, куда к царскому столу был приглашен и высший генералитет Штаба Верховного главнокомандующего.

На следующий день, 22 сентября, в Ставку был вызван генерал Рузский.

Желающих встретить героя нынешней войны собралось на перекрестке двух шоссе, неподалеку от великокняжеского поезда, довольно много…

Со стороны царского поезда подошел Верховный главнокомандующий в сопровождении товарища министра внутренних дел ген. Джунковского и дворцового коменданта ген. Воейкова. Почти в ту же минуту вдали на шоссе показался быстро мчавшийся автомобиль.

Из автомобиля вышли сперва два полковника Генерального штаба, за ними – генерал, худощавый, выше среднего роста, с большими серо-седыми нависшими усами. Это был герой взятия Львова, генерал Рузский.

Не успел он поздороваться с присутствующими, как Верховный главнокомандующий подхватил его под руку и, сказав:

– Идите! Идите скорее. “Там” ждут! – повел генерала Рузского к императорскому поезду, где к этому времени был сервирован в вагоне-салоне завтрак. К Высочайшему столу, кроме ген. Рузского, были приглашены высшие чины Штаба Верховного главнокомандующего.

За завтраком состоялось Высочайшее пожалование ген. Рузского званием генерал-адъютанта Его Императорского Величества»[162].

Эти же события нашли, но более краткое отражение в дневниковых записях императора, которые можно сопоставить с официальными сообщениями прессы:

«21-го сентября. Воскресенье.

Долго не мог заснуть, т. к. на станциях при остановках бывали резкие толчки. Проснулся серым утром, по временам налетали шквалы с дождем. Зато был обрадован вестью, что натиском наших войск германцы отброшены за границу от Сувалок и Августова. В 5 1/2 прибыл в Барановичи. Николаша вошел в поезд, кот[орый] передвинулся к Ставке Верховного главнокомандующего в сосновом лесу. В церкви железнодорож[ной] бригады был отслужен молебен. В 7 1/2 у меня обедали: Николаша, Петр и Кирилл и несколько главных генералов штаба Верх[овного] глав[нокомандующего]. После обеда пошел в вагон Николаши и выслушал подробный доклад ген. Янушкевича о настоящем положении дел и о новых предположениях. Вернулся к себе в 10 1/2 и пил чай с некоторыми лицами свиты.

22-го сентября. Понедельник.

День простоял солнечный. В 10 час. в домике у поезда Николаши генерал-квартирмейстер Данилов докладывал о всем происходившем вчера на обоих фронтах. Погулял в лесу и заходил в землянки казачьих застав против аэропланов. В 11 1/2 принял ген. Рузского, назначил его генерал-адъютантом.

Он завтракал вместе с другими генералами. Снимался группой со всем штабом Николаши. Сделал хорошую прогулку с Дрентельн[ом] по расположению жел. дор. бригады. Писал Аликс. После чая читал бумаги. Вечером поиграл с Др[ентельном] в домино.

23-го сентября. Вторник.

С утра шел дождь. В 10 час. в домике был доклад. Читал до завтрака. В 2 1/2 принял ген. Лагиш[а] и англ. генерала Williams. Сделал хорошую прогулку с Д[рентельном] под дождем. Пожаловал Николаше орд. Св. Георгия 3 ст., а Янушкевичу и Данилову 4 ст. Фредерикс себя чувствовал нехорошо и по совету врачей уехал вечером в Петроград. Поиграл с Д[рентельном] в кости.

24-го сентября. Среда.

В 12 1/2 ночи выехал из Ставки и в 9 час. утра прибыл в Ровно. С большою радостью встретил Ольгу и Сандро на станции. Поехал с ними в лазарет, в кот. Ольга ухаживает с начала войны в качестве сестры милосердия, а затем в местный лазарет, где обошел более тяжело раненных. Все нашел в порядке и чистоте. Завтракал с Ольгой, Сандро и Дмитрием у себя и в час с 1/4 уехал в Брест-Литовск. Прибыл сюда в 6 час. Николаша, ген. – адъют. Иванов и прочие начальники ожидали на вокзале. Поговорил с Ивановым и дал ему Георгия 2-й степ. Обедал с Николашей и старшими местными начальниками. Вечером выслушал обычную сводку за вчерашний день, лег пораньше.

25-го сентября. Четверг.

В час ночи поезд тронулся на Белосток, куда прибыл рано утром. В 6 1/2 выехал с Сухомлиновым в военном моторе в Осовец; приехал в крепость в 8 час. совершенно неожиданно. Какое-то особое чувство овладело мною при виде разрушения, произведенного бомбардировкой германцами различных зданий и массы воронок в земле. Но крепость сама нисколько не пострадала. Зашел в церковь, пока комендант ген. Шульман собирал часть свободного гарнизона на площадке рядом. Большая часть войск работала на передовых позициях. Поблагодарил их за боевую службу и очень довольный виденным выехал тою же дорогой в Белосток. Утро было холодное, но солнечное. Встретил огромный обоз 11-й Сибирской стрелковой дивизии, шедший вперед к границе. В 11 ч. поехал в Вильну. По всему пути встречал воинские поезда. Приехал в Вильну в 3 часа; большая встреча на вокзале и по улицам стояли войска шпалерами – запасные батальоны, ополчения и, к моей радости, спешенные эскадроны 2-й гв. кав. див. и конных батарей. Заехал в собор и в военный госпиталь. Оттуда в здание жен. гимн., где был устроен лазарет Красного Креста. В обоих заведениях обошел всех раненых офицеров и нижних чинов. Заехал поклониться иконе Остробрамской Божьей Матери. На вокзале представилось Виленское военное училище. Уехал очень довольный виденным и приемом населением, вместо 6 ч. – в 8 1/2 час. Лег спать пораньше»[163].

Во время посещений Николаем II Ставки Верховного главнокомандующего, а также проведения им многочисленных смотров воинских формирований на различных фронтах Великой войны, невольно образ российского императора привлекал внимание многих. Так, например, по словам генерала от инфантерии Ю.Н. Данилова (1866–1937):

«Большинство фотографий дают довольно верное представление о внешности и фигуре последнего русского монарха; они не передают только особенностей выражения его глаз и загадочности той полуулыбки, которая почти всегда блуждала на его губах.

Государь был невысокого роста, плотного сложения, с несколько непропорционально развитою верхнею половиною туловища. Довольно полная шея придавала ему не вполне поворотливый вид, и вся его фигура при движении подавалась как-то особенно, правым плечом вперед.

Император Николай II носил небольшую светлую овальную бороду, отливавшую рыжеватым цветом, и имел серо-зеленые спокойные глаза, отличавшиеся какой-то особой непроницаемостью, которая внутренне всегда отделяла его от собеседника. Может быть, это впечатление являлось результатом того, что император никогда не смотрел продолжительно в глаза лицу, с которым говорил. Его взгляд или устремлялся куда-то вдаль, через плечо собеседника, или медленно скользил по всей фигуре последнего, ни на чем особенно не задерживаясь.

Все жесты и движения императора Николая были очень размеренны, даже медленны. Эта особенность была ему присущей, и люди, близко знавшие его, говорили, что Государь никогда не спешил, но никуда и не опаздывал.

Император Николай встречал лиц, являвшихся к нему, хотя и сдержанно, но очень приветливо. Он говорил не спеша, приятным грудным голосом, обдумывая каждую фразу, отчего иногда получались почти неловкие паузы, которые можно было даже понять как отсутствие дальнейших тем для продолжения разговора. Впрочем, эти паузы могли находить себе объяснение и в некоторой застенчивости и внутренней неуверенности в себе. Эти черты Государя выявлялись и наружно нервным подергиванием плеч, потиранием рук и излишне частым покашливанием, сопровождавшимся затем безотчетным разглаживанием рукою бороды и усов. В речи императора Николая слышался едва уловимый иностранный акцент, становившийся более заметным при произношении им слов с русской буквой “ять”»[164].


Члены Императорской фамилии в Ропше. Справа налево: великие князья Павел Александрович, Петр Николаевич, император Николай II, Михаил Александрович, первый слева – великий князь Владимир Александрович; на балконе – великий князь Михаил Николаевич, великая княгиня Мария Павловна и ее дочь великая княжна Елена Владимировна. 31 июля 1899 г.


Поездка на Кавказ и формирование «Дикой дивизии»

В дорогу, но на Кавказ, отправился и великий князь Михаил Александрович, который перед отъездом посетил свою мать вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Она с тревогой 23 сентября 1914 г. записала в дневнике: «К чаю был Миша. Потом мы прощались, и я благословила его. Очень горестное прощание! Да будет Десница Господня простерта над ним!»[165]

Всего через четыре дня после этого пришло известие с фронта о смертельном ранении молодого князя императорской крови Олега Константиновича (1892–1914), сына великого князя Константина Константиновича («венценосного поэта» К.Р.). Это была первая жертва Императорского дома Романовых на полях Великой войны, и от такой участи никто не был застрахован.

Этот трагический случай получил достаточно полное отражение в воспоминаниях жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«Вечером 27 сентября стало известно, что князь Олег Константинович, служивший в лейб-гвардии Гусарском полку Его Величества, ранен. Князю шел 22-й год. В мае 1913 года он окончил с серебряной медалью лицей (имеется в виду Александровский лицей. – В.Х.) и был зачислен корнетом в Гусарский полк. Как и вся молодежь, князь горел желанием встретиться с врагом, отличиться.

27 сентября после полудня вторая гвардейская кавалерийская дивизия наступала по направлению к Владиславову. В авангарде шли два эскадрона Гусарского полка. Проходя близ деревни Пильвишки, передовые части столкнулись с немецкими разъездами. Началась перестрелка. Князь Олег Константинович стал просить эскадронного командира разрешить ему со взводом захватить неприятельский разъезд. Тот сперва не соглашался, но все же отдал приказание. Князь ринулся со взводом преследовать немцев. Кровная кобыла Диана занесла его далеко вперед. И когда победа была уже достигнута, когда часть немцев была уже перебита, а часть сдалась, один из раненых немецких кавалеристов лежа прицелился в князя. Раздался выстрел, князь свалился тяжело раненный. Потом его на арбе перевезли в Пильвишки, где он причастился. Затем доставили в Вильно, куда приехали на другой день в 10 часов утра. Исследование раны показало начавшееся гнилостное заражение крови. Пуля, войдя в правую ягодицу, пробила прямую кишку и застряла в левой. Решено было прибегнуть к операции. Оперировал профессор Цеге фон Мантейфель, помогали профессора Мартынов и Оппель. При операции присутствовал доставивший раненого дивизионный врач Дитман.

Князь перенес операцию хорошо. Когда днем была получена телеграмма от Государя о пожаловании ему ордена Святого Георгия, он был счастлив и с гордостью показывал телеграмму профессору Оппелю. Генералу Адамовичу князь радостно говорил: “Я так счастлив, так счастлив. Это нужно было. Это поднимает дух”.

Вечером, когда брат князь Игорь прочел полученную от Верховного главнокомандующего телеграмму, раненый сиял. Ночью положение стало ухудшаться. С утра 29-го он стал впадать в забытье. Приблизительно в три часа раненого навестил великий князь Андрей Владимирович. Состояние князя Олега ухудшалось: начался бред, силы угасали. Стали давать шампанское. Вливали в руку соляной раствор. Когда вечером приехали родители, князь узнал их и сказал: “Наконец, наконец!”

Великий князь-отец привез крест Святого Георгия, деда раненого, который прикололи к рубашке. Раненый очень обрадовался, целовал крестик. Стал рассказывать, какой была атака, но опять впал в забытье. Начался бред. Пригласили священника.

Полная тишина. Чуть слышно шепчет священник отходную. На коленях у изголовья отец бережно закрывает глаза умирающему. Мать безнадежно старается согреть ему руки. В ногах, еле сдерживая рыдания, стоят брат Игорь и старый воспитатель-друг. В 8 часов 20 минут князя не стало. Императорский дом в лице юного героя понес первую жертву»[166].

Князя императорской крови Олега Константиновича похоронили 3 октября в имении Осташеве Московской губернии. В дневнике великого князя Константина Константиновича имеется описание похорон сына:

«Рано утром прибыли в Волоколамск. Там уже были Оля, Митя, Татиана, Елена, наш маленький Георгий и Элла. Стояло холодное солнечное утро. Около 10-ти гроб вынесли из вагона и привязали к лафету, накрыв венками, так что не было видно гроба под горою цветов. Отдавались воинские почести. Мы шли пешком до поворота с шоссейной дороги. Тут распростились с военным начальством и многочисленными депутациями. Сели в экипажи и поехали за гробом. Постройка нового шоссе значительно подвинулась и доведена до Рюхова. Елена, сыновья и Настенька Орлова, нарочно приехавшая из Петрограда, весь путь шли пешком. В Рузском Спасе, где у церкви служили литию, мы, бывшие в экипажах, поехали вперед. Стало совсем тепло. Приехали в Осташево часа за полтора до прибытия гроба. Вышли ему навстречу на село. На площади, между часовенкой и памятником Александру Освободителю, служили литию. Гроб отвязали от лафета, Осташевские крестьяне подняли его на руки и понесли по липовой аллее, направо на птичий двор, мимо окон Олега в сад и направо вдоль реки. Путь, в начале парка, где ведет налево дорожка на холмик, возвышающийся над заливным берегом Рузы, под деревьями расположено “Натусино место”. Так мы назвали этот холмик, где есть скамейка: 9 лет назад, когда заболела наша Натуся, мы ждали тут телеграмм с известиями. Вместо крытого берестой круглого стола со скамейкой вырыли глубокую могилу, обделав ее деревянными досками. Здесь Оставшевский батюшка Малинин, с нарочно прибывшими духовником Олега иеромонахом Сергием и Павловским диаконом Александром отслужили последнюю литию. Георгиевский крест на подушке из материи георгиевских цветов держал Георгий. Осташевский батюшка перед опусканием гроба в могилу прочел по бумажке слово; оно было не мудрое, но чтение прерывалось такими искренними рыданиями батюшки, что нельзя было слушать без слез. Мы отцепили с крышки гроба защитную фуражку и шашку; кто-то из крестьян попросил поцеловать ее. Опустили гроб в могилу. Все по очереди стали сыпать горсти земли. И все было кончено… Временами нападает на меня тоска, и я легко плачу. Ужас и трепет берут, когда подумаешь, что с четырьмя сыновьями, которым вскоре нужно вернуться в действующую армию, может случиться то же, что с Олегом. Вспоминаешь миф о Ниобее, которая должна была лишиться всех своих детей. Ужели и нам суждено это? И я спешу твердить: “Да будет воля Твоя”»[167].

Через неделю после похорон великий князь Константин Константинович имел свидание с императором. Государь Николай II записал в дневнике:

«10-го октября. Пятница.

Ночью морозило довольно сильно. День простоял солнечный. После доклада Барка принял Костю, вернувшегося из Осташева, и ротм. Л.-Гв. Конного полка бар. Врангеля, первого Георгиевского кавалера в эту кампанию. Завтракали одни. Сделали совместную прогулку. В 4 часа поехали в Павловск к Косте и Мавре. Нашли обоих очень спокойными.

В 6 час. был кинематограф “Подвиг Василия Рябова”. – Принял Маклакова»[168].

За этот же день в дневнике великого князя Константина Константиновича имеются такие строки:

«Хорошие известия с войны: немцев, подошедших к Висле у Козениц близ Ивангорода и направлявшихся к Варшаве, разбили и гонят к границе. – Являлся Государю, а в 5-м часу он был у нас с Государыней и двумя старшими дочерьми»[169].

Великий князь Михаил Александрович направился в Тифлис для участия в непосредственном формировании из представителей горских народов добровольческой кавалерийской дивизии. Он гостил у наместника Кавказа графа И.И. Воронцова-Дашкова. Еще с дороги (из Пассанаури) 28 сентября 1914 г. он отправил почтовую карточку на имя:

«Ее Превосходительству Наталии Сергеевне Брасовой» в Москву. В почтовой карточке лишь несколько слов:

«Привет с пути по “дикому Кавказу”. Осенняя погода, но тепло и удивительное сочетание красот. К 7 ч. надеемся приехать в Тифлис. Очень и очень сожалею, что ты не здесь. Нежно тебя целую и шлю привет Матвеевым. Миша»[170].

О периоде пребывания Михаила Романова в это время на Кавказе сохранилось не так много письменных источников. Приведем некоторые из них. Так, например, в эмигрантских воспоминаниях бывшего командира конвоя графа И.И. Воронцова-Дашкова полковника Николая Александровича Бигаева (1865–1951) указывается:

«Великий князь Михаил Александрович был тогда назначен начальником Кавказской туземной дивизии, прозванной “дикой”. Формирование этой дивизии, составившейся из черкесского, кабардинского, ингушского, чеченского, 2-го Дагестанского и Татарского полков происходило на Кавказе. Великий князь и приехал на место формирования своей дивизии, чтобы лично наблюдать за этим формированием.

С ним вместе приехал и один из бригадных командиров князь Багратион (имеется в виду князь Дмитрий Петрович Багратион (1863–1919), который командовал в 1914–1916 гг. 1-й бригадой Кавказской Туземной дивизии. – В.Х.). В числе командиров полков, кроме сына Наместника (имеется в виду полковник граф Илларион Илларионович Воронцов-Дашков (1877–1932), который командовал Кабардинским конным полком. – В.Х.) были и оба адъютанта Главнокомандующего князь [Александр Захарьевич] Чавчавадзе и князь [Гиви Иванович] Амилахвари (командир Дагестанского полка).

Великий князь жил в одном из флигелей дворца как обыкновенный гость, без всяких внешних признаков и каких-либо нарядов караула и проч., которые могли бы свидетельствовать о том, что здесь живет брат царя могущественной державы.

Высокий, стройный, затянутый в хорошо сшитую черкеску, которая ему очень шла, великий князь разгуливал по дворцовому саду и по дворцу, являлся к завтраку и к обеду, точно один из сыновей Воронцова. Удивительно симпатичный человек, в[еликий] к[нязь] Михаил чаровал всех окружающих. Даже дети многочисленной дворцовой челяди всегда бегали за ним, и он находил для них слово ласки, приводившее их в восторг.

Великий князь обратился ко мне с просьбой, – не могу ли я порекомендовать ему хорошего, спокойного, походного коня-кабардинца. Я предложил ему пару казачьих коней. Их подали в дворцовый сад на осмотр поседланными. Началось испытание коней. Поочередно великий князь и князь Багратион садились на коней и пробовали их по аллеям сада на всех аллюрах. Долго спорили, – какая из лошадей лучше. Наконец, и я вмешался в этот жаркий спор, заметив, что казачьи кони привыкли к мягкому поводу, к казачьей, горской посадке и т. д., что поэтому им обоим трудно судить сейчас об ездовых качествах испытуемых лошадей. После этого я посоветовал вел[икому] князю остановиться на коне урядника Гучунаева, за которого он уплатил 700 руб.

Опять-таки он здесь проявил удивительную простоту и естественность: только его высокая, царственная, породистая фигура говорила, что он именно великий князь.

Великий князь так же незаметно как приехал, так и уехал из Тифлиса»[171].

С Кавказа осенью 1914 г. великий князь отправился на Юго-Западный фронт в район г. Винницы, куда спешно перебрасывалась и окончательно формировалась, а также проходила боевую подготовку «Дикая дивизия». Сюда же приезжал и командир 2-го кавалерийского корпуса генерал-лейтенант Хан Гусейн Али Нахичеванский (1863–1919).

Графиня Л.Н. Воронцова-Дашкова в своих эмигрантских воспоминаниях так описывала этот период жизни Михаила Александровича и первое знакомство с ним:

«В сентябре 1914 года формирование “Дикой дивизии” заканчивалось в маленьком городке Винница на Украине. Здесь я и познакомилась с великим князем Михаилом Александровичем.

Я приехала в Винницу провожать своего мужа перед выступлением на фронт. Никогда не бывав в этом городке, я ехала окруженная целым штатом прислуги, не подозревая, что в этом местечке, занятом сплошь войсками, мне негде будет не то что разместить мою прислугу, но даже разложить привезенные вещи.

На вокзале меня встретил муж, сказавший, что великий князь уже несколько раз спрашивал, приехала ли я, и очень хочет со мной познакомиться.

Разумеется, и мне хотелось познакомиться с Михаилом Александровичем, о котором я так много слышала, но меня, очень молодую женщину, смущало одно обстоятельство. Я была еще тогда не разведена с моим первым мужем, развод бесконечно тянулся и это положение при знакомстве с великим князем меня, естественно, смущало, хоть граф и успокаивал меня тем, что жена великого князя была дважды разведена, что “на такие пустяки великий князь не обращает ни малейшего внимания”.

В Виннице я остановилась в единственном существовавшем там небольшом отеле с громким названием “Саввой”. От крошечных размеров номера и от всей обстановки я была в отчаянии. И вот, когда, только что, приехав, я с помощью горничной кончала свой туалет, в мой номер раздался стук, а затем на пороге появился великий князь.

Никогда не забуду первого впечатления: высокий, стройный, как все офицеры “Дикой дивизии”, затянутый в черкеску, с ласковым открытым лицом английского типа (в лице великого князя было много черт, близких английской королевской семье), с большими серыми глазами.

– Здравствуйте, Людмила Николаевна, – проговорил он, – простите, пожалуйста, что я так стремительно ворвался к вам, но я так хотел поскорей познакомиться с невестой моего лучшего друга, что надеюсь, заслуживаю снисхождения.

Прощаясь, великий князь пригласил нас с мужем приехать к нему обедать. И в шесть вечера мы подъехали к небольшому скромному домику, где он жил со своей женой.

За простым обедом, кроме нас, были секретарь великого князя Н.Н. Джонсон и его адъютант хан Эриванский и Н.Н. Абаканович. Михаил Александрович много рассказывал о своей жизни в Англии, которую он очень любил и в которой, по его словам, “чувствовал себя как дома”. Я знала еще от мужа, что великий князь был большим англоманом и не только поклонником английского характера и быта, но и сторонником политических форм Британской империи. Эта любовь к Англии была привита ему еще в детстве англичанином-воспитателем мистером Хет.

Я не преувеличу, если скажу, что мое первое знакомство с Михаилом Александровичем положило начало большой и долгой дружбе. В течение месяца, что я пробыла в Виннице, мы виделись с великим князем ежедневно. Мы вместе обедали, вместе выезжали на прогулку, а иногда по вечерам он играл у нас с мужем, князем Вяземским и Н.Н. Джонсоном в карты, в “тетку”.

Великий князь был самым богатым из великих князей и одним из богатейших людей России. Кроме личного состояния к нему перешло и состояние покойного брата Георгия Александровича, но Михаил Александрович был человеком, не замечавшим своего богатства. Я никогда не могла удержать улыбку, видя, как в Виннице он за карточным столом по-детски радовался, если выигрывал 15 копеек и становился расстроенным, если проигрывал такую же “сумму”»[172].

После укомплектования «Дикая дивизия» была направлена на Юго-Западный фронт и входила в состав 2-го кавалерийского корпуса. Этим фронтом в тот период командовал генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов (1851–1919), начальником штаба являлся генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев (1857–1918). Юго-Западный фронт в период Первой мировой войны в России существовал с августа 1914 по декабрь 1917 гг. Протяженность фронтовой линии в начале войны была чуть более 400 км, а в 1917 г. составляла 615 км (от реки Припять в Белоруссии до г. Кимполунг в Румынии). В состав фронта первоначально входили: 3, 4, 5 и 8-я армии (всего 33,5 пехотных полевых дивизий, 13 пехотных второочередных и 18,5 кавалерийских дивизий). Эти четыре армии занимали линию Иван-город – Люблин – Холм – Дубно – Проскуров. Позднее в состав Юго-Западного фронта входили: Особая, 11, 7 и 8-я армии. Войска фронта были развернуты главным образом против Австро-Венгрии. Общая численность офицеров, солдат и чиновников на 1 марта 1917 г. – 2 281 016 человек. Штаб фронта сначала находился в Каменец-Подольском, потом в Бердичеве. Юго-Западным фронтом в течение Великой войны командовали (сменяя друг друга): генерал от артиллерии Н.И. Иванов (июль 1914 – март 1916), генерал от кавалерии А.А. Брусилов (март 1916 – май 1917), генерал-лейтенант А.Е. Гутор (май – июль 1917), генерал-лейтенант Л.Г. Корнилов (июль 1917), генерал-лейтенант А.И. Деникин (июль – август 1917), генерал-лейтенант Ф.Е. Огородников (сентябрь 1917), генерал-лейтенант Н.Г. Володченко (сентябрь – ноябрь 1917), генерал-лейтенант Н.Н. Стогов (ноябрь – декабрь 1917).

В начале Великой войны против германцев был развернут Северо-Западный фронт в составе 1-й и 2-й армий (всего 19 пехотных полевых дивизий, 11 второочередных пехотных и 9,5 кавалерийских дивизий). Если только исходить из сопоставления численной структуры этих двух русских фронтов, то можно сделать вывод, что Верховное командование российскими вооруженными силами в кампании 1914 г. делало первоочередную стратегическую ставку на разгром Австро-Венгрии.

Северо-Западным фронтом в годы Великой войны командовали: генерал от инфантерии Я.Г. Жилинский (июль – сентябрь 1914), генерал от инфантерии Н.В. Рузский (сентябрь 1914 – март 1915), генерал от инфантерии М.В. Алексеев (март – август 1915). Начальником штаба армий фронта являлись: генерал от кавалерии В.А. Орановский (19 июля 1914 – 31 января 1915), затем генерал-лейтенант А.А. Гулевич (2 февраля – 21 сентября 1915). В августе 1915 г. этот фронт был расформирован. Вместо него были созданы: Северный и Западный фронты.

Стоит подробнее остановиться на характеристике своеобразного воинского формирования, которым довелось в годы войны командовать великому князю Михаилу Александровичу. Заметим, что мусульмане Российской империи в то время не несли обязательной воинской повинности. Поэтому в военные формирования действующей армии шли исключительно добровольцы. «Дикая дивизия» или официально «Кавказская туземная конная дивизия» начала формироваться в августе 1914 г. во время Великой войны из добровольцев горских народов Северного Кавказа и состояла из трех кавалерийских бригад, в каждой по два конных полка. В полку числилось 625 всадников и офицеров. В 1-ю бригаду входили Кабардинский и Дагестанский; во 2-ю – Татарский (Азербайджанский) и Чеченский; в 3-ю – Ингушский и Черкесский конные полки, а также приданные дивизии формирования: Осетинская пешая бригада, 8-й Донской казачий артиллерийский дивизион, пулеметная команда матросов Балтийского флота и команды (конно-подрывная, связи и т. д.). Унтер-офицерский штат дивизии в большинстве своем состоял из казаков первой очереди. Полки по форме одежды отличались друг от друга, главным образом цветом башлыков. В дивизии рядовых называли не «нижними чинами», а «всадниками», которые обращались к офицерам на «ты». Они получали высокое жалованье (25 руб. в месяц) и т. д. Служба здесь считалась престижной. Среди офицеров было немало русских, главным образом гвардейцев из аристократических фамилий, а также представителей родовитых фамилий кавказских народов. В то же время среди них в составе дивизии были французы – принц Наполеон Мюрат и полковник Бертрен; были двое итальянских маркизов – братья Альбицы; поляк – князь Станислав Радзивилл и был персидский принц Файзулла Мирза Каджар. Адъютантом Кабардинского конного полка был Керим Хан Эриванский. Весной 1916 г. Искандер Хан Нахичеванский был переведен в Чеченский конный полк, где дрался против австро-германцев под предводительством своего шурина принца Файзуллы Мирзы Каджара[173]. По представительству знаменитых имен «Дикая дивизия» могла соперничать с гвардейскими частями, и многие имена офицеров в черкесках можно было найти на страницах «Готского альманаха». Великий князь Михаил Александрович командовал ею с 23 августа 1914 по 4 февраля 1916 гг. Его опорой и правой рукой (начальником штаба дивизии) стал выдающийся офицер Генерального штаба, мусульманин по вероисповеданию, литовский татарин, полковник Яков Давидович Юзефович (1872–1929), которому позднее был присвоен чин генерал-майора.

С собой великий князь привел в дивизию несколько офицеров, составлявших его близкий круг еще со времени службы в лейб-гвардии в Петербурге. Яркими представителями этого круга были старший сын кавказского наместника, бывший лейб-гусар полковник, граф Илларион Илларионович («Ларька») Воронцов-Дашков (1877–1932), возглавивший Кабардинский полк, а также штабс-ротмистр Керим Хан Эриванский (1885 – после 1919), назначенный к нему полковым адъютантом.

Иногда в состав «Дикой дивизии» попадали по протекции, в том числе самого великого князя Михаила Александровича. Так, например, военный доктор Ю.И. Лодыженский (1888–1977) делился воспоминаниями:

«На следующее утро командир полка вызвал Борисова. Он вернулся крайне возбужденным и передал мне телеграмму. В ней значилось, что “по Высочайшему повелению” я перевожусь на Галицийский фронт в личное распоряжение командующего Кавказской конной дивизией брата Государя великого князя Михаила Александровича. Этим неожиданным распоряжением я был удивлен не менее моих полковых товарищей. Борисова же, видимо, больше всего поразило то, что это перемещение происходит “по Высочайшему повелению”. Он даже как-то по-иному стал на меня смотреть. (Впоследствии я узнал, что мой старший брат, попав добровольцем в чине подполковника в Чеченский полк, просил великого князя Михаила Александровича исходатайствовать мой перевод. Об этом я тогда ничего не знал.)»[174].

«Дикая дивизия» входила в состав 2-го Кавалерийского корпуса, который официально вначале возглавлял генерал-лейтенант Хан Гусейн Нахичеванский (13 октября 1914 – 23 октября 1915), а затем его сменил генерал-лейтенант Георгий Оттович Раух (14 ноября – 8 декабря 1915). Начальником штаба корпуса был генерал-майор барон Николай Александрович фон Дистерло (4 ноября 1914 – 3 ноября 1915), которого позднее заменили генерал-майор Константин Николаевич Хагондоков (4 декабря 1915 – 20 января 1916) и генерал-майор Яков Давидович Юзефович (22 февраля 1916 – 15 апреля 1917).

В состав 2-го Кавалерийского корпуса, кроме «Дикой дивизии» под начальством великого князя Михаила Александровича, входила и 12-я кавалерийская дивизия генерал-лейтенанта А.М. Каледина (1861–1918). Кавалерийский корпус сражался в составе 8-й армии (командующий генерал от кавалерии А.А. Брусилов) на территории Галиции. С 1915 г. 2-й кавалерийский корпус перевели в состав 9-й армии (командующий генерал от инфантерии П.А. Лечицкий), воевавшей на Юго-Западном и Румынском фронтах. После Февральской революции в соответствии с приказом Верховного главнокомандующего Л.Г. Корнилова № 654 от 21 августа 1917 г. Кавказская туземная (дикая) дивизия развертывалась в корпус путем добавления в ее состав Дагестанского (2-го) и Осетинского конных полков. Командующим был утвержден князь Дмитрий Петрович Багратион (1863–1919). К началу так называемого «корниловского мятежа» данный корпус не был еще сформирован, поэтому в походе на Петроград участвовала лишь 3-я бригада, в составе Ингушского и Черкесского конных полков (всего около 1350 сабель). 3 августа бригада сосредоточилась у ст. Вырица, но дальнейшее продвижение было остановлено. Под влиянием агитаторов-горцев от Совдепов бригада оказалась распропагандированной и отказалась участвовать в походе на Петроград, а 350 всадников во главе с Х. Дзарохоховым перешли на сторону войск А.Ф. Керенского. Позднее корпус был спешно передислоцирован на Северный Кавказ, а к январю 1918 г. распался.

Вернемся к хронологии событий начала Великой войны. Надо сказать, что 8-я армия под командованием генерала от кавалерии А.А. Брусилова (1853–1926) приняла выдающееся участие в Галицийской битве (с 6 августа по 13 сентября 1914). Сражения развернулись между реками Днестр и Висла на фронте до 400 км и продолжалась 35 дней. За это время русские армии Юго-Западного фронта, наступая по всей Галиции тремя отдельными группами, продвинулись от реки Золотая Липа на 280–300 км до реки Дунаец. Главными составляющими событиями этой битвы стали Люблин-Холмская и Галич-Львовская операции.

8-я армия А.А. Брусилова (вместе с 3-й армией Н.В. Рузского) развивала наступление на главный город Галиции – Львов, по фронту: Куликов – Миколаев и Хородов – Галич. Общее наступление опять началось раньше планируемого срока в связи с обращением союзников по Антанте о спешной помощи. Начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевич (1868–1918) срочно телеграфировал главкому фронта Н.И. Иванову:

«Франция просит… поддержать ее наступлением не только Северо-Западного фронта, но и Юго-Западного»[175].

Просьбу Парижа проигнорировать в той критической для союзной Франции ситуации было нельзя. Ставка и штаб фронта решили, не дожидаясь полного сосредоточения и развертывания своих армий на Юго-Западе, атаковать австро-венгерские войска в Галиции, нанести им поражение и воспрепятствовать их отходу на юг за реку Днестр и на запад к городу Краков. Однако сосредоточение неприятельских армий оказалось иным на местности от ранее предполагаемого плана, что вынудило генерала Н.И. Иванова менять ход операции практически в период военных действий.

Наступающие русские войска 8 августа 1914 г. форсировали Збруч. Из состава 8-й армии был выделен Заднестровский отряд (Терская казачья дивизия и 2-я бригада 12-й пехотной дивизии, смененная затем 71-й пехотной дивизией), направленный из Бессарабии в Буковину. В составе армии Брусилова находилось всего 472 орудия. Первоначально армия наступала, не встречая серьезного сопротивления, и 10 (23) августа ее части заняли Тарнополь. В период 10–13 (23–26) августа она имела ряд небольших столкновений, в целом имевших успех, лишь Заднестровский отряд потерпел поражение у Раранчи. Действия брусиловской армии на данном этапе действительно впечатляли. За восемь дней марша она продвинулась на 130–150 км и развернулась на фронте в 45 км. Генерал Брусилов 15 (28) августа начал движение на северо-запад, на сближение с 3-й армией и силами VIII и XII армейских корпусов нанес поражение неприятельской группе генерала Г. Кёвесса фон Кёвессгаза (1854–1924) у Подгайцев. Вскоре 16 (29) августа вступил у Рогатина в бой со 2-й армией ген. Э. фон Бём-Эрмоли (1856–1941). Ликвидировав прорыв из Руда, генерал А.А. Брусилов нанес поражение противнику ударами VII армейского корпуса под Янчином, XII армейского корпуса у Рогатина и Фирлеюва и VIII армейского корпуса у Желибор. Всего в ходе Рогатинских боев армия Брусилова взяла до 20 тыс. пленных и 70 орудий.

Генерал А.А. Брусилов писал о тех боях в своих «Воспоминаниях» следующее:

«На реке Гнилая Липа моя армия дала первое настоящее сражение. Предыдущие бои, делаясь постепенно все серьезнее, были хорошей школой для необстрелянных войск. Эти удачные бои подняли их дух, дали им убеждение, что австрийцы во всех отношениях слабее их, и внушали им уверенность в своих вождях».

20 августа (2 сентября) 1914 г. был взят Галич, где 8-я армия русских подверглась атакам 2-й и 3-й австро-венгерских армий. Однако в такой сложившейся ситуации высшее командование Австро-Венгрии решило важный для него Львов не оборонять. Это было разумное решение, что спасло старинный город от разрушений. За овладение столицей Галиции боролись две русские армии, которые в итоге разделили между собой победные лавры. Утром 21 августа в город влетели разъезды 12-й кавалерийской дивизии генерал-лейтенанта А.М. Каледина (1861–1918) из состава 2-го кавалерийского корпуса 8-й армии А.А. Брусилова. Но в тот же день во Львов вступили главные силы 3-й армии генерала Н.В. Рузского. Занятие Львова создало Рузскому популярность в широких общественных кругах. Он 23 августа 1914 г. за успешные действия на фронте был награжден сразу орденом Св. Георгия 4-й и 3-й ст. Таким образом, он среди генералов стал первым кавалером ордена Св. Георгия в Первую мировую войну.

Император Николай II с удовлетворением записал в дневнике:

«21-го августа. Четверг.

Днем получил радостнейшую весть о взятии Львова и Галича! Слава Богу! … Невероятно счастлив этой победе и радуюсь торжеству нашей дорогой армии!»[176]

Русские войска продолжали успешно развивать наступление. В Вене забили тревогу: ее армии терпели одно поражение за другим. Вновь последовали настойчивые и панические просьбы в Берлин о германской помощи.

В сентябре 1914 г. под общим командованием А.А. Брусилова были объединены 8-я и 3-я (под командованием ген. Радко-Дмитриева (1859–1918), вместо Рузского, переведенного на Северо-Западный фронт) армии, группа генерала Н.Ф. фон Крузенштерна (1854–1940), а также осадный отряд генерала Д.Г. Щербачева (1857–1932). Главнокомандующий армиями А.А. Брусилов 24–25 сентября (7–8 октября) снял осаду Перемышля и приказал 3-й армии отойти на правый берег р. Сан. Части 2-й и 3-й австро-венгерских армий 28 сентября (11 октября) атаковали русские позиции XII, VIII и XXIV армейских корпусов на фронте Хыров – Стрый. Вскоре 11 (24 октября) положение русской армии стало критическим из-за обходного маневра армии генерала Бём-Эрмоли (1856–1941). Однако оно было исправлено встречным обходом XXIV армейского корпуса генерала А.А. Цурикова (1858–1923) у Стрыя, и к 22 октября (4 ноября) австро-венгерские войска начали отход. В Хыровском сражении части 8-й армии взяли около 15 тыс. пленных, 22 орудия и 40 пулеметов[177].

Перенесемся мысленно в другое беспокойное на этот период для русских армий место. На германском некогда горячем Северо-Западном фронте осенью наступило относительное затишье. Хан Гусейн Нахичеванский в связи с ранением в руку покинул действующую армию и выехал в столицу. 15 сентября 1914 г. его принял император Николай II. За завтраком боевой генерал подробно рассказывал Государю о событиях в Восточной Пруссии. В дневнике императора осталась запись:

«15-го сентября. Понедельник.

Утром сбегал на короткую прогулку.

После обычных докладов принял хана Нахичеванского, приехавшего с легкой раною в руку с войны. Он с нами завтракал и рассказывал много интересного. В 2 1/2 приняли разных директоров банков, пожертвовавших 2 миллиона рублей на нужды войны…»[178]

Закономерным выглядел Высочайший приказ от 13 октября 1914 г. о назначении боевого генерала Хана Гусейна Нахичеванского командиром 2-го кавалерийского корпуса.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна 15 (28) октября записала в дневнике:

«Завтракал с нами [Гусейн] Нахичеванский, который много и занимательно рассказывал обо всем происходящем на фронте. Он был ранен, но теперь снова едет на передовую. Он получил командование Кавк[азской] Кав[алерийской] дивизией (правильно: корпусом. – В.Х.), в которую входят Мишины полки»[179].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна беспокоилась за жизнь младшего сына Михаила Александровича. Это чувствуется не только по ее дневниковым записям, но и сквозит в семейной переписке с родственниками. В письме великому князю Николаю Михайловичу от 19 октября 1914 г. она пишет с нескрываемой тревогой:

«На днях я видела хана Нахичеванского, его рана на правой руке заживает, и во вторник он уедет командовать кавалерийским корпусом, в котором находятся полки Миши. Это храбрый из храбрых, спокойный на удивление, и я довольна, что Миша будет у него под началом… О! Эта ужасная и гнусная война! Сколько потерь и несчастий повсюду. Я думаю, нет ни одной семьи, не потерявшей кого-нибудь из близких»[180].

19 октября хан Нахичеванский, заехав для представления в Ставку Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича в Барановичах, отправился к новому месту службы на Юго-Западный фронт.

Генерал-лейтенант Гусейн Нахичеванский 22 октября 1914 г. был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени за бои в Восточной Пруссии.

Описание в представлении отличия к награде выглядело следующим образом:

«За то, что 6-го августа 1914 г., прикрывая фланг первой армии, самостоятельно вступил в решительный бой с неприятелем, угрожавшим флангу, и отбросил его с большими потерями, чем значительно способствовал наступлению армий, разрушая в районе расположения противника железные дороги и мосты, занял, после упорного боя, узловую станцию и уничтожил большие запасы бензина и керосина. Затем, когда в августе этого же года был обнаружен обход неприятеля, выяснил рядом боевых столкновений силы и направление его и тем оказал помощь своим войскам»[181].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна была рада каждой вести, которая приходила о младшем сыне с фронта. В частности, 24 октября (5 ноября) она записала в дневнике:

«Приняла Ильина. После него прибыл Кавказский [санитарный] отряд, который должен сопровождать воинскую часть моего Миши. Возглавляет отряд кн[ягиня] Багратион. Все сестры в отряде – офицерские жены. Их 17 человек. В составе отряда также 41 санитар. Все очень симпатичные люди. С Кавказского фронта пришли хорошие известия. Слава Богу! Принимала князя и княгиню Радзивилл. Она невероятная красавица!»[182]

Хотя в Галицийской битве 1914 г. сторонам не удалось добиться поставленных целей, и противники взаимно понесли огромные потери, русский Юго-Западный фронт все-таки добился большой победы, в плане стратегического характера. Армии Австро-Венгрии потеряли 326 тысяч человек (без корпуса Войрша), из которых 120 тысяч было захвачено русскими в плен, взято 8 знамен, 640 орудий и 220 пулеметов. Русские армии потеряли 233 тысячи человек, в том числе 44 тысячи пленными, одно знамя и 94 орудия[183].

Великий князь Константин Константинович 22 октября 1914 г. записал в дневнике:

«Наши мальчики, кроме Кости, уезжающего 23-го, неожиданно собрались опять в действ[ующую] армию. Конная Гвардия и лейб-гусары теперь находятся в Барановичах, в Ставке Верховн[ого] Главнокомандующего на его охране. Их лошади выбились из сил, и им нужен был отдых. Это бездействие и позволило мальчикам побыть здесь. Но теперь Государь едет на несколько дней к армии, и они поспешили туда. Гаврилушка и Игорь надеются дня через четыре вернуться к нам»[184].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича посещение Ставки Государем выглядит так:

«22 октября Государь прибыл в Минск и, осмотрев несколько госпиталей, выехал в Ставку, куда приехали к вечеру того же дня.

В Ставке царило приподнятое настроение. Отступление немецких армий по всему фронту считали победой, а на турецком фронте наши взяли Баязет. Заслугу по операциям против немцев приписывали Ставке. Великий князь, генералы Янушкевич и Данилов были награждены Георгиевскими крестами»[185].

Великий князь Михаил Александрович 24 октября 1914 г. прибыл в Ставку Верховного главнокомандования в Барановичи. Там в этот период собрались многие из династии Романовых, в том числе князь императорской крови Гавриил Константинович (1887–1955), который позднее писал в воспоминаниях:

«Мы встретились в Ставке, подле вагона Верховного, с великим князем Михаилом Александровичем. Миша являлся к Верховному по случаю своего назначения командующим Туземной дивизией. Он был в черкеске. Его произвели в генерал-майоры и зачислили в Свиту. Мы с Игорем были очень рады его видеть. Он был очарователен, как всегда»[186].

Император Николай II также записал в дневнике о свидании с младшим братом:

«25 октября. – Ставка.

В 11 час. пошел осмотреть два лазарета с ранеными и вернулся с опозданием в полчаса к завтраку. Миша приехал на целый день. В 2 1/2 [ч.] пошел снова в городок, поблагодарил Конную гвардию за боевую службу и тоже осмотрел всех лошадей в двух громадных сараях. Вернулся к чаю в поезд. В 6 час. поехал с Мишей к всенощной. После обеда простился с ним; он уехал в Винницу к своей дивизии. Вечером долго читал. В 11.40 тронулся со Ставки в объезд»[187].

Государь Николай II нашел брата Михаила воодушевленным своими новыми обязанностями. 27 октября 1914 г. он сообщает в телеграмме из Барановичей супруге Александре Федоровне:

«Всю субботу имел удовольствие провести с Мишей, который стал совершенно, как прежний, и опять такой милый. Мы вместе ходили к всенощной и расстались после обеда»[188].

Михаил Александрович осознавал, что на фронте никто не застрахован от смерти, а он не привык прятаться за спины других. Он чувствовал свою ответственность за благополучие, так и непризнанной членами Императорской фамилии его морганатической семьи. Очевидно, все это побудило его написать письмо Николаю II, которое он отправил 14 ноября 1914 г.:

«Отправляясь на войну, откуда могу не вернуться, я хочу к тебе обратиться со следующей просьбой, в которой, я надеюсь, ты мне не откажешь и которая всецело зависит от тебя. Мне очень тяжело уезжать, оставляя мою семью в неопределенном положении. Я желаю, чтобы единственный любимый мой сын принят был и обществом, как мой сын, а не сын неизвестного отца, как он записан в метрике. Мне больно об этом думать, и меня гнетет эта мысль в те минуты, когда душа полна желанием и готовностью послужить дорогой нашей родине. Сними же с меня этот гнет и заботу о том, что, случись что-либо роковое со мною, сын мой останется расти с тяжелым клеймом незаконнорожденного (внебрачного). В отношении к другим лицам вопрос этот об узаконении детей, рожденных до брака, легко разрешается судом, а по отношению к моему сыну суд бессилен! Это можешь сделать только ты, т. к. это твое право. Прошу тебя, воспользуйся этим правом и сделай распоряжение о признании моего сына Георгия, рожденного от Наталии Сергеевны до брака – нашим законным сыном. Избавь его таким путем от указанного мною тяжелого положения в будущем. Теперь пока он этого положения еще не сознает, но в будущем очень сильно его почувствует. Но ведь он-то не виноват в этом! Пожалей же его, а также и меня как отца! Может быть, это моя последняя личная просьба. Для производства дела об этом прилагаю метрику, о рождении и крещении моего сына Георгия (Георгий был узаконен 26 марта 1915 г. и объявлен графом Брасовым. – В.Х.). Крепко обнимаю тебя, дорогой Ники. Сердечно любящий тебя Миша»[189].

Великий князь Михаил Александрович свой 36-й день рождения отметил 22 ноября 1914 г. в бивуачной обстановке Великой войны. Вдовствующая императрица Мария Федоровна в этот день записала в дневнике: «Господи, огради моего дорогого Мишу»[190].

Кстати сказать, своей жизнью в этот период рисковал на фронте не только великий князь Михаил Александрович, но случалось такое и с самим императором Николаем II. В качестве примера вернемся к событиям на Кавказе.

На Кавказском театре военных действий за период Великой войны, последовательно сменяя друг друга, командовали: генерал от кавалерии, граф И.И. Воронцов-Дашков (30 августа 1914 – 23 августа 1915), генерал от кавалерии великий князь Николай Николаевич (23 августа 1915 – 2 марта 1917), генерал от инфантерии Н.Н. Юденич (3 марта – 3 апреля 1917), генерал от инфантерии М.А. Пржевальский (3 апреля – 11 сентября 1917), генерал-лейтенант И.З. Одишелидзе (2 октября 1917 – 28 февраля 1918) и генерал-майор Е.В. Лебединский (декабрь 1917 – май 1918).

1 ноября 1914 г. на базе Кавказского военного округа весьма спешно начала развертываться Кавказская армия. Ее командующим назначался генерал-адъютант, граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков (1837–1916), начальником штаба – генерал-лейтенант Николай Николаевич Юденич (1862–1933). Армия занимала полосу фронта от Черного моря до озера Урия протяженностью 720 километров.

15 ноября 1914 г. разведывательные отряды 1-го Кавказского армейского корпуса, с ходу заняв пограничные горные рубежи, спешно начали выдвижение на Эрзерум. На следующий день границу перешли главные силы корпуса. Спустя два дня контратакованные частями 9-го и 11-го турецких корпусов, они, опасаясь обхода своего правого фланга, по приказу командующего армией отошли к границе. Лишь углубившийся на 20–30 км Эрзерумский отряд, сформированный из подходивших подразделений 4-го Кавказского армейского корпуса, ночной атакой сумел занять высоты в районе Алашкерт. С приходом в конце ноября суровой зимы с многочисленными снегопадами боевые действия практически прекратились[191].

3 декабря 1914 г. в командование 3-й турецкой армией вступил сам военный министр Энвер-паша (1881–1922). Это означало, что впереди предстояли ожесточенные бои. В Стамбуле и Берлине, вероятно, рассчитывали, что Россия не сможет бросить на Кавказский фронт сколько-нибудь значительные подкрепления.

Сарыкамыш – опорный пункт на дороге в Эрзерум и штаб-квартира в Карсском уезде Карсской области, у восточной подошвы Саганлугского хребта (на территории современной Турции). Именно здесь в конце 1914 – начале 1915 гг. развернулись упорные сражения.

Русские войска отбили атаки турок, а 16 (29) декабря 1914 г. отбросили их и перешли в контрнаступление. 20 декабря (2 января) русские войска заняли Бардус, а 22 декабря (4 января) окружили и взяли в плен весь 9-й турецкий корпус. Остатки 10-го корпуса, воспользовавшись некоторыми промахами русских, отступили на исходные позиции. Так Кавказская армия перенесла военные действия на территорию Турции.

Именно в этот тревожный период Кавказский театр военных действий посетил император Николай II.

Известно, что императорский поезд во время войны преодолел с Государем Николаем II около ста тысяч верст. Он неожиданно появлялся в самых отдаленных уголках фронта. Так, например, с 20 ноября по 12 декабря 1914 г. состоялась поездка царя по южным губерниям России и Кавказу. Он, в частности, посетил цитадель Карса и район Сарыкамыша, где лично участвовал в награждении боевыми Георгиевскими крестами отличившихся воинов.

Император Николай II не представлял себе жизни без армии. Он любил и часто присутствовал на парадах и военных смотрах, что поднимало боевой дух полков.

«Кончился смотр… Сколько разговоров среди “молодых” солдат про впечатления этого незабываемого для них дня! Сколько писем разносилось по глухим деревушкам – к старикам родителям, к женам с описанием царского смотра; про царя, царицу, наследника-цесаревича и великих княжон, которых удостоился видеть и слышать их сын или супруг…»[192]

Уважение к ратной службе солдата осталось у императора Николая II на всю жизнь. Возможно, этим можно объяснить, что при восшествии на престол он отказался от очередного воинского звания и распорядился снять со своих парадных портретов услужливо и спешно нарисованные художниками генеральские погоны, оставшись в своем прежнем чине полковника. Конечно, это не означало, что Николай II не мечтал о славе. Его поступок был искренним, но оказался опрометчивым. Милое, казалось бы, желание остаться после смерти отца в своем прежнем чине полковника противоречило основному закону Российской империи, называющему царя главой армии, чему соответствовал чин генерала. Курьезность положения все отчетливее проявилась позднее, на высоте положения и бегущих лет, когда полковнику пошел уже пятый десяток, и все товарищи его по службе давно были произведены в генералы. Между прочим, его отец Александр III чин полковника получил в 18 лет, а генерал-майора был удостоен в 20 лет. Император Николай II же по убеждению не мог позволить себе получить генеральский чин русской армии, хотя во время Великой войны в 1915 г. англичане удостоили его фельдмаршальским жезлом своих вооруженных сил.

В эмигрантских воспоминаниях бывшего командира конвоя графа И.И. Воронцова-Дашкова полковника Николая Александровича Бигаева (1865–1951) имеются подробные сведения о посещении императором Николаем II в военное время Кавказа и Закавказья:

«За две недели до Сарыкамышской катастрофы, когда наша армия была окружена, приехал на Кавказский фронт Государь Император. То было в конце ноября 1914 года. Тифлис устроил Его Величеству торжественную встречу и радушный прием. Граф Наместник лежал больной. Государь остановился во дворце, сказав, что он гость дома Воронцовых-Дашковых. На этом основании никаких завтраков и обедов у царя не было, как то по обычаю было принято. Царь хотел этим актом, как мне объяснили, подчеркнуть свое особое уважение и расположение к Воронцову. Хозяин земли русской стал гостем дома своего наместника.

Кавказ всегда умел принять Венценосных гостей. Я не буду описывать подробностей. Отмечу только несколько штрихов. Было устроено два грандиозных банкета в честь Государя. Один грузинским дворянством, а другой городом, короче говоря – армянским обществом.

Грузинский банкет состоялся в доме-особняке Сараджева на Сергиевской улице. Нижний этаж этого дома соединялся с верхним (вторым) в центре дома особой винтовой лестницей. И вот на всех ступенях этой лестницы были расставлены снизу до самого верха “парные часовые” из грузинских красавиц, созванных со всех концов Грузии.

Государя повели наверх по этой лестнице. Я видел, как царь под палящими взорами чернооких грузинских девиц-красавиц конфузился и терялся, не знал куда руки деть, то хватался за ручку огромного и безобразного кинжала в черной оправе, то за усы. Нужно сказать, что Государь был одет в черкеску серую длиной “до пяток”. Вообще кавказский костюм на нем был сшит безобразно. Я был удивлен, что русского Царя не могли шикарно нарядить в черкеску, подпоясанную хорошим кавказским ремнем, при хорошем кавказском оружии!

Банкет и обстановка зала Сараджева, одного из богатейших грузин, была выдержана в стиле строго древнегрузинском. Армяне также подчеркнули свой стиль на своем банкете, состоявшемся в залах Артистического общества на Головинском проспекте. Они козырнули старинной музыкой на старинных восточных национальных инструментах.

Как полагается в таких случаях, во дворце состоялся прием депутаций от основных национальностей Закавказья. Государь вышел к депутатам, заполнившим белый зал дворца, в форме Нижегородского Его имени драгунского полка. Я не могу забыть и не могу без содрогания вспоминать, как одни и те же г.г. народные и классовые “лидеры” говорили и пели соловьем, вознося Государя Николая II до облаков и характеризуя русское владычество спасительным и благотворным для Кавказа и преуспеяния его народов, и как они мешали с грязью имя несчастного царя, когда он отрекся от престола, понося Россию и русский народ, якобы душивший и угнетавший “культурные” народы Кавказа.

Я не могу забыть также блестящую речь представителя русской делегации священника, фамилию которого забыл, который называл царя не только помазанником Божиим, но и самим Богом на земле. В заключение сей поп скрепил свою речь печатью Иуды – поцелуем в одежду Государя. Но тот же служитель церкви в моем же присутствии говорил речь перед принятием присяги Временному правительству кн. Львову в марте 1917 г. в том же зале. И что же? Священник все помои, какие были в распоряжении его души, вылил на царя и его семью!

Казаки-конвойцы, присутствовавшие на приеме русских делегаций в ноябре 1914 г. и на принятии присяги в 1917 г., обратили внимание на поведение духовного отца и не знали, не находили ответа на вопрос: когда же батюшка говорил правду и когда врал?

Что же касается делегаций из народа, то они произвели удивительно хорошее впечатление на всех. Один молоканин сказал такую речь, которая вызвала слезы у присутствующих своею стройностью, простотою, глубиной и правдой. Таким языком говорил “народ”, а интеллигенция говорила фальшь. А ведь никто за язык не тянул интеллигенцию говорить то, что она внутренне не переживала!

Царь в доме Наместника и среди его семьи тоже держал себя очень просто, точно он член этой семьи. В один из вечеров (царь оставался в Тифлисе дня 3–4) Государь пожелал послушать пение знаменитого хора Конвоя. Во время антракта фотограф Козак (так звал себя фотограф) просил меня по известному плану построить казаков с офицерами, чтобы ему удобно было снять группу с Его Величеством, на что он имел разрешение.

Когда все было готово, фотограф навел аппарат, но я заметил, что он от волнения делал не то, что надлежало делать. Я обратил на это внимание царя. Царь добродушно, улыбаясь, заметил, что надо помочь фотографу. Я подошел к нему и посоветовал, чтобы он передал аппарат своему помощнику, тут же стоявшему. Так и было поступлено. Тот, не волнуясь, снял при свете “магния” прекрасную группу.

По окончании операции фотограф Козак стал на оба колена и глубоко поклонился царю. Все снимавшиеся получили от царя по одной группе в переплете из белого бархата.

Впоследствии мне говорили, что сей фотограф сделался ярко-красным.

Государь держал себя на этом “интимном” вечере удивительно просто. Своей именно простотой манер держать себя и чисто человеческим, слишком человеческим, не “помазанническим”, если так можно выразиться, подходом к людям, в царе видевшим и трепетно ощущавшим в нем “земного Бога”, он производил обаятельное впечатление. Мы себя чувствовали при царе проще, чем, например, при той же графине Воронцовой-Дашковой. Царь беседовал с нами, много вопросов задал одному из казаков-кубанцев, который, совершенно не волнуясь, ответил на все вопросы о военном напряжении Кубани, поразив меня познаниями»[193].

Однако обратимся мы и к другому более достоверному историческому источнику, т. е. непосредственно к дневнику императора Николая II, в котором нашли отражение события, связанные с его поездкой в конце 1914 г. на Кавказ:

«25-го ноября. Вторник.

Проснулся чудным светлым утром. Проезжали новыми для меня местами мимо хребта вдали, дивно освещенного теплым солнцем. Выходил на некоторых станциях и гулял. Во время завтрака увидели Каспийское море у Петровска. В Дербенте и Баладжарах были большие встречи и настоящие кавказские лица. На второй ст. было все начальство из Баку и почет[ный] караул от Каспийской флотской роты. …

26-го ноября. Среда.

Встал чудным солнечным утром. Оба хребта гор видны были отчетливо справа и слева. Утром вошел в поезд ген. Мышлаевский, кот. я принял. В 11 час. прибыл в Тифлис. Граф Вор[онцов] был нездоров и потому графиня встретила на станции с придворными дамами. Почетный караул от Тифлисского воен. уч[илища] и начальство. Поехал с Бенкенд[орфом] в моторе; в одной черкеске было тепло. Народа на улицах была масса. Конвой Наместника сопровождал впереди и сзади. Посетил древний Сионский собор, Ванский армянский собор и Суннитскую и Шиитскую мечети. Там пришлось подыматься и спускаться по крутым узким извилистым улицам старого живописного Тифлиса. Порядок большой. Приехал во дворец после часа. Побывал у графа и позавтракал с графиней, Бенкендорфом, Воейковым, Дмитрием и Павлом Шереметевым. Днем посетил три лазарета с ранеными: армянского благотворительного общ., купеческого общ. и судебного ведомства. Вернулся во дворец около 6 час.

Писал телеграммы. Обедал в том же составе. Около 10 час. вошли с улицы грузины с инструментами и проплясали несколько танцев; один из них принес корзину фрукт[ов].

27-го ноября. Четверг.

Праздник Нижегородского полка провел в Тифлисе, а полк проводит его в Польше! В 10 час. начался большой прием военных, гражданских чинов, дворянства, городской думы, купечества и депутации крестьян Тифлисской губ. Погулял в красивом саду 1/4 часа. Принял двух раненых офицеров – нижегородцев и подп. кн. Туманова 4-го стр. И[мператорской] Ф[амилии] полка. После завтрака посетил больницу Арамянца – 180 раненых и лазарет в зданиях не открытой губ. тюрьмы – свыше 600 раненых. Вернулся после 6 час., и пил чай, и сидел с Воронцовыми. После обеда воспитанники гимназий прошли с фонарями и пропели гимн перед окнами дворца. Вечером читал бумаги.

28-го ноября. Пятница.

Утром усиленно дочитывал бумаги. В 10 час. поехал в военный собор, откуда в Храм Славы, в Закавказский институт и в женское заведение Св. Нины.

После завтрака зашел в склад имени Аликс тут же в залах, где работала масса дам. Затем посетил Тифлисский кадетский корпус и реальное училище, в котором были собраны ученики и ученицы других заведений. Вернулся во дворец в 4 1/4 ; а в 5 час. отправился в дом умершего купца Сараджева на чашку чая дворянства. Видел много старых знакомых дам и несколько очень красивых. Пел и играл грузинский хор. Пробыл там час с четвертью и приехал домой около 6 1/2 . Принял Воейкова и занимался. После обеда слушал с большим удовольствием замечательный хор певчих казаков конвоя наместника с старым Колотилиным. Была короткая пляска.

29-го ноября. Суббота.

Утром принял всевозможные кавказские депутации. Посетил епархиальное училище и Тифлисское военное училище. Батальон юнкеров видел на плацу. Погода была дивная и теплая. После завтрака католикоса Кеворка всех армян. Затем у гр. Воронцова был доклад по военным действиям.

Погулял полчаса в саду. В 5 час. поехал на чашку чая к городскому управлению; все происходило по вчерашней программе. Масса очень любезных дам наперерыв старались угощать меня. В 6 1/2 вернулся и посидел с Воронцовыми до обеда. В 9.20 выехал из дворца с конвоем. Очень тепло проводил меня Тифлис; графиня Воронцова с дамами на станции. В 9.45 поезд тронулся дальше.

Пил чай со спутниками. Ночью поезд начал подыматься и качало как на судне из стороны в сторону.

30-го ноября. Воскресенье.

В 9.40 прибыл в Карс. Морозу было 4°, тихо, но, к сожалению, туман. На станции начальство и отличный поч. кар. 1-я рота нового 10-го Кавказского стрелкового полка. На улицах шпал[ерами] 3-я Кавк. стр. бригада, Карская креп. арт. и запасные батальоны. Был у обедни в креп. соборе; служил добрый экзарх. Завтракал в поезде. Затем выехал с Бенкендорфом осматривать крепость.

Посетил военный лазарет – немного раненых. Поехал на форты: Бучкиев, Рыдзовский и новый Южный, на противоположной стороне. Очень основательно и много сделано за время; но туман совершенно не давал возможности ориентироваться и видеть окружающую местность. Возвратился в поезд с наступлением сумерек. …

1-го декабря. Понедельник.

Самый знаменательный для меня день из всей поездки по Кавказу. В 9 час. прибыл в Сарыкамыш. Радость большая увидеть мою роту Кабардинского полка в поч. кар. Сел в мотор с Бенкендорфом, Воейковым и Саблиным (деж.) и поехал в церковь, а затем через два перевала на границу в с. Меджингерт. Тут были построены наиболее отличившиеся ниж. чины всей армии в числе 1200 чел. Обходил их, разговаривал и раздавал им Георгиевские кресты и медали. Самое сильное впечатление своим боевым видом произвели пластуны! Совсем старые рисунки кавказской войны Хоршельта. Вернулся в Сарыкамыш в 4 ч. и посетил три лазарета. Простился с ген. Мышлаевским, нач. штаба ген. Юденичем, другими лицами и с моей чудной Кабардинской ротой, в которой роздал 10 Георг. крестов; и в 4 1/2 часа уехал обратно на Карс. Поезд шел плавно и тихо…»[194]

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович, сопровождавший Государя в поездках, подробно осветил события за этот период на Кавказе:

«Приезд Государя в Тифлис всколыхнул весь Кавказ от его глубоких ущелий до снеговых вершин. Отовсюду народ стремился повидать царя, даже из самых глухих мест Кавказа. И 29 ноября с 10 часов утра Государь принимал депутации от всех сословий и народностей: от русских, молокан, грузин, армян, ишавов, хевсур, тушинов, осетин, мусульман Тифлисской и Елизаветпольской губерний, от горцев, от православных, сирийцев, католиков, лютеран, евреев Тифлиса и от горских евреев. Государь медленно обходил депутацию за депутацией, выслушивал приветствия, принимал подношения и отвечал каждой из них отдельно, что производило большое впечатление. На этом приеме более наглядно, чем когда-либо, было видно, что для русского царя нет различий среди его подданных. Ему все равны, без различия положений, сословий, национальностей и религий.

Затем Государь посетил епархиальное женское училище и военное училище. Перед юнкерами он произнес речь, проникнутую христианской любовью. Через два дня юнкера становились офицерами. Училище представлялось образцово. Государь благодарил и юнкеров, и офицеров.

В два с половиной часа Его Величество принял католикоса всех армян.

Наместник вел политику благожелательную ко всем национальностям. Прием Государем католикоса лишний раз подчеркивал правильность этой линии.

В шестом часу Государя принимало городское самоуправление в залах артистического общества.

Городской головой был Хатисов, близко соприкасавшийся с революционной организацией “Дашнакцутюн”. Кое-кто вел интриги против него, но Государь не желал никого обижать, и банкет был введен в программу. Встреченный при входе Хатисовым, император прошел в зал. Хор и оркестр исполнили “Боже, Царя храни”. Ура неслось навстречу. Гимн повторили три раза. Государь беседовал с гласными, принял от Хатисова альбом с видами Тифлиса и в ответ на его речь сказал: “Благодарю древний город Тифлис за горячий прием, который я встретил в стенах этого дома. Поднимаю бокал за население Тифлиса и за ваше здоровье, господа”.

В седьмом часу император вернулся во дворец и в десять отбыл на фронт Кавказской армии, будучи в самом хорошем настроении от всего, что видел и слышал в Тифлисе.

Государь ехал по главному направлению, которое вело в Турцию: Тифлис, Александрополь, Карс, Сарыкамыш, Меджингерт, линия границы, Завинский перевал, позиция Ардост-Баба и далее Эрзерум. По этому пути, начиная от Карса, уже были разбросаны наши войска и их тыловые учреждения, принадлежащие к 1-му Кавказскому корпусу, которым командовал генерал Берхман. Главные силы корпуса, перейдя с началом войны границу и отбросив турок, занимали позицию Дартос – Дели-Баба, имея перед собой сильный 11-й турецкий корпус, прикрывавший Эрзерум. 11-й, 10-й и 8-й турецкие корпуса составляли армию, сражавшуюся против нас (два корпуса). Ею командовал знаменитый Энвер-паша, младотурок, идеал наших подполковников генерального штаба, которые лебезили перед Гучковым в ожидании от него будущих революционных действий.

От Тифлиса до Сарыкамыша шла железная дорога, поднимавшаяся все выше и выше в горы, а дальше – шоссейный путь. В 10 часов утра 30-го прибыли в Карс, с которым связано так много блестящих страниц русской военной истории. В 1828 году Карс был завоеван Паскевичем, в 1855 – Муравьевым и в 1877 году взят ночным штурмом, после чего и остался навсегда за Россией. На отдельной скалистой горе расположился город, над которым высится крепость. Видна и старая турецкая цитадель 16-го века.

Русский царь впервые посещал Карс.

Выехав из Тифлиса при теплой весенней погоде, здесь все очутилось в зимней обстановке. Легкий мороз. Туман окутал все вокруг. Было как-то величественно-хмуро.

Посетив собор и раненых, император объехал форты, выслушал подробный доклад коменданта. Интересно было видеть, как, нагнувшись над разложенным на простом деревянном столе планом, комендант водил по нему пальцем и подробно докладывал о сложившейся обстановке. Было холодно. Дул ветер. Государь слушал внимательно, задавал вопросы. Около него находились генералы Мышлаевский и Юденич (тогда начальник штаба). Вся свита теснилась, желая услышать интересный доклад. К сожалению, туман скрывал окрестности. Вечером стали мерцать огоньки иллюминации. На цитадели сверкал вензель Государя. На улицах было пустынно. Все гражданское население покинуло город, остались лишь военные их семьи. На главной улице работал синематограф. Некоторые из свиты пошли туда, а ночью поезда двинулись дальше к Сарыкамышу.

Интересный разговор по поводу укреплений Карса состоялся в царской столовой в тот же вечер. Сидели Государь и вся его свита.

Говорили о Карсе. Кто-то заметил, что надо отдать должное военному министерству за целесообразное укрепление города. Государь на это быстро ответил: “Военное министерство тут ни при чем. Всем тем, что мы видели в Карсе, Карс обязан работе графа Воронцова-Дашкова. Военное министерство всегда было против”. Затем после короткой паузы Государь, как бы стесняясь, добавил: “Но я поддерживал наместника, и нам с графом удалось довести это дело до благополучного конца”.

Все выше и выше поднимался путь, по которому двигался царский поезд. Кругом царил белый снежный покров, морозный резкий воздух. Мгла застилала горизонт. Едва можно было различить конных казаков, охраняющих путь. Мы находились на высоте более чем 6000 футов. В девять вечера 1 декабря приехали в Сарыкамыш – маленький населенный военный поселок. На вокзале Государь был приятно поражен тем, что его встречал почетный караул Кабардинского пехотного полка, шефом которого он был. Здоровый, веселый вид солдат. Молодцеватая выправка. У офицеров характерные кавказские шашки. Мой однокашник по Павловскому военному училищу, молодой полковник Тарасенков отдал Государю честь.

Государь подошел к лихому на вид знаменщику с тремя Георгиевскими крестами. Командир полка доложил, что это подпрапорщик Яковенко. Он был два раза контужен. Из-за отсутствия офицеров командовал ротою, оставался в бою целую ночь и пошел в лазарет только после приказа командира батальона. Государь поблагодарил Яковенко, вручил ему Георгиевский крест первой степени и обратился к караулу со словами: “За боевую службу спасибо вам, молодцы”. В ответ послышалось: “Рады стараться, Ваше Императорское Величество”. В этом энергичном ответе чувствовался обет своему Государю, обет, который выполнила вся Кавказская армия во славу великой России.

Депутация от населения поднесла хлеб-соль, и Государь поехал в обычную гарнизонную церковь. Около нее столпилось все население: и гражданское, и военное. Женщин почти не было. После краткого молебствия Государь направился на автомобиле к границе, к селению Меджингерт.

Я ехал впереди на автомобиле с генералом Дубенским и с чиновником С. Каждый делал для себя заметки. Горное шоссе поднималось все выше и выше. С обеих сторон то уходили вдаль отроги гор, то набегали и теснили шоссе. По дороге двигались разные войсковые части и обозы. Порядка было мало. Изредка попадались оборудованные около шоссе пункты питания или санитарные пункты. Новые вывески, новые флаги, незаконченность работ заставляли думать о том, что этого всего не было бы устроено, если бы ни приезд Государя. Все наскоро, все напоказ. Приезд императора в такую глушь взбудоражил всех. Больной наместник – главнокомандующий – не мог усмотреть за всем. Генерал Мышлаевский оказался не на высоте. Выдвигался новый человек – Юденич, но ему пока не давали ходу, затирали. Мой сосед ворчал, зло критикуя Мышлаевского и санитарную часть.

Раза два встретились арбы с ранеными. Жалко их стало. Здесь и не мечтали об удобствах Западного фронта. “Вот бы, – ворчал сосед, – прислать им сюда на день-два принца Ольденбургского, он бы им показал. Он бы показал!”

Через два часа приехали на русско-турецкую границу, в селение Русский Меджингерт. В полутора верстах была и самая граница. В Меджингерт были собраны по пять человек, находящихся на боевой линии. Пехотинцы, пластуны, терцы, кубанцы, артиллеристы, пограничная стража – все выстроились на большой снежной поляне. Все, включая командира корпуса генерала Берхмана, были взволнованы и приятно поражены приездом Государя. Этого здесь никто не ожидал. Приехать из Петрограда на турецкую границу, в боевое расположение войск… Это просто невероятно!

Но вот показался и царский автомобиль. Подъехали. Все замерло. От сильного волнения командир корпуса едва отрапортовал Государю. Тот медленно подошел к войскам, поздоровался и стал обходить выстроившихся. Каждого Государь спрашивал, в каком бою участвовал, не ранен ли, и награждал Георгиевским крестом. Говорили солдаты с императором удивительно просто, все подвиги в их изложении казались такими простыми. Вот солдат 13-го стрелкового Туркестанского полка Игнатенко, взявший в плен пятерых турок. “Как же ты это сделал?” – спросили его. “Так что, они народ очень нестойкий, – ответил он, – спервоначала постреляют, а потом, как к ним ближе подойдешь, сейчас руки вверх поднимают, кричат “алла, алла”, а сами утекают. Ну, мы за ними. Нас было четверо. Я разделся, скинул шинель, да и побег. Еле догнали. Они осерчали, стали бросаться на нас. Двоих из нас убили, но все же мы их здорово перекололи. Тут я и забрал пятерых. Робкий они народ”»[195].

По свидетельству дворцового коменданта, генерал-майора В.Н. Воейкова: «Один из солдат, получивший крест, проявил пример высокой честности: он обратился к Государю со словами: “Я, Ваше Императорское Величество, в бою не участвовал”. Государь был страшно удивлен и громко ответил: “Молодец… Наверное, скоро заслужишь крест. Хорошо, что по совести заявил мне”. Крест был солдату оставлен»[196]. Вскоре солдат оправдал доверие императора в ближайшем же сражении.

А.И. Спиридович продолжал повествование о подробностях той поездки:

«Начало уже смеркаться, когда Государь кончил обход низших чинов. Поблагодарив всех еще раз, Государь высказал надежду, что все их части по примеру своих предков послужат России и ему, Государю. Генерал Берхман провозгласил здравницу за Его Величество, цариц, наследника. Гремело ура. Государь пожал руку генералу. Старый служака командир корпуса был так растроган, что расплакался и неоднократно поцеловал руку царя. Это произвело на всех большое впечатление. Нельзя было удержаться от слез. Солдаты придвинулись к автомобилю. Казаки вскочили на коней. И, когда царский автомобиль тронулся, все бросились за ним с криками ура. Казаки во главе с генералом Баратовым поскакали за автомобилем. Тот набирал ход, и казаки неслись сильнее, рискуя свернуться с шоссе и полететь с кручи. Так продолжалось, пока Государь не подал знак рукой.

Уже темнело. Густые тени стали падать с гор. Горы синели вдали в полном покое, как бы храня тайну, где неприятель. А неприятель, как узнали мы немного позже, был ближе, чем мы думали. Его разъезды видели с гор царский проезд, удивлялись тому, что происходит у гяуров.

Уже было совсем темно, когда Государь вернулся в Сарыкамыш. Узнав, что в госпиталь привезли новых раненых, он сейчас же пошел навестить их. И только после этого император впервые за весь день поел у себя в поезде.

Вскоре поезд отошел к Карсу. Оттуда Государь послал наместнику следующую телеграмму: “Я провел сегодня памятный день среди храбрейших представителей доблестных кавказских войск и был счастлив лично раздать им Георгиевские кресты на границе, в нескольких десятках верст от боевых позиций. С такими войсками можно уповать на милость Божию и быть уверенным в победе. Впечатления мои самые радостные и светлые. То же относительно Карса и его гарнизона. Сердечный привет Вам и графине. Николай”.

По пути следования императорский поезд останавливался в Александрополе, Елизаветполе, где Государь принимал губернаторов и депутации. На вокзалах было много народа. Миновали Баладжары и далее двинулись на север. 3-го остановились ненадолго в Дербенте. Государь осмотрел землянку Петра Великого. Расположенная на высоком холме около города, она напоминала о гениальном царе и его деяниях.

4 декабря Государь прибыл в главный город Терской области – Владикавказ. Еще в начале 16-го века вольные люди из Рязанского княжества ушли на юг и поселились у устья Терека, затем у гребней Кавказского хребта. В 1555 году царь Иван Грозный одарил их рекой Тереком. Отсюда и развилось Терское гребенское казачье войско.

Приняв представителей власти и различные депутации, Государь в форме войска поехал с атаманом Флейшером в собор. За автомобилем следовал почетный конвой. После молебна император вошел в войсковой круг, собравшийся у собора. Войсковой старшина поднес хлеб-соль. Оркестр играл сначала войсковой встречный марш, затем гимн.

Государь обошел круг, беседовал с казаками, расспросил их о делах. При обходе перед Его Величеством склонялись старые боевые знамена. Затем Государя приветствовали депутации от русского крестьянского населения и от различных племен: кабардинцев, осетин, ингушей, чеченцев, кумыков, салатавцев и карагасы. Осетины поднесли 10 тысяч и карагасы 5 тысяч рублей. Государь посетил шесть госпиталей с ранеными и кадетский корпус. На вокзале Государь снимался со всеми атаманами и около двух часов отбыл на север»[197].

Любопытно отметить, что в дневнике великого князя Андрея Владимировича (1879–1956), который приходился царю кузеном (служил при штабе генерала Рузского) и в силу своего положения был в курсе многочисленных слухов высшего света, имеется запись от 17 января 1915 г., где отмечаются обстоятельства упомянутой нами поездки императора на Кавказ:

«В 11 часов утра я поехал в замок отдать визит кн. Енгалычеву. Мы снова разговорились. “Я сегодня получил шифрованную телеграмму из Ставки, – говорит мне кн. Енгалычев, – и вопрос о польских легионах решен в том духе, как я Вам вчера говорил. Ну, слава Богу, с этим теперь покончили…

А вот на Кавказе – дела творятся. Прямо чудеса что такое. Бедный гр. Воронцов так рамолен, что перед приездом Государя ему впрыснули камфору, и он мог три минуты говорить с Государем. После чего впал снова в полный рамолисмент. Он и доклады больше не принимает. Графиня к нему никого не пускает, принимает лично все доклады и управляет всем Кавказом лично, как гражданскою частью, так и военною. Вообразите, что даже штаба армии нет. Нет командующего, ничего нет. И это прямо чудом генерал Юденич спас положение. Так нельзя это было оставить.

Теперь туда послан Сашка Воронцов. Мы его одели кавказцем и поручили (я вел с ним эти переговоры), чтоб он убедил своего отца поручить Мышлаевскому командование армией и сформировал бы ему штаб, а он пусть остается главнокомандующим. Сашка был у верховного и теперь уехал на Кавказ”.

На это я рассказал Енгалычеву, то, что мне говорил генерал Гулевич про тот же Кавказ.

Государь был на Кавказе. Я лично уже слышал от Государя (ему Воронцов докладывал, что наступление турок нельзя ожидать раньше февраля – марта, когда снега стают. Потом Государь был в Сарыкамыше и только успел доехать обратно до Ставки, как была получена телеграмма, что Сарыкамыш уже окружен турками). Как теперь оказалось, именно в то время, когда Государю докладывали, что турки будут наступать не раньше февраля – марта, два их корпуса уже обходили нас справа, а в то время, когда Государь был в Сарыкамыше, авангард турок показался уже на горах и курды, по сведениям пленных, даже хотели обстрелять царский поезд, но никак не ожидали, что он так скромно выглядит. Через два дня после отъезда Государя Сарыкамыш был занят. Из этого видно, в какой опасности Государь был благодаря беспечности и халатности штаба кавказского наместника.

Самое же дело под Сарыкамышем произошло следующим образом. Город этот лежит на единственной железной дороге в тылу нашей армии, и с его захватом тыл был окончательно отрезан. Когда еще только обозначилось наступление турок в армию (там всего было 1 3/4 корпуса), были посланы Мышлаевский и Юденич. Они ехали на моторе. Но уже Сарыкамыш был обложен со всех сторон, и проехать нельзя было. Мышлаевский повернул мотор и поехал прямо в Тифлис, заявив, что смертельно заболел, и слег там в постель. Юденич же как-то прорвался мимо Сарыкамыша, добрался до армии и, как уже известно, разбил турок наголову. Узнав о блестящей победе, Мышлаевский выздоровел и требует себе Георгиевский орден.

В это же время дежурный генерал штаба наместника генерал Веселовзоров послал всем министрам и многим другим лицам телеграммы с извещением, что турки под стенами Тифлиса, что Кавказ будет завоеван турками, положение безнадежное и что необходимо прислать немедленно два корпуса. Верховный главнокомандующий, когда узнал об этом, потребовал увольнения генерала Веселовзорова, но граф Воронцов умолял Верховного главнокомандующего его оставить как единственного его помощника и без него он ничего не сможет. Как оказалось, генерал Веселовзоров – личный друг графини, и это она пустила за его подписью эти телеграммы и она же опять именем графа Воронцова упросила его не убирать.

На этом мой разговор с кн. Енгалычевым кончился, и я уехал. В приемной он мне представил своего помощника сенатора Любимова, жандармского генерала и других лиц»[198].

Позднее последний дворцовый комендант, генерал-майор В.Н. Воейков (1868–1947), который находился в Свите императора и отвечал за его безопасность, признавался в своих эмигрантских мемуарах:

«Возвратившись из Меджингерта в Сарыкамыш, я через несколько времени узнал, какую сделал оплошность, приняв на веру ручательство за безопасность посещения Государем передовых войск в Сарыкамышском направлении; оказалось, что штаб турецкой армии, с Энвер-пашою во главе, находился на высотах – так близко от ущелья, по которому пролегал путь Его Величества, что направление следования было видно с турецких аванпостов. Благополучный исход этого выезда можно приписать только счастливой случайности, так как туркам в голову не могло прийти, что в одном из появившихся на дороге автомобилей следовал Русский Белый Царь. Кроме того, как потом узналось со слов пленных, вблизи шоссе скрывались в дикой гористой местности курды и турецкие передовые части, производившие, при участии германских офицеров, рекогносцировку местности на путях к Сарыкамышу.

Когда Государь, покидая Меджингерт, сел в автомобиль, генералы, офицеры и казаки кинулись провожать Его Величество, поднялась дикая скачка по сторонам царского пути, пролегавшего по каменистому неровному грунту. Проявление теплых чувств к Его Величеству со стороны народонаселения Кавказа сразу парализовало мечты турок о том, что мусульманское население станет на сторону нашего врага и что в горных областях начнутся волнения, мятежи, беспорядки»[199].

Однако вернемся к другим документальным фактам и свидетельствам очевидцев. Французский посол в России Морис Палеолог (1859–1944) записал 6 января 1915 г. в своем дневнике:

«Русские нанесли поражение туркам вблизи Сарыкамыша, на дороге из Карса в Эрзерум. Этот успех тем более похвален, что наступление наших союзников началось в гористой стране, такой же возвышенной, как Альпы, изрезанной пропастями и перевалами, которые часто превышают 2500 метров высоты; теперь там ужасный холод и постоянные снежные бури. К тому же – никаких дорог и весь край опустошен. Кавказская армия совершает там каждый день изумительные подвиги»[200].

Союзница Российской империи Великобритания в 1914 г. на ближневосточном театре войны только разворачивала боевые действия против Турции. В Месопотамии (Ирак) англичане захватили порт Басру и город Эль-Курна. Турция, в свою очередь, захватила Синайский полуостров, и ее войска начали продвижение к Суэцкому каналу, угрожая вторжением на территорию английского колониального Египта.

Государь Николай II продолжал пристально следить за боевыми действиями на Кавказе. Он 7 января 1915 г. кратко зафиксировал в дневнике:

«По донесениям графа Воронцова видно, что преследование остатков разбитых турецких корпусов закончилось; они все прогнаны далеко за границу. Так окончилось знаменитое движение внутрь наших пределов армии под командою, мнящего себя Наполеоном, Энвер-паши!»[201]

Сарыкамышская операция окончилась почти полным поражением 3-й турецкой армии. К началу 1915 г. в ней насчитывалось всего 12 400 человек. Она потеряла 90 тысяч человек, в том числе 30 тысяч замерзшими в горах, и свыше 60 орудий. Фактически от этого сокрушительного поражения 3-я турецкая армия так и не смогла оправиться до конца войны, несмотря на систематическое ее пополнение.

Большие потери понесла и русская Кавказская армия, потеряв более 20 тысяч человек убитыми, ранеными и обмороженными. Чувствительный урон был понесен в офицерском составе.

Вновь перенесемся на Юго-Западный фронт, где в составе 2-го кавалерийского корпуса находилась «Дикая дивизия». Вскоре лихие всадники-туземцы были двинуты в зону боевых действий – в Лесистые Карпаты[202]. В конце октября 8-я армия генерала А.А. Брусилова перешла в наступление и, достигнув предгорья Карпат, вступила в ожесточенную битву с австро-венгерскими войсками. 31 октября (13 ноября) 1914 г. части XXIV армейского корпуса заняли Балигрод.

Конные полки «Дикой дивизии» после торжественного шествия через Львов, совершив семидесятиверстный переход по австро-венгерской территории, 28 ноября вышли к городу Самбор. Сам город находился в австрийской Галиции на левом берегу р. Днестр. Там, перед фронтом наступающей австрийской армии, оперировали всего лишь две кавалерийские дивизии – 10-я и 23-я. Обе были известны в действующей армии своими блестящими действиями уже в самые первые месяцы войны. 12-я кавалерийская дивизия генерала А.М. Каледина вместе с «Дикой дивизией» должны были составить 2-й кавалерийский корпус Хана Гусейна Нахичеванского.

Позднее военный доктор Ю.И. Лодыженский (1888–1977) из «Дикой дивизии» делился воспоминаниями об этом времени:

«В конце ноября 1914 года я был переведен по Высочайшему повелению из 11-го стрелкового Финляндского полка (22-го корпуса) в личное распоряжение Его Императорского Высочества великого князя Михаила Александровича (брата Государя), командующего только что сформированной Кавказской Туземной Конной дивизией, находившейся в Галиции. Таким образом, я не присутствовал при формировании дивизии, начавшемся на Кавказе и законченном на юге России, в Подольской губернии – Виннице и Жмеринке. Инициатива формирования особой кавказской части принадлежала самим горцам. Наместник граф Воронцов-Дашков ее горячо поддержал, так как это давало возможность убрать с Кавказа на Западный фронт некоторых мусульман, дружественно настроенных по отношению к Турции. Всего было сформировано шесть полков, сведенных в три бригады: Кабардинский и Дагестанский, Татарский и Чеченский, Ингушский и Черкесский. В каждом из шести полков, помимо русских, состояло много представителей и других народностей Кавказа. Весь личный состав дивизии, вошедший во II кавалерийский корпус под командой хана Нахичеванского, был одет в черкески кавказского покроя. Полки отличались главным образом цветом башлыков.

Назначение командующим дивизией брата Государя толковалось как особая честь и знак Высочайшего доверия по отношению к воинам Кавказа, лишь недавно подчиненным силою оружия или подчинившимся добровольно (чеченцы) Российской императорской короне. /…/

Прибыв во Львов из Пруссии, я узнал, что штаб дивизии во главе с великим князем находился еще там, тогда как полки продвигались в район Самбора. Я не мог представиться великому князю, так как он был простужен и никого не принимал. Я оказался причисленным к 22-му санитарному отряду в качестве младшего врача. Отряд был тоже только что сформирован и предназначался к обслуживанию Кавказской Туземной дивизии. Его начальником состоял елисаветпольский татарин, доктор Карабеков, венеролог по специальности. Старшей сестрой была назначена княжна Багратион, весьма пожилая и грузная дама, прослушавшая временные курсы сестер милосердия. В отряде были только две профессиональные опытные сестры. Все остальные дамы и барышни были «добровольцами» и состояли в родственных или иных близких отношениях с чинами дивизии. Низший персонал был подобран частью среди второочередных солдат, частью среди разных проходимцев с Кавказа, не имевших ни малейшего понятия ни о военной, ни о санитарной службе. Предполагалось, что отряд выделит этапный лазарет красно-крестного типа и два летучих отряда с конным персоналом и носилками на мулах. Все это было еще в совершенно хаотическом состоянии, а легкомыслие и некомпетентность высшего персонала производили тяжелое впечатление на полкового врача, умудренного четырехмесячным боевым опытом в пехотной части, находившейся в непрерывных боях на Германском фронте»[203].

Прибывая в Лутовиско, кавказцы включились в боевую работу 12-й кавалерийской дивизии генерала А.М. Каледина. Однако своим поведением «всадники» шокировали боевого военачальника. Офицер штаба 12-й кавалерийской дивизии описывает несколько случаев, произошедших в самые первые дни совместной стоянки в Лутовиско и Волковые. Так, чеченцы угнали лошадей с местного конезавода и похитили церковную утварь в костеле. Однажды кавказцы захватили в одной из изб там скрывавшихся двух австрийских офицеров и на глазах хозяев зарезали их на полу как баранов[204].

В своих воспоминаниях военный врач Ю.И. Лодыженский поведал несколько наиболее характерных эпизодов из жизни «Дикой дивизии»:

«Узнав, что штаб дивизии недалеко, я сел на своего иноходца и отправился туда по горной дорожке за распоряжениями. Добрался, когда уже стемнело, но в штаб не попал, так как при въезде в село, где он расположился, меня перехватили два гостеприимных офицера-кабардинца, накормили и уложили до утра. Во время ужина рассказали два характерных анекдота. Обходя за час до моего приезда сторожевые посты вокруг штаба дивизии, ротмистр наткнулся на всадника, который решительно преградил ему дорогу и грозно спросил: “Пушка имеешь?” Офицер никак не мог понять, в чем дело, и только когда вызвали разводящего, выяснилось, что “пушка” была в тот вечер паролем, почему всадник и требовал предъявления этой пушки. Другой из моих собеседников в этот же вечер зашел случайно в халупу, где застал следующую сцену: посреди комнаты, перед открытым сундуком сидел с мрачным видом всадник и, тыкая острием кинжала в сундук, растаскивал из него разное тряпье, рассматривал его на свет и отбрасывал одно налево, другое направо. На вопрос, что он тут делает, всадник флегматично ответил: “Пакупаю”»[205].

Местное население постоянно беспокоило командующего дивизией жалобами на поведение горцев. Поэтому когда прибыл Хан Нахичеванский, генерал А.М. Каледин вздохнул с облегчением. По словам того же офицера, «Каледин был доволен, что кавказская туземная дивизия более не подчинялась ему. Отдавая должное ее своеобразным качествам, он тяготился ответственностью за нее. Назначение Хана Нахичеванского начальником конного корпуса было также встречено им с удовлетворением. Хан был спокойный, умный человек. Эти качества заменяли недостаток его тактических познаний»[206].

Генерал А.А. Брусилов в начале ноября 1914 г. в ходе Ченстохово-Краковской операции начал Бескидское сражение. 6 (19) ноября силами XII армейского корпуса был взят Дуклу. Проведя охват силами XII и XXIV корпусов и нажимая с фронта, VIII армейский корпус вытеснил австро-венгерскую армию генерала С. Бороевича фон Бойна (1856–1920) с Бескидских позиций, а 10 (23) ноября взял стратегически важный Лупковский перевал. Начал спуск в Венгерскую равнину, занял Мезо Лабоч и Гуменное, но дальнейшее наступление было остановлено директивой Ставки из Барановичей.

После начала Лимановского сражения в ноябре 1914 г. Брусилов направил на помощь 3-й армии генерала Радко-Дмитриева VIII и XXIV армейские корпуса, оставив на Бескидах XII армейский корпус. Части 3-й австро-венгерской армии и группы генерала К. Пфланцер-Балтина (1855–1925) сбили русский XII армейский корпус с Бескид и в сражении у Кросно и Риманово чуть не прорвали фронт 8-й армии и не вышли ей в тыл. Положение было восстановлено оттянутым назад XXIV армейским корпусом и 10-й кавалерийской дивизией генерала Ф.А. Келлера (1857–1918). Усиленная рядом корпусов армия Брусилова 4 (17) декабря перешла в наступление. Вскоре 8 (21) декабря разбитые 3-я и 4-я австро-венгерские армии начали отступление. В начавшемся 7 (20) января 1915 г. сражении в Карпатах 8-я армия А.А. Брусилова в целом успешно противостояла 2-й и 7-й австро-венгерским и Южной армиям. 12 (25) января 1915 г. русские войска взяли Мезо Лабоч, а 26 января (8 февраля) вновь заняли Лупковский перевал. Однако бои шли с переменным успехом то с одной, то с другой стороны. Всего за этот период 8-я армия взяла 48 тыс. пленных, 17 орудий и 119 пулеметов[207].

Благоприятный для русского оружия исход Галицийской битвы 1914 г. упрочил не только стратегическое положение русских армий, но и оказал большую помощь воюющим союзникам в лице Франции и Англии на Западном фронте. Начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего Юго-Западного фронта генерал М.В. Алексеев 16 сентября отметил, что союзники не могут иметь претензий к русским, ибо «поражение австрийцев изменило существенно положение дел», отвлекло на Восток «и силы, и внимание Вильгельма». Позднее маршал Фердинанд Фош (1851–1929) признавал:

«Если Франция не была стерта с карты Европы, то этим обязана, прежде всего, России»[208].

Галицийская битва непосредственно повлияла и на сам дальнейший ход Великой войны.

«…События на Марне и в Галиции, – писал германский генерал Эрих Фалькенгайн (1861–1922), – отодвинули ее исход на совершенно неопределенное время. Задача быстро добиться решений, что до сих пор являлось основной для немецкого способа ведения войны, свелось к нулю»[209].

Конечно, на первый взгляд можно было бы поставить в упрек Ставке Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича и командованию Юго-Западного фронта то, что они не довели Галицийскую битву до возможного логического завершения. Многие исследователи справедливо считают, что Россия в кампании 1914 г. упустила «его величество случай». При большой настойчивости и целеустремленности, прежде всего сверху, русские армии могли пробиться через Карпатские горы и оттуда шагнуть на Венгерскую равнину. А там, через Будапешт открывался прямой путь на Вену. Но не надо бы игнорировать и то обстоятельство, что этот «прямой путь» не был бы усыпан только розами (в надежде на восстание славян и распад Австро-Венгерской империи), но и шипами. Наступали сложные погодные условия в горной местности, имела место усталость наступающих русских войск, нехватка боеприпасов и другого снабжения. Можно в этой связи вспомнить (для примера) более позднее, во время советско-польской войны 1920 г., стремительное наступление М.Н. Тухачевского (1893–1937) на Варшаву и Львов, когда продвигавшиеся передовые части РККА далеко оторвались от своих тылов и регулярного снабжения, и чем все это завершилось. В итоге уже Советская Россия потеряла Западную Украину и Западную Белоруссию на долгие годы. Однако вернемся к событиям Первой мировой войны.

Главным образом отмеченное выше обстоятельство и позволило Австро-Венгрии в 1914 г. «сохраниться» для своей союзницы Германии. Та не потеряла тогда своего основного стратегического партнера, хотя события в Галиции вели к такой утрате. Но сражения начального периода войны убедительно показали, что Берлин все же переоценил свои возможности на Русском фронте.

Несмотря на то что русское наступление 1-й и 2-й армий на Северо-Западном фронте в Восточной Пруссии оказалось неудачным, оно отвлекло немецкие части из Франции и тем самым удалось спасти Париж.

Вскоре русские, перегруппировав свои силы, предприняли 18–23 октября 1914 г. на Северо-Западном фронте новое наступление на Варшавском и Ивангородском направлениях. В результате 9-я германская армия была оттеснена к границам Силезии, а 1-я австро-венгерская армия – на линию Кельце – Сандомир. Однако оторванность наступавших русских войск от своих тыловых баз на 150–200 километров привела к резким перебоям в снабжении самым необходимым, заставила их прекратить дальнейшее продвижение вперед.

Начальник штаба германского главнокомандующего на Востоке генерал Эрих Людендорф (1865–1937) в своих опубликованных «Воспоминаниях» так оценивал сложившуюся ситуацию:

«27 числа был отдан приказ об отступлении, которое, можно сказать, уже висело в воздухе… Теперь оказалось, должно произойти то, чему помешало в конце сентября наше развертывание в Верхней Силезии и последовавшее за ним наступление: вторжение превосходных сил русских в Познань, Силезию и Моравию».

Однако русское командование не смогло использовать в должной степени все свои возможности. Все-таки 9-я германская армия ушла от разгрома.

В Лодзинской операции был эпизод, когда около двух немецких корпусов попались в «мешок», как это совсем недавно было с двумя корпусами 2-й русской армии генерала А.М. Самсонова в Восточной Пруссии. Каково было положение окруженных под Лодзью немцев, свидетельствуют следующие строки из воспоминаний Людендорфа:

«В Познани, вдали от поля сражения, мы узнали из русских радиограмм, с какими надеждами они оценивали положение; как они готовились к решительному удару; как они радовались мысли о пленении нескольких немецких корпусов. Были уже отданы приказания о сосредоточении подвижных составов для отвоза немецких пленных. Я не могу передать то, что я перечувствовал.

Что угрожало? Вопрос шел не только о пленении стольких храбрых солдат и торжестве неприятеля; вопрос шел о проигрыше кампании. После такого поражения оставалось только отвести 9-ю армию назад.

А каков был бы тогда конец 1914 года?»

Огромное преимущество немцев в постановке разведки давало им возможность в течение всей кампании 1914 г. знать намерения русского командования и точное положение его войск, отслеживать их перемещение, в том числе аэросъемкой местности и радиоперехватом военных депеш. Насыщенность европейской территории сетью шоссе и железных дорог в тылу позволяло им осуществлять оперативный маневр. Радиосводки русских, обычно незашифрованные, регулярно перехватывались противником до середины 1915 г. Ущерб для русской действующей армии на фронте от их перехвата был огромен.

Активные боевые действия закончились в конце ноября безрезультатно для обеих сторон. Русское командование не смогло осуществить глубокого вторжения на территорию Германии с угрозой непосредственного удара по Берлину. Германское командование, в свою очередь, не добилось окружения и уничтожения русских армий, то есть разгрома основной военной силы Российской империи на суше.

Отход войск Северо-Западного фронта по решению Ставки Верховного главнокомандующего заставил прекратить успешно продолжавшееся наступление Юго-Западного фронта. В декабре армии этого фронта удачно сражались, как мы отмечали выше, на Карпатско-Галицийском театре военных действий, но в 20-х числах пошел снег, начались морозы, и военные действия замерли. С началом зимы левофланговые армии фронта втянулись в занесенные снегом Карпатские горы, где в тяжелых боях подорвали свои силы и израсходовали и без того ограниченные запасы боеприпасов.

Историк-белоэмигрант генерал Николай Николаевич Головин (1875–1944) написал позднее исследовательскую работу «Военные усилия России в мировой войне» (Париж, 1939), где дал следующую, хотя и не беспристрастную, но верную оценку кампании 1914 года на Русском фронте:

«Таким образом, действия русских армий в конце 1914 г. руководствовались той же резко и со страшнейшим напряжением проводимой идеей выручать наших союзников. Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич со свойственным ему рыцарством решает стратегические задачи, выпадающие на русский фронт не с узкой точки зрения национальной выгоды, а с широкой, общесоюзнической точки зрения. Но эта жертвенная роль обходится России очень дорого. Русская армия теряет убитыми и ранеными около 1 000 000 людей, и что делает особо чувствительными эти потери – это то, что они почти всецело выпадают на долю кадрового состава армии…

В отношении потерянных нами и занятых нами территорий, кампания 1914 г. на русском театре дает несравненно благоприятную картину, нежели та, которую мы видим у наших союзников на французском театре… Хотя мы и потеряли небольшую часть Польши на левом берегу Вислы, но мы и не собирались удерживать ее по плану войны; зато мы овладели Галицией и в Восточной Пруссии вновь подошли с востока к Мазурским озерам. В итоге начертание нашего фронта улучшилось по сравнению с исходным положением в 1914 году…

Германия, строившая весь свой успех войны на быстром поражении поочередно Франции и России, оказалась не в силах разбить ни ту ни другую; германский Генеральный штаб был сбит с той позиции, на которой он базировал свою военную мысль в течение долгих годов, и как следствие этого, утратил твердую идею плана войны, начав колебаться между западом и востоком. Это сделалось типичной особенностью последующего периода войны, когда вместо одного главного германского фронта против французов… получилось два – французский и русский. И этот важнейший в стратегическом отношении результат является следствием действий на русском фронте.

К сожалению, союзники не отплачивали полноценной монетой за помощь, оказанную им Россией. Нужды последней не учитывались с такой же полнотой. Первое проявление такого отношения можно увидеть в том, как в Средиземном море союзные флоты пропускают два сильных германских бронированных крейсера, «Гебен» и «Бреслау», в Мраморное море. Этот пропуск имеет своим прямым следствием вступление Турции в ряды врагов России, что и состоялось в начале ноября 1914 г. Объявление войны Турцией отвлекало часть русской вооруженной силы на Кавказский фронт, но это было еще ничтожное последствие по сравнению с другим: выступление Турции закрывало доступ в Черное море, а это, как мы уже указывали выше, было равносильно блокаде; здесь была ахиллесова пята русского колосса. Эта блокада являлась для России особенно чувствительной с начала кампании 1915 г., так как Русская армия израсходовала в своем жертвенном порыве большую часть своих огнестрельных припасов»[210].


Во главе «Дикой конной дивизии» в Галиции на Юго-Западном фронте

на Новый год великий князь Михаил Александрович получил краткосрочный отпуск, который провел с семьей в Гатчине. Заглянем в некоторые его дневниковые записи:

«2/15 января 1915 г. Пятница. Поезд в Гатчину. В 8 1/2 ч. утра приехали в милую Гатчину, Вяземские приехали с нами в наш дом. Трогательный Беби (имеется в виду сын Георгий. – В.Х.) был очень рад меня видеть и стал ласковым. В 2 ч. Наташа, Вяземские, Джонсон и я поехали кататься в наших охотничьих санях в Зверинце. После чая зажгли елку, потом поехали в наш маленький лазарет, Баловутовская, 9, где 30 раненых солдатиков, заведуют Клевезаль и Котон. К обеду приехал Клевезаль. – 8o мор. Какая радость быть снова в своей семье и в прелестной Гатчине!»[211]

Заметим, что 2 января 1915 г. произошло несчастье с другом Царской семьи Анной Вырубовой (1884–1964), что нашло отражение в поденной записи императора Николая II:

«Узнал, от Воейкова, что в 6 час. по М.В.Р. жел. дор. между Царским Селом и городом случилось столкновение поездов. Бедная Аня, в числе других, была тяжело ранена и около 10 1/4 привезена сюда и доставлена в дворцовый лазарет. Поехал туда в 11 час. Родители прибыли с нею. Позже приехал Григорий»[212].

Это печальное событие в Царской семье заслонило собой приезд младшего брата Михаила с фронта в Гатчину, а на другой день он побывал с визитом в Александровском дворце Царского Села. В дневнике Николая II нет сведений о Михаиле Александровиче за эти дни, но упоминается Григорий Распутин.

В свою очередь Михаил Романов в дневниковых записях не касается проблем Царской четы и игнорирует имя Г.Е. Распутина:

«3/16 января. Суббота. – Гатчина. В 10 ч., Наташа, Вяземские, Джонсон и я поехали в отвратительный Петроград. Были в моем доме на Набережной, где лазарет на 100 нижних чинов и 25 офицеров, ведает им город и попечитель А.Н. Шлейфер. Затем я поехал к Мама в Аничков [дворец], где оставался до 3 ч. До 4 ч. был в магазинах с Наташей, а потом поехал к Ники в Царское [Село]. Вернувшись в город, сделал визит Шлейферам, а в 7 ч. Наташа, Джонсон и я поехали с поездом в Гатчину. (Инна Александровна также приехала.) Погода была пасмурная. 3o мороза»[213].

После того как Гатчина поневоле стала для Н.С. Брасовой постоянным местожительством, она постаралась как следует там обжиться. Вокруг нее образовался небольшой круг друзей и знакомых. Близкой ее подругой стала княгиня Александра Гастоновна Вяземская (1872–1952), которая по ироническому замечанию члена Комитета по опеке над имуществом великого князя Михаила Александровича А.А. Сиверса (1866–1954), являлась «статс-дамой морганатического двора». После возвращения из Англии Н.С. Брасова потратила много сил на ремонт помещений и покупку новой мебели для двухэтажного дома на Николаевской улице. Дом был куплен в сентябре 1914 г. у генерала Гернеша за 60 тысяч рублей. Она не знала, сколько здесь они еще проживут, но всякая мысль о том, что к Рождеству война будет завершена, уже давно была отброшена всеми. Каждый день через Гатчину проезжали составы с ранеными. Больше, как в самом начале войны, уже никто не улыбался.

Еще в 1908 г. Михаил Александрович унаследовал особняк в Санкт-Петербурге, прежним владельцем которого был его холостой дядя великий князь Алексей Александрович (1850–1908). Однако он никогда не считал его своим семейным очагом. С началом войны Михаил Александрович решил приспособить этот особняк под госпиталь, и Наталия Сергеевна взяла на себя поиски оборудования, коек, набора штата сестер милосердия и врачей, которые бы согласились там работать. Она привлекла к этому делу своих друзей, супругов Шлейфер, возложив на них ряд административных обязанностей. Госпиталь вмещал 100 солдат и 25 офицеров. С момента его открытия ни одна койка в нем не пустовала. В самой Гатчине Наталия Сергеевна организовала еще один небольшой лазарет, где помещалось 30 раненых. Открытие госпиталей и снабжение всем необходимым санитарных поездов было обязанностью высшего света, и в этом деле Михаил Александрович и Н.С. Брасова сделали также много, как и другие члены Императорской фамилии.

Парадоксально, но война восстановила былые отношения между «венценосными братьями», многие условности потеряли свою непререкаемость. Вероятно, к удовольствию Государя Николая II, для которого “карательные обязанности” главы Императорской фамилии были, несомненно, тягостны, младший брат был прощен. Однако только в конце сентября 1915 г. была снята опека с великого князя Михаила Александровича, и он теперь мог самостоятельно распоряжаться своим имуществом и доходами. В связи с этим обстоятельством Н.С. Брасова в разговоре с Н.А. Врангелем 2 февраля 1915 года с обидой сетовала ему на то, что в Царской семье все ненавидят друг друга, царь, его мать и сестры не любят Михаила Александровича. Поддерживает его только Андрей Владимирович, на Николая Михайловича положиться нельзя[214]. Мнение Брасовой относительно поддержки ее супруга со стороны великого князя Андрея Владимировича у многих вызывало сомнение. Так, историк Г.М. Катков (1903–1985) приводит сведения о том, что тетка Михаила Александровича великая княгиня Мария Павловна (старшая) считала, что он стоит на пути ее собственных детей, из которых старший – Кирилл Владимирович – мог бы быть следующим престолонаследником[215].

Короткий отдых и праздники, которые Михаил Александрович проводил в Гатчине, сменялись тяжелыми фронтовыми буднями. Уже 11 (24) января великий князь с Н.С. Брасовой в скором поезде выехали во Львов, куда добрались через два дня. Во Львове великий князь узнал от княгини С.Н. Нахичеванской, что командир 2-го конного корпуса находится в Зукатыне. В тот же день Михаил Романов, попрощавшись с женой, отправился на фронт. К концу дня он добрался до Самбора, где на тот момент располагался командир VII армейского корпуса генерал Эдуард Вильгемович Экк (1851–1937). В свою очередь Н.С. Брасова спустя три дня отправилась из Львова через Москву в Гатчину.

Обратимся к воспоминаниям участника боевого пути «Дикой дивизии» в Галиции, чуть ли не с первых шагов ее существования. Военный врач Ю.И. Лодыженский позднее без прикрас описал, как все происходило:

«Узнав, что Чеченский полк, в котором служил мой старший брат (коренной улан Ее Величества, только что перед войной назначенный елисаветпольским вице-губернатором и пришедший на войну добровольцем) стоял под Самбором, я отправился его навестить. Приехав в Самбор на автомобиле и выяснив, что мы разминулись в пути, я отправился в полк, где прожил три дня до возвращения брата, что дало мне возможность познакомиться с его боевыми товарищами и присмотреться к жизни этой, только что родившейся, совершенно своеобразной, части Российской императорской армии.

Состав полка был необычайно смешанным. Им командовал доблестный боевой офицер, Георгиевский кавалер, участник Японской войны, полковник Святополк-Мирский. До войны 1914 г. он служил в казачьей дивизии в Тегеране. Командиром первого дивизиона был гвардейской артиллерии полковник Шимера. Вторым дивизионом командовал мой брат. Адъютантом полка был назначен “отец чеченского народа”, богатый нефтепромышленник, чеченец Топа Чермоев.

На этой фигуре стоит остановиться. В бытность моего брата вахмистром эскадрона в Николаевском кавалерийском училище Топа Чермоев занимал параллельную должность в казачьей сотне того же училища. Назывался он “отцом чеченского народа” потому, что его отец или дед возглавлял чеченское племя, перешел на сторону России, обеспечив тем самым для себя и для своего потомства привилегированное положение и особый авторитет среди своих сородичей. Таким образом, для чеченцев в полку первым лицом был не командир, а Топа Чермоев. Это был коренастый, уже немного оплывший жиром чеченец в чине ротмистра, совершенно отвыкший от военной службы. До войны, в зависимости от продукции своих нефтяных фонтанов, он был то миллионером, то неоплатным должником; вел жизнь беспутную со своей очаровательной женой, персиянкой Хавар-Ханум. Чермоев был неглуп, держал себя всегда храбро в бою, но пользовался каждым случаем для поездок в тыл. Он был всегда окружен сонмом родственников, которые его всячески эксплуатировали. Так это было на войне, так продолжалось в эмиграции, в Париже.

Состав низших чинов полка был еще более разнообразным. Унтер-офицерские кадры были очень хорошо подобраны, так как при формировании дивизии отдавали себе отчет в недисциплинированности и неподготовленности главной солдатской массы. Унтер-офицеры были русские, кубанские казаки-пластуны и несколько горцев. Среди низших чинов мало было военнослужащих, ибо чеченцы, как и другие кавказские племена, в регулярную армию не призывались. После первых же походов обнаружилась совершенно неожиданная вещь: горцы не умели и не хотели ходить за лошадьми, ибо во многих частях Кавказа уход за лошадью лежал на женщине. В Чеченском полку оказалось несколько сподвижников известного разбойника Зелим-Хана, так же как и несколько чинов кавказской полиции, охотившихся за ним. Было также несколько человек, считавших, что они вышли на “священную войну” и давших обет молчания до ее конца. Русского языка весьма многие совсем не знали, о русских солдатских навыках не имели ни малейшего понятия. Прибыв в Туземную дивизию из прекрасной пехотной части, я с удивлением наблюдал беспорядок, неизменно царивший при наступлении ее полков.

Русский солдат, зная заранее час выступления, просыпался заблаговременно, ел и все готовил к походу; туземец все оставлял до последней минуты, всегда опаздывал и не успевал даже перекусить. Дабы привести людей в “христианскую веру”, некоторые командиры отбирали лошадей у запоздавших и заставляли их брести пешком. Это не замедлило оказать должное воздействие. Бывало, что по случаю какого-либо радостного события, а иногда просто так, “всадники” – так звали в дивизии нижних чинов – вырывались из строя и на бешеном галопе расстреливали в воздух все данные им патроны. Видел также, как всадники, не спросясь, покидали строй и, отъехав в сторону, слезали с коней и становились на молитву. Большинство из них были мусульмане. С течением времени все это наладилось и полки дивизии приняли более или менее вид регулярных казачьих частей. Когда вся дивизия подтянулась в расположение Самбора – за нею прибыл и 22-й санитарный отряд»[216].

В январе 1915 г. австрийцы повели наступление на фронте 2-го кавалерийского корпуса, в формировании которого деятельное участие на первых порах принимал генерал А.М. Каледин (1861–1918). Маневрируя в гористой местности, русская кавалерия сдерживала давление превосходящего неприятеля.

Великий князь Михаил Александрович по прибытии на фронт записал в дневнике:

«… Из Самбора мы выехали в 7 3/4 ч. на автомобилях в Ломну, куда приехали через три часа, снега много, небольшой мороз.

Сегодня отход отряда кн. Н.П. Вадбольского из Лютовиска в Михновец. На правый фланг Боберкского участка выслан 4-й батальон Ваврского полка, на который противник сильно нажимал. – Отряд ген[ерала] Нищенского двинут в направлении на Журавин во фланг противнику, действующему против Боберкской группы. (У ген. Нищенского два полка: Евпаторийский и Таганрогский). – Ввиду близости австрийцев пришлось отослать весь наш обоз в Стрежилки. Хан [Нахичеванский] переехал к нам. Кн. [Д.П.] Багратион также у нас поместился.

(Далее в дневнике великим князем дается сводка событий на фронте за первую половину января 1915 г. – В.Х.[217].

Военный врач Ю.И. Лодыженский делился воспоминаниями:

«Вскоре было объявлено о выступлении на фронт. Из окон нашей школы мы видели, как строились полки и как один за другим они покидали город. Окружавшие меня сестры называли имена офицеров проходящих полков. Я видел ясно высокую фигуру великого князя, верхом на большом гнедом коне, рядом с ним стояли полковник Юзефович – начальник штаба – и штабные адъютанты: полковник барон Врангель, ротмистр Абаканович (кирасир Ее Величества) и корнет князь Вяземский. Старшим адъютантом дивизии был капитан Генерального штаба Муженков. Тут же находились, тоже верхом, дивизионный врач в черкеске, которая сидела на нем, как халат, и духовник великого князя в толстом дубленом полушубке. Из проходивших во главе своих частей мне запомнились: командир первой бригады князь Багратион; командир Кабардинского полка, толстый полковник граф Илларион Воронцов-Дашков; командир Дагестанского полка князь Амилахвари; лихой командир второй бригады полковник Хагандоков; командир Татарского полка полковник Половцев; командир Чеченского полка полковник Святополк-Мирский; командир Ингушского полка полковник Мерчули (кто командир Черкесского полка – не помню); командир третьей бригады, красивый и элегантный генерал, князь Вадбольский, бывший командир казачьей бригады в Тегеране. Отчетливо помню на крупном горбоносом коне моего брата. Помню еще полковника князя Бековича-Черкасского и одну из самых красочных фигур дивизии – известного по Офицерской школе полковника Бетрена (“принца Мюрата”)»[218].

В начале 1915 г. русские войска вели тяжелые бои в районе Перемышля. На долю «Дикой дивизии» под командованием великого князя Михаила Александровича выпала ответственная задача – задержать наступавшую немецкую кирасирскую дивизию. Дело было выполнено с честью. За проявленное в бою мужество командир корпуса Хан Нахичеванский представил Михаила Александровича к Георгиевскому кресту. Однако представление к ордену не было утверждено императором. Только с третьего раза, когда вмешался командующий 8-й армией генерал А.А. Брусилов, великий князь Михаил Александрович получил орден Св. Георгия 4-й степени.

Реакция Николая II на одобрительный отзыв Совета Георгиевской думы 8-й армии была смешанной: он испытывал удовольствие, гордость и скуповатое снисхождение. В письме Александре Федоровне от 2–3 марта 1915 г. он сообщил о блестящих действиях «Мишиной дивизии» в февральских сражениях в Карпатах, когда они были атакованы австрийцами:

«Вчера Н. (имеется в виду великий князь Николай Николаевич. – В.Х.) принес мне донесение Иванова от Брусилова и Хана Нахичеванского о превосходном поведении Мишиной дивизии в февральских боях, когда их атаковали в Карпатах две австрийских дивизии. Кавказцы не только отразили неприятеля, но и атаковали его и первыми вошли в Станиславов, причем сам Миша все время находился в линии огня. Все они просят меня дать ему Георгиевский крест, что я и сделаю». Потом он еще добавил: «Н[иколай] (великий князь Николай Николаевич. – В.Х.) отправляет нынче вечером одного из своих адъютантов с моим письмом и приказом Мише, и я рад за него, ибо думаю, что эта военная награда действительно заслужена им на этот раз, и это покажет ему, что, в конце концов, к нему относятся совершенно так же, как и к другим, и что он, хорошо исполняя свой долг, так же получает награду»[219].

В своем ответе мужу императрица Александра Федоровна тоже не может не впасть в назидательный тон: «Насчет Миши я так счастлива. Напиши об этом мамаше. Ей будет приятно это узнать. Я уверена, что эта война сделает из него настоящего человека. Если бы только можно было удалить ее (имеется в виду Н.С. Брасова. – В.Х.) от него. Ее деспотическое влияние для него так дурно»[220]. Автор этого покровительственного письма, очевидно, не отдавала себе отчета в невольной иронии. Ибо что являлось истинной проблемой для России, так это все более проявившееся «диктаторское влияние» самой Александры Федоровны.

В периодическом издании «Летопись войны» от 28 марта 1915 г. было дано описание боевых подвигов героев, награжденных Георгиевскими крестами:

«Командующему кавказскою дивизиею, Свиты Его Величества генерал-майору Его Императорскому Высочеству великому князю Михаилу Александровичу, за то, что, командуя отрядом в период январских боев – за обладание проходами в Карпатах, подвергая свою жизнь явной опасности и, будучи под шрапнельным огнем противника, примером личной храбрости и мужества воодушевлял и ободрял войска своего отряда, причем выдержал, с 14 по 25-е января, натиск превосходящих сил противника, прикрыв весьма важное направление на Ломна – Старое место, а затем, при переходе в наступление, активными действиями содействовал успешному его развитию»[221].

Конечно, эти строки официального издания передают только суть факта. Однако сохранились воспоминания непосредственных участников тех событий. Капитан Борис Владимирович Никитин (1883–1943), который одно время служил в Кабардинском конном полку и находился рядом с великим князем Михаилом Александровичем, позднее делился воспоминаниями о событиях на Юго-Западном фронте:

«Душевное внимание великого князя, его чарующая простота и деликатность навсегда привлекали сердца тех, кому приходилось с ним встречаться. Что же сказать нам, проведшим с ним войну? Мы были счастливы близостью к нему, а преданы безмерно.

Всегда ровный, великий князь никогда не выходил из себя. Он оставался спокойным, какие бы сюрпризы ни приносила обстановка. А иногда, действительно, было чему удивиться. Великий князь провел кампанию не в большом штабе, а выступил на войну во главе шести кавалерийских полков так называемой “Дикой дивизии” (Кавказская Туземная конная дивизия); затем командовал 2-м кавалерийским корпусом, а совсем перед революцией получил пост генерала-инспектора кавалерии.

Вот он в самом начале кампании, когда дивизия пролезла в щель у Береги Горние, и после ночного боя, прорвав охранение, втянулась в узкие ущелья Карпат. Тирольские стрелки держатся кругом на гребнях по трем сторонам образовавшегося мешка и пытаются замкнуть последний выход у Береги Горние. Связь с корпусом порвана. Великий князь в головной сотне головного отряда черкесов бригады князя Вадбольского, а ночь проводит с кабардинцами графа Воронцова-Дашкова, на которого начинают нажимать австрийцы. Обстановка выясняется: перед нами начало большого наступления пехоты. “Дикая дивизия” выскакивает из петли, занимает длинный фронт и вместе с 12-ой кавалерийской генерала Каледина сдерживает натиск.

И влетело же штабу дивизии от командира корпуса, хана Нахичеванского! Ему вторит начальник штаба корпуса барон Дистерло: “Вы можете исчезать, куда хотите, но мы не можем не знать в течение двух суток, где брат Государя!”

А брат Государя в восторге. Он смеется над страхами за его жизнь, сам отвечает командиру корпуса и уходит в окопы.

Позиционная война тяготила его подвижной характер.

– “Пришли лошадей на высоту 700”, – говорит мне по телефону личный ординарец великого князя князь В. Вяземский.

– “Куда? Как? Да она сильно обстреливается, там нельзя показаться верхом. Попроси великого князя спуститься вниз пешком по ходу сообщения”.

Но разве можно запомнить высоты и гребни, по которым великий князь обходил свои позиции? Он всегда хотел сам знать, сам увидеть. В его присутствии забывали о личной опасности, и бывали случаи, когда этим пользовались даже соседи.

Однажды под Залещиком великий князь поехал посмотреть Заамурскую конную бригаду и, как обыкновенно, в несколько часов всех зачаровал. Через три дня, в критическую минуту, славные заамурцы атаковали в лоб в конном строю пехотные окопы под Дзвиняч-Жежава. Командиром бригады генерал А. Черячукин, идя на подвиг и желая поднять настроение, сказал своим солдатам, что с соседней высоты на них смотрит великий князь Михаил Александрович и интересуется, повернут они под огнем или нет. Надо ли говорить, что на высоте никого не было? Великий князь был занят своей дивизией и узнал только к вечеру о подвиге героев. Ведомые Черячукиным, они не только не повернули, не дрогнули, не только дошли, но прошли пехотные окопы.

Вспоминаю Тлумач, когда бой закончился лихим обходом татар и блестящей атакой третьей сотни князя Алека Амилахвари. Влетев в Тлумач, великий князь пронесся через город, еще занятый австрийцами. Около него падают всадники и лошади маленького конвоя, сраженные ружейными пулями. “Вам очень хотелось быть убитым сегодня?”, – спросил я Его Высочество вечером за кружкой чая у командира корпуса, хана Нахичеванского.

У великого князя не было инстинктивного движения наклонить голову под пулей»[222].

Военный врач «Дикой дивизии» Ю.И. Лодыженский также свидетельствовал:

«На следующий день, пройдя верст десять, я нашел нужную мне деревушку, где и развернул перевязочный пункт. Заслышав перестрелку, вышел на крыльцо избы. Цепь наших наступающих в пешем строю “всадников” была совсем близко. Вскоре “затакали” пулеметы. Прискакал всадник сказать, что ранен офицер и просят носилки. Скоро его принесли, и за ним прибрело несколько легкораненых всадников. Когда я возился с перевязками, вошел великий князь с адъютантами. “Вы уже за работой. Как раненые?” – спросил он. Я доложил. Великий князь ласково поговорил с каждым и вышел, чтобы наблюдать за боем. Дело было не очень жаркое, и велось оно довольно-таки беспорядочно, как это всегда бывает с необстрелянными людьми. Великий князь держал себя на редкость спокойно. Знаю из последующих свидетельств и горьких жалоб генерала Юзефовича, несшего ответственность за жизнь брата Государя, что великий князь всегда и при любых обстоятельствах держал себя не только образцово, но и исключительно смело»[223].

Имеются на этот счет и более эмоциональные свидетельства графини Л.Н. Воронцовой-Дашковой, которая подчеркивала:

«Всему ближайшему окружению, начальнику штаба генералу Я.Д. Юзефовичу и командирам полков было много хлопот с великим князем, желавшим быть возможно ближе к линии огня. Удерживать его было нелегко. Таков был характер Михаила Александровича. Вместе с скромностью он был чрезвычайно самолюбив и одна мысль, что, пользуясь своим положением, он может держаться в тылу, заставляла его делать все обратное.

В начале 1915 года, когда корпус генерала Баяровича двигался к Перемышлю, на долю отряда великого князя выпала серьезная задача: задержать наступавшую немецкую кирасирскую дивизию. Задача была выполнена образцово, и Михаил Александрович лично был под огнем.

По статуту ордена Св. Георгия член Императорской фамилии, бывший под огнем, получал Георгиевский крест, и командир корпуса хан Нахичеванский представил его к этой награде. Но представление показало, что при дворе осталось чувство нерасположения к великому князю, доставившему много хлопот своим морганатическим браком. Николай II оставил без движения представление к ордену. Говорят, это было сделано под влиянием императрицы.

Но война шла. За дела на Сане великий князь был вторично представлен к той же награде. Но и это представление не получило движенья.

Тогда, после нового дела, по которому Михаил Александрович заслуживал награждения Георгиевским крестом, генерал Брусилов, командующий 8-й армией, взял на себя провести награждение через Георгиевскую думу своей армии. Дума признала великого князя достойным и постановление ее пошло на Высочайшее утверждение. В этом случае отказа быть не могло, и Михаил Александрович получил, наконец, Георгиевский крест, привезенный флигель-адъютантом полковником Дерфельденом»[224].

Сохранились дневниковые записи великого князя Михаила Александровича за 1915 г. Перелистаем еще раз некоторые страницы дневника за период боев, которые были отмечены в представлении к Георгиевскому кресту Михаила Романова:

«14/27 января 1915 г. Среда. – Самбор и Ломна. Из Самбора мы выехали в 7 3/4 ч. на автомобилях в Ломну, куда приехали через три часа, снега много, небольшой мороз. Сегодня отход отряда кн. Вадбольского из Лютовиска в Михновец. На правый фланг Боберкского участка выслан 4-й батальон Ваврского полка, на который противник сильно нажимал. Отряд ген. Нищенского двинут в направлении на Журавин во фланг противнику, действующему против Боберкской группы. (У ген. Нищенского два полка: Евпаторийский и Таганрогский. Ввиду близости австрийцев пришлось отослать весь наш обоз в Стежиски. Хан [Нахичеванский] приехал к нам. Кн. Багратион также у нас поместился. …Великий князь Михаил Александрович на фронте. 1915–1916 гг.


15/28 января. Четверг. – Ломна. Днем Боберкский участок продвинулся значительно вперед своим правым флангом, но т. к. Евпаторийский п[олк] осадил в д. Боберку, то дальнейшее продвижение полк. Файдыша приостановлено. Вообще за эти два дня отряд ген. Нищенского (Евпаторийский и Таганрогский полки) двинут вдоль хребта Червонный Верх в направлении на Журавин. …

16/29 января. Пятница. – Ломна. Начало наступления ген. Каледина тремя колоннами: а) отряд полк. Жукова – Оренбургский казачий полк и 1 батальон; б) 60 див. – 8 1/2 бат. ген. Попович Липовац; г) 4-ая стрелковая бригада ген. Деникина – 13, 14 и 16 полки (Железная бригада). Была неудача в отряде ген. Нищенского – тревога за Евпаторийский п. (разрыв телефона). Днем мы поехали на Хощувский наблюдательный пункт к Хаюндокову – интересно было смотреть на цепь нашей пехоты, которая наступала на высоту 700. Утром был убит [подполковник Чеченского конного полка Владимир Ильич] Лодыженский и ранены Крупенский и Шаликов. Мороз небольшой»[225].

Военный врач Ю.И. Лодыженский позднее писал в воспоминаниях о гибели своего старшего брата на фронте:

«Брат получил разрешение поехать во Львов на несколько дней и, проездом, заехал ко мне в лазарет. Это было нашим последним свиданием. На обратном пути он не смог остановиться. Пятнадцатого января я получил от командующего в то время дивизией генерала Багратиона сообщение о том, что брат “пал смертью храбрых во время атаки”. Генерал просил меня прибыть за телом брата, что я немедленно и исполнил. Брата я нашел в домике при штабе лежащим на соломе. Он был в форме и при оружии. Труп уже был холодным. Он был смертельно ранен в живот и погиб, видимо, сразу от внутреннего кровотечения. Нужно ли говорить, что я тогда пережил… Впоследствии же всегда брату завидовал, так как он умер честной смертью солдата “за Веру, Царя и Отечество”. Как всегда, брат был впереди и не ложился в цепи, так как в то время всадники, еще не освоившись с условиями современной войны, считали, что ложиться в бою есть признак недостаточной храбрости. Стоило это жизни чуть не половине офицерского состава дивизии в первые месяцы войны, пока люди воочию не убедились, что так продолжать нельзя. Отправив тело брата во Львов, откуда его должны были переправить к нам в деревню для похорон, я поехал в штаб Чеченского полка за вещами. Моя встреча там с полковником Святополк-Мирским оказалась последней. Этот на редкость доблестный и до безумия храбрый офицер тоже вскоре пал смертью храбрых одновременно с любимым всеми адъютантом Татарского полка Казбеком. Эти два новых гроба оказались во Львове стоящими вместе с гробом брата. О покойниках там трогательно позаботилась Хавар-Ханум Чермоева.

Не помню, кто принял полк после смерти Святополк-Мирского, так как полковник Шимера погиб раньше. В январе 1915 года весь штаб-офицерский состав полка оказался новым, но к этому времени главные трудности формирования уже были изжиты и полк выковался в ценную боевую кавалерийскую часть, что и доказал последующей своей службой. В официальном издании, посвященном деятельности Государя во время войны (9 июля 1915 – февраль 1916 года), на странице семьдесят шестой значится:

“На смотру (в Галиции) была Кавказская Туземная дивизия, так называемая “Дикая кавалерия”, которой командует с начала кампании Е.И.В. великий князь Михаил Александрович. Все полки дивизии представились необычайно красиво и лихо. Государь поблагодарил горцев Кавказа, и те на непонятном для нас своеобразном языке восторженно отвечали на Царскую благодарность” (1 октября 1915 года)»[226].

Великий князь Михаил Александрович привык к фронтовой обстановке и в силу этого в поденных записях все скупее передает события:

«18/31 января. Воскр[есенье]. Св. Афанасия и Кирилла.

Ломна.

Изменений нет. На участок полк[овника] Файдыша пододвинуты из резерва 2 роты. – Около 11 ч. мы поехали на Хощувский наблюдательный пункт к [К.Н.]Хагондокову – по дороге, вблизи нас разорвалась шрапнель.

Все эти дни морозно и идет снег»[227].

Стоит пояснить, что снаряд шрапнели обычно состоял из 200–300 пуль, который разрывался в воздухе над целью и поражал площадь 10 саженей в ширину и 100 саженей в глубину направления выстрела орудия.

Как мы видим, дневниковые записи великого князя весьма лаконичны, хотя за ними чувствуется большая напряженность военной атмосферы и кровопролитных боев. Более подробно боевые будни Михаила Александровича нашли отражение в его фронтовых письмах к супруге. В своем письме из Ломны он, в частности, дает описание своей походной жизни и фронтового положения «Дикой дивизии» в январе 1915 г.:

«Моя дорогая и горячо любимая Наташечка, от всего сердца благодарю тебя за письмо, которое мне передал Ларька [Воронцов-Дашков]. Я не знаю точно, где ты сегодня находишься, уехала ли из Львова вчера, как предполагала, или еще осталась на несколько дней.

Австрийцы повели наступление по всему фронту, а у нас все время идут бои. /…/ Вчера был плохой день, в смысле потерь в офицерах: утром был убит бедный подполковник [В.И.] Лодыженский и ранен шт[абс]-рот[мистр] Крупенский (первый Чеченского, а второй Татарского полка), а днем был тяжело ранен в живот адъютант Татарского полка Казбек и того же полка шт[абс]-рот[мистр] князь Шамков в грудь навылет, пуля прошла около самого сердца, он, по-видимому, вне опасности. За эти дни убитых всадников шесть, а раненых – 55.

Вчера днем мы выезжали смотреть на бой, который велся в трех верстах от того места, где мы наблюдали. Мы были совсем в стороне; интересно было наблюдать, как рвались наши шрапнели над австрийской пехотой, которая занимала опушку леса, а наши цепи, поднимаясь медленно по отлогому скату без выстрелов приближались к ней.

18 января. – Заканчиваю это письмо сегодня утром. Я только, что получил телеграмму, в которой ты извещаешь меня об отъезде и говоришь, что мои телеграммы очень не интересны. Дело в том, что я не люблю писать о боях, как делаю это в письмах, ты сама это понимаешь.

Вчера весь день, даже ночью, и сейчас идет бой на том же месте, все время гремит наша артиллерия, а когда выйдешь из дома, то слышно и ружейную стрельбу.

Сегодня в течение дня австрийцы, вероятно, будут принуждены отступать, ввиду того, что к нашему правому флангу подойдет стрелковая бригада. Я забыл тебе сказать, что у нас все это последнее время есть пехота, всего около четырех полков. Снега очень много, трудно двигаться, мороз 15°.

Моя дорогая Наташечка, прошу тебя совсем не беспокоиться обо мне, я буду всегда осторожен, и рисковать собой не буду.

Теперь окончу мое письмо.

Если бы ты знала, как счастлив я был побывать дома в своей семье и в милой Гатчине, за те дни я даже забыл, что есть война и что я оттуда приехал. Еще раз благодарю тебя, мой ангел, за дорогое письмо.

Да хранит тебя Бог. Целую тебя и детей очень нежно.

Весь твой Миша.

Мой привет Елизавете Н., Miss Rota, Джонсону, Клевезаль»[228].

Через два дня, т. е. 20 января 1915 г., великий князь Михаил Александрович из д. Ломна направляет в Гатчину на Николаевскую ул., 24, еще одно письмо:

«Мы имеем теперь дело, большею частью, с венгерскими войсками, которые дерутся очень упорно. За вчерашний день наша пехота (на нашем правом фланге) потеряла около 100 чел. убитыми и ранеными, но в моей дивизии потери совсем небольшие. Вероятно, завтра будет преследование австрийцев; хорошо бы им наворотить, как следует, чтобы больше сюда не лезли. На нашем фронте (т. е. против нашего фронта) мы имеем 2 корпуса пехоты, но у нас перевес в артиллерии.

Я.Д. Юзефович третьего дня поехал с [Л.Л.] Жираром к пехотным окопам, где отдавал некоторые указания, во время чего был очень легко задет пулею, которая вошла в левый бок и вышла около спинного хребта, не задев его. Он себя, к счастью, чувствует хорошо, на ногах, ездит верхом и говорит, что это пустяк – он большой молодец.

Я так рад, что ты благополучно приехала в нашу милую Гатчину, а не осталась в ненавистном тебе Львове, хотя мне и приятнее было знать, что ты близко ко мне. …

Да хранит вас всех Бог. Целую детей и тебя нежно, нежно и люблю бесконечно. Мысленно всегда с тобой и очень сильно тоскую. Весь твой Миша»[229].

Вернемся к дневниковым записям Михаила Романова:

«22 января/4 февраля. Четверг. – Ломна. Была атака высоты 673, окончившаяся для нас неудачно, вследствие сильного огня с фронта и обоих флангов, понеся большие потери. Ольгопольский полк потерял около 300 чел. …

24 января/6 февраля. Суббота. – Ломна. Резко обозначился перелом в нашу пользу, – австрийцы начали отступать. В Ломну переехал ген. Постовский с штабом (65 див.). Утром мы были на похоронах поручика Белоцерковского Ваврского полка. Кн. Вадбольский был ранен на позиции у высоты 703. Он ранен легко в висок, из пулемета. Его сменил полк. Хазов ком[андир] Ваврского полка…

29 января/11 февраля. Четверг. – Михновец. Со вчерашнего дня на всем фронте медленное продвижение вперед. К вечеру образовался разрыв между Ваврским и Ольгопольским полками, для заполнения которого был выдвинут экстренно Черкесский полк. – Сегодня 1 бригада была вызвана к Журавину, а 2 бр. на дорогу из Липпе в Корему под Острем. – Днем мы поехали верхом к месту боя, высота 700 около букового леса близь Лутовиска, там бои несколько дней, примерно от 17–23 янв.

30 января/12 февраля. Пятница. – Михновец. 1 бригада подчинена ген. Деникину и перемещена в д. Журавин, который был сегодня противником [оставлен].

Продолжение вчерашнего дня: затем мы пешком отправились смотреть высоту 673, сплошь укрепленная пехотная позиция, которая была взята Железной бригадой 23 янв. В одном месте все деревья (пихты и ели) срублены артиллерийским огнем. Лежало много убитых австрийцев и несколько русских. – Картина ужасающая…»[230]

Генерал А.И. Деникин так описывал тяжелые бои этого периода:

«В дни Карпатского сражения Железная бригада, как обычно, исполняла свою роль “пожарной команды”. …Бригада брошена была на помощь сводному отряду ген. Каледина под Лутовиско, в Ужгородском направлении. Это был один из самых тяжелых наших боев. Сильный мороз; снег – по грудь; уже введен в дело последний резерв Каледина – спешенная кавалерийская бригада.

Не забыть никогда этого жуткого поля сражения… Весь путь, пройденный моими стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями. Они – мертвые – застыли в тех позах, в каких их застала вражеская пуля во время перебежки. А между ними, утопая в снегу, смешиваясь с мертвыми, прикрываясь их телами, пробирались живые навстречу смерти. Бригада таяла…

Во время этих же февральских боев к нам неожиданно подъехал Каледин. Генерал взобрался на утес и сел рядом со мной, это место было под жестоким обстрелом. Каледин спокойно беседовал с офицерами и стрелками, интересуясь нашими действиями и потерями. И это простое появление командира одобрило всех и возбудило наше доверие и уважение к нему.

Операция Каледина увенчалась успехом. В частности, Железная бригада овладела рядом командных высот и центром вражеской позиции, деревней Лутовиско, захватив свыше 2 тыс. пленных и отбросив австрийцев за Сан.

За эти бои я был награжден орденом Георгия 3-й степени…»[231]

В письмах великого князя Михаила Александровича с фронта к супруге имеются такие строки за этот период:

«Не помню, писал ли я тебе в том письме, что на нашем правом фланге у нас работала 4-ая стрелковая бригада (которую уже давно называют) “железная бригада” – она и теперь оправдала свое название, выбив противника с трех страшно сильно укрепленных позиций и потеряв более 50 % убитыми и ранеными. – Несколько дней тому назад мы поехали осматривать эти позиции и навидались много ужасов, описывать даже не стану, – в одном месте (с 1/2 десятины) лес был весь срублен нашим артиллерийским огнем. …

Тебе рассказали, что я бываю под обстрелом, но это не совсем так и был только один случай, когда мы ехали на наблюдательный пункт, то по дороге туда разорвалась одна шрапнель и то довольно далеко, и не верить мне нет у тебя никаких оснований…

Я очень рад, что ты занимаешься устройством моего кабинета. Диванчик с большим удовольствием извлеку из дворца, где он ничего хорошего не делает. Меня также очень интересует знать, какие картины и вещи ты купила в Москве? …

Мне очень жалко, что Дм. Пав[лович] так не здоров и не бережет себя. И так вы опять виделись, пикировались и объяснялись в трогательных чувствах. А ты все меня упрекала, что я постоянно кем-нибудь увлекаюсь, а на самом деле этого никогда не было, и трогательных вещей я никому не говорил. Мне кажется, что при мне он к нам не будет приезжать, а я бы его с удовольствием повидал, и я благодарен ему за его преданность к тебе, только боюсь… и когда думаю об этом, у меня, что-то, как будто щимлет и ноет в груди. С тех пор, как мы живем вместе, у меня в первый раз появилось такое чувство, – чувство это сложное, тут и досада, и ревность, и глубокая грусть, а к этому еще присоединяется наша теперешняя разлука»[232].

Участие в боях родного брата царя, великого князя Михаила Александровича привлекало внимание иностранных корреспондентов. Так, например, штабс-капитан М.К. Лемке (1872–1923), состоявший на службе при штабе Ставки Верховного главнокомандующего, писал в своем дневнике:

«В феврале 1915 г. в штабе Кавказской туземной дивизии при вел. кн. Михаиле Александровиче состоял английской службы капитан Симпсон, делавший бытовые фотографии.

Корреспондент-художник журнала «London lilustred News» Сепинг Райт просил у великого кн. Михаила разрешение прибыть в дивизию для зарисовывания эпизодов, иллюстрирующих ее боевую жизнь и быт. Великий князь согласился, если он представит разрешение, но таковое Ставкой дано не было»[233].

По фронтовым письмам великого князя Михаила Александровича можно выяснить его сокровенные мысли, взгляды на жизнь и на те или иные события. В частности, в одном из писем начала 1915 г. он писал супруге:

«Дай Бог, чтобы эта отвратительная и во всех отношениях ужасная война поскорее кончилась в нашу пользу, чтобы можно было вернуться к тебе и больше никогда не расставаться. Ты думаешь (я знаю), что я увлекаюсь службой, но это не так; я, конечно, исполняю свой долг, раз я служу, но с радостью думаю о том времени, когда все это ужасное время придет к концу и можно будет жить для себя. – Я здесь уже 9 дней, и все это время идет непрерывный бой в нескольких верстах отсюда. Войскам очень тяжело приходится; сидят все время бессменно в окопах, снег глубокий и морозы доходят до 17°. Бедные солдаты, по ночам в особенности, сильно мерзнут, много с отмороженными ногами и руками. Потери в пехоте, которая нам придана, очень велики. Против нас венгерские войска дерутся страшно упорно и принимают штыковые атаки – враг не менее упорный, нежели германцы. По словам пленных, они очень страдают от холода, находясь непрерывно под открытым небом. Война у них непопулярна, и они ею очень тяготятся. Один из пленных, расторопный мужчина, бывший землемер, сказал, что у них все призваны, кто только может быть, и что запаса больше нет в людях. Мне кажется, что это очень ценное сведение и совсем правильное, и не из газет, а голос народа. Бог даст, война эта скорее кончится, чем многие это думают. … Война и весь тот огромный ужас, который она за собой влечет, поневоле, наводит каждого здравомыслящего человека на самые грустные мысли… Если бы вопрос войны решался исключительно народом, в таком случае я бы не так горячо восставал против этого большого бедствия, но ведь дело в том, что вопрос «быть войне или не быть» решает всегда правительство и в общем никто и никогда не спрашивает мнение у страны, у своего народа, как они желали бы поступить? Мне бывает даже совестно перед людьми, т. е. перед солдатами и офицерами; в особенности я это чувствую при посещении лазаретов, когда видишь столько страданий, – и могут подумать, что ты сам виновник в войне, стоишь так высоко, и не мог предупредить и оградить свою страну от такого бедствия. Я сожалею, что так плохо излагаю свою мысль, но знаю, что ты меня поймешь все равно, не правда ли?»[234]

Стоит подчеркнуть, что Великая война отличалась от других войн, прежде всего насыщенностью вооружений и их огневой поражающей мощью. На вооружении русской армии в начале войны также состояли ручные (легкие) и станковые (тяжелые) пулеметы. В процессе войны росла потребность в оснащении боевых частей автоматическим стрелковым оружием. Так, если в начале войны в большинстве армий враждующих государств на каждую дивизию полагалось только по 24 станковых пулемета, то уже к концу войны норма составляла 108 станковых и 216 ручных пулеметов. Массовое применение такого оружия во время боев во многом понижало эффективность действий кавалерии, считавшейся наиболее перспективными и подвижными воинскими формированиями в то время.

Между боями, в моменты затишья, великий князь Михаил Александрович имел возможность иногда встречаться с супругой, которая временами появлялась во Львов, как и другие жены офицеров его дивизии. Графиня Л.Н. Воронцова-Дашкова, также часто приезжавшая на фронт, позднее вспоминала:

«В кругу близких Михаил Александрович часто любил подшутить… Помню, как подшутил он еще над приближенным к нему офицером бароном Врангелем. За столом великого князя подавалось вино и водка, но сам он ничего не пил. И как-то шутя предложил со всех пьющих брать штраф в пользу раненых и завел для этого кружку. Барон Врангель (имеется в виду Н.А. Врангель. – В.Х.) любил выпить, но был скуп и, дабы не платить штрафа, под разными предлогами стал во время обедов выходить из-за стола в свою комнату и там, выпив изрядно, возвращаться к столу. Однажды Михаил Александрович застал Врангеля на “месте преступления” и /…/ барон должен был опустить в кружку великого князя целых 50 рублей! Но вскоре эти шуточные “штрафы” были упразднены. Чтобы никого не стеснять, великий князь приказал подавать всем вино, а для себя вместо красного вина клюквенный морс и вместо белого жиденький чай.

Однажды пехотный офицер, приехавший в дивизию и приглашенный к завтраку, сказал оказавшемуся его соседом моему мужу: – “Смотрите, говорят, великий князь не пьет! Да он уже два стакана хлопнул!” – “А не хотите ли попробовать вина из великокняжеской бутылки?” – спросил муж. – “Отчего же, с удовольствием, если это удобно”, – проговорил офицер, и муж обратился к Михаилу Александровичу за разрешением. Тот, улыбаясь, разрешил. Смутившемуся гостю пришлось выпить большой бокал кислого клюквенного морса»[235].

Однако подобные милые сердцу сцены происходили не так часто. Дневник великого князя наполнен отражением более прозаичных событий фронтовых будней:

«16 февраля/1 марта 1915 г. Понедельник. – Деревни Мосциска и Пржевожец.

В 10 ч. мы с Ханом [Нахичеванским] выехали сначала на auto, потом пересели верхом и разъехались с ним и поехали в д. Пржевожец, куда прибыли в 12 ч. Там находился Дагестанский полк, 2, 3 бригады. Я их всех благодарил за их боевую службу. Потом я завтракал в избе с офицерами Черкесского полка. Около 6 ч. хоронили погибших во вчерашнем бою воинов. Затем Юзефович и я поехали к Хану [Нахичеванскому] в /…/ (далее в дневнике оставлен пропуск не заполненного места. – В.Х.). Вернувшись, мы разместились в усадьбе, дом симпатичный и уютный – живет в нем помещица, любезная старушка, полька. Сегодня был ранен ген. Каледин, находясь на высоте 361 на артиллерийском наблюдательном пункте. Погода солнечная, теплая, снег еще лежит»[236].

После ранения генерала А.М. Каледина 12-ю кавалерийскую дивизию возглавил генерал Карл Маннергейм (1867–1951). Он оставил об этом времени любопытные воспоминания:

«В штабе 2-го кавалерийского корпуса недалеко от Станиславова мой новый начальник, родом с Кавказа, генерал Хан Нахичеванский ввел меня в положение дел. Мороз и сложный рельеф местности изначально затрудняли проводимое в феврале наступление, к этому следует добавить, что только что образованная немецко-австрийская армия перешла в контрнаступление на восточном фланге. Превосходящие силы противника оттеснили малочисленные русские части к Днестру. Это означало, что надо ожидать наступления на тылы и левый фланг русской группировки в Карпатах. Пока вдоль этой реки не будет сформирована новая линия обороны, 2-му кавалерийскому корпусу предписывалось сдерживать врага на участке между Прутом и Днестром. К тому времени 12-я кавалерийская дивизия сражалась к югу от города Лысец с наступающими из района Надворной австрийцами.

В состав кавалерийского корпуса входила так называемая «Дикая дивизия», состоящая из шести кавказских полков по числу представленных племен, свободных от воинской службы. Эти полки состояли из добровольцев разного возраста, и в одном строю можно было встретить отца и сыновей. Офицерский корпус состоял как из русских, так и из кавказцев. Командовал дивизией брат царя великий князь Михаил»[237].

Прошло несколько дней, и «Дикая дивизия» вновь была брошена на опасный участок. Читаем дневниковую запись великого князя:

«21 февраля/6 марта. Суббота. – Переход из г. Станиславова в Тлумач.

Выступили из Станиславова в 8 ч. 30 м. Из д. Пшеничники я шел с главными силами (2-ая бригада). Получили донесение, что М. Тлумач занят противником. Татарский п[олк] был выслан вперед с 2 сотнями чеченцев. Вскоре разыгрался бой в верстах 3-х от нас. Всю местность было видно как на ладони. Справа была 12-ая дивизия. Австрийцы стали быстро отступать и около 3 1/2 ч. дня наш штаб вступил в Тлумач. 3-я бригада продвинулась вперед и стала в … (далее в дневнике пропуск чистого места. – В.Х.), а 1-ая и 2-ая бригады расположились здесь. Мы разместились в здании клуба Соколов. После обеда я лег. Погода была солнечная, но морозная. А. Амилаквари был ранен в ногу, ранено 4, убито 4»[238].

Тем временем командование Юго-Западного фронта спешно готовило военную операцию – левый фланг в Карпатах усиливался вновь образованной в Заднестровье 9-й армией генерала от инфантерии П.А. Лечицкого (1856–1923). Для комплектования новой армии в числе многих частей был направлен и 2-й кавалерийский корпус. 1 (14) марта 1915 года главнокомандующий фронтом генерал Н.И. Иванов (1851–1919) отдал директиву, по которой П.А. Лечицкий должен был наступать на Мармарош – Сигет – Хуст. Однако 9-я армия еще не закончила сосредоточение и опоздала с началом наступления. Действуя на левом фланге фронта, Лечицкий попал в тяжелое положение: XI армейский корпус ввязался в бои в Карпатах, XVII армейский корпус собирался на Днестре, XXX армейский корпус был разбит и отброшен из Буковины на Днестр. Одновременно германский генерал К. Пфланцер-Балтин (1855–1925) двинул 2 дивизии в Бессарабию в обход левого фланга армии генерала П.А. Лечицкого. Однако, к счастью, положение было спасено героическими действиями 2-го и 3-го конных корпусов. К середине апреля 1915 года 9-я армия Лечицкого развертывалась в Заднестровье, имея в своем составе XXXIII, XI, XXX армейские корпуса, 2-й и 3-й конные корпуса. Против 9-й армии П.А. Лечицкого сосредотачивалась неприятельская 7-я армия К. Пфланцер-Балтина.

Боевые действия «Дикой дивизии» получили отражение в некоторых исторических работах, которые вышли из печати в последние годы. К сожалению, тиражи этих изданий весьма малочисленны и далеко не в каждую областную или краевую библиотеки они могут попасть. В одном из таких трудов отмечается:

«В начале февраля 12-я и Кавказская Туземная дивизии были двинуты в предгорья, в Калуш, где сразу же развернулись жестокие бои. 15-го числа, на подступах к городу Станиславову, у деревни Брынь Татарский конный полк атаковал в лесу австрийцев, выбил их из окопов, и невзирая на охват своего левого фланга и разрешение начальника дивизии отступить, упорно держался на захваченной позиции, позволил разбить колонну неприятеля, обходящего правый фланг. И обеспечил взятие населенного пункта. За этот подвиг командир полка полковник Половцов, а также подполковник Файзулла Мирза принц Каджар первыми в дивизии были удостоены Георгиевских офицерских крестов 4-й степени. 16-го на глазах у Хана Нихичеванского шрапнелью был тяжело ранен Каледин. Во временное командование 12-й дивизией вступил генерал Кузьмин-Караваев, которого вскоре сменил генерал Маннергейм.

Корпус атаковали три австрийские дивизии, но подчиненные Гусейн Хана не только отразили наступление, но и оттеснили противника. Туземная дивизия первой вошла в город Станиславов. Великий князь Михаил Александрович, постоянно находившийся на линии огня, был представлен ханом к ордену Св. Георгия.

Однако подвезенная по железной дороге, только созданная немецко-австрийская объединенная армия навалилась на слабые русские позиции на Днестре, и конницу спешно перебрасывают туда. Все говорило о том, что скоро начнется крупное наступление против левого фланга русской группировки в Карпатах. По приказу командования 2-й кавалерийский корпус должен был сдерживать противника на линии между Прутом и Днестром до тех пор, пока на Днестре не будут возведены оборонительные укрепления.

Исполняя возложенную на него задачу, корпус пришел в городок Залещики на берегу Днестра, где было два моста, по которым неприятель мог перейти реку и выйти в тыл XXXIII армейскому корпусу. В последующие дни у этого ключевого пункта развернулся нешуточный бой, описанный во многих известных мемуарах, в частности в воспоминаниях Маннергейма и Краснова.

Залещики требовалось оборонять любой ценой. Поэтому Маннергейм с частью 12-й дивизии под огнем тяжелой артиллерии противника форсировал реку и занял оборонительный плацдарм на западном берегу. Место было открытое, и эскадроны несли большие потери. В Залещики в сопровождении Хана Нахичеванского приехал командующий 9-й армии генерал Лечицкий, который придавал этому плацдарму большое значение. При выезде на позицию к северу от населенного пункта, куда оба направлялись для наблюдения за ходом боя, автомобиль накрыла германская артиллерия. Высокие генералы вынуждены были спешно покинуть машину и укрыться в складках местности. Обстрел не прекращался до темноты, и Лечицкий с ханом несколько часов пролежали в канаве, причем Гусейн Хан был контужен. Только через несколько дней, в течение которых корпус значительно потрепали, подошла пехота с артиллерией и сменила конницу»[239].

На некоторое время после тяжелых боев «Дикой дивизии» был предоставлен отдых. В этот период великий князь получил приятное известие, о чем записал в дневнике:

«2/15 марта. Понедельник. – Львов. Встали очень поздно. Днем к нам зашел Амалахвари. К чаю приехали M-me Никитина с дочерью и Л.Н. Ушкова (вторая морганатическая супруга графа И.И. Воронцова-Дашкова, командира Кабардинского конного полка. – В.Х.). До обеда мы сидели [у] одра больного Джонсона, который простужен. Вечером смотрели наши снимки в Англии. Погода была утром солнечная.

Вечером получил телеграмму от Ники из Ставки “утвердил с удовольствием представление о награждении тебя орд. Св. Георгия 4 ст.”.

(Сделан в дневнике рисунок ордена рукой великого князя. – В.Х.).

3/16 марта. Вторник. – Львов. Утром Наташа была в городе и купила мне Георгиевский крест, который я сейчас же надел. Днем были у старьевщика. Вернувшись, Н[аташа] отдыхала. К чаю была кн. Вадбольская, Инна А. и Зюльгадаров. К обеду был проф. Тимофеев – интересно поговорили. Погода была пасмурная, сырая. Бедный Baby очень нездоров.

4/17 марта. Среда. – Львов. Утром писал телеграммы на машинке. После завтрака Наташа и я поехали навещать генерала Каледина в Политехникум, а потом князя Шалихова в Кауфмановскую общину. Шалихов встретил Наташу с громадной радостью. Вернувшись, нашли дома Дерфельдена, который привез мне из Ставки от Государя письмо и Георгиевский крест. Дерфельден сидел до 7-ми часов. Обедали кн. Эриванская, Л.Н. Ушкова и Зюльгадаров. Погода отвратительная, снег и дождь! …

6/19 марта. Пятница. – Львов. В 10 1/2 ч. утра мы все поехали к обедне в русскую церковь, устроенную генералом Артамоновым из манежа и причащались у батюшки Поспелова. Кроме Наташи и меня говели еще кн. Вяземская, кн. Эриванская и бар. Врангель. После обедни вернулись домой к завтраку, во время которого приехал Сережа Шереметев. Наташа с ним подружилась. В 2 часа поехали на освящение офицерского отделения [лазарета] моего имени для К[авказской] Т[уземной] дивизии. Там пили чай и потом обошли всех раненых. Наташа раздавала им папиросы. В 5 ч. вернулись домой, к чаю был генерал Половцев. К обеду пришли Инна и Зюльгадаров. [В] 10 ч. в[ечера] уехал б[атюшка] Поспелов»[240].

Следует заметить, что в этот период великий князь Михаил Александрович был предметом пристального внимания Царской четы. Об этом можно судить по переписке Александры Федоровны и Николая II. Так, например, императрица Александра Федоровна 9 марта 1915 года писала своему супругу: «От Ольги (великая княгиня Ольга Александровна. – В.Х.) хорошие известия. Ей нравится Львов (город). Ей грустно, что Миша там с женой. Она его не видела вот уже четыре года»[241].

Великий князь Михаил Александрович, находясь с супругой во Львове, вынужден был заниматься массой вопросов. В его дневнике за 7 марта 1915 г. читаем строки:

«Встали поздно. После завтрака ездили выбирать игрушки бедному мальчику с отрезанными ногами, лежащему в Пензенском госпитале. К чаю пришли [Ю.И.] Лодыженский, Али-Бек [Июльгадаров], Инна [Эриванская] и M-me Ушкова и после чая мы все отправились в синематограф “Лев”. По дороге встретили Скалона, кот[орый] отвез нас в своем автомобиле туда и обратно. Обедали в той же компании, после обеда Джонсон пел, а Наташа показывала [Ю.И.] Лодыженскому наши английские снимки. Легли в 1 ч. ночи.

Baby слава Богу лучше.

Погода плохая, сыро и холодно»[242].

Следует пояснить, что в этот период при Пензенском госпитале РОКК был устроен лазарет великого князя Михаила Александровича для раненых и больных «Дикой дивизии». Лазарет располагался в центре Львова, в многоэтажном здании бывшего австрийского банка. В лазарете работали Ю.И. Лодыженский, Н.В. Мараховский, княгиня Н.В. Вадбольская, операционная сестра Субботина, сестры милосердия: Катмисская, Кленова и Малышева. Военный врач Ю.И. Лодыженский позднее делился воспоминаниями:

«Хотя вскоре, после смерти брата, я был назначен начальником лазарета Российского общества Красного Креста имени великого князя Михаила Александровича, который работал сперва во Львове, а потом в Киеве, моя связь с дивизией не прерывалась. По воле великого князя все раненые и больные офицеры дивизии направлялись в мой лазарет, и со многими из них у меня установились дружеские отношения. Неоднократно посещал лазарет и великий князь со своими штабными офицерами, и все, что происходило в дивизии, мне поэтому было хорошо известно»[243].

Вскоре Наталия Сергеевна Брасова должна была возвращаться в Гатчину к заболевшему сыну. В дневнике Михаила Александровича имеется запись:

«10/23 марта. Вторник. – Львов, поезд. Мой дорогой Мишечка, я так страшно грущу расставаться с Тобой, если бы Ты только знал. Когда вернешься с вокзала, прочти эти строчки и знай, что я буду все время мыслями с Тобой, что я люблю Тебя и страшно без Тебя тоскую. Нежно обнимаю Тебя, да хранит Тебя Бог.

Твоя Наташа. (Запись эта в дневнике сделана рукой Н.С. Брасовой. – В.Х.)

Утром был у меня Ларька [Воронцов-Дашков]. Днем Наташа и я поехали в лазарет и посетили Шаликова. Вернувшись, пили чай, были Инна А. и Зюльгадаров; потом, т. е. в 5 1/2 ч., мы поехали провожать Наташу, кот. поехала домой через Москву с кн. Вяземской и Л.Н. Ушковой. Очень грустно. К обеду были: ген. Артамонов и Скалон. В 10 ч. Врангель, Вяземский, Ларька и я поехали с поездом в Чортков. Погода весенняя, чудная»[244].

Отметим, что 2-й кавалерийский корпус в это время был на отдыхе в Восточной Галиции. Великий князь Михаил Александрович 11 (24) марта записал в дневнике: «В 1 1/2 ч. мы приехали в Чортков и поехали на отведенную квартиру, все отдельные небольшие дома. Днем был [у] Хана [Нахичеванского], кот[орый] лежит, при крушении его поезда 1 марта близь Тарнополя, он себе ушиб спину и колено. После чая я немного прошелся с кн. [В.А.] Вяземским»[245].

Благодаря только счастливой случайности генерал Хан Гусейн Нахичеванский отделался лишь ушибами и сотрясением мозга. Забегая вперед, стоит отметить, что 29 апреля он был в Царском Селе у императора Николая II, который записал в дневнике:

«В 2 1/2 ч. принял хана Нахичеванского, кот. контужен»[246].

В Петрограде Хана Нахичеванского торжественно 1 мая наградили орденом Белого Орла с мечами.

Однако вернемся в Галицию. В дневнике великого князя Михаила Александровича от 14 (27) марта имеется любопытная запись:

«После чая был у Хана [Нахичеванского], где видел ген. [П.А.] Лечицкого (ком[андующего] IX армии). Он съездил на позицию у Залещик и возвращается в Тарнополь. Затем мы пошли в костел, где батюшка отслужил всенощную. После обеда писал Наташе, лег в 2 ч. ночи»[247]. Через четыре дня, т. е. 18 (31) марта, еще одна подобная запись: «Граф [Ф.А.] Келлер ком[андующий] 3-м кавалерийским корпусом (10-я кав[алерийская] див[изия] и 1-я Донская каз[ачья] див[изия]), переправившись через Днестр недалеко от Костина, перешел в наступление, австрийцы быстро отступили, оставив добычу 2100 плен[ных] и большую часть обоза»[248].

Здесь стоит пояснить, что в ночь на 17 (30) марта 1915 г. 3-й конный корпус генерала Федора Артуровича Келлера (1857–1918) атаковал неприятельскую группу войск, осуществлявшую обход левого фланга 9-й армии Юго-Западного фронта, и нанес ей поражение под Хотином.

На фронте приходилось не только умело наносить удары по противнику и маневрировать, но и искать возможности усилить оснащение боевых частей. Порой приходилось заниматься самодеятельностью для сохранения себя от вражеских пуль. В дневнике Михаила Александровича имеется любопытная запись:

«19 марта/1 апреля 1915 г. – Тлуст. Утром писал, потом делал гимнастику с Иваном А. Днем мы поехали, вернее, отъехали несколько верст и для пробы брони произвели несколько выстрелов в наш блиндированный автомобиль. Стрелял я сам. 500–600 шагов пули не пробивали броню…»[249]

Михаил написал в письме Н.С. Брасовой, что не сможет приехать на Пасху:

«Я так счастлив был бы провести с тобой дома праздничные дни, но теперь это совершенно невозможно, так как мы в прикосновении с противником, а я как начальник не имею права оставить свою часть в такой момент»[250]. Он далее добавил: «Мысленно буду ежесекундно и не раздельно с тобой в Гатчинской дворцовой, и горячо и нежно мною любимой церкви… Ужасно, ужасно грустно, что не пришлось провести хоть праздники вместе! – но я рад знать, что княгиня (Саша) Вяземская находится с тобой и с ее бодрым духом она тебя оживит и развеселит хоть немного»[251].

Наталия Сергеевна Брасова очень хотела пойти на Пасху в дворцовую церковь, но пока не осмеливалась, зная, что ей там не будут рады. Вместо этого, в отсутствие Михаила Александровича она отправилась в ближайший городской храм, хотя там, как она писала, «было столько народу, что едва ли возможно было молиться». Поэтому она попросила позволения у администратора Гатчинского дворца Крестьянова присутствовать в дворцовой церкви на пасхальной службе, смело объяснив это Михаилу тем, что «если кому-то не нравится мое присутствие, его никто не заставляет терпеть». Но вышло так, что разрешение Брасовой не потребовалось. Ибо когда она обедала с великим князем Дмитрием Павловичем (1891–1942) во вторник 17 марта, она пригласила его встретить Пасху в Гатчине на будущей неделе. Он с радостью согласился. В сопровождении Дмитрия не было и речи о том, чтобы спрашивать разрешения быть в дворцовой церкви, нравилось это остальным или нет. Появление Наталии Сергеевны рука об руку с еще одним великим князем дало великосветскому обществу Гатчины богатую пищу для сплетен, но последнее ее не волновало уже давно. Стоит заметить, что великий князь Дмитрий Павлович за отличие в боях в Восточной Пруссии был награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. В периодической печати было помещено сообщение об его награждении:

«Флигель-адъютанту корнету Его Императорскому Высочеству Великому Князю Дмитрию Павловичу, за то, что состоя в бою 6 августа (1914 г. – В.Х.) под Краупишкеном ординарцем у начальника конного отряда в самый разгар боя с явной опасностью для жизни доставил верное сведение о неприятеле, вследствие чего были приняты меры, увенчавшиеся полным успехом»[252].

Великий князь Михаил Александрович в свою очередь скромно встретил Пасху 22 марта 1915 года в Тлустэ и записал в дневнике:

«К завтраку был кн. Вадбольский. (Он, к сожалению, от нас уходит и получает место в штабе IX армии.) Днем я был у Хана, потом батюшка [Поспелов] отслужил коротенькую службу. До вечера я все писал телеграммы. Погода чудесная. 12 див[изия] под нач[альством] ген. Маннергейма имела удачное дело»[253].

Разлука с супругой огорчала великого князя. После замужества Н.С. Брасовой некоторые аристократы надеялись подобострастием загладить свои нелицеприятные слова в ее адрес в недавнем прошлом. Но была и так называемая «старая гвардия», представители которой терпеть не могли Наталию Сергеевну ни до замужества с великим князем Михаилом Александровичем, ни после. Одним из таких был старый барон Жирар, который «открыто унижал» ее и на которого жаловалась Наталия Сергеевна своему супругу. Однажды он «плюнул мне вслед, когда я отъезжала с Варшавского вокзала. Все это видели». И потом, снова заметив Наташу в кинематографе с Н.Н. Джонсоном, он, по ее мнению, «громко фыркнул».

Михаил приходил в возмущение от этих рассказов супруги и обещал ей защиту от несправедливых нападок. Что касалось недоброжелателя – барона Л.Ф. Жирара (1855–1919), ответ Михаила был следующим:

«Жирару я еще не говорил о грубости его отца, но непременно скажу, потому что я действительно возмущен всеми подлыми поступками людей и больше никогда не буду даром пропускать такого рода вещи»[254].

В следующем письме он сообщал супруге о принятых мерах:

«С Жираром я на днях имел длинный разговор, в котором рассказал про возмутительное поведение его отца по отношению тебя, мы вообще долго и много по этому поводу говорили. Он также глубоко возмущен этим делом и сказал, что главная виновница это баронесса и что его отец, не будучи очень умным человеком, а кроме того, и без характера всецело находится под ее чудным влиянием. Я просил его написать от меня барону и сказать, что я прошу больше никогда мне не телеграфировать и что при встрече с ним я руки ему не подам и поступлю с ним так, как он с тобой. – Жирар благодарил меня за откровенность, сказал: “Слушаюсь, я обо всем этом напишу”»[255].

Княгиня Ольга Павловна Путятина (урожденная Зеленая), познакомившись с Н.С. Брасовой в 1914 г., была поражена, что на самом деле эта женщина ничуть не напоминает ту, о которой с таким презрением отзываются великосветские сплетники. Она сочла Наталию Сергеевну «обворожительной… щедро наделенной всеми дарами красоты, грации и элегантности в дополнение к острому уму». По мере того как княгиня Путятина стала частым гостем в Гатчине, «наши мирные вечерние беседы у камина убедили меня в неподдельной любви, которую Наташа питала к своему супругу», вспоминала она позже.

Единственная дочь княгини О.П. Путятиной была в том же возрасте и носила то же имя, что и 11-летняя Наташа (Тата) Мамонтова, падчерица великого князя Михаила Александровича. Две девочки крепко подружились.

За фронтовыми буднями Михаил Александрович не имел возможности, да и не хотел следить, что делалось при Императорском дворе. Дело в том, что великий князь Павел Александрович (1860–1919), командующий Гвардейским корпусом на фронте, давно мечтал, чтобы его морганатический брак был признан, а его супруга Ольга Валерьяновна получила титул княгини. К этому им предпринимались определенные шаги. В переписке Николая II и Александры Федоровны мы находим любопытные сведения. Так, в письме императрицы к мужу на фронт от 6 апреля 1915 г. имеются следующие строки:

«Только что принесли мне бесконечное письмо от графини Гогенфельзен – я посылаю тебе его на прочтение в свободную минуту, потом верни мне его. Поговори только с Фредериксом о нем. Конечно, не в мои именины или рождение, как она хочет – но все в ее желании исполнимо, за исключением титула “княгини”. Я думаю, что вульгарно об этом просить. Увидишь, будет звучать хорошо, когда о них будут докладывать совместно, почти как в[еликая] к[нягиня]. Но какое же основание позднее будет (отказать) Мише? У обеих были раньше дети, пока они были замужем за другими мужьями, хотя нет, жена Миши была уже разведена. И она забывает о старшем сыне – если брак будет признан с 1904 года, этот сын, очевидно, для всех незаконный. Для них мне все равно, пусть они открыто несут свой грех. Но мальчик? Ты переговори со стариком. Он эти вещи понимает, и передай ему, что сказала твоя мама, когда ты об этом ей упомянул. Быть может, теперь на это обратят меньше внимания»[256].

В конце концов, великий князь Павел Александрович добился того, что желал. Его морганатическая супруга Ольга Валерьяновна получила титул княгини Палей.

Графиня Л.Н. Воронцова-Дашкова продолжала описывать отдельные яркие сцены и эпизоды из фронтовой жизни великого князя Михаила Александровича в Галиции:

«В характере великого князя было много прирожденного уменья очаровывать людей. Но в отличие от некоторых других членов династии, в Михаиле Александровиче, прежде всего, резко бросались в глаза его простота и какая-то особая скромность, переходившая даже в застенчивость.

Всего, что было связано с пышностью, парадностью, этикетом, великий князь избегал. Всему, что было связано с проявлением каких-нибудь бурных чувств, он был чужд, был всегда ровен, спокоен, уравновешен. И в полной гармонии с такой уравновешенностью были вкусы великого князя. Михаил Александрович любил искусство, музыку, спорт, животных, цветы.

Великий князь Михаил Александрович был блестящим наездником. В понимании коня великому князю было мало равных. В Гатчине великий князь не раз скакал на скачках. Но самым большим удовольствием Его Высочества было оседлать своего кабардинца и совершенно одному скакать по полям и лесам.

Кроме конного спорта, великий князь любил автомобиль, которым прекрасно правил, любил гимнастику на приборах и физический труд, в особенности пилить дрова, чем и занимался часто вместе со своим адъютантом князем В.А. Вяземским.

Любя музыку, великий князь сам немного сочинял. Особенно любил он народную, восточную музыку. И в Виннице при нем был знаменитый зурнач Зубиев, который подолгу играл ему кавказские заунывные напевы.

Однажды на фронте в Австрии, в Тулсту-Месте, когда «Дикая дивизия» стояла в резерве в лесу, всадники-кабардинцы пели свои национальные песни. Присутствовавший тут же сам кабардинец, помощник командира Татарского полка князь Бекович-Черкасский, приказал пенье прекратить. Но великий князь удивленно обратился к нему:

– Почему вы прекратили пенье, князь?

– Мне кажется, что для европейского уха оно просто ужасно.

– Нет, нет, – запротестовал Михаил Александрович, – напротив, это прекрасные напевы, я в них чувствую что-то древнее, похожее на индусское, пусть поют…

И он не только продолжал слушать, но даже попросил князя Бековича перевести ему слова песен, чтобы записать их.

– Я могу перевести, – ответил князь, – но это песни про национального кабардинского героя князя Кучук-Аджигироева, сражавшегося в 1830 году против русских.

Михаил Александрович засмеялся и настоял на переводе песен»[257].

Через четыре дня после Пасхи, т. е. 26 марта 1915 г., великий князь Михаил Александрович сделал следующую пометку в своем дневнике:

«В 5 ч. дня я получил телеграмму от Наташи, что Вера С[ергеевна] безнадежна, выезжает [в] Москву и просит меня приехать. Ужасно грустно».

Это была печальная весть, так как незадолго до этого от воспаления легких скончалась старшая сестра Н.С. Брасовой – Ольга Сергеевна, теперь же была при смерти после операции от аппендицита и ее вторая сестра. Великий князь, получив коротко срочный отпуск, отправился в Москву. Читаем его запись в дневнике от 29 марта:

«В 4 ч. Наташа, Алеша и я поехали на Ваганьковское кладбище. Джонсон и Врангель также были; там отслужили панихиду у могил Ольги С. и Веры С. (Очень мешала большая толпа.) Похороны Веры С. были вчера»[258].

Таким образом, Н.С. Брасова в течение двух месяцев потеряла обеих сестер.

Из Москвы с похорон Михаил Александрович и Н.С. Брасова приехали в Гатчину к маленькому сыну. Великий князь записал в дневнике:

«Беби, слава Богу, совсем поправляется, хотя очень худой и вялый, до обеда я играл с Татой и с ним».

Через день, т. е. 1 (14) апреля великий князь Михаил Александрович посетил Александровский дворец в Царском Селе. В дневнике императора Николая II от 1 апреля 1915 г. имеется запись:

«Завтракали: Миша и комендант Осовца ген. Шульман»[259].

3 апреля Михаил Александрович уже отправился на фронт. 5 апреля великий князь посетил своего командира Хана Нахичеванского, который накануне слегка был контужен 6-дюймовой гранатой у артиллерийских позиций по дороге к Залещик. В дневнике появляется запись:

«За мое отсутствие на нашем фронте перемен никаких не произошло. Залещик продолжают обстреливать, но менее сильно. Потери в пехоте ежедневно около 60 чел. убитыми и ранеными»[260].

Через несколько дней, т. е. 10 (23) апреля в дневнике Михаила Александровича зафиксирована интересная пометка: «Прочли в агентских телеграммах, что Ники вчера приехал во Львов»[261].

На этом знаменательном событии стоит остановиться подробнее. В дневнике императора Николая II от 9 апреля 1915 г. записано более пространно, чем обычно:

«Знаменательный для меня день приезда в Галицию! В 10 час. прибыл на ст. Броды. Сейчас же пошел в вагон Николаши, где выслушал доклад штаба и затем полк. Мосягина, описавшего наступление нашей 3-й армии от границы до Львова. Кончил бумаги и письмо Аликс. В вагонах делалось жарко. Завтракали в 12 ч. и затем выехал в моторе с Николашей и Янушкевичем. Чем дальше, тем местность становилась красивее. Вид селений и жителей сильно напоминал Малороссию. Только пыль была несносная. Останавливался несколько раз на месте сражений в августе м-це; видел поблизости дороги братские могилы наших скромных героев. Солнце пекло как летом.

В 4 1/2 на спуске с горы был встречен гр. Бобринским и затем въехал в гор. Львов. По улицам стояло много войск шпалерами и народа. У огромного манежа, обращенного в церковь, стоял почет. караул от 23-го марш. батальона. После молебствия, отслуженного архиеп. Евлогием, посетил лазарет Ольги, где видел и Ксению. Около 6 1/2 прибыл во дворец наместника; поч. кар. сотня лейб-казаков. Город производит очень хорошее впечатление, напоминает в небольшом виде Варшаву, но с русским населением на улицах. Вышел на балкон к крестьянам, пришедшим из окрестностей. После обеда назначил Бобринского генерал-адъютантом».

На следующий день, т. е. 10 апреля 1915 г., еще одна подробная запись императора:

«Спал отлично и в 8 1/2 пил чай. Через час поехал на станцию, где был оперативный доклад. В 10 час. отправился с Николашей и другими по жел. дор. в Самборг. Приехал туда около часа и был встречен Брусиловым и моей чудной ротой 16-го Стрелкового Имп. Александра III полка – под командой ее фельдфебеля. Проехал в штаб-кварт. Брусилова, где назначил его генерал-ад[ъютантом]. Он нас накормил завтраком, после чего вернулся в поезд и продолжал путь на юг. Первая гряда Карпат была хорошо видна. Погода стояла дивная. Около 4 час. прибыл в Хыров, где был собран весь 3-й Кавказский корпус ген. Ирманова. Обошел все части пешком и затем объехал их в моторе и благодарил за боевую службу. Вид полков великолепный. Так был счастлив видеть своих ширванцев. Вернулся в поезд и продолжал путь на Перемышль, куда приехал в 7 час. По улицам стояли шпалерами запасные батальоны и дружины. Заехал в церковь, устроенную в жел. дор. сарае и затем в дом, приготовленный для Николаши и меня. В 8 час. поехали к обеду в гарнизонное собрание, где было собрано разное вооружение, найденное в австрийских складах. Вечер был теплый, как летом, и с луной.

Итак, я попал в Перемышль, по милости Божией, через месяц и два дня после его падения. Масса сильных впечатлений»[262].

Стоит заметить, что великий князь Николай Николаевич был награжден орденом Св. Георгия 3-й ст. (за взятие Львова в 1914) и орденом Св. Георгия 2-й ст. (за взятие Перемышля в 1915).

Эту седьмую поездку с начала Великой войны Государя на фронт позднее подробно описывает и объясняет в своих эмигрантских воспоминаниях жандармский генерал-майор А.И. Спиридович (1873–1952), который отвечал за безопасность «августейшего венценосца». Здесь остановимся подробнее, т. к. многие моменты этой поездки были связаны не только с военными стратегическими задачами, но остаются в других отношениях актуальными для нашей страны до сегодняшнего дня. В частности, А.И. Спиридович особо подчеркивал:

«Собственно говоря, поездка Государя вызывалась следующими соображениями, которые тогда, конечно, держались в строгом секрете. По плану главнокомандующего Юго-Западным фронтом Иванова, вернее, по плану его начальника штаба Алексеева, победоносное занятие нашими войсками Галиции должно было закончиться перевалом через Карпаты и занятием Венгрии. К началу апреля 3-я армия генерала Радко-Дмитриева овладела главным Бескидским хребтом, а корпуса 8-й армии Брусилова стали спускаться с главного хребта. Ставка, относившаяся сначала к проектам Иванова и Алексеева осторожно, стала, наконец, на ту точку зрения, что отныне главный центр действий надо перенести на Юго-Западный фронт, что надо идти на Венгрию.

Предполагалось наступление по всему фронту.

6 апреля были отданы соответствующие указания, и было решено, что перед наступлением Государь посетит Галицию, куда и выедет 8-го числа. Под большим секретом передавали, что генерал Данилов не разделяет этого плана, но что Янушкевич и великий князь отстаивают его. Истинным автором плана вторжения в Венгрию был секретный советник генерала Алексеева, его друг генерал Борисов. Но оба они уже были переведены на Северо-Западный фронт, и задуманное и начатое ими предприятие пришлось осуществлять уже другим лицам.

Занятие нашими войсками Галиции и разгром австрийских армий всколыхнул наше национальное чувство, напомнил нам о нашей родной колыбели всего славянства Карпатах, напомнил о Червонной Руси, о наших братьях по вере и крови, томившихся под австрийским гнетом. Туда полетели более экспансивные националисты, члены Государственной думы. Туда обратил взоры Святейший Синод.

Все только и говорили о возвращении России древних родных областей с русским населением, которое старались ополячить, но которое, надеялись, остается в душе русским.

Двести лет тому назад католические ксендзы вместе с продажным местным дворянством выдумали униатское вероисповедание, а в последние десятилетия продажные профессора из малороссов по указке австрийского Генерального штаба стали выдумывать новые названия для населяющего Галицию русского простого народа. Всякие Грушевские и иные выходцы из Киевского университета разрабатывали по австрийской указке теорию украинской самостийности, выдумывали разные «мовы», а простой забитый русский галичанин продолжал хранить в сердце мысль о национальном освобождении, что связывалось с мыслью о Белом Царе.

И когда русские войска победоносно продвигались по Галиции, бежал поляк, уходил немец, но простой народ встречал русского солдата как своего родного, как освободителя. А соседние с Почаевской лаврой приходы толпами приходили к настоятелю монастыря, прося присоединить их снова к родной православной церкви. Начался массовый переход простолюдинов-унитов в православие, и к весне 1915 года перешло до ста приходов. Лишь недавно, месяц назад в старом русском Львове, переделанном в Лемберг, в устроенной из манежа церкви архиепископ Евлогий, назначенный в Галицию, впервые после двухсот лет служил перед десятитысячной толпой народа Христову заутреню. Для львовских галичан это было воистину Христово Воскресение. /…/

Выехав из Ставки 8 апреля, Государь утром 9-го прибыл на станцию Броды. Там уже стоял поезд великого князя Николая Николаевича. Приняв доклад о положении дел на фронте и позавтракав, Государь выехал на автомобиле во Львов. Государь ехал с великим князем и Янушкевичем. За ним следовали автомобили, в которых находились великие князья Петр Николаевич, Александр Михайлович, принц Ольденбургский и свита. День был жаркий, и вереница автомобилей катила, окутываемая клубами пыли. По пути два раза останавливались на местах сражений. Государь выслушивал доклады. Несколько раз он подходил к белым могильным крестам, которыми был усеян столь победоносно пройденный русской армией путь. Около пяти часов подъехали ко Львову. На границе города, на холме, ожидал с рапортом генерал-губернатор Бобринский. Выйдя из автомобиля, Государь принял рапорт. Великий князь стоял как статуя, стоял, вытянувшись, отдавая честь. Около него застыл Янушкевич. Затем приехавшие стряхнули пыль, и кортеж тронулся дальше. Войска, стоявшие шпалерами, и масса народа встречали Государя восторженно. Встреча со стороны населения была настолько радушна (а население было не русское), что как-то невольно пропал всякий страх за возможность какого-либо эксцесса с их стороны. Казалось, что при таком восторге, при виде Белого Царя со стороны галицийского населения какое-либо выступление против Государя практически невозможно. Убранство улиц флагами и гирляндами дополняли праздничное настроение толпы. Подъехали к громадному манежу, где была устроена гарнизонная церковь. Около нее выстроен почетный караул. Там же встречают великие княгини Ксения Александровна и Ольга Александровна. Первая – в скромном темном костюме, в шляпе, вторая – в костюме сестры милосердия, с белым платком на голове.

В церкви Государя встретил и приветствовал архиепископ Евлогий – стойкий борец за русское православное дело в Холмщине. За несколько дней архиепископа предупредили от имени великого князя, чтобы в его приветственном слове Государю не было никакой политики. Но не такой был теперь момент, чтобы можно было сдержать национальный порыв. Царь вступил на отнятую у австрийцев древнерусскую православную землю. На ту землю, по которой лавиной прокатилась русская армия, грозящая ныне обрушиться на Венгрию.

Горячее, проникнутое верой в русского, в Россию и Белого Царя, четко звучало навстречу царю пламенное слово архиепископа. Как избавителя ждал галицийский народ русского царя. Об этой радости, об этом счастье говорил владыка и закончил свое слово упоминанием о русских орлах, парящих над Карпатами. Слово владыки хватило за сердце. Кое-кому из скептиков оно не понравилось, но Государь горячо благодарит владыку. Отслужили молебен. Он казался особенно осмысленным. После молебна Государь пропустил церемониальным маршем почетный караул. На правом фланге шагал великий князь Николай Николаевич. Осмотрев затем госпиталь великой княгини Ольги Александровны и наградив многих раненых Георгиевскими крестами и медалями, Государь поехал во дворец. Перед дворцом выстроился почетный конвой от лейб-гвардии Казачьего полка Его Величества. Кругом масса народа. Гремит ура. Во дворце приготовлены покои для Его Величества. Угрюмые, неуютные комнаты. В спальне кровать, на которой не раз отдыхал император Франц Иосиф, один из главных виновников настоящей войны.

Вечером, пока во дворце длился обед, на который были приглашены местные власти, галичане устроили патриотическую манифестацию перед дворцом. Государь вышел на балкон, сказал небольшую, но горячую, проникнутую верой в правое дело речь. Народ ревел от восторга. Крестились и плакали. Государь был очень растроган оказанным ему галичанами приемом. После обеда он высказал это нескольким из начальствующих лиц. Высказал и архиепископу Евлогию, которого еще раз поблагодарил за приветствие в церкви. Графа Бобринского Государь назначил своим генерал-адъютантом.

На другой день 10-го числа утром Государь выехал поездом в Самбор, где находился штаб 3-й армии, которой командовал генерал Брусилов – герой Галиции, самый популярный в то время в России генерал. /…/

Около полудня приехали в Самбор. На станции императора встретил с рапортом генерал Брусилов. Государь трижды поцеловал его. Растроганный Брусилов поцеловал руку Государя. На платформе встречал почетный караул роты Его Величества 16-го Стрелкового полка со знаменем и оркестром. Брусилов доложил, что рота, которой командовал подпрапорщик Шульгин, прибыла прямо с поля боя. Рота выдержала атаку шести австрийских рот, отбивалась огнем, ручными гранатами, штыками и прикладами и положила около себя более шестисот трупов.

Выслушав внимательно доклад, Государь подошел к роте и поздоровался: “Здорово, мои железные стрелки!” Поблагодарив стрелков за славную боевую службу, Государь добавил: “За славные последние бои, о которых мне только что доложил командующий армией, жалую всем чинам роты Георгиевские кресты”. /…/

Государь завтракал в помещении штаба с начальствующими лицами и офицерами и после завтрака назначил Брусилова своим генерал-адъютантом и вручил ему погоны с вензелями и аксельбанты. Брусилов со слезами на глазах вновь поцеловал руку императора и попросил разрешения переодеться в соседней комнате. Через минуту он вышел оттуда одетым уже по форме генерал-адъютанта. Посыпались поздравления.

В 3 часа Государь отбыл из Самбора, и вскоре поезд остановился у станции Хыров, откуда на автомобилях поехали к выстроенному на берегу Днестра 3-му Кавказскому корпусу. Им командовал генерал Ирман, переименованный солдатами в Ирманова. /…/

Вечером приехали в Перемышль. Город был пуст. Кроме военных, никого. Много оренбургских казаков. Посетив церковь, Государь поехал в дом, где жил комендант крепости Кусманек. Там были приготовлены комнаты для Его Величества. Отдохнув немного и переодевшись, Государь пообедал с начальствующими лицами в бывшем гарнизонном австрийском офицерском собрании, а в 10 часов уже был дома.

Для нас, охраны, день кончился. Я вышел с генералами Дубенским и Сусловым пройтись по городу. Все спали. Изредка мы встречали патрули. Прошли на мост через Сан, тот Сан, с которым так много связано воспоминаний у русской армии. По берегам копошились саперы, видимо, что-то делали даже ночью. /…/

Утром 11-го числа Государь выехал на автомобиле осматривать разбитые форты Перемышля. Целая вереница автомобилей тянулась вслед. Повсюду грандиозные руины фортов, глыбы вывороченного камня и железобетона, сотни громадных крепостных австрийских орудий, снятых с мест и уложенных, как покойники, рядами на земле, – все это производило огромное впечатление. Неужели все эти, казалось бы, непреодолимые препятствия, где природа и человек действовали воедино, чтобы соорудить нечто неприступное, неужели они были сокрушены и взяты нашими войсками? Да, можно сказать с гордостью, были взяты. Факт налицо. Некоторые форты были взяты штурмом. Имя доблестного генерала Селиванова, командовавшего войсками, взявшими Перемышль, было у всех на устах. Государь внимательно слушал доклады начальствующих лиц, вставляя свои замечания, которые ясно показывали, что он знает подробно о всех действиях доблестных войск до отдельных частей и их начальников включительно. Это, видимо, не нравилось некоторым из высших чинов штаба.

Штабы вообще не любят делить славу с непосредственными участниками боев. Но вот если неудача, то, конечно, в ней виноваты войска и их начальники. /…/

Вернувшись с осмотра фортов, Государь позавтракал и на автомобиле поехал во Львов. По пути в деревнях знали о следовании Государя, и толпы народа выходили на дорогу и приветливо кланялись. По виду это были русские люди. В 5 часов вернулись во Львов.

Перед обедом во дворец приехали великие княгини Ксения Александровна и Ольга Александровна. После обеда выехали на вокзал. Казалось, весь Львов высыпал на улицу. Все население радушно, тепло провожало Государя. Энтузиазм стоявших шпалерами войск не поддается описанию.

В 9 с половиной часов император покинул Львов, и через три часа мы были уже в Бродах, где Государь перешел в свой поезд»[263].

Можно привести еще документальное свидетельство военного доктора Ю.И. Лодыженского, который служил в лазарете во Львове и лечил раненых офицеров «Дикой дивизии»:

«Наиболее выдающимся событием во время пребывания лазарета во Львове явился приезд Государя после взятия нашими войсками Перемышля. Княгиня Вадбольская достала себе, моей жене, которая как раз приехала меня навестить, и мне входные билеты на торжественный молебен. Во время этого молебна мы стояли от Государя в нескольких шагах, и я все время мог наблюдать, как он усердно молился. Около Государя находился и Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич»[264].

Сегодня многим нашим читателям покажется странным, что о приезде царя в Галицию его родной брат узнает из агентских телеграмм и не был приглашен на эту торжественную встречу, хотя находился относительно не так далеко от Львова. Это обстоятельство невольно наводит на некоторые размышления.

Среди военнослужащих «Дикой дивизии» временами происходили неприятные инциденты. Об одном из них имеется отражение в дневнике Михаила Александровича от 17 апреля 1915 г.:

«В 10 ч. отсюда повезли 1 чеченца и 2 ингушей к тому месту, где их должны были расстрелять. По выезде из Тлустэ один из них бросился бежать, но был задержан. Другие двое также пытались бежать, но конвойные одного убили, а другого смертельно ранили. Кроме того, один конвойный был убит случайно, а другой ранен благодаря темной ночи. Ужас, но трагично все это окончилось и так досадно, т. к. телеграмма об их помиловании, которая была получена в 6 ч., должна была быть прочтена им на месте расстреляния для большого внушения – и все это не удалось!»[265]

К сожалению, это был не первый и не последний случай нарушения дисциплины, чем особенно отличались джигиты в самые первые месяцы боев на фронте. У австрийцев были все основания опасаться «Дикой дивизии», но, увы, первыми, на кого они нагнали страх, оказались мирные жители, которых они встречали на протяжении границы. Они считали, что захваченные населенные пункты противника являлись трофеем и часто начинались стихийные грабежи, за что уличенные в этом попадали под трибунал. Так, например, оказавшись на завоеванной территории, всадники полка, расквартированного в одной из австрийских деревень, решили воспользоваться военным положением; в ту же ночь поднялся невообразимый хаос. Татары (азербайджанцы) рыскали по всей деревне, выискивая непокрытых платками девушек. Порядок удалось восстановить только на рассвете. Самых активных зачинщиков приговорили к порке; 25 плетей были обычным наказанием. Насильники попадали под трибунал и могли быть приговорены к расстрелу.

Можно было наблюдать и такую картину, когда офицеры при ночной проверке охранения часто заставали спящие караулы. Всадникам пытались разъяснить, что такого нельзя делать на войне и применяли дисциплинарные взыскания. Этим грехом, кстати сказать, на первых порах пользовались австрийцы, уничтожая спящие заставы.

О фактах нарушения дисциплины среди всадников «Дикой дивизии» свидетельствовал сам генерал П.Н. Краснов, о чем он позднее делился воспоминаниями:

«Стояли на реке Днестре заставами. Дагестанцы крепко спали по ночам. Проведали про это австрийцы, прокрались ночью на заставу и вырезали ее без остатка. Дагестанцы продолжали спать. Когда офицер говорил им, что спать нельзя, они отвечали:

– Ты боишься, не спи, мы не боимся – спим!»[266]

Однако железной дисциплиной и жесткими мерами вскоре удалось навести порядок. Самой «Дикой дивизией» было трудно командовать в обычное время между боями, но в схватке с врагом ее бойцы вели себя с неустрашимой отвагой, свойственной тем, кто наслаждался битвой в лихой кавалерийской атаке или в рукопашном бою. У всадников дивизии было еще одно весьма ценное качество: не бросать своих не только раненых, но даже убитых на поле битвы, несмотря на риск для жизни и дополнительные потери, чтобы похоронить с честью и по обряду своих товарищей по оружию.

Временами расположение «Дикой дивизии» тревожила вражеская авиация. На начало войны Россия располагала 244 самолетами, которые были рассредоточены по 6 ротам и 39 авиаотрядам по всей линии фронта. У немцев на тот же момент было 232 аэроплана в 34 отрядах; Франция – 138 в 25, Англия – 56 самолетов первой линии, Австро-Венгрия – около 30 машин. Учитывая, что державы германского блока сосредоточили большинство самолетов на Западном и Сербском фронтах, русские ВВС получили в начале войны численное преимущество над противником. Главной задачей авиации была разведка и корректировка артиллерийского огня.

Между прочим, Россия была единственной страной, имевшей в начале войны бомбардировочную авиацию дальнего действия – воздушные корабли «Илья Муромец». В октябре 1914 г. «муромцев» объединили в эскадру воздушных кораблей под командованием генерал-майора М.В. Шидловского (1856–1918), которая базировалась в д. Старая Яблонна в полосе Северо-Западного фронта. Каждый самолет имел на вооружении 2 пулемета и 1 карабин с 360 патронами, а также 500 кг бомб. Экипаж самолета насчитывал 3 человека.

Однако очень медленно росло число самолетов на фронте. Если на день мобилизации русская авиация имела 244 машины, то на 1 июня 1916 г. – всего 383, из них в строю 250, в ремонте 133. За все время войны количество самолетов, одновременно находящихся в строю, в среднем не превышало пятисот.

Временами между летчиками во фронтовой полосе завязывались воздушные бои. Против действий авиации противника создавались зенитные батареи, которые прикрывали важные объекты на земле. От 19 апреля в дневнике великого князя Михаила Александровича читаем запись:

«В 5 1/2 ч. над нашим местечком летал германский аэроплан и сбросил 5 бомб, не причинив никакого вреда. Он был обстрелян из пулемета и из винтовок. В 10 ч. мы хоронили обозного солдата Верис, который был убит третьего дня. В 1 1/2 ч. мы поехали в Торскэ к Кабардинцам… Все время доносились выстрелы с наших постов и от австрийских. Вернулись к себе в 7 1/4 ч. Погода идеальная и жаркая»[267].

В начале мая, 3-го числа (по новому стилю или 20 апреля по старому стилю) началось печально известное в нашей истории наступление германской ударной группы генерала А. фон Макензена (1849–1945), в том числе и в Галиции. Немцы, не добившись поражения Франции в кампании 1914 г., решили в 1915 г. разгромить Россию. Угроза поражения Австро-Венгрии, усугубившаяся решимостью Италии выступить на стороне Антанты, и застывший позиционный фронт на Западе вынуждали австро-германцев ударить на Восточном фронте. Назревший в русских армиях тяжелейший кризис вооружения (особенно снарядов) не был секретом для германского командования. Наступление противника оказалось мощным и неожиданным. Об этом можно судить хотя бы по тому факту, что Хан Нахичеванский и великий князь Михаил Александрович в это время находились в Петрограде, а не на фронте. В дневнике императора Николая II от 1 мая 1915 г. имеется запись:

«Завтракал Миша. Принял Селиванова и Юсупова; предложил ему командование Московским округом на время войны»[268].

В поденных записях великого князя Константина Константиновича от 3 мая 1915 г. имеются любопытные строки:

«Наши армии должны были отступить от Карпат и расположиться на Сане. Немцам не удалось прорвать нашего фронта.

День холодный. В 5-м часу нас навестили Их Величества. Расположились в столовой пить чай. Слышал от Государя, что австрийский кадетский корпус будет превращен в русский и что по окончании войны понадобится завести около 8-ми новых кадетских корпусов. Царь рассказывал о своей поездке в Каменец-Подольск, Одессу, Николаев и Севастополь. – У меня был директор нашего археологического института в Царьграде академик Ф.И. Успенский. Я обращался к Николаше (имеется в виду великий князь Николай Николаевич. – В.Х.) и получил его согласие на поручение Успенскому охраны цареградских исторических памятников в случае овладения нами Царьградом. – Успенский поднимает большой, щекотливый и весьма трудно разрешимый вопрос о том, какое положение придется занять Вселенскому Патриарху»[269].

Государь Николай II в этот же день зафиксировал в дневнике:

«В 4 часа поехали вдвоем в Павловск; пили чай с т. Ольгой, Костей и Маврой. В 6 ч. принял гр. Бобринского-Галицийского. Окончил бумаги…»[270]

Командиру 2-го конного корпуса Хану Нахичеванскому пришлось спешно возвращаться на фронт, но комдива «Дикой» предпочли удержать, на всякий случай, «подальше от греха» и кровопролитных боев, т. е. младшему брату царя позволили догуливать отпуск. Только не совсем понятно, от кого такая инициатива исходила.

Война напоминала о себе даже тогда, когда Михаил Александрович на короткое время оказывался в Гатчине.

В дневниковой записи от 9 мая 1915 г. имеется такая запись:

«В 3 ч. утра я услышал, как мне показалось, ружейную пальбу и подумал, что это маневры. В 10 ч., когда мы встали, то узнали следующее: около вокзала стоял поезд с артиллерийскими снарядами, которые от начавшегося пожара начали рваться и летать во все стороны. Были поражены ближайшие дома – убиты были двое, мужчина и женщина; пальба продолжалась 2 часа»[271].

Италия 10 (23) мая 1915 г. объявила войну Австро-Венгрии. Тайный договор «союзников» (стран Антанты) с Италией, привлекающий ее к участию в войне, был заключен 13 апреля (26 апреля) 1915 г. Антанта сумела привлечь на свою сторону Италию. Обещания держав Антанты удовлетворить территориальные претензии Италии полнее, чем предлагала Германия, положили конец колебаниям итальянского правительства: 26 апреля был подписан в Лондоне секретный договор между Великобританией, Россией, Францией, с одной стороны, и Италией – с другой; договор определил условия вступления Италии в войну на стороне Антанты. Италия обязалась не позднее чем через месяц объявить войну Австро-Венгрии, а также выступить (без указания точного срока) против «всех… врагов» Антанты. В качестве «платы за кровь» Италии был обещан ряд территорий в Адриатике (в том числе Трентино, Южный Тироль), в Эгейском море, в Малой Азии, в Африке и др. В итоге 14 (27) августа 1915 года Италия объявила войну Германии.

Великий князь Михаил Александрович 16 (29) мая 1915 г. записал в дневнике среди прочих событий и свидание со своим «августейшим» братом:

«Утром был адмирал Коломейцев. В 12 ч. Н[аташа], Вяземские и я поехали в авт[омобиле]. – Я завтракал в Царском [Селе], другие поехали в Петроград. В 3 ч. я приехал в Петроград и видел по делам [Б.В.] Никитина, который приехал от [Я.Д.] Юзефовича (встретились мы в «Astoria» у [Н.А.] Врангеля). В 5 ч. я пил чай у Мама. В 7 ч. поехал к Н[аташе] в «Astoria», где я принял [А.О.] Чермоева, а затем Н[аташа], Вяземские, Дж[онсон] и я обедали у себя в номере, а потом поехали в Малый театр в ложу Путятиных, а рядом были граф и графиня Капнист, к которым мы поехали ужинать и просидели у них до 2 ч. (Драма была интересная «Вера Мирцева»). – В Гатчину вернулись в 3 1/4 ч.»[272].

В дневнике императора Николая II от 16 мая 1915 г. читаем:

«Погода была тихая и довольно теплая. Зелень подвигается, но очень запоздала. Завтракали: Миша и гр. Фредерикс. Принимал долго итальянского посла маркиза Карлотти по случаю объявления Италиею войны Австрии»[273].

Мощный удар противника был направлен встык между русскими 3-й и 4-й армиями Юго-Западного фронта, между Верхней Вислой и подножием Бескидского хребта в районе Горлице, а также в центр 3-й армии генерала Р.Д. Радко-Дмитриева (1859–1918). Общая численность войск русской 3-й армии, стоявших по реке Дунаец, исчислялась в 260 тысяч человек при 100 пулеметах, 141 легком и 4 тяжелых орудиях[274]. Предназначенная для прорыва русского фронта 11-я армия генерала А. фон Макензена (1849–1945) скрытно формировалас, главным образом из войск, переброшенных с Западного фронта. В этот период наши союзники по Антанте (это оказалось характерным и для последующих кампаний) предпочитали бездействовать, пока русские гибнут. Из Франции на подмогу прибыли 12 немецких дивизий, в том числе гвардейский корпус. После упорных боев фронт оказался прорван, и русские корпуса были приведены в большое расстройство. Превосходство в огневых средствах ударной германской группировки было настолько велико (примерно – один к пятнадцати), что отразить наступление было практически невозможно. В итоге Горлицкий прорыв неприятеля создал угрозу окружения Карпатской группировки, которая начала повсеместный отход. В конце концов 3-я армия откатилась за реку Сан, что привело к замене командарма генералом Л.В. Лешем (1862–1934). Затем очередь дошла и до 8-й армии генерала А.А. Брусилова.

Великий князь Андрей Владимирович в эти дни сделал следующую запись в дневнике:

«19 мая. По сегодняшним сообщениям с Южного фронта, вчера австрийцы вошли в город Перемышль, но были выбиты азовским полком. Вчера на фронте у Жирардова (город Жирардов расположен в 50 км к юго-западу от Варшавы. – В.Х.) от удушливых газов выбыло из строя около 8000 человек, причем доктора полагают, что, слава Богу, если погибнет не более 25 %, а то, пожалуй, и больше. Теперь возникает вопрос, не начать ли и нам применять такие же газы. Уже есть соответствующие изобретения»[275].

В самом деле такие секретные работы проводились и в России. Например, в дневнике императора Николая II от 3 февраля 1916 г. имеются интересные сведения:

«До доклада у меня был Алек, который в 12 ч. у платформы показывал испытания разных противогазовых повязок и масок»[276].

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович свидетельствовал:

«3 февраля в Ставку приехал Верховный начальник санитарной части принц Александр Петрович Ольденбургский, гроза всех тех, кто соприкасался с санитарной частью. Энергия принца была неиссякаемой. Он горел в работе, несмотря на свои годы, отдавал войне все свои знания, весь ум, всего себя без остатка. Принц долго докладывал Государю. Он привез новые модели противогазовых масок. После завтрака император прибыл на вокзал, где стоял поезд принца. Один из вагонов был наполнен желто-бурым ядовитым газом. Снаружи, в окнах вагона можно было видеть, как сдох впущенный туда зверек. В вагон вошли три офицера и два химика в новых масках. Они пробыли там 30 минут и вышли совершенно не пострадавшими. Между тем тяжелый, отвратительный запах ядовитых газов был слышен даже снаружи вагона. Государь смотрел на всю эту картину, стоя у окна вагона, слушая доклад принца, а затем поблагодарил и принца, и тех, кто участвовал в опытах»[277].

Однако вернемся на Юго-Западный фронт. В этих кровопролитных боях весны 1915 г. погиб родственник Императорской фамилии князь Константин Александрович Багратион-Мухранский (1889–1915), супруг княгини императорской крови Татьяны Константиновны (1890–1979), старшей дочери великого князя Константина Константиновича. В начале Великой войны он находился в 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии и служил в элитном Кавалергардском полку, затем был по его же просьбе прикомандирован к 13-му лейб-гренадерскому Эриванскому полку. Кавалер Георгиевского оружия, флигель-адъютант Свиты императора. Князь погиб в бою на фронте 19 мая 1915 г. под Львовом, командуя ротой. 21 мая состоялась панихида в церкви Павловского дворца, на которую приехали Их Величества с великими княжнами.

В дневнике императора Николая II от 21 мая имеются строки:

«Принял Сухомлинова и Маклакова. Обедали в 7 1/2 и затем поехали в Павловск на панихиду по Багратиону – убитому третьего дня, будучи прикомандированным к Эриванскому полку. Вернулись в 9 1/2 . Читал до чая. Узнал, что наши войска покинули Перемышль»[278].

Князь императорской крови Гавриил Константинович (1887–1955) позднее в эмиграции делился по этому поводу воспоминаниями:

«Весной приехал с фронта Костя Багратион, муж Татианы, служивший в Кавалергардском полку. Он мечтал перейти на время в пехоту, потому что, благодаря страшным потерям, в пехоте недоставало офицеров. Так как в кавалерии потери были незначительны, кавалерийских офицеров прикомандировали к пехотным полкам. Конечно, Татиане желание мужа перейти в пехоту было не особенно по душе, но она согласилась. Костя Багратион был замечательный офицер. Он имел Георгиевское оружие.

Он устроил как-то в своих комнатах под куполом, где он жил с Татианой в Павловске, вечер для раненых офицеров Эриванского гренадерского полка, которые лечились в царских госпиталях в Царском Селе. Их собралось довольно много. В это время у моих родителей сидел дядя Георгий Михайлович, родившийся и проведший все детство на Кавказе, когда его отец, великий князь Михаил Николаевич, был Кавказским наместником. Он пришел наверх поговорить с эриванцами, которые в мирное время стояли на Кавказе.

Вскоре Костя уехал на фронт и так я больше никогда его и не видел. 20 мая утром я получил записку от матушки, в которой она сообщала, что Костя убит. Ген. Брусилов, командовавший Юго-Западным фронтом, телеграфировал отцу, что Багратион пал смертью храбрых 19 мая под Львовом. Он командовал ротой и был убит пулей в лоб, чуть ли не в первом бою.

Отцу не сразу сообщили о смерти Багратиона. Матушка не решалась ему об этом сказать и просила дяденьку (имеется в виду великий князь Дмитрий Константинович. – В.Х.) приехать из Стрельны, чтобы подготовить отца. Дяденька сразу же приехал и осторожно сообщил об этом отцу. Когда я остался с отцом один, на нем лица не было. Я, как мог, старался его утешить.

Когда я пришел к Татиане, она сидела в Пилястровом зале и была очень спокойна. Слава Богу, она очень верующий человек и приняла постигший ее тяжкий удар с христианским смирением. Она не надела черного платья, а надела все белое, что как-то особенно подчеркивало ее несчастье.

В тот же день вечером была панихида в церкви Павловского дворца, на которую приехали Их Величества с великими княжнами и много публики. Отец, конечно, не мог присутствовать на панихиде.

Татиана уехала с Игорем на Кавказ, на похороны мужа. Костю Багратиона похоронили в старинном грузинском соборе, в Мцхете. Я провожал Татиану на станцию»[279].

Русские войска 8-й армии генерала А.А. Брусилова 9 июня 1915 г. вынуждены были оставить Львов, отойдя за реку Западный Буг.

Через несколько дней военный министр В.А. Сухомлинов был уволен в отставку, а 15 июля его дело по обвинению «в государственном преступлении» было передано на расследование специальной Чрезвычайной следственной комиссии.

Стоит отметить реакцию на эти события великого князя Андрея Владимировича, который в это время находился на фронте, но следил за событиями в стране. Он записал в своем дневнике о складывающемся политическом пасьянсе:

«В.А. Сухомлинов уволен от должности военного министра и на его место назначен Поливанов. Почти одновременное увольнение, как его, так и министра внутренних дел Маклакова, является уступкой общественному мнению, с этой точки зрения такая мера вполне оправдывается: когда общественное мнение возбуждено против отдельных лиц, ими надо жертвовать. Государь лично написал Сухомлинову письмо, в столь теплых выражениях, что В.А. был вполне удовлетворен нравственно.

Для дела, возможно, что Поливанов будет хорош, но лично я боюсь, что он поведет опасную политику. Он в былое время очень дружил с Гос. Думой, и на этой почве произошли инциденты не вполне хорошие. Выступление Гучкова памятно всем. Уже теперь поговаривают, что Кривошеин орудует всем и собирает такой кабинет министров, однотипных и одинаково мыслящих, который был бы послушным орудием в его в руках. Направление, взятое им, определяется народом, как желание умалить власть Государя. Об этом очень открыто говорят почти все»[280].

В ходе Горлицкой операции 3-я армия генерала Р.Д. Радко-Дмитриева потеряла только пленными свыше 152 тыс. чел. (потери противника составляли свыше 28 тыс. чел. убитыми и ранеными)[281]. Русские войска под напором врага отступили из Галиции с потерей около 500 тыс. пленных и 344 орудий. Главной причиной поражений были катастрофическая нехватка оружия и истощение боеприпасов. Части 3-й армии в ходе боев проявляли большое геройство и, несмотря на практическое отсутствие артиллерийской поддержки и недостаток патронов, сдерживали противника, действуя преимущественно штыками и холодным оружием. Конница также проявляла самоотверженность и, не обращая внимания на ураганный артиллерийский огонь противника, ходила в атаки, облегчая положение пехоты. В этой человеческой мясорубке приходилось выправлять положение и затыкать дыры на фронте всем, что оказалось под рукой. В книге воспоминаний одного казачьего офицера имеются следующие строки о тех суровых днях тяжелых испытаний:

«На фронте отступающих частей 3-й армии на линии реки Вислицы подошел конный корпус хана Нахичеванского и на глазах пехотных частей под ураганным огнем германской артиллерии, пулеметов и ружейной стрельбы двинулся в атаку на противника. Вид несущейся в атаку конницы поднял дух не только в частях пехоты, но и раненые поднимались и готовы были с конницей бежать на противника»[282].

Русские войска к началу летней кампании 1915 г. переживали тяжелый недостаток артиллерийских снарядов и ружейных патронов. Батареи из-за нехватки снарядов из 8-орудийного состава превращены были в 6-орудийные, и два орудия каждой батареи отправлялись в артиллерийские парки для формирования новых подразделений. Недоставало полевых кухонь, подвод для обозов и другого военного снаряжения. Весной и летом 1915 года снова развернулись ожесточенные бои на Юго-Западном фронте. Генерал А.И. Деникин (1872–1947) позднее писал в своих мемуарах об этом периоде войны:

«Эта весна 1915 г. останется у меня навсегда в памяти. Тяжелые кровопролитные бои, ни патронов, ни снарядов. Сражение под Перемышлем в середине мая. Одиннадцать дней жесточайшего боя Железной дивизии… Одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывавшей целые ряды окопов вместе с защитниками их… И молчание моих батарей… Мы не могли отвечать, нечем было. Даже патронов на ружья было выдано самое ограниченное количество. Полки, измотанные до последней степени, отбивали одну атаку за другой… штыками или, в крайнем случае, стрельбой в упор. Я видел, как редели ряды моих стрелков, и испытал отчаяние и сознание нелепой беспомощности. Два полка были почти уничтожены одним огнем… И когда после трехдневного молчания нашей шестидюймовой батареи подвезли пятьдесят снарядов, об этом сообщено было по телефону всем полкам, всем ротам, и все стрелки вздохнули с облегчением»[283].

Великий князь Михаил Александрович 23 мая (5 июня) 1915 г. выехал из Гатчины поездом через Брест-Литовск на Юго-Западный фронт. На следующий день, 24 мая, он записал в дневнике:

«Мы поехали в Холм. Куда приехали в 7 1/2 ч. Генерал [Н.И.] Иванов с нач[альником] шт[аба] ген[ералом] [C.С.] Саввичем и губернатором меня встретили, потом уехали, а мы обедали на станции, затем я поехал по делу к ген. Иванову, где пробыл не менее часа».

Обсудив все важные вопросы с командующим Юго-Западным фронтом и военным начальством, великий князь продолжил свой путь. В его дневнике от 26 мая читаем очередную запись:

«Приезд в Городенка на Ю.З. от Залещики, а затем Тлустэ.

В 9 1/2 ч. мы все из Волочиска поехали на автомобилях через Тарнополь, Чортков, Тлустэ и Залещики в Городенка, куда приехали в 6 ч.

Закусили мы в роще около Тарнополя. Интересно было видеть Залещики, и до чего там все разрушено. С нами приехал адмирал Небальстин (так в дневнике, правильно: Небольсин. – В.Х.) для урегулирования некоторых вопросов в подрывном нашем отряде. Остановились мы в большом доме при костеле. [Я.Д.] Юзефович из Белилул сообщил мне, что ввиду сильного натиска противника мне лучше переехать в Тлустэ, что мы и сделали ночью; весь обоз также. Заняли прежнее помещение. Легли только в 4 1/4 ч. Погода была страшно жаркая, солнечная»[284].

Начались обычные фронтовые будни. Михаил Романов 27 мая записал в дневнике:

«Встал поздно. В 3 ч. я поехал в Городенка в штаб корпуса (наш 2-ой кавалерийский). Ехали через Усечко. Виделся с [Г.О.] Раухом и [Н.А.] Дистерло. Потом виделся с [Д.П.] Багратионом и Ларькой [Воронцовым-Дашковым] во вчерашнем помещении. Говорил по тел[ефону] с [Я.Д.] Юзефовичем, кот[орый] в д. Ясюнев Польный и сильно обстреливается арт[иллерийским] огнем; 2-я бригада в цепи, черкесы в деревне, ингуши в Серафинце, а 1-я бр[игада] в Фальче. Во время нашего пребывания в Городенка, местечко это начало обстреливаться герман[ской] артил[лерией]. Я вернулся в Тлустэ к обеду.

Погода чудная.

Утром ингуши пошли в атаку в конном строю и зарубили около 70 чел.

Вчера во время контратаки в Кабардинском полку был убит прапор[щик] Иванов»[285].

Известный генерал П.Н. Краснов (1869–1947) позднее писал об этом времени в воспоминаниях:

«С первых чисел мая Кавказская туземная дивизия стояла на позиции по реке Прут, к северу от румынской границы. Кавказцы понарыли окопы, перешли вброд за Прут и занимали ряд селений на правом берегу. Против них была германская спешенная кавалерия и австрийская пехота. Правее их стояла 9-я кавалерийская дивизия, левее – ополченцы и далее – 10-я кавалерийская дивизия. Снарядов было мало, а в конно-горных батареях, которые были приданы туземцам, и совсем почти не было. Мы видели, как строили австро-германцы окопы, как собирались они большими толпами, и мы не могли разогнать их, помешать работам артиллерийским огнем.

Это создавало нервное настроение. Были при артиллерии и – как будто не было ее.

23 мая обнаружилось наступление на стыке между Туземцами и 9-й кавалерийской дивизией. Наступление началось после полудня, но до вечера дружный огонь Туземцев и Драгун задерживал неприятельские цепи. Перед закатом неприятель усилил артиллерию и 9-я дивизия стала отходить. Некоторое время самолюбивые Ингуши еще держались, но когда увидали, что австрийцы правее их уже переправились через Прут, они получили приказание отступить.

Солнце опускалось за низкие гряды холмов и за дубовую рощу на Черновицкой дороге, когда, с глухим гортанным говором неся своих убитых и раненых, показались цепи Ингушей и Кабардинцев и направились к деревне, где стояли их коноводы с лошадьми. Великий князь Михаил Александрович на Юго-Западном фронте. Лето 1915 г.


Ясною майскою ночью кавказцы отходили от Прута. Отступательный марш является одной из самых тяжелых операций. Психика бойца подавлена, ему все кажется потерянным, а для самолюбивых горцев это было особенно тяжело.

Автро-германцы преследовали слабо. Дивизия великого князя получила приказание отходить на заранее приготовленные позиции, на реке Днестре, и начался пятидневный марш. Ночью шли, днем стояли, ожидали неприятеля и, где можно, отражали его атаки.

Дни сменялись ночами, и все было одно и то же. Днем дрались, ночью шли медленно, понуро, неохотно отдавая завоеванную землю. И не было сна. Питались кое-как, часто целыми днями ничего не ели»[286].

28 мая (10 июня) 1915 г. Михаил Александрович сделал очередную неутешительную запись в дневнике:

«Тлустэ.

С 11 ч. вечера вчера все наши части получили приказание отступать через Днестр у Усечко. К 12 ч. уже все полки дивизии благополучно перешли и разместились по старым местам. Штаб дивизии прибыл сюда около 11 1/2 ч. В 5 1/2 ч. приехал [Д.П.] Багратион, который командовал дивизией за мое отсутствие и до сегодняшнего дня; он сегодня веч[ером] уехал в Петроград. (В этот день Михаил Александрович написал письмо супруге Н.С. Брасовой; см. приложение. – В.Х.). Кока и я до обеда немного прошлись по полю. К обеду приехала Инна А[лександровна] [Эриванская].

Погода чудная»[287].

На следующий день в дневнике великого князя читаем:

«Утром оставался дома, а в 3 3/4 ч. поехал с [Я.Д.] Юзефовичем на авт[омобиле] до ст. Торскэ, оттуда верхом полями до ст. Двиняче. Там ген. [П.Н.] Краснов (ком[андир] 3-й бригады) руководил боем. В его отряд входили: 3-я бригада, 3-й и 4-й Заамурский конные полки и 2500 дружинников. В 1/2 в[ерсте] перед нами были батареи, а в версте пехотные окопы; и те и другие довольно сильно обстреливались 6-дюймовыми чемоданами («чемоданами» на фронте называли снаряды, извергаемые крупнокалиберными осадными орудиями. – В.Х.) двойного действия. Над нами пролетел аэроплан, сделал три вспышки. Пробыв там около 1 1/2 часов Юзефович и я на авт[омобиле] уехали обратно и по пути я долго пробыл на перевяз[очном] пункте на ст. Торскэ. В 9 3/4 ч. мы вернулись и обедали.

Погода стоит страшно жаркая»[288].

Более эмоционально переданы фронтовые воспоминания генерала Петра Николаевича Краснова (1869–1947) за этот период времени:

«Я командовал 3-й бригадой этой дивизии: полками Черкесским и Ингушским. /…/ На рассвете, 29 мая, мы вошли в город Залещики, и здесь я получил приказание выставить одним полком сторожевое охранение, а другим стать на отдых в деревнях, в пяти верстах от Залещиков. В двенадцати верстах в местечке Тлусте-Място становился штаб великого князя и штаб 2-го кавалерийского корпуса. /…/

На маленькой степной станции, утонувшей в кустах белой акации, среди бесконечных полей, стоял автомобиль штаба дивизии. На пустом асфальтовом перроне ожидали князь Багратион и генерал Юзефович, начальник штаба дивизии. /…/

Подошли Ингуши, вместо отдыха попавшие в бой, подошли Саратовские роты. Роты были составлены из здоровых мужиков, бодрых, полных самоуверенности и того “шапками закидаем”, которого так много было в наших необстрелянных солдатах. Вооружены они были австрийскими ружьями (своих уже не хватало), хорошо одеты. Офицеры из запаса, саратовские помещики, производили хорошее впечатление. При виде их больших рот по двести с лишком человек стало как-то спокойнее.

Я указал боевые участки частям, и они, нерасторопно развертываясь, цепями пошли по окопам.

Был тихий, знойный майский день. Время тянулось томительно медленно. В бинокль было видно, как на опушке дубняка показывались и исчезали австрийцы. Они тоже как будто окапывались.

В двенадцать часов далеко за рощей ударила пушка, и бело-оранжевым мячиком разорвалась шрапнель несколько дальше окопов с ополченцами. За нею сейчас же другая, третья, четвертая. Две батареи австрийцев с того берега Днестра сосредоточили огонь по окопам. /…/ Австрийские пушки примолкли, и только наши грозно гремели, заставляя неприятельскую орудийную прислугу прятаться. /…/

До пяти часов дня на позиции было спокойно. В брошенном станционном буфете согрели кипяток и заварили чай. Как раз в это время на станцию, в сопровождении Юзефовича, приехал великий князь Михаил Александрович.

Статный, в светло-серой черкеске, с белым башлыком за плечами, в великолепной серебристой, кавказского курпея, папахе, на крупной темно-гнедой, задонской, лошади, он красивым галопом скакал по полю, и за ним, растянувшись, скакали ординарцы-черкесы. У станции он слез.

– Ну, как у вас? – приветливо глядя большими глазами, спросил он.

Я доложил обстановку. Великий князь прошел на перрон. Кто-то из офицеров, Ингушей, предложил великому князю чаю. Он охотно согласился.

В окопы передали, что великий князь находится на позиции. /…/

Юзефович, отведя меня в сторону, сообщил, что сейчас подойдет бригада из 3-го и 4-го Заамурских конных полков, и тогда мне станет легче.

Великий князь сидел на перроне, его угощали чаем, когда в голубом небе, со стороны неприятеля показался германский аэроплан, с четко видными черными крестами на крыльях, и быстро приближался к станции.

“Сейчас бросит бомбу”, – мелькнуло в голове, и не за себя был страх, а за великого князя.

Аэроплан выпустил дымовой сигнал и стал делать круги над станцией. В воздухе тяжело загудел снаряд, разорвался левее и несколько сзади станции, бросил громадный столб дыма, и загудели и зашлепали по земле раскаленные куски чугуна и стали.

Все помыслы были направлены к тому, чтобы уговорить великого князя со станции, вокруг которой, то не долетая, то перелетая, падали и разрывались снаряды тяжелой артиллерии.

Но великий князь и слушать не хотел о том, что ему нельзя оставаться на станции. Он так же понимал свой долг, как понимали его остальные, и считал, что он не может показать людям, что боится снарядов. /…/

Обстрел станции продолжался около часа. Австрийцы выпустили за это время до шестидесяти снарядов. Ни один, однако, не попал в станцию, и у нас было только несколько раненых у кухонь ополченцев. Великий князь все время оставался на станции. /…/ В шесть часов вечера противник, вероятно считая, что на станции никого не осталось и что командный пункт нашей позиции уничтожен, прекратил обстрел, и мне удалось уговорить великого князя уехать в Тлусте. Почти сейчас после его отъезда прибыл генерал Черякин и сообщил, что сзади подходят 3-й и 4-й Заамурские конные полки, всего восемь сотен, примерно по сто человек в сотне. Я приказал ему оставить шесть сотен в версте за станцией Дзвиняч в балке, а две сотни спешить и удлинить ими левый фланг Ингушей»[289].

Генерал Карл Маннергейм (1867–1951) позднее также писал в своих воспоминаниях об этом тяжелом периоде войны:

«Десятого июля пришел приказ нашей дивизии передислоцироваться на сто километров на юго-восток. Это был хорошо известный нам участок фронта в районе Залещиков. Территория между Прутом и Днестром снова была утрачена, а противник форсировал Днестр к востоку от города. Я снова попал под командование генерала Хана Нахичеванского, выделившего в мое распоряжение две бригады из “Дикой дивизии” для ликвидации плацдарма противника и понтонного моста через Днестр.

Задачу усложняло то, что противник успел окопаться.

Хотя боевой дух в кавказских частях был высокий, им не хватало подготовки и умения. Ввиду того, что у меня не было большого доверия к их боеспособности, я поставил свою дивизию в центре на направлении вероятного главного удара. Задачей одной из кавказских бригад под командованием полковника Краснова было конной атакой углубиться в правый фланг австрийцев. Вторая бригада под командованием полковника Половцева должна была предотвратить прорыв противника через Днестр.

Наша атака была успешной, и неприятель был отброшен. Однако, несмотря на неоднократные приказы двигаться вперед, я напрасно пытался обнаружить со своего наблюдательного пункта признаки продвижения среди кавказских подразделений. Их пассивность дала противнику время собраться с силами и атаковать центр.

Ситуация складывалась тяжелейшая, и я решил отдать приказ отходить на исходные позиции. Из позднейшего разбирательства выяснилось, что полковник Краснов хотел поберечь своих добровольцев! После сражения, во время одного из обедов, великий князь Михаил осудил поведение командиров бригад. Проведенная атака, во время которой было взято несколько тысяч пленных и ценное вооружение, имела, кроме этого, еще один положительный момент: неприятель уже не помышлял о продвижении вперед»[290].

Отступив за Днестр, русские армии также оставили врагу Польшу и Галицию. Конницу, благодаря которой удалось избежать катастрофы фронта, отвели на отдых. От моря до моря войска зарылись в окопы и воздвигали оборонительные сооружения. Началась позиционная война.

Великий князь Александр Михайлович (1866–1933) в своих воспоминаниях отмечал главную причину отступления русской армии:

«Наши наиболее боеспособные части и недостаточный запас снабжения были целиком израсходованы в легкомысленном наступлении 1914–1915 гг., девизом которого было: “Спасай союзников!”. Для того чтобы парировать знаменитое наступление Макензена в Карпатах в мае 1915 года, у нас уже не было сил. Официальные данные говорили, что противник выпускает сто шрапнельных зарядов на наш один. В действительности эта разница была еще более велика: наши офицеры оценивали это соотношение 300: 1. Наступил момент, когда наша артиллерия смолкла, и бородатые ополченцы предстали перед армией Макензена, вооруженные винтовками модели 1878 года с приказом “не тратить патронов понапрасну” и “забирать патроны у раненых и убитых”…

Мы оставили Галицию, потеряли Польшу и отдали немцам значительную часть северо-запада и юго-запада России, а также ряд крепостей, которые до сих пор считались неприступными, если, конечно, можно было верить нашим военным авторитетам. /…/ Никто, кроме самого Государя, не мог бы лучше вдохновить нашу армию на новые подвиги и очистить Ставку от облепивших ее бездарных генералов и политиков»[291].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«Петербург (правильно Петроград. – В.Х.) кипел. Непрекращающееся отступление в Галиции и слухи о больших потерях породили всплеск ругани и сплетни. Говорили, что на фронте не хватает оружия и снарядов, за что бранили Сухомлинова и Главное артиллерийское управление во главе с великим князем Сергеем Михайловичем. Бранили генералов, бранили Ставку, а в ней больше всего Янушкевича. Бранили бюрократию и особенно министров Маклакова и Щегловитова, которых уже никак нельзя было обвинить в неудачах в Галиции.

С бюрократии переходили на немцев, на повсеместный шпионаж, а затем все вместе валили на Распутина, а через него уже обвиняли во всем императрицу. Она, бедная, являлась козлом отпущения за все. В высших кругах кто-то пустил сплетню о сепаратном мире. Кто хочет, где хотят – не говорилось, но намеками указывалось на Царское Село, на двор. А там никому и в голову не приходило думать о таком мире. Там витала лишь одна мысль – биться и биться до полной победы»[292].

Локальные бои на берегу Днестра на несколько недель приковали внимание комкора Гусейн Нахичеванского. Только в середине августа он смог выехать в Петроград, где его ждало новое поручение Государя. Временное командование 2-м конным корпусом принял барон Карл Маннергейм.

Известно, что великий князь Михаил Александрович проявлял давно и во все времена большой интерес к авиации. В его дневнике от 30 мая (12 июня) 1915 г. имеется помета:

«Мы поехали в 6-й авиационный отряд, где начальник отряда шт[абс]-кап[итан]… (далее в дневнике пропуск чистого места. – В.Х.). Они на днях получили аппарат (биплан) “Voisin” и очень довольны этим»[293].

В своем письме к супруге с фронта от 4 июня 1915 г. он сообщал:

«На днях мы пошли к нашим летчикам. Их человек 5–6, они очень симпатичные и напоминают мне моряков. Они получили французский аппарат, который так хотели получить, системы “Voisin”, мотор в 130 сил, скорость 120 верст в час, т. е. на 20 в[ерст] быстрее немецких аэропланов. В 20-х числах апреля я написал (по просьбе летчиков) письмо [великому князю] Александру Мих[айловичу], а когда вернулся сюда, просимый аппарат был уже получен, а на днях ожидается еще один той же системы. Воздушная разведка приносит все-таки большую пользу, правда, что не каждый день возможно делать разведку, но все же часто, а к тому [же] и в тылу у противника»[294].

В письме великого князя супруге от 21 июня 1915 г. мы читаем:

«Наташа, нехорошо с твоей стороны мне не верить; раз я тебе обещал не летать, значит, за твоей спиной, никогда этого и не сделаю. Я у них, т. е. у летчиков, был, когда они получили новый аппарат “Voisin”, и снимал там фотографии. На днях был воздушный бой. Два немецких аэроплана преследовали одного нашего, причем скорость была на их стороне, кроме того, они оба обстреливали его из пулеметов, а наш отстреливался одним только револьвером. Подлетая к Тлустэ, другой наш летчик поднялся на “Voisin” выручать своего товарища, но впопыхах забыл взять с собой пулемет. Оба немца оказались большими трусами и показали нашим свои удирающие хвосты. Это все происходило поблизости от нас. Батюшка [Поспелов] и Иван А[лександрович] [Кадников] в это время гуляли по шоссе и наслаждались чудным теплым вечером. Дуэль между аэропланами сначала им казалась весьма интересной, но когда начали свистеть вокруг них пули, то решили лучше спрятаться, что и сделали в дренажной трубе под шоссе. Доктор при этом проявил полную панику и летел кубарем по насыпи, а батюшка, не торопясь и смеясь, спустился с дороги, но так же, как и первый, спрятался на четвереньках в тесной и грязной трубе. – Положительно, в жизни нет трагизма без комизма»[295].

В дневнике Михаила Романова часто встречаются описания воздушных боев. Так, например, 24 июня 1915 г. он вновь записал в дневнике:

«В 8 ч. наши 2 летчика, Алексеенко и Иванов, сбили неприятельский аэроплан. Летчик был убит, а наблюдатель, по-видимому, не мог перелезть и сесть за управление. Наши на “Voisin” имели преимущество в скорости и стреляли из пулемета, а у них были винтовки, и их аппарат был “Альбатрос”. Падение произошло на наших глазах, в трех верстах или в 2-х отсюда на высоте в 2000 метр[ов]. Аэроплан падал сначала медленно по спирали, делая небольшие круги, а затем быстро пошел вниз. Мы сели на автомобиль и через 10 минут были на месте падения и приветствовали наших молодцов летчиков. Упав, аппарат сгорел, летчики были полуобуглены. В поле было множество ниж[них] чинов»[296].

На страницах периодической печати за 1914–1915 гг. стали появляться отдельные фронтовые очерки, посвященные великому князю Михаилу Александровичу и боевому пути «Дикой дивизии», которой он в то время командовал:

«Великий князь Михаил Александрович на войне.

Какая-то бодрая, ритмическая, – да это ритм, – четкость движений. Высокая, мускулистая фигура спортсмена английской складки. И что-то английское же в легком холщовом кителе с генеральскими погонами. На груди Георгиевский крест. Желтые сапоги.

На бледном, особенной здоровой бледностью слоновой кости, бритом, с удлиненным овалом лице, сияют приветливо и мягко светлые, пытливые глаза…

Именно сияют…

Такая открытая лучистость взгляда – свойство высоких, кристальночистых натур. И всматриваясь, изучая этот взгляд, начинаешь понимать обаяние, внушаемое великим князем Михаилом Александровичем всем тем, кто хоть однажды видел его близко.

В чем же секрет такого властного очарования?

Душа благородная, прекрасная угадывается во всем, в каждой фразе, в каждом взгляде, жесте.

Этот человек – сама олицетворенная искренность, так гармонично переплетавшаяся с царственной простотою. Сам, – натура прямая, с открытым сердцем. Великий князь особенно тонко чувствует фальшь, неискренность, позу…

Вот почему от нескольких поездок в Германию осталось у Его Императорского Высочества впечатление какого-то вечного и неугомонно-суетного самолюбования немцев.

– Император Александр III, отец мой, глубоким умом своим понял и разгадал всю лицемерную фальшь германской политики, раз навсегда оценил по заслугам все ее двуличие и относился к этой молодой империи соответственно твердо установившемуся впечатлению, – говорит великий князь, останавливаясь попутно на полном крушении горделивых завоевательных планов Германии…

– Она думала в каких-нибудь два, много три месяца разгромит и нас, и наших союзников… и всем побежденным продиктовать свои драконовы условия мира. Но при всей своей подготовленности и технике Германия жестоко ошиблась. От всех ее замыслов остались одни осколки. Недавнему могуществу Германии нанесен почти смертельный удар. Утрата колоний, падение коммерческой гегемонии, страшные человеческие жертвы – все это раны, которые залечиваются не скоро. Некоторые успехи австро-германцев мало меняют повисшую над ними все сгущающуюся катастрофу.

Спокойной и бодрой силою, подкупающей верою в неизбежное торжество России вместе с ее союзниками веет от слов Его Высочества.

Великий князь не только любимый всеми начальник, покрывший славою и себя самого, и дивизию, но и отважный, не знающий страха солдат.

В этом отношении у него большое сходство с королем Альбертом. Великий князь всегда на передовых позициях, всегда в сфере самого действительного, не только орудийного, но порою и винтовочно-пулеметного огня.

И при этом – удивительное спокойствие. Великий князь ободряет ласковым, приветливым словом сидящих в окопах, – он превосходный фотограф-художник.

Горцы, высоко ценящие личную отвагу, с каким-то беззаветным, чисто, мусульманским фанатизмом боготворят своего вождя. И когда перед сотнями появляется великий князь, смуглые, горбоносые лица как-то просветляются вдруг под косматыми, ужас наводящими на врага, папахами.

Между собою они любовно называют великого князя “наш Михайло”. Какие восторженные письма пишут они в свои далекие горные аулы. И каждое письмо сопровождается напоминанием, что им выпало великое счастье сражаться под командою родного брата Государя.

И после этого, какой жалкой, смехотворной должна показаться надежда Вильгельма всколыхнуть против России все мусульманское население Кавказа.

Австрийцы отчаянно защищали угнездившийся на крутом холме город. Главные силы неприятеля отступили, наконец, под стихийным натиском спешенных сотен, взбиравшихся на отвесные кручи и вырезавших кинжалами австрийские пулеметные команды.

Но чтобы задержать русских, отступление прикрывалось двумя ротами тирольских стрелков. Эти здоровенные горцы забаррикадировались в домах. Перекрестным огнем они обстреливали улицы. С крыш такали пулеметы. Великий князь первый въехал в этот город, встретивший его свинцовым ливнем.

Тогда старый, с изрубленным лицом всадник, герой нескольких войн, – количество боевых шрамов соперничало с числом крестов и медалей на груди, – отвесил низкий селям изумившему его молодому храбрецу-генералу.

– “Слава и благословение Аллаха великому джигиту…”

В устах поседевшего в кровавых схватках абрека – это высшая похвала.

Несмотря на близость довольно крупных австро-германских сил, хотя и отступавших, но зловеще спружинившихся в каких-нибудь трех, четырех верстах, великий князь остался ночевать в городе, назначив его штабом своей дивизии.

Все свободное время от кабинетной работы над картами-двухверстками, от совещаний с начальником штаба и командирами своих бригад и полков, Его Высочество отдает позициям. Великий князь поименно знает всех своих офицеров, до прапорщиков включительно.

– Львиное сердце и святая душа – характеризуют офицеры своего дивизионного. И вот уже все, до последнего человека готовы пойти за него в огонь и воду, вместе со своими всадниками.

Крутой берег большой реки. Наш берег, окутанный дымкою прозрачной ночи. Мягкие силуэты. Очертания. Легкие неслышные фигуры с тонкими талиями в черкесках и косматых папахах.

Ниже, по скату, железной паутиной лабиринтятся проволочные заграждения. Их не видишь во мраке, их чувствуешь. На другом берегу, еще выше, еще круче – то же самое у австрийцев.

Вот появляется на позициях группа: великий князь в сопровождении бригадного, полкового командира и адъютантов. Его Высочество ласково и внимательно расспрашивает офицеров о впечатлениях боевого дня, о постах, которые они занимают на своем участке. Мало-помалу создается веселый, живой бивуачный ужин.

Проголодавшийся великий князь сидит на бурке, с аппетитом ест вкусно изжаренный одним из всадников шашлык. Тут же рядом в компании товарищей благодушествует за своим собственным самоваром, прапорщик Волков, герой нескольких головоломных разведок и схваток.

Великий князь интересуется его последним подвигом, подробностями условий, при которых Волков заслужил свой Георгиевский крест. Волков рассказал, и потом:

– Ваше Императорское Высочество, прикажите стаканчик чаю.

Августейший дивизионный присаживается к нему, пьет чай.

Волков сияет весь…

– Ну, теперь у меня и этот самовар, и этот стакан – две семейные реликвии… Завтра же отошлю их к себе в Вольск.

И так это красиво вышло у него. Красиво – потому, что искренно. От самого сердца. Малейшую рисовку, деланый пафос, почувствуешь сразу.

На главной и единственной улице маленького Галицийского местечка, за проволочной оградою, стоит в палисаднике небольшой, типа заграничной виллы, домик. Это квартира великого князя. На часах – мерно шагающий взад и вперед горец конвоя в черкеске и с винтовкой.

Кабинет и спальня Его Высочества – в одной комнате, просторной и светлой. У изголовья узкой походной кровати и на столике возле нее – маленькие образки, старинные складни. Работает великий князь за большим письменным столом. Просто все, аскетически просто. Впечатление кельи. Кельи монаха-воина.

Рядом столовая. Открытые окна забраны кисейными щитами от мух. А на фоне этих белых щитов исчезает и появляется фигура дежурного конвойца. Завтрак из двух блюд – незатейлив. Сам великий князь никогда ничего не пьет, кроме воды. Разве, чтобы чокнуться, пригубит глоток меду. За столом, помимо обычной свиты, бывает кто-нибудь из приглашенных.

Великий князь – радушный и веселый хозяин, создающий живое, интересное настроение. Общая беседа не смолкает ни на минуту. Его Высочество – увлекательный рассказчик, чего бы ни касался. И в оценке общих настроений этой мировой войны, во взглядах на последние литературные новинки, в воспоминаниях о разных встречах, в описании отдельных эпизодов того или другого боя – во всем чувствуется острый, наблюдательный, искрящийся художественными штрихами ум. Порою сверкают блестки мягкого, меткого юмора. Великий князь чудесно вышутил, – к слову пришлось, – никудышного принца Вида, погнавшегося за албанской короною. Этот же юмор и в карикатурах Его Высочества, висящих на стенах и дверях столовой. Остроумные бытовые и политические шаржи в смысле рисунка и твердости линий говорят не только о талантливом дилетанте, а и о чем-то значительно большем.

Мы упомянули вскользь о том, что великий князь фотограф-художник. В сотнях великолепных снимков, в умении выбрать мотивы – угадывается артистическая, любящая природу натура. Серия зимних батальных жанров на фоне живописных Карпат – что ни снимок – шедевр.

Со свойственной ему благожелательностью великий князь охотно откликнулся на просьбу пишущего эти строки, – поместить некоторые фотографии в журнале.

Снимки мелькали с упругим коротким шелестом в крупных, длинных пальцах. Одни откладывались направо, со словами: “Это носит специальный характер”, другие ложились влево, сопровождаясь мягким, слегка грассирующим: “Это и для большой публики будет интересно”.

В последнем, как ни странно, сказывался опытный журналист, чутью которого позавидовал бы любой редактор.

Великий князь трогательной, скромной и простой любовью, он весь в этой чарующей простоте, – любит Россию и все русское. Любит нашу застенчивую деревню, любит озаренную вечерним солнцем равнину, когда гаснут порозовевшие дали, а перепел, спрятавшись в густой ниве, громко выводит свои до дерзкого смелые трели…

И в религиозности великого князя что-то напоминающее древнюю васнецовскую Москву, которая, к слову сказать, всегда так по сердцу Его Высочеству. Особенно чувствуешь человека во время молитвы. В действующей армии великий князь не пропускает ни одной обедни, и храм так гармонирует со всем его обликом. Этот храм – изумрудная лужайка, переходящая в поле волнующейся ржи. Священник в золотом сверкающих на солнце ризах служит истово и благолепно под пение солдатского хора. Прихожане – толпа наших серых героев. Впереди – высокий, стройный и гибкий – стоит великий князь. Стоит не шелохнувшись, ушедший весь целиком в молитву…

Заканчивая беглую характеристику светлого облика великого князя Михаила Александровича, скажем несколько слов об Его Высочестве – спортсмене. Великий князь по справедливости считается одним из лучших наших кавалеристов. Превосходный полевой ездок, безукоризненно красивой посадки, в совершенстве изучивший лошадь, – он имеет все данные исключительно выдающегося кавалериста.

Подвижной и ловкий во всех гимнастических упражнениях, Его Высочество обладает феноменальной физической силою пальцев. Колоду карт великий князь разрывает на четыре части, – пополам и каждую половину – еще надвое. Эта сила – наследственная. Покойный император Александр III сплющивал в трубку серебряные тарелки и разрывал медные пятаки»[297].

Однако вернемся к рукописным архивным материалам. Великий князь Михаил Александрович систематически продолжал писать письма своей супруге с фронта. Так в письме от 10 июня 1915 г. он сообщал из Тлустэ:

«Все последнее время инициатива в руках противника, хотя далеко не на всем фронте, и мне кажется (я почти убежден), что недалеко то время, когда перевес будет на нашей стороне и все посыпется обратно в хаотическом беспорядке, и уж больше наступать они не будут в силах. Унывать и думать, что мы не победим, просто грешно. В действующей армии дух хорош, меня только немного беспокоит, как бы в России не испортилось настроение и не началось бы движение против продолжения войны до конца полного разгрома австро-германской армии. Если только теперь заключить мир с ними, то это будет конец всякому дальнейшему мирному житью и угнетающий всех и разоряющий весь экономический быт России милитаризм окончательно погубит нас. – Армия наша огромная и в численности, несмотря на большие потери, уменьшаться не будет, а у противника она будет становиться все меньше. Кроме того, [Л.Л.] Жирар вчера привез очень утешительную новость из штаба, который в Тарнополе, а именно: подвезено огромное количество артиллеристских снарядов всех калибров, и таким образом устранится та главная причина, которая не позволяла вести решительных действий. Надо брать пример с англичан, которые гораздо тверже нас духом, ведут все в жизни систематично и что задались целью, то уж доведут до самого конца…»[298]

Иногда терпение Михаила Александровича начинало давать сбои, и он пытается усовестить свою супругу за ее напрасные нападки и придирки:

«Тяжело же мне на душе по той причине, что что бы я ни сделал, ты всегда меня осуждаешь. Не приехал я на похороны [великого князя] Константина К[онстантиновича] по той причине, что я только недавно возвратился из продолжительного отпуска и не считал себя вправе опять уезжать, ведь теперь война, а не игра в солдатики. Когда меня уберут отсюда, ну тогда дело другое, а пока я командую дивизией, то это невозможно так часто разъезжать, а если это делают другие мои родственники и делают неправильно, то это для меня не пример. Ведь я же не веселюсь здесь…»[299]

Листая фронтовые записи в дневнике великого князя Михаила Александровича, невольно внимание обратили на себя строки от 17 (30) июня 1915 г.:

«Завтракал у нас Брешко-Брешковский. Днем принимал американского и английского корреспондентов»[300].

При прочтении известной фамилии, прежде всего, приходит на память имя Екатерины Константиновны Брешко-Брешковской (1844–1934), видной деятельницы народнического движения, позднее, после Февральской революции 1917 года, прозванной с «легкой руки» А.Ф. Керенского «бабушкой русской революции». Ее сын Николай Николаевич Брешко-Брешковский (1874–1943) с младенческого возраста оказался в семье дяди, в Заславле на Волыни, где и воспитывался, и вырос. Он не пошел по стопам матери в революцию, а выбрал другой путь. В годы Великой войны он являлся известным корреспондентом, занимался литературной деятельностью. Именно он был гостем «Дикой дивизии», о чем упоминается в дневниковой записи великого князя, наблюдал за ее боевыми действиями на фронте и был хорошо знаком с Михаилом Александровичем. Позднее в эмиграции Н.Н. Брешко-Брешковский написал более тридцати романов. Среди его работ был роман «Дикая дивизия», в котором дан светлый образ «августейшего командующего» ею, за что навлек на себя острую критику в эмиграции демократов и социалистов. Однако теперь этот роман опубликован и в России, что не было доступно в советские времена. Автор романа писал:

«Во главе дивизии был поставлен брат Государя – великий князь Михаил Александрович, высокий, стройный, сам лихой спортсмен и конник. Такой кавалерийской дивизии никогда еще не было и никогда, вероятно, не будет»[301].

Отметим, что в романе по поводу великого князя Михаила Александровича отражается небольшой хронологический период, когда после успехов и неудач русская армия, освободив часть Галиции, летом 1915 г. вела бои на линии реки Днестра. Имеется в романе специальная глава, посвященная «венценосному командиру». Далее Брешко-Брешковский рассказал о событиях, связанных с «Дикой дивизией» и ее отдельными представителями вплоть до Октябрьского переворота большевиков 1917 г., но о судьбе брата царя почти не упоминается. Хотя есть любопытное утверждение, что если бы личный конвой Государя Николая II в феврале 1917 г. состоял из кавказцев, как в былые времена императора Александра II, то отречения от престола они бы не допустили.

Автор Н.Н. Брешко-Брешковский написал свое произведение на основе личных наблюдений реальных событий на фронте, перечисляя многих ныне почти забытых героев.

Он приводит свои репортерские расспросы многих свидетелей боев, передавая своеобразие рядовых героев и даже кавказский акцент их слов. Так, например, из разговоров с хозяином цукерии в Тлусте-Място в Галиции выясняется, что брата царя:

«Конвой охраняет, а начальник конвоя ротмистр Бичерахов – осетин. Великий князь очень храбрый: все вперед, все вперед! А только Юзефович, полковник, начальник штаба, не пускает. “Ваше Высочества – говорит, – я вашай маменьке императрица слова дал, буду беречь ваша священии особа”… Как следует охраняет!

– Кроме конвоя, есть еще и тайная охрана?

– Есть! Четыре политических сыщик. Только он об этом ничего не знает, “Михайло”.

– Как вы сказали?

– Михайло, говорю! Наши туземни всадники так называют великий князь: “Наш Михайло”».

Н.Н. Брешко-Брешковский особо отмечал:

«Наше повествование относится к моменту, когда после успехов и неудач русская армия, освободив часть Галиции, задержалась на линии реки Днестра. “Дикая дивизия” занимала ряд участков на одном берегу, более пологом, а к другому, более возвышенному, подошли и закрепились австрийцы».

Приведем в описании Николая Брешко-Брешковского одну весьма небольшую главу «Великий князь Михаил», чтобы понять, как воспринимался наследник престола своими современниками, лучше почувствовать атмосферу тех лет. Итак, продолжаем читать некоторые места из этого произведения:

«Фельдшер Карикозов не солгал человеку с ястребиным профилем: полковник Юзефович, крепкий, приземистый, большеголовый и широкоплечий татарин, следил, чтобы во время боев великий князь Михаил не вырывался вперед и не рисковал собой.

Как только Юзефович был назначен начальником штаба “Дикой дивизии”, его потребовал к себе в Ставку Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич.

– Немедленно отправляйтесь в Киев. Вас желает видеть императрица Мария Федоровна.

В Киеве императрица, обласкав Юзефовича, сказала ему:

– Полковник, прошу Вас, как мать, берегите Мишу. Вы можете дать мне слово?

– Мое слово солдата Вашему Величеству, я буду охранять великого князя по мере сил моих…

Юзефович был верен своему слову. А держать слово было нелегко. Нужны были неустанная зоркость и внимание, настойчивость, надо было, кроме того, быть дипломатом, действовать так, чтобы, во-первых, сам великий князь не замечал опеки над собой, а во-вторых, чтобы ее – этой самой опеки – не замечали все те, перед кем можно было поставить великого князя в неловкое положение. А он, как нарочно, всегда хотел быть там, где опасно и где противник развил губительный огонь. Толкала Михаила в этот огонь отвага сильного физически, полного жизни спортсмена и кавалериста, затем еще толкала мысль, чтобы кто-нибудь из подчиненных не заподозрил, что своим высоким положением он желает прикрывать свою собственную трусость. А между тем, если подчиненные и упрекали его, то именно в том, что он часто без нужды для дела и для общей обстановки стремился в самое пекло.

Хотя польза была в том, что полки, видя великого князя на передовых позициях своих, воспламенялись, готовые идти за ним на верную смерть. Он одним появлением своим наэлектризовывал горцев. И они полюбили его, полюбили за многое: прежде всего за то, что он брат Государя и храбрый джигит, а потом уже за стройность фигуры, тонкость талии, за умение носить черкеску, за великолепную посадку, за приветливость и за то, наконец, что у него была такая же ясная, бесхитростная душа, как и у них, этих наивных всадников.

И так же просто и ясно, на виду, как под стеклянным колпаком, жил великий князь на войне. Обыкновенно генералы куда большим комфортом и блеском окружали себя.

Вся свита Михаила не превышала двух-трех адъютантов. На походах он ютился в тесных мужицких халупах вместе с офицерами, а в дни трудных зимних боев в Карпатах спал в землянках и, питаясь консервами, заболел желудочными язвами.

На длительных стоянках в городах и местечках, как то было в Тлусте-Място, он занимал две комнаты. Одна служила ему кабинетом и спальней, другая – столовой.

Сам он, кроме минеральной воды, ничего не пил, а вино подавалось для свиты и для гостей. Иногда к завтраку или к обеду приглашались командиры бригад и полков, а то и офицеры помоложе из тех, кого Михаил Александрович знал лично и по совместной службе в гвардии по черниговским гусарам, коими он командовал около двух лет в провинциальном глухом Орле, куда был сослан за свой роман с женой ротмистра Вульферта, своего однополчанина по синим кирасирам.

Теперь он был женат на бывшей мадам Вульферт морганатическим браком помимо воли своего брата – Государя и царицы-матери.

Супруге Михаила Высочайше была дана фамилия Брасовой, даже без титула – знак исключительного неблаговоления.

В этом домике под черепичной крышей, одноэтажном, наполовину выходившем во фруктовый сад, жил раньше австрийский чиновник, может быть, судья, может быть, нотариус, может быть, полицейский комиссар. С наступлением русских чиновник эвакуировался в глубь страны, дом опустел и теперь занят великим князем.

Сегодня, кроме адъютантов и дивизионного священника, приглашен к завтраку еще и Юзефович…

Скромные закуски вытянулись на тарелках и блюдах от края до края между приборами: масло, сыр, ветчина, редиска, холодное мясо. Старый придворный лакей, бритый и важный, в серой тужурке с металлическими пуговицами, больше идущий к дворцовым амфиладам, чем к этой низенькой комнате, вместе с другим лакеем, помоложе покрыл весь стол громадным куском кисеи. Так уже было заведено в летнее время: перед тем как садиться, когда кисея из белой превращалась в черную, густо облепленную мухами, – великий князь с одной стороны, а с другой кто-нибудь из адъютантов: ротмистр Абаканович или полковник барон Врангель – быстро и ловко свертывали кисею, и все мухи падали в мягкую прозрачную западню. Лакей уносил жужжащую кисею. Священник, обернувшись к иконе, читал молитву, Михаил Александрович занимал председательское кресло, и все рассаживались вдоль стола.

Так было и на этот раз.

И на этот раз, как всегда, великий князь, по врожденной застенчивости своей, не овладевал разговором, как старший по чину и по положению, а вопреки этикету, к нему обращались и его занимали.

Священник с длинными, светлыми волосами и светлой бородой, выжав на сардинку пять-шесть лимонных капель, повернул свою иконописную голову к Михаилу:

– Ваше Императорское Высочество, приходилось Вам когда-нибудь встречать германского кайзера Вильгельма?

Бледное, нежное лицо Михаила вспыхнуло. Он всегда вспыхивал, с кем бы ни говорил, будь это даже простой всадник. Непонятная застенчивость в этом более чем светском человеке, атлетически сложенном, стальными пальцами своими рвавшим нераспечатанную колоду карт и гнувшим монеты. Необычайную силу свою он унаследовал от отца, Александра III. Но, увы, не унаследовал отцовской силы воли и умения властвовать. Наоборот, у Михаила было отвращение к власти, а царственным происхождением своим он тяготился.

Священник, все еще держа горбушку лимона, ждал ответа на интересовавший его вопрос. Он случайно во время войны попал в высокие сферы и хотел узнать то, чего в обычных условиях никогда не узнал бы.

Михаил поднял глаза и как бы осветил всех мягким взглядом.

– В обществе императора Вильгельма я однажды провел около трех часов. Это было лето, кажется, в 1909 году. Я тогда путешествовал по Германии.

– Какое же впечатление он оставил о себе у Вашего Высочества? – спросил священник, весь обратившись в слух.

Михаил не сразу ответил. Ему не хотелось говорить дурно даже о том, кто сейчас воевал против России и был всегда врагом маленькой Дании, а следовательно, и царицы-матери, как датчанки.

– Мое впечатление?.. Как вам сказать, батюшка, за эти три часа – это было на германском броненосце в Киле, – император Вильгельм успел несколько раз переодеться. Я его видел в штатском, видел в мундире немецкого адмирала и, наконец, в русской форме. Он ведь был шефом Выборгского пехотного армейского полка.

– Фигляр, – тихо уронил мрачный Врангель.

– Позор, – поддержал его ротмистр Абаканович с моложавым, почти юношеским лицом.

– Хм… да… Очень даже легкомысленно для такой высокой особы, – молвил священник.

Вошел Юзефович.

– А вот и Яков Давыдович! – сейчас только вспомнил великий князь, что прибор начальника штаба оставался пустым. Юзефович, уже видевший утром Михаила, сказав, как полагается: “Ваше Высочество, разрешите сесть”, – занял свое место.

С его появлением как-то подтянулись и адъютанты, и священник. Все они побаивались резкого и самостоятельного Юзефовича. А тут он был еще и не в духе и торопливо ел, посматривая на часы.

Видя его нетерпение и угадывая, что он желает скорее остаться с ним с глазу на глаз, Михаил, как только был подан кофе, встав, обратился к свите:

– Господа, не беспокойтесь… Я пойду с Яковом Давыдовичем в кабинет.

И, высокий, стройный, легкой и в то же время упругой походкой он исчез в соседней комнате, и вслед за ним вошел и закрыл дверь Юзефович.

В домашней, не в боевой обстановке, и начальник дивизии, и начальник штаба не носили кавказской формы. Юзефович был в английском френче, а великий князь в тонком парусиновом кителе с матерчатыми генеральскими погонами, в таких же парусиновых бриджах и в мягких желтых сапогах.

– Садитесь, Яков Давыдович. Вы чем-то озабочены? Дурные вести? – Ясные глаза Михаила встретились с татарскими глазами Юзефовича.

Начальник штаба ответил не вдруг. Да и нелегко было вдруг ответить. Из штаба армии его известили: по сведениям армейской контрразведки, австрийцы готовят покушение на великого князя. По тем же сведениям, австрийским жандармам-добровольцам поручено убийство Михаила. Они должны с фальшивыми паспортами, переодетые в штатское просочиться в Тлусте-Място.

Юзефович уже приказал всех мало-мальски подозрительных мужчин арестовать и выслать из расположения дивизии. Но этого мало, надо сделать ряд обысков, облав и принять особые меры к охране великого князя.

Он колебался, с чего начать – вопрос неприятный и щекотливый. И как это всегда бывает у решительных людей, начал с первой пришедшей в голову мысли.

– Ваше Высочество, вы гуляете вечерами по местечку. Я очень просил бы сократить, даже совершенно отменить эти прогулки.

– Это почему? – удивился Михаил.

– По моим сведениям, это далеко не безопасно. Могут и не только могут, я и… ну, словом, я очень рекомендовал бы Вашему Высочеству беречься! Это мы честно воюем, не прибегая к террористическим актам, а у неприятеля все средства хороши.

– Что же, убьют меня, на мое место назначат другого…

– Но в данном случае идет речь не о начальнике туземной дивизии, а о Высочайшей особе, брате Государя, – пояснил Юзефович, – надеюсь, Ваше Высочество обещает?

– Я ничего не обещаю! – возразил великий князь с твердостью, удивившей Юзефовича.

Как слабохарактерный человек, Михаил уступал ему во многом, но до тех пор, пока эти уступки не задевали повышенного чувства самолюбия и воинско-рыцарской чести, отвлеченной, не желающей считаться с действительностью. Михаил почел бы для себя за самое унизительное и постыдное прятаться от “каких-то убийц”. И, кроме того еще, глубоко религиозный, он был уверен, что без воли Божьей с ним ничего не случится – особенный христианский фатализм, сходный с мусульманским. Юзефович увидел, что здесь ему не настоять на своем, не переспросить, не переубедить. Он только прибавил, сдерживаясь и боясь сказать лишнее:

– Должен поставить в известность Ваше Высочество, что и днем, и ночью весь город и особенно местность, прилегающую к штабу и квартире Вашего Высочества, будут охранять пешими и конными патрулями из туземцев.

– Лично был бы против, но это уж ваше право, Яков Давыдович, и в этом я вам не помеха»[302].

Великому князю Михаилу Александровичу в это нелегкое время лета 1915 г. на фронте довелось встретиться со своим давним другом с детства великим князем Андреем Владимировичем. Его друга можно было поздравить, т. к. 7 мая он стал командующим л. – гв. Конной артиллерией. В поденных фронтовых записях Михаила Александровича читаем:

«1/14 июля. Среда. Св. Космы и Дамиана.

Тлустэ и д. Глебочек.

Утром укладывались. Днем Кока и я съездили на хутор Якубовка, где кн. [Н.П.] Вадбольский. Сегодня ночью около д. Ивание переправилась небольшая часть австрийцев. – Вернувшись, в Тлустэ [великий князь] Андрей [Владимирович] ко мне приехал (с [Ф.Ф.] Кубе). После чая мы опять поехали к кн. Вадбольскому, ввиду того, что Андрей приехал инспектировать 3 конную батарею. Она оказалась на позиции, куда ехать не стоило. Мы вернулись в Тлустэ. Андрей с [Ф.Ф.] Кубе обедали у нас. В 10 ч. мы, т. е. [Я.Д.] Юзефович, [Л.Л.] Жирар, Кока и я переехали в д. Глебочек (верст 15). Батюшка [Поспелов], Кока и я разместились в хорошем домике ксендза. Легли поздно. Погода отличная.

2/15 июля. Четв[ерг]. Положение Ризы Пресв. Богородицы.

д. Глебочек.

Утром [Я.Д.] Юзефович и я поехали в штаб корпуса в Бильче. Завтракали у себя, затем поехали на позицию в д. Сцупарка в 1-ю бр[игаду] к Ларьке [Воронцову-Дашкову]. Мы вышли на Ю.З. край деревни, откуда хорошо видно было позицию до Днестра. 1 бр[игада] в 5 ч. ут[ра] вступила в дело у Днестра и действовала отлично, но удержаться не могла (соседи обнажили им фланги) и им пришлось отступить к д. Сцупарка, где заняли окопы, деревня изредка обстреливалась чемоданами. Смертельно ранен бедный Соколовский, легко – прап[орщик] Захаров и убит Килеметов. Силы противника около 12 батальонов. Всадников убито 6, ранено 27. Мы вернулись в 8 ч. [Великий князь] Андрей [Владимирович] и Кубе у нас обедали. – Погода чудная.

В Дагес[танском] п[олку] – ранен корнет Акаев, всадников 35 и 2 пулеметчика.

3/16 июля. Пятн[ица]. Св. Филиппа, митр. Моск. Св. Анатолия, патр. Цареградского.

Рождение Их Высочеств, князя Гавриила Константиновича и княгини Ирины Александровны, княгини Юсуповой, графини Сумароковой-Эльстон.

Глебочек.

В 2 ч. [Я.Д.] Юзефович, Кока, Колодей и я поехали в штаб корпуса, оттуда в д. Шупарка. Там на юго-зап. опушке мы наблюдали, как 1 бр[игада] наступала цепью; был сильный ружейный огонь наших. Было взято много пленных а[встрийцев]. Затем началась сильная гроза. Мы поехали в д. Виниатынце, где находился [К.Н.] Хагондоков; были на позиции нашей к[онно]-горн[ой] батареи, которая за день очень удачно работала. В одной деревне застряли в грязи; помогали сперва бабы, а затем пленные на руках вывезли мотор. Вернувшись домой в 9 ч. 30 м. в[ечера], застал [великого князя] Андрея [Владимировича] и Кубе, которые обедали с нами. Уехали в 1 ч. 40 м. ночи. Мы удачно продвинулись к югу. Потери на всем фронте тяжелые, пленных около 1500 ч. В ночь на сегодн[яшнее] число умер Соколовский в 22 [санитарном] отр[яде] в Борщеве. Кроме того, был убит хорун[жий] Ткачей, ранено 18 всад[ников] (Кабардинский полк), а в Дагест[анском] п[олку] убит корнет Газалиев, ранены прап[орщики] Халит Захарья и Илья Хаджиев, ранен или убит прап. Вырубов, убито и ранено 67 всад[ников]»[303].

Великий князь Андрей Владимирович (1879–1956), к сожалению, подобных сведений о встрече с великим князем Михаилом Александровичем и о своей инспекционной поездке по Юго-Западному фронту (в т. ч. о посещении 3-й л. – гв. батареи) не оставил. В его дневнике имеются об этой поездке лишь краткие и отрывочные сведения общего характера:

«4 июля. Ровно.

При моем обратном проезде через Ровно, после посещения 3-й батареи, генерал-адъютант Иванов зашел в мой вагон. Наше давнишнее знакомство дало возможность поговорить о многом и очень откровенно»[304].

Вскоре, между прочим, в августе 1915 г. великому князю Андрею Владимировичу присвоили звание генерал-майора. В дни Февральской революции он находился на отдыхе в Кисловодске, где некоторое время находился под домашним арестом Временного правительства. После Октябрьского переворота большевиков он в 1918 г. вновь подвергался аресту, но уже красногвардейцев, однако вскоре был по протекции освобожден и чудом избежал участи заложника. Вместе со своим братом великим князем Борисом Владимировичем скрывался в горах, в ауле Конова, и благодаря атаману А.Г. Шкуро остался жив. Некоторое время он жил вместе с матерью и гражданской женой М.Ф. Кшесинской в Анапе. Предполагал службу в белой армии, но генерал А.И. Деникин отказал ему в этом по политическим мотивам. В мае 1919 г. они снова вернулись в Кисловодск, надеясь на скорую победу Белого движения. Он с большими трудностями в феврале 1920 г. вместе с матерью и М.Ф. Кшесинской покинул Россию. Поселился на юге Франции в Кап д’Ай. 17 (30) января 1921 г. в Каннах официально женился на упомянутой выше известной балерине Матильде Феликсовне Кшесинской (1872–1971), получившей от императора в изгнании Кирилла I титул светлейшей княгини Романовской-Красинской (28 июля 1935 г.).

Генерал-лейтенант А.А. Мосолов позднее отмечал в своих воспоминаниях:

«Младший из братьев, великий князь Андрей Владимирович, блестяще окончил Военно-юридическую академию и стал советником и идейным вождем молодого поколения своей семьи. Он и в эмиграции продолжал интересоваться политическими вопросами, и лучше всех членов Императорской фамилии был в них осведомлен. Человек очень даровитый и умный, Его Высочество вдобавок и трудолюбив»[305].

Однако вернемся к событиям на фронте. Великий князь Михаил Александрович в своем письме из местечка Глембочек писал супруге 6 июля 1915 г.:

«Моя душечка родная и дорогая Наташа, только что приехал курьер и привез твое милое письмо, за которое я тебя крепко обнимаю и нежно целую. Только, конечно, оно не длинное, но в этом никто не виноват. Теперь я объясню тебе все, что произошло с тех пор, как я тебе писал последний раз. – [Я.Д.] Юзефович и я решили, что для пользы дела лучше всего будет мне съездить к Верховному [главнокомандующему], поговорить с ним лично и сказать ему, что дивизию необходимо поставить в резерв где-нибудь в России ввиду того, что с 1 декабря она непрерывно в работе. Кроме того, я во всяком случае хотел выхлопотать себе отпуск на 6 недель, т. к. чувствую себя неважно – большая у меня слабость и ужасная вялость, я всячески борюсь против этого, но ничего не могу с собой сделать. В те дни мою дивизию изъяли из передней линии, хотели дать полкам отдых, расположив их в окрестности Тлустэ. Мой отъезд был назначен на 2 июля. Но не тут-то было! 1 июля противник переправил довольно большие силы на левый берег Днестра восточнее нас и повел наступление на небольшие наши части. Мы получили приказание туда идти, что и сделали 1-го к вечеру. Со 2-го по 5-е 1 бригада была все время в тяжелых боях и понесла тяжелые потери, офицеров убито 4, ранено 4, без вести пропал 1, а всадников убито 20, ранено 130. Ужасно жалко Соколовского, такой был жизнерадостный и великолепный офицер. Моя 2 бригада (полк[овник] Хагондоков) находится в бою с 3-го числа на другом участке и продолжает еще там находиться; у них уже 6 офицеров ранено, из них четверо тяжело.

Забыл сказать, что 1 бр[игадой] командует Ларька [Воронцов-Дашков] (очень хорошо), т. к. Багратион еще находится в отпуске и возвращается на этих днях, т. е. не позже 12 числа. К тому времени, даже раньше, я надеюсь, что эти бои здесь на нашем берегу Днестра закончатся, дивизия будет снова отведена немного назад (в резерв), и тогда я немедленно же выеду в Ставку, а оттуда домой. Боже мой! Как я соскучился и устал…»[306]. Далее Михаил Александрович, получив очередное письмо от супруги, с горечью продолжал: «То, что ты мне пишешь о Ландыше (имеется в виду великий князь Дмитрий Павлович. – В.Х.), т. е. что ты его нежно, нежно любишь, и также ты пишешь, что он приезжает к тебе, потому что ты ему нравишься, и что он совсем находится под твоим шармом, а кроме того, ты говоришь, что победить такое сердце, это очень и очень много. – Я думаю, что если ты хоть немного вникнешь в смысл тех нескольких фраз, которые ты мне написала, ты сама хорошо поймешь, как больно ты мне сделала этим, и, к сожалению, теперь я убеждаюсь все больше и больше, что я был прав, когда сказал тебе, что твое чувство и любовь изменились ко мне и нет и не будет того острого и цельного чувства, которое было раньше, а вот у меня это чувство к тебе совсем сохранилось прежнее. – Да, грустно, грустно на душе у меня, я всегда как-то верил твоему чувству абсолютной любви ко мне, еще больше, чем своему, и никогда не думал, что оно могло измениться. Ты мне, может быть, скажешь, что это пустяки, что это не так, нет, Наташа, это не пустяки и эта так! – Теперь мне надо кончать и идти…»[307]

В своем дневнике Михаил Александрович только кратко записал:

«Утром писал Наташе. Завтракал у меня ген. Краснов (прощальный завтрак). Днем приехал Ларька, а после чая ген. Раух. Обедали Муженков и Никитин. Погода дождливая»[308].

Великий князь Михаил Александрович по делам службы временами появлялся в Ставке Верховного главнокомандующего. Об одной из таких встреч позднее писал генерал Ю.Н. Данилов:

«В последний раз я видел великого князя Михаила Александровича в Ставке летом 15-го года. Он командовал тогда на фронте не то дивизией, не то корпусом и по какому-то случаю приехал к нам в Барановичи. После завтрака у Верховного главнокомандующего он остался как-то один в садике перед моим управлением, в видимом затруднении – куда направиться? Увидав через окно его длинную фигуру в кавказском бешмете, я вышел к нему и предложил зайти ко мне в кабинет ознакомиться с последними сведениями, полученными с фронта.

Он благодарно улыбнулся и провел у меня более получаса, живо интересуясь всем тем, что я ему рассказывал…

Милый, симпатичный молодой человек. Такими словами охарактеризовал бы я его в качестве лица частного…

Имеет все данные быть хорошим конституционным монархом, но только в устоявшемся государстве, с твердым и хорошо налаженным аппаратом власти. Таковым он мог казаться в качестве претендента на престол.

Его скромная и искренняя натура сказалась и в его браке, соединившем его с тою, которую он избрал по влечению сердца, вопреки чопорным традициям царствующих домов»[309].

В дневнике великого князя Михаила Александровича нашло отражение посещения Ставки в Барановичах:

«15/28 июля. Среда. Приезд в Ставку Верховного Главнокомандующего.

Утром читал и делал гимнастику. Около 10 1/2 ч. уехали из Киева. Днем читал. С нашим поездом едет Софка Демидова. В 8 1/2 ч. приехали в Барановичи, где встретил ген. Кондзеровский и мы, т. е. Юзефович, Кока и я поехали обедать в столовую дежурства, были военные агенты. Потом мы отправились в наш вагон, кот[орый] был на царской ветке. Николаша уехал сегодня в Седлец, вернется завтра утром. Погода жаркая, вечером шел дождь.

16/29 июля. Четверг. Ставка и отъезд в Гатчину.

Завтракали у Николаши в шатре. Потом был у него в вагоне, затем сделал визит ген. Кондзеровскому, Данилову и Ронжину, затем виделся с Дмитрием [Павловичем]. В 7 ч. обедали. В 9 ч. со скорым поездом поехали в Гатчину. Юзефович остался до завтрашнего дня в Ставке, потом едет в Петроград. Погода хорошая»[310].

После посещения Ставки великий князь Михаил Александрович, как и обещал супруге, отправился в Гатчину в краткосрочный отпуск. Он продолжал делить себя между ратной службой на фронте и короткими отпусками в кругу семьи.

При Ставке Верховного главнокомандующего в это время нес службу великий князь Дмитрий Павлович. Служба там считалась почетной, но она не всех удовлетворяла. Дмитрий Павлович в своем очередном письме к Н.С. Брасовой писал по этому поводу:

«Ставка Верховного Главнокомандующего. 21 июля 1915 года.

Наталия Сергеевна, родная, извините меня великодушно за столь поздний ответ на Вашу милую телеграмму, в которой Вы спрашиваете меня относительно места моего пребывания и моей жизни. – К сожалению, я сижу в Ставке и, по-видимому, пустил здесь глубокие корни. Мое начальство и слышать не хочет о моем возвращении к себе в полк, что мне очень неприятно. Вся душа моя и чувство долга говорят мне о необходимости возвращения в конную гвардию. Мне даже неприятно думать о том, как могут теперь смотреть на меня мои полковые товарищи, и они будут правы, осуждая мое отсутствие у полка! – Какое мое настроение? – Да разве оно может быть хорошим. Слишком тревожное время переживается, чтобы можно было бы быть веселым. Но надо глубоко верить в то, что испытания временны, что наступит время, когда мы сможем вздохнуть легко и свободно и смело и весело взирать на будущее, видя перед собой близкую славную победу!

Вас, родная, вероятно, интересует тоже и личные мои переживания. Так надо сказать, что, конечно, они во многом отвечают общим настроениям. Жизнь здесь, кроме того, довольно однообразна и иногда до боли хочется поговорить с кем-нибудь по душе, помимо военных вопросов. Вот пишу я Вам теперь, дорогая Наталия Сергеевна, и невольно вспоминается время милой Москвы. “Пишите мне что хотите, о чем хотите, только пишите”. Я чувствую, что эти мои слова опять хотят ожить на этих листках, но, боясь быть однообразным, я скажу другое: не забывайте меня и, чтобы я это чувствовал, – пишите!

Гатчина! Как маленькая лошадь, вспоминаете ли нашу милую прогулку по парку? Как хорошо было!.. Видел я здесь Мишу. И был я этим несказанно доволен. Он меня глубоко тронул своим ласковым и сердечным отношением, и когда он уехал, то у меня было чувство, что уехал человек мне родной и близкий. Показал он мне Вашу телеграмму со справкой насчет местонахождения «Ландыша» и мы много этому смеялись, а мне лично опять вспомнилась Москва, этот милый, любимый город.

Да! Много, родная, очень много мог бы я написать Вам в этом письме, но иногда лучше не кончать свои мысли!.. Да и боюсь я, что надоел я Вам своим письмом. Пишу Вам за час до отъезда моего на два-три дня из Ставки, а когда вернусь, надеюсь найти у себя от Вас словечко.

Ну, а за сим будьте счастливы, веселее, берегите ногу, не скачите так на одной ноге (где громадная черная туфля?).

Крепко обнимаю Мишу, сердечный поклон Джонсону. А Вам от меня милая, мой глубокий и сердечный привет и еще многое… Храни Вас Бог.

Глубоко преданный Вам

Дмитрий.

P.S. Письмо пошлите ко мне на Невский, 41, оно будет мне прислано с фельдъегерем и не подвергнется перлюстрации»[311].

Михаил Александрович был в курсе переписки между Н.С. Брасовой и великим князем Дмитрием Павловичем. Конечно, далеко не все ему нравилось в неожиданно создавшемся (как ему казалось призрачном) любовном треугольнике. Наталия Сергеевна Брасова была на 11 лет старше своего нового поклонника и, вероятно, это был только легкий флирт с ее стороны, чтобы подразнить своего супруга. Однако это оказалась не совсем безвинная игра. На этой почве бывали, судя по фронтовой переписке супружеской четы, и размолвки, и взаимные обиды. Так, в одном из писем за 1916 г. великий князь Михаил Александрович к графине Брасовой с горечью написал:

«Теперь окончу слишком уж длинное послание. Нежностей никаких писать не буду, потому что они уж давно тебе надоели и не нужны, мне это больно, даже невыносимо, но это так, так и так!

Да хранит тебя Бог, будь здорова и береги себя, пораньше ложись и поменьше носись, – нельзя так утомляться.

Целую твои руки.

Весь и, несмотря на все, пока еще, твой

Миша»[312].

Неудачи на фронте многие пытались объяснить сначала нехваткой снарядов и военных припасов, затем вмешательством правительства и политиков в дела Ставки, повальной шпиономанией. Страна переживала кризис. Все чаще циркулировали слухи о возможном дворцовом перевороте и участии в нем великого князя Николая Николаевича. Особенно было встречено «в штыки» известие о намерении императора Николая II взять на себя бремя Верховного главнокомандующего. Так, например, вдовствующая императрица Мария Федоровна категорически отвергала эту идею. В ее дневнике имеется запись за 12 (25) августа 1915 г.:

«Ники пришел со всеми 4-мя девочками. Он сам начал говорить о том, что хочет принять на себя высшее командование вместо Николая [Николаевича]. Я была в таком ужасе, что со мной едва не случился удар. Я высказала ему все. Я настаивала на том, что это будет крупнейшей ошибкой! Я умоляла его этого не делать. В особенности теперь, когда наше положение на фронте такое серьезное. Я добавила, что если он так поступит, то все усмотрят в этом приказ Распутина. Мне кажется, что это произвело на него впечатление, потому что он сильно покраснел! Он не понимает, как это опасно и какое несчастье это может принести нам и всей стране»[313].

На закрытом заседании Совета министров 6 августа 1915 г. было объявлено о решении Николая II лично возглавить армию в столь ответственный и критический момент, переживаемый Россией.

Напомним, что Николай II еще в самом начале Первой мировой войны на совещании Совета министров, состоявшемся 19 июля (1 августа) 1914 г. в Петергофе, ставил вопрос, чтобы самому возглавить армию, но не получил поддержки присутствующих. Императору были известны настроения в Ставке. До его сведения давно доходили слухи, что великий князь Николай Николаевич позволял себе говорить многие недозволительные вещи, как, например, что императрицу Александру Федоровну «надо заточить в монастырь». Однако можно предположить, что император знал о многих «тайных делах» Николая Николаевича и это сыграло также определенную роль в его смещении с поста Верховного главнокомандующего. Когда министр Императорского двора граф В.Б. Фредерикс начал было заступаться за великого князя перед Николаем II, то тот, хлопая рукой по папке, резко ответил: «Здесь накопилось достаточно документов против великого князя Николая Николаевича. Пора покончить с этим вопросом». Столь ответственный шаг Государя Николая II – лично возглавить армию, насторожил не только представителей оппозиции, но и монархистов. Оппозиция предвидела, что такой шаг императора, с одной стороны, осложнит ей критику хода военной кампании и политическую борьбу за власть, а с другой, при победоносном окончании войны, едва ли удастся добиться уступок в управлении государством. Сторонники монархии опасались, что неудачи на фронте будут непосредственно отражаться на популярности императора. Ряд министров пытались убедить Николая II не брать на себя ответственности за обстановку на фронте, утверждая, что это все усложнит управление государственными делами. В коллективном письме ряда министров, обращенном к царю, прямо указывалось, что его отъезд в Ставку «грозит, по нашему крайнему разумению, России, Вам и династии Вашей тяжелыми последствиями»[314]. Однако решение Государя осталось непоколебимым.

Великий князь Дмитрий Павлович на фоне автомобиля


Председатель Совета министров И.Л. Горемыкин предостерегал своих коллег, что любая попытка переубедить императора в своем решении не будет иметь успеха. Его речь не достигла своей цели, но она дает объяснение позиции Николая II:

«Сейчас же, когда на фронте почти катастрофа, Его Величество считает священной обязанностью русского царя быть среди войск и с ними либо победить, либо погибнуть. При таких чисто мистических настроениях вы никакими доводами не уговорите Государя отказаться от задуманного им шага. Повторяю, в данном решении не играют никакой роли ни интриги, ни чьи-нибудь влияния. Оно подсказано сознанием царского долга перед Родиной и перед измученной армией. Я так же, как и военный министр, прилагал все усилия, чтобы удержать Его Величество от окончательного решения и просил его отложить до более благоприятной обстановки. Я тоже нахожу принятие Государем командования весьма рискованным шагом, могущим иметь тяжелые последствия, но он, отлично понимая этот риск, тем не менее не хочет отказаться от своей мысли о царском долге. Остается склониться перед волей нашего царя и помочь ему»[315].

Ярко запечатлела эти события графиня Мария Эдуардовна Клейнмихель (1846–1931) в своих воспоминаниях:

«Когда Государь, по совету Государыни, решил в 1915 году взять на себя командование армией, Фредерикс имел смелость ему сказать: “умоляю, Ваше Величество, этого не делать. Лавры, которых Вы доискиваетесь, обратятся вскоре в шипы”. – “Вы считаете меня, следовательно, неспособным”, – спросил Государь обиженным тоном школьника, которому сказали, что он еще не настолько вырос, чтобы понимать то или другое. “Скажу Вам откровенно, Ваше Величество, военное искусство надо долго изучать. Вы же командовали всего одним эскадроном гвардейских гусар. Вы должны были взять на себя это командование при вступлении на престол – но этого не достаточно для того, чтобы командовать армиями, особенно в военное время”. “Вы забываете, – возразил Государь, – что я постоянно присутствовал на маневрах и, между прочим, при мне будет постоянно находиться генерал Рузский, авторитет и военные познания которого вне всяких сомнений”. – “Разрешите мне как старому слуге Вашему, – сказал Фредерикс, – снова Вас умолять: не принимайте этот ответственный пост, назначьте на него этого самого генерала Рузского, или генерала Алексеева, или кого хотите. Не покидайте Петербурга, Вашей столицы. Не лишайте себя возможности критиковать других и не ставьте себя в положение критикуемого. Как главнокомандующий Вы будете ответственны за все Ваши поражения, а Бог ведает – что нас ожидает”. – “Меня любят народ и армия, – сказал Государь, – и я чувствую, что среди армии я буду в полной безопасности. Впрочем – мое решение непоколебимо”.

“Два часа спустя, – рассказывал мне Фредерикс, – я был призван к Государыне. Она сказала мне недовольным тоном: “Государь сообщил мне свой разговор с Вами. К чему было его волновать именно в то время, когда он должен был собрать всю свою энергию, все свои силы?” – “Я сказал ему то, что моя преданность и моя совесть заставили меня сказать. Я считаю его решение быть командующим войсками унижающим его царское достоинство, его неприкосновенность”. – “Вы, может быть, предпочли бы, – продолжала Императрица, – чтобы Николай Николаевич и далее, по частям, забирал у него власть под тем предлогом, что это требования главной квартиры, которым все должно быть подчинено. Великий князь требует, чтобы министры поехали в Барановичи для совместной с ним работы. Он постепенно устраняет Императора, от какой бы то ни было власти, и министры, прекрасно это видя, часто отвечают Государю на его приказы, – что они предварительно должны посоветоваться с великим князем Николаем Николаевичем. Такое положение – нестерпимо. Государь, в действительности, устранен от дел, и я вижу приближение того дня, когда Николай Николаевич займет его место”. – “Но, ведь, я никогда не отсоветовал Государю удалить Николая Николаевича и назначить на его место кого-либо другого, например: “Алексеева, Рузского, Брусилова”. – “Вы ведь знаете, – возразила Императрица, – что при его характере – это неисполнимо. Он, к несчастью, боится своего дяди и не был бы в силах бороться с ним. Единственным исходом для него является – взять на себя главное командование. Верьте мне, я все это хорошо обдумала и провела не одну бессонную ночь. Кроме того, разлука с Государем для меня не легка. Если к нам отнесутся не сочувственно в обществе и в среде высшего командования, т. е. среди креатур великого князя, то я положительно знаю, что солдаты и народ будут на нашей стороне”»[316].

Приближенная к Царской семье Анна Александровна Вырубова (1884–1964) в воспоминаниях дала описание этих событий следующим образом:

«Императрица и я сидели на балконе в Царском Селе. Пришел Государь с известием о падении Варшавы; на нем, как говорится, лица не было; он почти потерял свое всегдашнее самообладание. “Так не может продолжаться, – вскрикнул он, ударив кулаком по столу, – я не могу все сидеть здесь и наблюдать за тем, как разгромляют армию; я вижу ошибки, – и должен молчать! Сегодня говорил мне Кривошеин, – продолжал Государь, – указывая на невозможность подобного положения”.

Государь рассказывал, что великий князь Николай Николаевич постоянно, без ведома Государя, вызывал министров в Ставку, давая им те или иные приказания, что создавало двоевластие в России. После падения Варшавы Государь решил бесповоротно, без всякого давления со стороны Распутина, или Государыни, или моей, стать самому во главе армии; это было единственно его личным непоколебимым желанием и убеждением, что только при этом условии враг будет побежден. “Если бы вы знали, как мне тяжело не принимать деятельного участия в помощи моей любимой армии”, – говорил неоднократно Государь. Свидетельствую, так как я переживала с ними все дни до его отъезда в Ставку, что императрица Александра Федоровна ничуть не толкала его на этот шаг, как пишет в своей книге Жильяр, и что будто из-за сплетен, которые я распространяла о мнимой измене великого князя Николая Николаевича, Государь решился взять командование в свои руки. Государь и раньше бы взял командование, если бы не опасение обидеть великого князя Николая Николаевича, как о том он говорил в моем присутствии.

Ясно помню вечер, когда был созван Совет Министров в Царском Селе. Я обедала у Их Величеств до заседания, которое назначено было на вечер. За обедом Государь волновался, говоря, что, какие бы доводы ему ни представляли, он останется непреклонным. Уходя, он сказал нам: “Ну, молитесь за меня!” Помню, я сняла образок и дала ему в руки. Время шло, императрица волновалась за Государя, и, когда пробило 11 часов, а он все еще не возвращался, она, накинув шаль, позвала детей и меня на балкон, идущий вокруг дворца. Через кружевные шторы, в ярко освещенной угловой гостиной были видны фигуры заседающих; один из министров, стоя говорил. Уже подали чай, когда вошел Государь, веселый, кинулся в свое кресло и, протянув нам руки, сказал: “Я был непреклонен, посмотрите, как я вспотел!” Передавая мне образок и смеясь, он продолжал: “Я все время сжимал его в левой руке. Выслушав все длинные, скучные речи министров, я сказал приблизительно так: “Господа! Моя воля непреклонна, я уезжаю в Ставку через два дня!” Некоторые министры выглядели как в воду опущенные”.

Государь казался мне иным человеком до отъезда. Еще один разговор предстоял Государю – с императрицей-матерью, которая наслышалась за это время всяких сплетен о мнимом немецком шпионаже, о влиянии Распутина и т. д., и думаю, всем этим басням вполне верила. Около двух часов, по рассказу Государя, она уговаривала его отказаться от своего решения. Государь ездил к императрице-матери в Петроград, в Елагинский дворец, где императрица проводила лето. Государь рассказывал, что разговор происходил в саду; он доказывал, что если будет война продолжаться так, как сейчас, то армии грозит полное поражение. Государь передавал, что разговор с матерью был еще тяжелее, чем с министрами, и что они расстались, не поняв друг друга»[317].

Некоторые министры затаили на императора Николая II обиду, т. к. бывали в их карьере случаи, когда он их хвалил и награждал за службу, а вскоре отправлял в отставку. Правда, это не исключало, что через какой-то промежуток времени они могли опять оказаться на ответственных должностях, если их ошибки были не столь велики. Император не любил вступать в дискуссии и детально объяснять, что он хотел от своих министров. Конечно, при желании, как известно, можно научить и «слона играть на барабане», но как говорится в народной поговорке: «Стоит ли овчинка выделки?». Проще было найти другого чиновника на высокий пост, который бы не забывал, что прежде всего должны быть интересы государства, а «не своя личная польза». Если между сановниками случались интриги и открытые конфликты, то «самодержец» обычно не выяснял долго, кто прав или кто виноват. Он часто убирал обоих, что являлось острасткой на будущее для других государственных мужей и предотвращало «ведомственные войны». Государственный аппарат, по убеждению императора, должен был действовать как одно целое: четко и слаженно. Императора Николая II его недоброжелатели (особенно в советские времена) упрекали как «никудышного управленца» и не имеющего сильной воли, который не терпел тех, кто начинал своей славой «бросать на него тень». Стоит напомнить, что благодаря последнему царю во главе правительства стояли такие выдающиеся личности, как С.Ю. Витте и П.А. Столыпин, а Российская империя выдвинулась на передовые позиции в мире. Правда, когда как, казалось, всесильный и незаменимый граф С.Ю. Витте за интриги получил отставку, то он посвятил себя написанию весьма тенденциозных воспоминаний, в которых порой сквозит большая обида. В беседе с писателем А.С. Сувориным он с нескрываемым раздражением высказал, что император Николай II не «самоволец, а своеволец». В этом замечании, не правда ли, есть какое-то противоречие тому утверждению, что у царя была слабая воля. Конечно, все познается в сравнении. Вскоре в России наступили времена правления государственного деятеля, в характере которого и даже в выбранном им псевдониме, звучала зловещая воля – И.В. Сталин. Этим деятелем до сих пор некоторые наши соотечественники восхищаются, как заботливым «отцом народов» и талантливым управленцем, «поднявшего страну с колен» на недосягаемую высоту. Хотя эту страну он и его соратники (общими усилиями) уронили после революций 1917 года в пропасть анархии и экономического хаоса. Не стоит забывать и о методах управления Сталина, когда начальники выполняли свою должность не столько «на совесть», сколько «за страх». Можно было в любой момент оказаться в тюрьме, в лагерях на Соловках или попасть под расстрел. Приближенным к Сталину наркомам или министрам нужно было к тому же обладать талантом «приспособленцев» и на интуитивном уровне почувствовать, что желает «вождь народов» или «хозяин». Генеральный секретарь на самом деле обладал властью большей, чем последний самодержец Николай II. Сталин фактически направлял все свои усилия, как бы усидеть на вершине государственной пирамиды, построенной большевиками. Социальный мировой эксперимент, основывающийся на сталинском тезисе «обострения классовой борьбы в условиях построения социализма», стоил больших жертв для простого народа. Каждый гражданин нашей “свободной” социалистической страны в случае малейшего несогласия или роптания оказывался под прессом отлаженной карательной системы ГУЛАГ. Однако путь к всеобщему добру не должен проходить через насилие, иначе добрыми намерениями дорога может быть вымощена в ад. Это не раз бывало во всемирной истории человечества.

В самой Ставке, которую перевели в Могилев, шла также невидимая борьба. Так, например, даже за два дня до своей смены великий князь Николай Николаевич пытался, по свидетельству протопресвитера Российской армии и флота отца Георгия (Шавельского), повлиять на ситуацию:

«Когда я вошел к великому князю, у него уже сидел генерал Алексеев. Великий князь сразу же обратился к нам.

“Я хочу ввести вас курс происходящего. Ты, Михаил Васильевич, должен знать это как начальник Штаба; от о. Георгия у меня нет секретов. Решение Государя стать во главе действующей армии для меня не ново. Еще задолго до этой войны, в мирное время, он несколько раз высказывал, что его желание, в случае Великой войны, стать во главе своих войск. Его увлекала военная слава. Императрица, очень честолюбивая и ревнивая к славе своего мужа, всячески поддерживала и укрепляла его в этом намерении. Когда началась война, … он назначил меня Верховным. Как вы знаете оба, я пальцем не двинул для своей популярности, она росла помимо моей воли и желания, росла и в войсках, и в народе. Это беспокоило, волновало и злило императрицу, которая все больше опасалась, что моя слава, если можно так назвать народную любовь ко мне, затмит славу ее мужа… Увольнение мое произвело самое тяжелое впечатление и на членов Императорской фамилии, и на Совет Министров, и на общество… Конечно, к должности, которую он принимает на себя, он совершенно не подготовлен. Теперь я хочу предупредить вас, чтобы вы, со своей стороны, не смели предпринимать никаких шагов в мою пользу… Иное дело, если Государь сам начнет речь, тогда ты, Михаил Васильевич, скажи то, что подсказывает тебе совесть. Так же и вы, о. Григорий”»[318].

В воспоминаниях бывшего военного министра В.А. Сухомлинова имеются строки, посвященные смене Верховного главнокомандующего:

«Легко поддававшийся влиянию Николая Николаевича, своего дяди, Государь введен был многократно в заблуждение, и чаша терпения, наконец, переполнилась.

Но случилось то, что и великий князь не ожидал; – Государь его сменил и стал сам во главе действующей армии, о чем он так мечтал и настаивал, на тот случай, если бы мы вынуждены были воевать.

Вот что мне говорил по этому поводу граф Фредерикс, когда это свершилось.

– “Когда мы подъезжали к Могилеву, я решился пойти к Государю и высказать те опасения, которые меня смущали в том отношении, что Его Величество не справится с тем делом, которое берет на себя, и советовал оставить великого князя Николая Николаевича при особе Его Величества. Таким образом, у Государя, в трудных случаях, было бы с кем посоветоваться. И я никогда не видел Государя таким, каким он отвечал мне на это, – его решительный, не допускающий возражения тон и вид поразили меня.

– Граф, – сказал мне Его Величество, – мы сейчас будем в Ставке, – я приглашу великого князя к обеду, а Вы пригласите к столу его свиту, как обыкновенно; а завтра утром мы проводим Николая Николаевича на Кавказ.

И ни слова больше, а наклонением головы он дал мне понять, что аудиенция окончилась”»[319].

Несмотря на противодействие многих, Государь решил осуществить свой замысел и отправился в расположение Ставки Верховного главнокомандующего в Могилев.

Ставка Верховного главнокомандующего являлась высшим органом управления действующей армией и флотом, местопребыванием Верховного главнокомандующего Вооруженными силами России во время Первой мировой войны. В Ставке при Верховном главнокомандующем состоял штаб. В нем в начале войны насчитывалось 5 управлений: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, начальника военных сообщений, военно-морское и коменданта Ставки. Первоначально она находилась в Барановичах, а с 8 (21) августа 1915 г. – в Могилеве. В последующем на штаб Ставки были так же возложены вопросы материально-технического обеспечения войск. Численность ее постоянно увеличивалась. В состав Ставки в 1917 г. входило 15 управлений, 3 канцелярии и 2 комитета (всего свыше 2 тыс. генералов, офицеров, чиновников и солдат).

Император Николай II прибыл в Ставку в Могилев, отдал следующий приказ:

«Приказ Армии и Флоту 23-го августа 1915 года.

Сего числа, я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий.

С твердой верой в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе, будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли Русской.

Николай»[320].

В тот же день император подписал рескрипт на имя бывшего Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича о назначении его Наместником Кавказа.

Великий князь Андрей Владимирович чуть позднее сделал характерную запись в своем дневнике:

«Итак, свершилось то, о чем так много все говорили, судили, волновались и беспокоились. Одна группа лиц осталась недовольна, а именно, мне кажется, та группа, для которой всякое усиление власти нежелательно. Естественно, что Государь, опираясь непосредственно на свою армию, представляет куда большую силу, нежели, когда во главе армии был Николай Николаевич, а он сидел в Царском Селе. Большинство же приветствовало эту перемену и мало обратило внимание на смещение Николая Николаевича. Отмечают лишь, что рескрипт Николаю Николаевичу холоднее рескрипта графу Воронцову»[321].

Этим решительным шагом император возложил на себя всю ответственность за положение на фронтах и в действующей армии. Тем самым был положен конец распрям во взаимных обвинениях генералов друг друга и правительства за неудачи в военных действиях и плохом снабжении фронта боеприпасами. Перед монархом не поспоришь. Оппозиции также пришлось на какое-то время поубавить пыл в критике «всего и всея», добиваясь своего участия в государственном аппарате управления великой державой.

Император Николай II на коне в прифронтовой полосе


Этот акт вдохновил армию и был причиной резкого изменения положения на фронте после смены Верховного командования. Начальником штаба Ставки был назначен генерал М.В. Алексеев (1857–1918), которому Николай II отдал предпочтение как опытному и трудолюбивому штабному работнику. Государь своим всегда спокойным и уравновешенным отношением к подчиненным и к событиям на фронте вселил веру в свои силы начальника штаба и помог ему проявить свои способности как незаурядного стратега. Позитивные перемены в Ставке и в действующей армии отмечали многие современники. Великий князь Андрей Владимирович писал в дневнике:

«Смена штаба и вызвала общее облегчение в обществе. В итоге все прошло вполне благополучно. В армии даже все это вызвало взрыв общего энтузиазма и радости. Вера в своего царя и в Благодать Божию над ним создала благоприятную атмосферу»[322].

Поступок императора, как показали события, оказался оправданным на тот момент: фронт вскоре стабилизировался, улучшилось снабжение армий и т. д. Позитивные сдвиги вынуждены были признать многие противники этого решения. Жандармский генерал А.И. Спиридович свидетельствовал:

«После отъезда великого князя стало как-то легче. Как будто разрядилась гроза. Кто знал истинный смысл совершившегося, крестились. Был предупрежден государственный переворот, предотвращена государственная катастрофа». Он также далее подчеркивал: «Принятие Государем Верховного командования было принято на фронте хорошо. Большинство высших начальников и все великие князья (не считая Петра Николаевича, брата ушедшего) были рады происшедшей перемене. Исторические предсказания изнервничавшихся министров не оправдались»[323].

Месяц спустя великий князь Андрей Владимирович отмечал в своем дневнике:

«Как неузнаваем штаб теперь. Прежде была нервность, известный страх. Теперь все успокоилось. И ежели была бы паника, то Государь одним своим присутствием вносит такое спокойствие, столько уверенности, что паники быть уже не может. Он со всеми говорит, всех обласкает; для каждого у него есть доброе слово. Подбодрились все и уверовали в конечный успех больше прежнего»[324].

Однако были и другие мнения. Генерал А.А. Брусилов об этих событиях писал следующее:

«Во время летнего наступления 1915 года на наши Северо-Западный и Западный фронты наши армии отступали чрезвычайно быстро, уступая противнику громадное пространство нашего отечества; насколько я могу судить по доходившим до меня в то время сведениям, во многих случаях это происходило без достаточного основания. Император Николай II и цесаревич Алексей Николаевич на вокзале в Могилеве


Вскоре после этих горестных событий было обнародовано, что Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич смещен и назначен кавказским наместником, а должность Верховного главнокомандующего возложил на себя сам Государь. Впечатление в войсках от этой замены было самое тяжелое, можно сказать, удручающее. Вся армия, да и вся Россия, безусловно, верила Николаю Николаевичу. Конечно, у него были недочеты и даже значительные, но они с лихвой покрывались его достоинствами как полководца. Подготовка к этой мировой войне была неудовлетворительна, но тут вел. кн. Николай Николаевич решительно был ни при чем; в особенности же – в недостатке огнестрельных припасов войска винили не его, а военное министерство и вообще тыловое начальство. Во всяком случае, даже при необходимости сместить вел. кн. Николая Николаевича, чего в данном случае не было, никому в голову не приходило, что царь возьмет на себя при данной тяжелой обстановке обязанности Верховного главнокомандующего. Было общеизвестно, что Николай II в военном деле решительно ничего не понимал и что взятое им на себя звание будет только номинальным, а за него все должен будет решать его начальник штаба»[325].

Можно заметить, что в этих словах знаменитого генерала А.А. Брусилова больше сквозит недоброжелательность к генералу М.В. Алексееву, которого он не любил, чем объективная оценка той ситуации. Он предчувствовал и понимал, что начальник штаба Царской Ставки при Государе будет иметь еще большую власть в выработке стратегических планов, чем это было при великом князе Николае Николаевиче, и это вызывало в нем неадекватную реакцию приступа раздражения и зависти.

По воспоминаниям протопресвитера русской армии и флота Г.И. Шавельского (1871–1951), произошли большие перемены к лучшему в Ставке и на фронтах за короткий период времени:

«С переездом Государя очень изменились и лицо Ставки, и строй ее жизни. Из великокняжеской Ставка превратилась в Царскую. Явилось много новых людей, ибо Государь приехал с большой Свитой. Лица, составлявшие Свиту Государя в Ставке, делились на две категории: одни всегда находились при Государе, другие периодически появлялись в Ставке. К первой категории принадлежали: адмирал Нилов; Свиты Его Величества генерал-майоры: В.И. Воейков, князь В.А. Долгоруков, гр. А.Н. Граббе, флигель-адъютанты, полковники: Дрентельн и Нарышкин, лейб-хирург С.П. Федоров. Министр двора, гр. Фредерикс жил [то] в Петрограде, то в Ставке. Флигель-адъютанты: полковники, гр. Шереметьев и Мордвинов, капитаны 1-го ранга Н.П. Саблин и Ден чередовались службой. Несколько раз дежурили в Ставке флигель-адъютанты: полковники Свечин и Силаев, а также князь Игорь Константинович. Осенью 1916 года некоторое время дежурил великий князь Дмитрий Павлович. Раза два на неопределенное время появлялся в Ставке обер-гофмаршал гр. Бенкендорф»[326].

По замечаниям штабс-капитана М.К. Лемке (1872–1923), состоявшего при штабе Ставки в Могилеве:

«Прежняя Ставка при Николае Николаевиче и Янушкевиче только регистрировала события; теперешняя, при царе и Алексееве, не только регистрирует, но и управляет событиями на фронте и отчасти в стране. Янушкевич был совсем не на месте, и прав кто-то, окрестивший его “стратегической невинностью”. Расстроенность разных частей армии значительна и вполне известна. Царь очень внимательно относится к делу; Алексеев – человек очень прямой, глубоко честный, одаренный необыкновенной памятью. /…/ Его доклады царю очень пространны. Новый штаб хочет отдалить себя от дел невоенных и стоит совершенно в стороне от придворных интриг; Алексеев и Пустовойтенко ничего не добиваются, ведут дело честно, не шумят, пыль в глаза никому не пускают, живут очень скромно. Собственно штаб – не по форме, а по существу – составляют Алексеев, Пустовойтенко, генерал-майор Вячеслав Евстафиевич Борисов и Носков. Это его душа, все остальное – или исполнители их воли и решений, или мебель»[327].

Вернемся к некоторым фронтовым проблемам того периода. О судьбе гвардии в действующей армии жандармский генерал-майор А.И. Спиридович писал в воспоминаниях следующее:

«Старая Ставка не жалела гвардию. В этом обвиняли Генеральный штаб в целом, некоторых генералов Ставки персонально. Великий князь Борис Владимирович был уполномочен доложить Государю, что в настоящее время в двух гвардейских корпусах насчитывалось лишь одиннадцать тысяч человек. Великий князь был в восторге от того, что Государь принял командование. Он знал все недочеты старой Ставки. Ему пришлось однажды в Царском Селе лично слышать от Государя, что Ставка скрывает от него правду, что он не знает, что происходит в армии»[328].

Командирами гвардейского (с декабря 1915 г. именовался 1-й гвардейский) корпуса в начале Великой войны были генерал от кавалерии Владимир Михайлович Безобразов (29 января 1912 – 28 августа 1915), генерал от инфантерии Владимир Аполлонович Олохов (25 августа – 8 декабря 1915). Начальники штаба корпуса: генерал-майор граф Григорий Иванович Ностич (1 марта 1912 – 28 февраля 1915), генерал-майор Владимир Васильевич Антипов (18 мая – 21 декабря 1915). В составе корпуса находились: 1-я и 2-я гвардейские пехотные дивизии, гвардейская стрелковая бригада. С началом войны в августе 1914 г. корпус В.М. Безобразова (1857–1932) вошел в состав 1-й армии генерала П.К. Ренненкампфа (1854–1918), действовавшей в Восточной Пруссии. Однако уже в августе 1914 г. Гвардейский корпус был передан для поддержки 4-й армии генерала А.Е. Эверта (1857–1926). В кампанию 1914 г. русская гвардия, участвуя в боях, нанесла чувствительный урон противнику, но и понесла тяжелые потери; фактически за 1914–1915 гг. почти полностью был уничтожен довоенный офицерский состав корпуса. В 1915 г. корпус входил в состав 12-й армии, а в конце июня 1915 г. передан в 3-ю армию генерала Л.В. Леша (1862–1934).

Следует отметить, что 1915 г. оказался наиболее тяжелым (в связи с кризисом вооружений) для Российской империи. Русские армии с боями отступали по всей гигантской линии фронта от Балтики до Черного моря. В июне были сданы Перемышль и Львов, в августе – Варшава, Новогеоргиевск, Ковно, Гродно, Брест-Литовск, Вильно. В Прибалтике германские войска вышли к Рижскому заливу.

По свидетельству штабс-капитана М.К. Лемке:

«В Новогеоргиевске мы потеряли более 100 000 чел. и 700 орудий. Немцы стреляли из 10-дюймовых, а сами поражаемы не были – вот основная причина. Вся армия отошла от крепости, предоставив ее самой себе. /…/ Алексеев был очень потрясен, сидел некоторое время, взявшись за голову, потом полтора часа молился у себя в комнате на коленях и вышел уже спокойный»[329].

По словам английского посла в России Бьюкенена:

«Один момент Петроград был в такой опасности, что были предприняты меры к перевозке архивов и золотого запаса в Вологду. Стоял также вопрос о вывозе художественных ценностей Эрмитажа, но царь запретил это из боязни вызвать панику. К счастью, продвижение немцев было остановлено и приготовления к эвакуации столицы были прекращены»[330].

Во второй половине сентября 1915 г. фронт стабилизировался на линии Рига – Барановичи – Пинск – Дубно – Тернополь – Черновцы – река Прут, и обе стороны перешли к обороне. Однако стратегический план Германии – вывод России из войны так и не был осуществлен. После этого боевые действия как на востоке, так и на западе приняли позиционный характер.

Император Николай II, находясь в Царской Ставке в Могилеве, почти каждый день писал и получал письма от супруги Александры Федоровны. Царская чета в этой переписке порой упоминала о великом князе Михаиле Александровиче. В письме императрицы Александры Федоровны от 31 августа 1915 г. супругу в Царскую Ставку имеются такие строки:

«Не пошлешь ли ты за Мишей, чтобы он побыл с тобой некоторое время перед своим возвращением? Это было бы так славно и уютно для тебя. Да и полезно убирать его подальше от нее (имеется в виду Н.С. Брасова. – В.Х.). Кроме того, твоему брату подобает быть около тебя»[331]. Так, например, Государь в своем письме от 4 сентября 1915 г. в Царское Село сообщал Государыне: «Вчера прибыл Борис (имеется в виду великий князь Борис Владимирович. – В.Х.) с интересными бумагами для меня от ген[ерала] Олохова – преемника Безобразова. Приятно слышать такие похвалы Бор[ису] со всех сторон, и как его любят не только в его собственном полку, но и в других. У меня есть мысль назначить его походным атаманом вместо превосходного ген[ерала] Покотило, который две недели назад снова вернулся на Дон. Я уверен, ты спросишь меня, почему не Миша? Но я хочу попробовать подержать его рядом со мной, а там – посмотрим, быть может, он сможет получить командование кавалерийским корпусом Хана Нахичеванского»[332].

В телеграмме № 64 из Ставки в Царское Село от 9 сентября 1915 г. Государь сообщал супруге:

«Горячо благодарю тебя, любовь моя, Татьяну и Крошку. Надеюсь, что ты не очень утомляешься. Миша просился приехать, очень рад увидеть его в скором времени. Вести чуточку лучше. Бог даст, через несколько дней они станут совсем утешительны. Погода холодная, более ясная. Крепко целую. Ники»[333].

В очередном письме от 9 сентября императора Николая II имеются такие строки к супруге:

«Миша прислал телеграмму, спрашивает, может ли он приехать к концу недели. Я буду очень рад видеть его здесь»[334].

Через несколько дней, т. е. 11 сентября 1915 г., Государь сделал пометку в дневнике о приезде брата в Могилев: «После чая приехал Миша»[335]. В тот же день Николай II вечером сообщил в телеграмме в Царское Село:

«Спасибо за милые письма, твое и Татьянино. Опять хорошо и тепло. Только что прибыл Миша, вид здоровый. Сегодня смотрел некоторые войска. Пиши. Нежно целую всех. Поблагодари ее за икону. Ники»[336].

В этот же день 11 сентября Александра Федоровна по поводу великого князя Михаила Александровича сообщала супругу в очередном письме:

«Я боюсь, что Миша будет просить титула для своей жены. Это неприятно – она уже бросила двоих мужей, к тому же он твой единственный брат»[337].

На следующий день еще одна поденная запись императора:

«12-го сентября. Суббота.

Очень теплый день. После чая принял Хана Нахичеванского. После завтрака читал и писал. Днем совершил хорошую прогулку с Мишей и Дмитрием (великий князь Дмитрий Павлович. – В.Х.) по дороге на Оршу и через Днепр на пароме домой. В 6 час. поехал к всенощной. После обеда Миша сидел у меня до 10 ч. Затем играл в кости»[338].

Императрица Александра Федоровна в телеграмме от 12 сентября 1915 г. сообщала супругу:

«Сильный дождь. Видела старика. Он не может приехать раньше вторника. Хотела бы, чтоб ты был здесь, хотя бы на три дня, чтобы все привести в порядок. Они продолжают невозможно вести себя, и этому нужно положить конец. Не выхожу, так как все еще чувствую себя очень утомленной. Благословляю и крепко целую. Мысленно вместе. Сердечный привет Мишеньке. Аликс»[339].

Подобные встречи «венценосных братьев» происходили в этот период часто.

По свидетельству протопресвитера Г.И. Шавельского Государь Николай II располагался в Ставке довольно скромно:

«Переехав в губернаторский дворец, Государь поместился во втором этаже, в предназначенных для него еще великим князем двух небольших комнатах, за залом. Первая комната стала кабинетом Государя, вторая – спальней. Тут же во втором этаже, в крыле дворца, обращенном одной стороной во двор, а другой в сад, поместились гр. Фредерикс и генерал Воейков, занявшие по одной комнате. В первом этаже, в бывших комнатах великого князя, поселились – в первой проф. Федоров, во второй адмирал Нилов. Бывшее помещение начальника Штаба занял Начальник Походной Канцелярии. Здесь же, в первом этаже, разместились князь Долгоруков, граф Шереметьев и некоторые другие»[340].

Императрица Александра Федоровна в очередном письме к супругу от 12 сентября вновь упоминает о младшем брате Государя:

«Неужели правда, что мы опять в 200 верстах от Львова! Нужно ли нам торопиться вперед и не повернуться ли нам и раздавить немцев? Что насчет Болгарии? Иметь их на своем фланге было бы более чем скверно. Фердинанда, наверное, подкупили.

Как настроение Миши? Поцелуй от меня дорогого мальчика»[341].

В этот период великий князь Михаил Александрович, судя по его дневниковым записям, в очередной раз посетил Ставку Верховного главнокомандующего. Перелистаем несколько страниц его поденных записей:

«1 1/2 4 сентября. Пятница. Приезд в Могилев в Ставку.

Приехали в Могилев (на Днепре) в 3 1/2 часов вечера. Я поехал в дом губернатора к Ники. В половине восьмого был обед. Были: Фредрик., князь Долгоруков, Воейков, гр. Граббе, Дрентельн., Саблин, прот. Шавельский, ген. Петрово-Соловой, военные агенты союзных государств. Вечер провел у Георгия [Михайловича] в вагоне и хорошо поболтали. Погода была отличная, теплая.

12/25 сентября. Суббота. Могилев. Утром ко мне в вагон заходили Георгий [Михайлович] и Борис [Владимирович]. В 12 1/2 ч. дня завтракали у Ники, потом был у Фредерикса. В 2 1/2 Ники, Дмитрий [Павлович] и я поехали кататься на автомобиле по дороге в Оршу. За нами ехало несколько лиц Свиты. Прошлись пешком. На обратном пути переправились на пароме через Неман. Местность вообще красивая. После чая вернулся в вагон, а к обеду был опять у Ники. После обеда имел с ним разговор. Был у Фредерикса до половины двенадцатого – милый старик, потом вернулся в вагон. Погода чудная, теплая.

13/26 сентября. Воскресенье. Могилев. В 10 часов Георгий [Михайлович], Кока и я поехали в собор к обедне. Днем Ники и я поехали с г[осподами] на автомобилях на юг. Ходили пешком по заливному лугу, а потом по лесу. После обеда был в Морском собрании. Был интересный разговор по поводу войны. Положение дел талантливо рассказывал кап[итан] II ранга Бубнов»[342].

Император Николай II в поденной записи за 13 сентября также отметил:

«Совершил с Мишей отличную прогулку по Гомельскому шоссе и в лесу, где нашли много грибов. Уехали за 40 верст и вернулись домой в 5 1/2 »[343].

Императрица Александра Федоровна в письме к супругу от 14 сентября писала:

«Как я рада, что ты сделал смотр артиллерии, – какая это была награда артиллеристам! Непременно удержи Мишу при себе. Павел опять повторил, что он очень надеялся, что ты отошлешь Дмитрия в поле … Целую дорого Мишу и Дмитрия»[344].

В письме к супруге от 14 сентября 1915 г. Государь отметил:

«Погода по-прежнему чудная. Я каждый день выезжаю в моторе с Мишей, и большую часть моего досуга мы проводим вместе, как в былые годы. Он так спокоен и мил – шлет тебе самый теплый привет»[345].

Перелистаем дневниковые записи императора за время пребывания великого князя Михаила Александровича в Царской Ставке:

«14-го сентября. Понедельник.

Теплая погода с сильным южным ветром. В 10 час. был у обедни и на докладе до 12 1/2 . Завтракали кроме обычных – оба архиерея. Покатался с Мишей и другими по Бобруйск[ому] шоссе. После чая принял Горемыкина. Вечером занимался до 10 ч. и играл в кости.

15-го сентября. Вторник.

Чудный день. После доклада снялся там же с Алексеевым и Пустовойтенко. В 2 1/4 поехал с Мишей и другими и сделал хорошую прогулку по дороге на Оршу. В лесу было дивно и воздух совсем весенний. После чая принял ген. Цабеля и Мордвинова. Вечером домино.

16-го сентября. Среда.

Ночью и утром шел дождь, к 12 ч. погода поправилась. Сегодня за докладом известия с Северного и Западного фронтов были лучше предыдущих. После завтрака принял Поливанова. В 2 1/2 отправился с Мишей на прогулку по Гомельскому шоссе и в лес направо. Было дивно. В 5 1/2 у меня состоялся Совет министров. Они остались обедать, затем принял Хвостова. Миша посидел у меня. Вечером поиграл в кости»[346].

Относительно этого важного заседания Совета министров, которое упоминается в дневнике Государя, остановимся подробнее. Любопытно заметить, что тот же день заседания министров в Ставке в Могилеве императрица Александра Федоровна писала по этому поводу следующие строки супругу, хотя письмо № 356 от 16 сентября с ее советами явно запаздывало:

«Ты – властелин, а не какой-нибудь Гучков, Щербатов, Кривошеин, Николай III (как некоторые осмеливаются называть Н.), Родзянко, Суворин. Они ничто, а ты – все, помазанник Божий.

Я очень рада, что Миша с тобой. По этому поводу я и должна была написать ему, он – твой брат, его место при тебе, и чем дольше он пробудет с тобою, вдали от дурного ее влияния, тем лучше, и ты заставишь его смотреть на вещи своими глазами. Когда вы бываете вдвоем, говорите чаще про Ольгу, пускай он не думает о ней дурно. Так как ты очень занят, то попроси его просто написать ей вместо себя о том, что вы делаете, – это заставит лед между ними растаять. Скажи это просто, как будто бы ты и не предполагаешь, что это может быть иначе. Надеюсь, что у него, наконец, установились хорошие отношения со славным Мордвиновым и что он не обижает больше эту верную любящую душу, которая нежно привязана к нему. /…/

Я лично думаю, что ты будешь принужден сменить Щ[ербатова], С[амарина], а также, вероятно, длинноносого С[азонова] и Кр[ивошеина]. Они не могут измениться, а ты не можешь оставить этих типов бороться с новой Думой.

Как я устала от всех этих вопросов! С меня достаточно войны, всех тех несчастий, которые она принесла, – всех этих дум и забот о том, чтобы все было как следует, чтобы войска, раненые, калеки, семьи и беженцы ни в чем не нуждались! Я буду с большим нетерпением ждать твоей телеграммы, хотя многого ты все равно не можешь в ней написать. /…/

Как хотелось бы улететь куда-нибудь вместе и забыть обо всем – так устаешь порой! Правда, дух бодр, но все эти толки внушают отвращение. Я боюсь, что Гадон играет на Елагином плохую игру, так как мне передают, что разговоры, которые там ведутся против нашего Друга, – ужасны. /…/ Когда ты увидишь бедную матушку, ты должен твердо сказать ей, как тебе неприятно, что она выслушивает сплетни и не пресекает их, и что это создает неприятности. Многие, я в этом уверена, были бы счастливы восстановить ее против меня, – люди так низки! Как бы мне хотелось, чтобы Миша мог помочь нам в этом!»[347]

Речь в письме Государыни идет о некоторых оппозиционных министрах царского правительства. Английский посол в России Джордж Бьюкенен так характеризовал политическую ситуацию в стране в этот период:

«26 сентября (по новому стилю. – В.Х.) Дума была распущена. Два дня спустя наиболее либеральные члены правительства – Сазонов, Щербатов, Кривошеин, Самарин, Барк и Шаховской – обратились к императору с коллективным письмом, прося его изменить направление его политики и заявляя, что они не могут больше служить при Горемыкине. Император вызвал их в Ставку и там сказал им, что не потерпит подобного вмешательства со стороны министров в выборе председателя Совета министров. Так как конверт, содержавший письмо к императору, был надписан рукой Сазонова, императрица считала его зачинщиком заговора. Она никогда не простила ему этого и не успокоилась, пока не добилась его отставки»[348].

По этому поводу ходили разные вести. В воспоминаниях бывшего военного министра В.А. Сухомлинова (1848–1926) указывалось: «15/28 сентября. Весь состав Совета Министров вышел в отставку. Слухи ходят о “регентстве” Александры Федоровны»[349].

По воспоминаниям председателя Государственной Думы М.В. Родзянко (1859–1924) по этому поводу читаем:

«На приеме министров в Ставке Государь взял привезенные Поливановым и Щербатовым прошения, разорвал их на мелкие клочки и сказал: “Это мальчишество. Я не принимаю вашей отставки, а Ивану Логиновичу я верю”. Щербатов и Поливанов уехали ни с чем, а Горемыкин почувствовал еще большую силу»[350].

Сам же Государь Николай II в телеграмме от 16 сентября сообщал Александре Федоровне такие вести:

«Спасибо за милые пожелания. Заседание прошло хорошо. Строго высказал им в лицо свое мнение. Жалею, что не имел времени написать. Чудная погода. Известия гораздо лучше. Люблю тебя и нежно целую. Ники»[351].

На следующий день в письме от 17 сентября к супруге в Царское Село император отмечал:

«Мое возлюбленное Солнышко!

Курьер отправляется перед вечером в такой час, что у меня никогда не бывает времени написать спокойно. Часто со мною сидит Миша, и я теряю свободное время, а поздно вечером вынужден копаться в своих бумагах. Слава Богу, дела наши идут хорошо и наши чудесные войска наступают между Двинском и другим местом у Свенцян. Это дает мне возможность приехать домой на недельку – я надеюсь прибыть в среду утром! Это будет счастливый день!

Алексеев надеется, что теперь, пожалуй, не будет надобности переносить Ставку, и это хорошо, особенно с моральной точки зрения. Вчерашнее заседание ясно показало мне, что некоторые из министров не желают работать со старым Горемыкиным, несмотря на мое строгое слово, обращенное к ним; поэтому по моем возвращении, должны произойти перемены.

Жаль, что у меня нет времени ответить на все твои вопросы. Благослови тебя Бог, моя милая, бесценная женушка; я все не перестаю думать о нашем свидании. Крепко целую тебя и всех детей и остаюсь неизменно твой старый Ники.

Миша благодарит и шлет привет»[352].

Французский посол в России Морис Палеолог 17/30 сентября 1915 г. записал в своем дневнике:

«Сегодня вечером я узнаю, что вчера в Могилеве император сурово обошелся с министрами, подписавшими письмо. Он заявил им резким голосом:

– Я не потерплю, чтобы мои министры вели себя, как забастовщики по отношению к моему председателю Совета. Я сумею внушить всем уважение к моей воле»[353].

По воспоминаниям жандармского генерала А.И. Спиридовича можно прояснить и уточнить многие детали этого важного совещания:

«Совет Министров состоялся в Могилеве 16 сентября. Открыв заседание, Государь выразил недовольство по поводу коллективного письма министров, спросил их: “Что это, забастовка против меня?”

После Государя говорил Горемыкин о возникших между ним и министрами несогласиях и закончил свою речь словами: “Пусть министр внутренних дел скажет, почему он не может со мной служить”.

На это последовал краткий и сдержанный ответ князя Щербатова о принципиальном различии их взглядов по вопросам текущего момента. Затем против Горемыкина говорил Кривошеин, произносивший довольно резкую речь. И уже в совершенно истерических тонах говорил против Горемыкина Сазонов. Самарин говорил резко, но спокойно: “Ваше Величество, Вы укоряете нас за то, что мы не хотим Вам служить. Нет, мы по заветам наших предков служим не за страх, а за совесть. А что против нашей совести, то мы делать не будем”.

Видимо, удивленный страстностью и прямотой речей Государь сидел очень взволнованный и, когда наступило молчание, не знал, что делать. Из неловкого молчания вывел князь Щербатов. Попросив слова, он спокойным тоном высказал причины разногласия большинства министров с премьером следующими словами: “Причин, вызывающих разномыслие, бывает много. Военный и статский, юрист и администратор, земец и бюрократ часто мыслят различно. Но есть другие причины разномыслия, более естественные и трудно-устранимые. Это разница в людях двух поколений. Я люблю моего отца, я очень почтительный сын, но хозяйничать с ним в одном имении я не могу. А мой отец ровесник уважаемому председателю Совета Министров”.

Спокойная речь Щербатова разрядила обстановку.

“Да я скорее столковался бы с отцом, чем с сыном”, – сказал, улыбаясь, Горемыкин.

Совещание кончилось без видимого результата. Государь встал, сухо пожал руки присутствовавшим и удалился. Министры отбыли в Петербург»[354].

Начальник канцелярии министра Императорского Двора, генерал-лейтенант А.А. Мосолов (1854–1939) в своих воспоминаниях подчеркивал:

«Говорят, будто царь был фальшив. Называют случаи внезапных, невзначай вызванных отставок министров, до того мнивших себя в полной милости.

Отставки эти действительно происходили в особых условиях, однако ж, объяснение действий и мотивов царя не следует искать в недостатке прямоты.

Для царя министр был чиновником, подобно всякому другому. Царь любил их, поскольку они были ему нужны, столько же, как всех своих верноподданных, и так же к ним относился. Если же с кем-либо приключалось несчастие, то жалел их искренне, как всякий чувствительный человек жалеет страдающего. Один граф Фредерикс пользовался в этом отношении привилегированным положением.

Бывал ли министр в несогласии с царем, общественность или враги начинали ли его клеймить, или же переставал он внушать доверие по какому-либо поводу, царь выслушивал его, как обычно, благосклонно, благодарил за сотрудничество, тем не менее, несколько часов спустя министр получал собственноручное письмо Его Величества, уведомляющее его об увольнении от должности. /…/

Отношения царя с министрами завязывались и оканчивались следующим образом: царь проявлял сначала к вновь назначенному министру чувство полного доверия – радовался сходству во взглядах. Это был «медовый месяц», порою долгий. Затем на горизонте появлялись облака. Они возникали тем скорее, чем более министр настаивал на принципах, был человеком с определенною программою. Государственные люди – подобно Витте, Столыпину, Самарину, Трепову – почитали, что их программа, одобренная царем, представляла достаточно крепкую основу, чтобы предоставлять им свободу в проведении деталей намеченного плана. Однако ж Государь смотрел на дело иначе. Зачастую он желал проводить в действие подробности, касавшиеся даже не самого дела, а известной его частности или даже личного назначения.

Встречаясь с подобным отношением, министры реагировали согласно своему индивидуальному темпераменту. Одни, как Ламздорф, Кривошеин, Сухомлинов, мирились и соглашались. Другие, менее податливые, либо стремились действовать по-своему, ведя дело помимо царя, либо же пускались переубеждать его. Первый из этих способов вызывал живейшее недовольство Государя, но и второй таил в себе немалые опасности для министра.

Царь схватывал на лету главную суть доклада, понимал, иногда с полуслова, нарочито недосказанное, оценивал все оттенки изложения. Но наружный его облик оставался таковым, будто он все сказанное принимал за чистую монету. Он никогда не оспаривал утверждений своего собеседника; никогда не занимал определенной позиции, достаточно решительной, чтобы сломить сопротивление министра, подчинить его своим желаниям и сохранить на посту, где он освоился и успел себя проявить. Не реагируя на доводы докладчика, он не мог и вызвать со стороны министра той энергии, которая дала бы тому возможность переубедить монарха.

Он был внимателен, выслушивал не прерывая, возражал мягко, не подымая голоса. Министр, увлеченный правильностью своих доводов и не получив от царя твердого отпора, предполагал, что Его Величество не настаивает на своих мыслях. Царь же убеждался, что министр будет проводить в жизнь свои начинания, несмотря на его, императора, несогласие. Министр уезжал, очарованный, что мог убедить Государя в своей точке зрения. В этом и таилась ошибка… Где министр видел слабость, скрывалась сдержанность. По недостатку гражданского мужества царю претило принимать окончательные решения в присутствии заинтересованного лица. Но участь министра была уже решена, только письменное ее исполнение откладывалось.

Повторяю, спорить было противно самой природе царя. Не следует упускать из виду, что он воспринял от отца, которого почитал и которому старался подражать даже в житейских мелочах, незыблемую веру в судьбоносность своей власти. Его призвание исходило от Бога. Он ответствовал за свои действия только пред совестью и Всевышним. Императрица поддерживала в нем всеми силами эти взгляды»[355].

Великий князь Михаил Александрович продолжал гостить в Ставке и также регулярно делать поденные записи в дневнике:

14/27 сентября. Понедельник. Воздвижение Креста Господня. Могилев. Утром поехали к обедне, затем Георгий [Михайлович] и я были у Дмитрия Ш[ереметева] в гостинице «Франция». Днем опять ездили кататься на запад и гуляли пешком. От 6 и до обеда был у Дмитрия. После обеда был в Морском собрании. Днем приехал с позиции Ларька [Воронцов-Дашков], сообщил подробности о лихой атаке первой бригады. Погода теплая, по временам было пасмурно. Французы и англичане одержали крупный успех на Западе – взяли 121 пушку, 20 т. пленных и всего немцы потеряли 50 т. чел.

15/28 сентября. Вторник. Могилев. Днем сделали прогулку на автомобиле и пешком по дороге на Оршу. До обеда заезжал к себе в вагон. Вечером зашел в Морское собрание. Георгий [Михайлович] и Коховский приехали ко мне в вагон пить чай. Разошлись в половине первого. Погода была летняя.

16/29 сентября. Среда. Могилев. Утром занимался с Кокой. Днем был у Фредерикса. Потом катались и гуляли в лесу. От половины шестого до обеда у Ники было совещание министров. Я отправился к Дмитрию [Павловичу]. Обедали все министры. Вечером я был у Ники, а потом в Морском собрании. Утром шел дождь, потом погода была чудная.

17/30 сентября. Четверг. Могилев и отъезд. Утром у меня был С.С. Озеров. Потом, т. е. до завтрака Георгий [Михайлович], Дмитрий Ш[ереметев] и я гуляли в парке. Днем выехали за город верст 10 и сидели на берегу Днепра. В 6 1/2 ч. Ларька, Кока и я поехали в Петроград. К обеду я пригласил ген. Павлова и Каковцского. Погода была чудная»[356].

Великий князь Михаил Александрович отправился в Петроград и Гатчину. Государь Николай II в этот же день сообщил супруге телеграммой:

«Сердечно благодарю за твое милое письмо и письма Марии и Анастасии. Миша уехал домой, но еще приедет. Сегодня написал. Надеюсь, ты здорова. Славная погода. Вести по-прежнему хороши. Крепко целую всех. Ники»[357].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна пристально следила за сыновьями. В ее дневнике от 18 сентября (1 октября) 1915 г. имеется запись:

«Когда я пришла домой, я нашла там моего Мишу, который только что прибыл от Ники, очень довольный своим посещением Ставки»[358].

Великий князь Михаил Александрович записал в своем дневнике в этот же день:

«К 4 1/2 ч. я поехал к Мама на Елагин, где были Ксения и Сандро, и оставался до 7 ч. Затем поехал обедать на Фонтанку к Ларьке и Людмиле Н[иколаевне]. В 9 3/4 ч. Кока и я уехали в Москву»[359].

Михаил Александрович при каждом посещении столицы появлялся на очи своей дорогой мамы. Вдовствующая императрица Мария Федоровна ценила это, что можно судить по ее дневниковой записи за 14/27 ноября 1915 г.:

«В 10 1/2 пришел мой милый Миша, самый удивительный из всех моих детей. Всей семьей посетили церковь, и затем был семейный обед»[360].

Интриги и дух соперничества в армии продолжали существовать. Раздавались отдельные недовольные голоса. Генерал Рузский, который недолюбливал Алексеева, критически отнесся к его новому назначению на пост начальника штаба Верховного главнокомандующего. Великий князь Андрей Владимирович писал об этом в своем дневнике:

«Сегодня Кирилл был у Рузского, который прямо в отчаянии от назначения Алексеева начальником штаба при Государе. Рузский считает Алексеева виновником всех наших неудач, человеком, неспособным командовать… Теперь же, в оправдание, он уже обвиняет войска в неустойчивости»[361].

Как бы там ни было, но факты говорят сами за себя. Вскоре положение на фронте стабилизировалось. В результате принятых мер в 1916 г. острый кризис в снабжении армии был в целом преодолен. Перестройка военной промышленности в России дала увеличение производства в 1916 г. (по сравнению с 1915 г.) винтовок почти в 2 раза, пулеметов – в 4 раза, патронов – на 70 %, орудий – в 2 раза, снарядов – более чем в 3 раза.

Император Николай II вместе с цесаревичем Алексеем Николаевичем 11 октября 1915 г. покинули Царскую Ставку в Могилеве и отправились на Юго-Западный фронт. Царский поезд 12 октября сначала прибыл в Бердичев, а затем в Ровно – место штаба генерала А.А. Брусилова. Был произведен смотр воинским частям 125-й пехотной дивизии. В небе постоянно дежурили несколько русских военных аэропланов. Причина была простая, как бы немцы не сделали неожиданного воздушного налета. На днях цеппелин сбросил на город Ровно несколько бомб.

Жандармский генерал А.И. Спиридович делился воспоминаниями о посещении Николаем II фронта в расположении 11-й армии генерала Д.Г. Щербачева:

«Ознакомившись по плану с ближайшими расположениями наших войск и противника, Его Величество пожелал осмотреть Печерский пехотный полк. Это было в сторону противника. Генерал Пеанов (вероятно, опечатка, и правильно: генерал Иванов. – В.Х.) старался отговорить Государя от этой поездки, но тщетно. Царский автомобиль тронулся, а за ним потянулась вереница военных автомобилей. Каждый хотел сопровождать Государя. На одном разветвлении дорог царский автомобиль остановился. Меня подозвал дворцовый комендант и отдал приказание, чтобы вся следовавшая за мной вереница автомобилей не ехала дальше, а здесь ожидала возвращения Государя.

Генерал Иванов попросил о том Государя; чтобы не привлекать внимания неприятеля, аэропланы которого то и дело появлялись над окрестностями. Место у леса, где расположился Печерский полк, на днях было обстреляно артиллерией противника.

До боевой линии было пять верст. Оставив автомобиль в лесу, Государь с наследником и небольшим числом сопровождавших его лиц пошел к полку. Полк спешно выстраивался. Обойдя ряды, поговорив с солдатами и офицерами, император обратился к полку: “Я счастлив, что мог вместе с наследником повидать вас недалеко от ваших боевых позиций и мог лично от всего сердца поблагодарить за геройскую службу Родине и мне. Дай вам Бог дальнейших успехов и победы над дерзким и упорным врагом. Всем вам за боевую службу сердечное спасибо”. Ура, не менее сердечное, чем слова Государя, было ему ответом»[362].

Об этих же событиях можно составить себе представление и по воспоминаниям дворцового коменданта генерал-майора В.Н. Воейкова:

«Пробыв около десяти дней в Ставке, Государь проследовал в Бердичев для посещения фронта генерала Иванова. В эту поездку Его Величество с наследником при очень небольшом числе сопровождавших посетил передовой перевязочный пункт на станции Клевань, после чего около Богдановки произвел смотр войскам армии генерала Щербакова (правильно, генерала Д.Г. Щербачева. – В.Х.), расположенным в 20 верстах от станции. /…/

Из Волочиска Государь вернулся на Царскую Ставку, куда 15 октября в первый раз прибыла Государыня императрица с великими княжнами. Государыня оставалась на жительстве в императорском поезде; на завтраки она с великими княжнами приезжала во Дворец, а днем принимала участие в прогулках Государя с лицами свиты; обеды же бывали в поезде в семейном кругу. Вечером Государь возвращался во Дворец.

Пребывание Государя на Юго-Западном фронте вблизи передовых линий и посещение станции Клевань вызвали у чинов армии восторг и удивление, так как пункты, посещенные Его Величеством, находились в сфере обстрела противника»[363].

Стоит отметить, что члены Императорской фамилии, находившиеся в зоне, доступной поражению от вражеской артиллерии и, таким образом, подвергавшиеся опасности, могли быть представленными к боевой награде.

По воспоминаниям учителя цесаревича П. Жильяра:

«Мы вернулись в Могилев 27 октября (по новому стилю, или 14 октября по старому стилю. – В.Х.), а на следующее утро Ее Величество и великие княжны в свою очередь прибыли в Ставку. Государыня с дочерьми останавливалась во время путешествия во многих городах Тверской, Псковской и Могилевской губерний для посещения военных госпиталей. Они пробыли с нами три дня в Могилеве. Затем вся семья выехала обратно в Царское Село, где Государь должен был пробыть несколько дней»[364].

В дневнике штабс-капитана, эсера М.К. Лемке от 17 октября 1915 г., служившего в штабе Царской Ставки, едко и злопыхательски отмечено:

«Быв на днях на Ю.-Зап. фронте, царь и наследник находились в 3–4 верстах от передовых линий, видя около себя артиллерийский огонь противника. Иванов просил разрешить наградить наследника Георгиевской медалью. Сегодня мальчик пришел с отцом на доклад Алексеева, и, как рядовой, получил в его присутствии медаль. Очень довольный, он в восторге побежал домой, ну, а царю – развлечение в его ничего неделании»[365].

Пожалуй, следует сказать несколько слов об истории учреждения Георгиевской медали. С 3 августа 1878 г. была учреждена номерная медаль «За храбрость» четырех степеней. С 1913 г. она стала именоваться «Георгиевская медаль», которую носили на Георгиевской ленте. Ее статут был причислен к ордену Св. Георгия. Медали 1-й и 2-й степени были золотые, 3-й и 4-й – серебряные. Георгиевской медалью наряду с солдатами и матросами награждались и гражданские лица, проявившие отвагу в военное время. К 1917 г. число награжденных медалью превысило 1505 тыс. человек.

По постановлению Георгиевской Думы, выборного органа Георгиевских кавалеров (лиц, награжденных Георгиевским крестом), император Николай II был награжден Георгиевским крестом, а цесаревич Алексей Николаевич – Георгиевской медалью.

По воспоминаниям дворцового коменданта генерал-майора В.Н. Воейкова:

«Ввиду того что генерал-адъютант Иванов не мог отлучиться от вверенного ему фронта, поднесение Георгиевского креста Его Величеству было возложено на свиты генерала князя Барятинского, члена Георгиевской Думы; состоялось оно 25 октября в Александровском дворце»[366].

Близкая подруга императрицы Анна Александровна (Танеева) Вырубова (1884–1964) также делилась впечатлениями об этом событии:

«Вспоминаю ясно день, когда Государь, как-то раз вернувшись из Ставки, вошел сияющий в комнату императрицы, чтобы показать ей Георгиевский крест, который прислали ему армии Южного фронта. Ее Величество сама приколола ему крест, и он заставил нас всех к нему приложиться. Он буквально не помнил себя от радости»[367].

Император с цесаревичем 27 октября 1915 г. покинули Царское Село и отправились на Северный фронт в Прибалтику. Государя сопровождали генерал-адъютант Фредерикс, Бенкендорф, Нилов, генерал-майор Воейков и Граббе, флигель-адъютанты, великий князь Дмитрий Павлович, Шереметев, Дрентельн и Саблин, лейб-хирург Федоров. С цесаревичем Алексеем ехал П. Жильяр.

Гувернер цесаревича Алексея Николаевича швейцарец Пьер Жильяр (1879–1962) делился воспоминаниями об этой поездке на фронт:

«Мы покинули Царское Село 9 ноября (по новому стилю. – В.Х.); 10 мы были в Ревеле, где Царь посетил отряд подводных лодок, который только что вернулся из плавания. Суда были покрыты толстым слоем льда, как сверкающей чешуей. Тут же находились две английских подводных лодки, которые ценою огромных усилий проникли в Балтийское море. Им удалось уже потопить некоторое количество немецких судов. Государь передал Георгиевские кресты командирам этих лодок.

На следующий день, в Риге, которая представляла собой как бы бастион, вдававшийся вглубь немецкого расположения, мы провели несколько часов среди удивительных сибирских стрелковых полков, которые считались одними из лучших воинских частей русской армии. Они молодецки прошли пред Государем, отвечая на его приветствие установленным возгласом: “Рады стараться, Ваше Императорское Величество!” и восторженно провожая его неудержимыми кликами»[368].

По воспоминаниям дворцового коменданта генерал-майора В.Н. Воейкова можно дополнить эту картину:

«В конце месяца Государь в сопровождении наследника цесаревича вернулся в Ставку через Ревель, Ригу, Витебск. В Ревеле состоялось Высочайшее посещение наших морских сил Балтийского флота и подводных лодок английского флота, два командира которых, Гутхорт и Кроми, удостоились награждения Георгиевскими крестами; последний, совершивший много боевых подвигов в Балтийском море, к сожалению, не вернулся после войны на родину, так как был убит в Петрограде большевиками в помещении английского посольства»[369].

На вооружении Российского флота были подводные лодки как отечественного производства, так и купленные за рубежом. Это было новое современное и эффективное оружие в борьбе с неприятелем.

По воспоминаниям морского министра адмирала И.К. Григоровича (1853–1930) можно составить себе представление о зарождающемся новом роде военно-морских сил в Российской империи:

«Дабы увеличить число подводных лодок, постройка которых идет успешно, насколько позволяют средства, Англия выслала к нам четыре лодки, из которых три («Е-1», «Е-8», «Е-9») благополучно прошли проливы, а четвертая потерпела крушение и была расстреляна немцами. На лодки назначены в помощь английским офицерам наши офицеры подводного плавания. В Ревеле для жилья им отведено старое судно «Двина», где теперь у них будет база»[370].

Кроме упомянутых английских подводных лодок, прибывших в Россию в 1915 г., в составе русского флота на Балтике действовали еще несколько английских подводных лодок, поступивших позднее, а именно: «Е-18» и «Е-19», а также четыре малые лодки: «С-26», «С-27», «С-32» и «С-35». Они составляли отдельный дивизион с плавбазой «Двина» (бывший крейсер «Память Азова») и базировались в Ревеле. Английские подводные лодки потопили ряд германских кораблей: крейсера «Принц Адальберт», «Гела», «Ундине» и несколько миноносцев, а также подорвали линейный корабль «Поммерн» и линейный корабль «Мольтке».

Посещения императором Николаем II воинских частей, а также жизнь в Ставке Верховного главнокомандующего временами попадали в кинохронику и показывали публике в кинотеатрах. Сеансы кинематографа демонстрировались достаточно регулярно и в самой Ставке в Могилеве. Так, например, штабс-капитан М.К. Лемке делился своими впечатлениями о таком просмотре:

«Сегодня в городском театре в присутствии царя и наследника был один из многих сеансов кинематографа Скобелевского комитета. Ставились два комических номера, и затем военные: кое-что из жизни Северного фронта, парады царя в Могилеве и наша группа с ним. Были великие князья Дмитрий Павлович, Георгий Михайлович и Борис Владимирович. Царь с наследником сидел в средней, губернаторской ложе, великие князья, Фредерикс, Воейков и другие – в ложах по сторонам; некоторые свитские были в партере. Алексеев был вдали, в стороне от свиты, но в том же ярусе, где ложа царя; с ним Пустовойтенко. Смешно смотреть, как Фредерикс, стоя за перегородкой, отделявшей его от царской ложи, все время заглядывал за нее и в ту ложу, где был Воейков. Как он стар и уродлив в своей припомаженной моложавости. Здесь же лейб-медик Федоров. У наследника есть гувернер-француз, который снят в фильме, изображающем домашнюю прогулку мальчика, вообще же его никогда не видно. Наследник шалит в саду, но как-то мертво, не живо. Наша группа хороша. Странно как-то видеть самого себя на экране. В антрактах мы все должны были вставать и становились лицом к царю, не получая приказа садиться до новой ленты»[371].

Один из подобных сеансов кинематографа в Царской Ставке приведем также в описании жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«4 ноября наследник был в кинематографе. На экране было показано, как он играл в саду со своей собакой Шот. Он остался очень недоволен собой. “Это очень мне не нравится, – заявил он. – Я занимаюсь здесь какими-то пируэтами. Шот и тот ведет себя умнее, чем я. Я не хочу, чтобы меня показывали в таком виде”»[372].

Не остались без внимания события в Царской Ставке у встревоженных различными слухами (особенно о сепаратном мире) иностранных дипломатов. Французский посол в России Морис Палеолог с удовлетворением записал в своем дневнике:

«Праздник Георгиевских кавалеров дал императору повод еще раз подтвердить свою решимость продолжать войну; он обратился к армии с воззванием, которое оканчивается так:

“Будьте твердо уверены, что, как я уже сказал в начале войны, я не заключу мира, пока последний враг не будет изгнан из нашей земли. Я заключу мир лишь в согласии с союзниками, с которыми мы связаны не только договором, но и узами истинной дружбы и кровного родства. Да хранит вас Бог”.

Это самый лучший ответ на предложение о мире со стороны Германии, переданное через посредничество герцога Гессенского и графа Эйленбурга»[373].

Подобные слухи о заключении сепаратного мира тревожили не только союзников по Антанте. В России также этот вопрос часто возбуждался оппозицией с целью достижения своих интересов в борьбе с царским правительством за реальную власть. В Ставке в Могилеве опасались в свою очередь заключения сепаратного мира между Францией и Германией. Ложные слухи периодически возникали вновь и вновь. Воюющие стороны, таким образом, пытались внести смуту и посеять подозрительность в рядах своих противников.

По воспоминаниям дворцового коменданта генерал-майора В.Н. Воейкова:

«В октябре графом Бенкендорфом была в Лондоне подписана новая декларация, по которой пять союзных держав приняли на себя обязательство не подписывать отдельного мира; текст этой декларации был выработан Антантою, опасавшеюся заключения Россией сепаратного мира»[374].

По статистическим данным Царской Ставки (в Могилеве), на учете в России на 1 декабря 1915 г. значилось всего 1 200 000 человек пленных. Штабс-капитан М.К. Лемке упоминает на тот момент более конкретные сведения по учету среди военнопленных: 1193 офицера и 67 361 солдат германской армии; 16 558 офицеров и 852 356 нижних чинов австрийцев[375].

Французский сенатор Поль Думер (1857–1932) прибыл в 1915 г. с визитом в Россию. По свидетельству штабс-капитана М.К. Лемке, служившего в штабе Царской Ставки, 30 ноября состоялся визит высокого гостя в Могилев:

«Приехал французский министр без портфеля Поль Думер, представился царю и затем был им направлен к Алексееву. Еще не легче: французы просят нас дать им солдат – у них все людские запасы истощаются… Они не могут дать нам сюда своей техники, а потому просят нас дать туда наших людей. Алексеев говорил с ним долго, и они договорились, что так как послать во Францию полки нельзя – это может быть очень чревато и внутренними у нас событиями, и по военным соображениям нежелательно, да и командный состав нам самим нужен, – то к нам приедут французские генералы и офицеры, мы дадим им для опыта один полк, составив его из небольшого числа знающих французский язык офицеров, и попробуем, выйдет ли что-нибудь из такой затеи. Если да, то можно будет сформировать несколько полков и дивизий и уже послать их во Францию. Как раз во время этого разговора Алексеев получил телеграмму от исп. должность начальника Генерального штаба Беляева, в которой тот высказал свой отрицательный взгляд на дело»[376].

В начале декабря 1915 г. император Николай II вместе с цесаревичем собирался посетить гвардейские части на фронте, однако произошло неожиданное препятствие. Воспитатель цесаревича Пьер Жильяр делился воспоминаниями об этом случае реальной угрозы жизни Наследнику Престола:

«Утром в день нашего отъезда, в четверг 16 декабря (по новому стилю. – В.Х.), у Алексея Николаевича, простудившегося накануне и схватившего страшный насморк, после сильного чихания открылось кровотечение носом. Я послал за профессором Федоровым, но ему не удалось вполне остановить кровотечение. Мы пустились в путь, несмотря на это происшествие, потому что все было приготовлено для прибытия Государя. Ночью болезнь ухудшилась; температура поднялась, и больной слабел. В три часа утра профессор Федоров, испуганный ложившейся на него ответственностью, решился послать разбудить Государя и просить вернуться в Могилев, где он мог бы в лучших условиях ухаживать за ребенком.

На следующий день мы возвратились в Ставку, но состояние цесаревича стало так тревожно, что решено было отвезти его обратно в Царское Село. Государь все же отправился в штаб, где провел два часа с генералом Алексеевым. Потом он вернулся к нам, и мы немедленно тронулись в путь. Возвращение в Царское Село было особенно тревожно, потому что силы больного быстро падали. Приходилось несколько раз останавливать поезд, чтобы сменять тампоны. В течение ночи с Алексеем Николаевичем, – которого в постели поддерживал матрос Нагорный, так как его нельзя было оставлять в совершенно лежачем положении, – дважды делались обмороки, и я думал, что это конец. К утру, однако, наступило легкое улучшение, и кровотечение уменьшилось. Мы прибыли наконец в Царское Село; было одиннадцать часов утра. Государыня в смертельной тревоге ожидала нас с великими княжнами на платформе вокзала. С бесконечными предосторожностями больного доставили во дворец. Наконец удалось прижечь ранку, образовавшуюся на месте маленького лопнувшего кровеносного сосуда. Государыня приписала, однако, молитвам Распутина улучшение, наступившее утром в состоянии здоровья цесаревича; она осталась при убеждении, что ребенок был спасен благодаря его помощи»[377].

Анна Александровна Вырубова (Танеева) в своих воспоминаниях описала этот опасный случай неожиданного кровотечения у цесаревича:

«Все знают, что во время постоянных заболеваний Алексея Николаевича Их Величества всегда обращались к Распутину, веря, что его молитва поможет бедному мальчику. В 1915 году, когда Государь стал во главе армии, он уехал в Ставку, взяв Алексея Николаевича с собой. В расстоянии нескольких часов пути от Царского Села у Алексея Николаевича началось кровоизлияние носом. Доктор Деревенко, который постоянно его сопровождал, старался остановить кровь, но ничего не помогало, и положение становилось настолько грозным, что Деревенко решился просить Государя вернуть поезд обратно, так как Алексей Николаевич истекает кровью. Какие мучительные часы провела императрица, ожидая их возвращения, так как подобного кровоизлияния больше всего опасались. С огромными предосторожностями перенесли его из поезда. Я видела его, когда он лежал в детской; маленькое, восковое лицо, в ноздрях окровавленная вата. Профессор Федоров и доктор Деревенко возились около него, но кровь не унималась. Федоров сказал мне, что он хочет попробовать последнее средство – это достать какую-то железу из морских свинок. Императрица стояла на коленях около кровати, ломая себе голову, что дальше предпринять. Вернувшись домой, я получила от нее записку с приказанием вызвать Григория Ефимовича [Распутина]. Он приехал во дворец и с родителями прошел к Алексею Николаевичу. По их рассказам, он, подойдя к кровати, перекрестил наследника, сказав родителям, что серьезного ничего нет и им нечего беспокоиться, повернулся и ушел. Кровотечение прекратилось. Государь на следующий день уехал в Ставку. Доктора говорили, что они совершенно не понимали, как это произошло. Но это факт. Поняв душевное состояние родителей, можно понять и отношение их к Распутину: у каждого человека есть свои предрассудки и когда наступали тяжелые минуты в жизни, каждый переживает их по-своему; но самые близкие не хотели понять положения…»[378]

Император Николай II, оставив цесаревича Алексея в Царском Селе, отправился на Западный фронт, где сделал смотр представителей воинских частей 10-й армии – от 26-го армейского, 2-го Кавказского, 3-го Сибирского, 38-го и 44-го (Осовецкого) корпусов. По воспоминаниям генерал-майора В.Н. Воейкова в это время:

«Государь, невзирая на предупреждения и протесты местного начальства, прошел на наблюдательный артиллерийский пункт, расположенный у окраины густого соснового бора, вблизи окопов Киевского гренадерского полка. Пребывание в этой местности было настолько опасно, что, дабы не привлечь внимания неприятеля, окопы которого были поблизости расположены, Его Величество был сопровождаем только генерал-адъютантами Эвертом и Куропаткиным и двумя артиллеристами»[379].

Вслед за этим император Николай II сделал смотр на Западном фронте представителей воинских частей 2-й армии – от 4-го Сибирского, 5-го, 20-го, 27-го и 36-го армейских корпусов, пограничной стражи и казаков разных войск. После смотра войск и посещения полевого госпиталя Государь отправился в Царское Село, куда прибыл 24 декабря в Сочельник.

Председатель Государственной думы М.В. Родзянко в своих мемуарах описал одну скандальную историю, связанную с попытками изобретения «секретного оружия» и с именем великого князя Михаила Александровича:

«Приблизительно в декабре того же года (1915 г. – В.Х.) всплыла история с Братолюбовым. Этот Братолюбов явился к великому князю Михаилу Александровичу и объявил ему, что он изобрел аппараты для выбрасывания горючей жидкости на большие расстояния. Для осуществления изобретения ему были нужны станки, которые якобы следовало выписать из Америки. На этот предмет изобретатель просил не более как одиннадцать миллионов долларов, что составляло тогда около тридцати миллионов рублей. Заручившись протекцией супруги великого князя г-жи Брасовой, Братолюбов сумел повлиять на Михаила Александровича, тот поехал к Государю, а Государь подписал рескрипт на имя великого князя, разрешая этим рескриптом Братолюбову брать из Государственного банка деньги по мере надобности.

По желанию великого князя была устроена проба этих аппаратов. Результаты получились самые отрицательные: горючая жидкость на большие расстояния не выбрасывалась, но зато получили смертельные ожоги пять человек солдат, приставленных к аппарату. Помощник военного министра Лукомский доложил об этой истории Поливанову. Поливанов поскакал к великому князю и объяснил ему, что все ассигновки на военные заказы должны проходить через Особое совещание и военного министра. Великий князь признал свою ошибку, искренно извинялся и тотчас поехал к Государю, после чего были приняты меры, чтобы Братолюбову не выдавались деньги. Оказалось, однако, что смелый изобретатель уже успел побывать в банке, а когда там усомнились в правильности его требования, он показал фотографии с рескрипта на имя великого князя Михаила Александровича. В банке ему выдали около двух миллионов рублей. Впоследствии выяснилось, что за спиной Братолюбова стояла целая шайка аферистов, стремившихся поживиться на государственный счет. Братолюбов был разоблачен, но зато Лукомского скоро отставили от должности помощника военного министра. Передавали, что отставка Лукомского находится в прямой связи с делом Братолюбова»[380].

Председатель Государственной думы М.В. Родзянко, как всегда, в таких случаях многое в своих воспоминаниях исказил. Он весьма утрировал ситуацию с описанными событиями. Попробуем в этом разобраться, тем более, что в дневнике императора Николая II от 5 ноября 1915 г. зафиксировано:

«День был теплый, но дождливый и с порывистым ветром. Доклад был непродолжительный. В 3 часа между военной жел. – дор. платформой и водокачкой изобретатель Братолюбов показывал интересные опыты с его воспламеняющимися жидкостями. От смешения их происходит моментальное воспламенение, причем никакими средствами потушить огонь нельзя. Погулял недолго с Алексеем в садике»[381].

Впоследствии генерал А.С. Лукомский (1868–1939), находясь в эмиграции, подробно описал эту детективную историю в своих воспоминаниях:

«В декабре 1915 года из Министерства внутренних дел ко мне поступил запрос, на каком основании и для какой надобности распоряжением главного начальника Петроградского военного округа явно незаконно реквизировано несколько домов в Петрограде.

Я немедленно соединился по телефону с главным начальником Петроградского военного округа, князем Тумановым, и спросил его, правда ли это.

– Да, правда.

– На каком же основании Вами реквизированы эти дома и для какой надобности?

– По Высочайшему повелению. В точности и не знаю, что предположено делать, но эти дома приказано передать в распоряжение одного изобретателя, Братолюбова, под мастерские и под жилье рабочим.

– Кто Вам передал это Высочайшее повеление и почему Вы не доложили военному министру или не сообщили мне?

– Эти распоряжения я получил в виде писем на мое имя от великого князя Михаила Александровича; в письмах определенно сказано, что распоряжения делаются по Высочайшему повелению.

У меня не было никакого сомнения в подлинности подписи под письмами, и я думал, что военный министр и Вы об этом знаете. Тем более что по распоряжению второго помощника военного министра, генерала Беляева, в распоряжение этого же изобретателя назначаются рабочие – солдаты.

– Вам должно быть известно, что подобное распоряжение о реквизиции домов в городе законом не предусмотрено и явно незаконно.

– Но ведь распоряжение сделано от Высочайшего имени. Как же оно может быть незаконно?

– Незаконно потому, что законом не предусмотрено. Может получиться крупный скандал. Получив эти распоряжения, Вы обязаны были немедленно доложить военному министру. Военный министр доложил бы Государю, и недоразумение, конечно, выяснилось бы и было бы приказано эти распоряжения в исполнение не приводить.

– Как же мне быть? Завтра уже назначено выселение жильцов из одного из домов.

– Прошу вас, князь, распоряжение о выселении жильцов из реквизируемого дома временно отменить. А Вас прошу завтра, к 10 часам утра, быть у военного министра, захватив с собой все письма, полученные Вами от великого князя.

Затем я соединился по телефону с генералом Беляевым, который мне подтвердил, что и им получено письмо от великого князя Михаила Александровича с указанием, что по Высочайшему повелению он должен назначить в распоряжение изобретателя Братолюбова (указан адрес) рабочих солдат – в числе, которое последний потребует.

Я попросил и генерала Беляева быть на другой день утром у военного министра.

После доклада военному министру было решено всякие реквизиции пока приостановить, а мне было поручено устроить свидание великого князя с военным министром.

Великий князь Михаил Александрович был в это время в Петрограде.

Я в тот же день вызвал к себе начальника штаба великого князя генерала Юзефовича. От него я узнал, что, действительно, великому князю было дано какое-то поручение Государем императором. Но подробностей Юзефович не знал и обещал в тот же день доложить великому князю желание военного министра его видеть.

На другой же день великий князь был у военного министра; в результате их разговора было решено, что Его Высочество договорится о подробностях дела со мной.

Через день приехал ко мне Юзефович и сказал, что великий князь не может принять меня на квартире своей жены, так как там у него нет буквально угла, где можно было бы без помехи переговорить, и что, с разрешения вдовствующей императрицы, Его Высочество примет меня в Аничковом дворце.

В назначенный день и час я там был.

Великий князь рассказал мне следующее. Как-то один из великих князей доложил в Ставке Государю, что есть некий Братолюбов, изобретший замечательную все сжигающую жидкость, которую с большим успехом можно применить на фронте. Но что, к сожалению, главное военно-техническое управление, по обыкновению, отнеслось к изобретателю недоброжелательно: жидкость его не приняли, не произвели никаких опытов, а просто заявили, что она не нужна.

Великий князь просил разрешения привезти Братолюбова в Могилев и показать опыты с жидкостью Государю.

Государь заинтересовался и поручил великому князю переговорить с начальником штаба генералом Алексеевым и показать ему опыты с жидкостью.

Опыты состоялись на полигоне около Могилева. Великий князь Михаил Александрович, будучи в это время в Ставке, попал на опыты случайно.

Опыты дали блестящие результаты. Оказалось, что деревянные сооружения, приготовленные чучела и даже совершенно сырое дерево и сырая солома, облитые этой жидкостью, сгорают дотла, развивая страшный жар. Загорается же эта жидкость или самостоятельно под действием воздуха или от удара пуль, в которые вставляются капсюли с особым возбудителем.

Было доложено Государю, что пользоваться этой жидкостью можно различно; можно с аэропланов поливать постройки и поля с хлебом; можно особыми помпами поливать окопы противника; можно, наконец, устраивать особые резервуары в виде ранцев со шлангами и употреблять эту жидкость при атаках укрепленных позиций.

После опытов Государь решил, что Братолюбову заказ на жидкость дать надо и, обращаясь к генералу Алексееву, спросил, не будет ли правильно поручить кому-нибудь, по его, Государя выбору, наблюсти за правильностью и срочностью выполнения этого заказа. Генерал Алексеев ответил, что, по его мнению, это будет правильно.

Тогда Государь обратился к великому князю Михаилу Александровичу и сказал, что скоро на фронт тот не поедет и потому свободен, и поручил ему принять на себя руководство организацией дела по заказу этой жидкости и наблюсти за правильностью и срочностью выполнения этого заказа.

Великий князь ответил, что во всем этом он мало понимает, но что если ему помогут, то он с удовольствием примет на себя общее руководство.

На этом и было решено.

Все дальнейшее и явилось следствием совершенно неправильной постановки дела.

Нельзя не винить начальника штаба, генерала Алексеева, который должен был предвидеть, что могут получиться самые невероятные осложнения и что так заказы давать нельзя.

Великий князь сказал мне, что какой-то юрист и его адъютант ему помогают в этом деле и уверили его, что все распоряжения, которые до сих пор им сделаны, не противоречат законам. Что на последнее он сам несколько раз обращал внимание, опасаясь, как бы не сделать чего-нибудь такого, что он делать не имеет права. Но его уверили, что все ведется правильно.

Из разговора выяснилось, что заказов дано более чем на шестьдесят миллионов рублей; что заказана не только жидкость, но и особые аппараты для ее выбрасывания, и предположено заказать аэропланы и блиндированные машины для перевозки этой жидкости. Братолюбову заказы давались письмами за подписью великого князя; таких писем было написано около двенадцати.

Я доложил великому князю, что порядок дачи этих заказов может вызвать запрос в Государственной Думе и создать очень трудное положение; что целый ряд распоряжений великого князя, сделанных от имени Государя, противоречит действующим законам; что вообще надо более внимательно проверить предложение Братолюбова.

В результате великий князь просил меня взять все это дело в мое ведение и просит Государя освободить его от этого неприятного поручения, в котором, как выразился великий князь, “я совсем запутался и вижу, что мои советники меня сильно подвели”.

После разговора с великим князем я вызвал Братолюбова.

Этот изобретатель держал себя крайне вызывающе и сбавил тон только после того, как я его припугнул.

Он мне показал не подлинные письма великого князя, а фотографические с них снимки.

Ясно было, что приходится иметь дело с опытным господином, который постарается сорвать все, что только возможно.

Поехал я осмотреть завод Братолюбова (дом и сарай, уже реквизированные для него по распоряжению главного начальника Петроградского военного округа), рядом с которым был трехэтажный дом, подлежавший реквизиции под квартиры рабочим и под контору.

Работа по подготовке завода к работе кипела; устанавливались станки, проводились электрические провода.

Но что, собственно, будет производить завод, было неясно: были на заводе какие-то старые аэропланы, подлежавшие исправлению; была модель нового аэроплана; были грузовики, подлежавшие бронированию; но не было ничего, относившегося до изготовления “все сжигающей жидкости”, на которую, однако, был дан заказ на большую часть всей суммы.

На мой вопрос, где же приготовляется жидкость, я получил ответ, что “в другом месте”.

На другой день ко мне на прием явился какой-то прибалтийский немец, по виду простой ремесленник, очень плохо говоривший по-русски (фамилию его, к сожалению, я забыл). Рассказал он мне, что им уже несколько лет тому назад изобретена жидкость, которой можно сжигать все что угодно. Что он обращался и тогда и теперь, во время войны, в главное военно-техническое управление, но там его жидкость признали годной только для сжигания трупов, сказав, что в обращении она слишком опасна и для употребления на войне войсками непригодна.

Но он познакомился с Братолюбовым, который обещал это дело провести и затем, получив заказ, половину чистого барыша отдавать ему – изобретателю. Что теперь Братолюбову заказ дан, и последний требует от него секрет приготовления жидкости, предлагая за все это всего несколько тысяч рублей.

Закончил он заявлением, что Братолюбову сообщить секрет изготовления жидкости он не хочет, и предложил передать состав своей жидкости мне.

Я немедленно вызвал прокурора и следователя, которым немец и дал свои показания.

Затем для немца было составлено заявление в суд о мошенничестве Братолюбова, которое он и представил по принадлежности.

Химический состав жидкости изобретатель мне сообщил, а я поручил начальнику военно-технического управления заказать ему пудов двадцать жидкости и произвести с ней всесторонние опыты.

Через несколько дней ”настоящий” изобретатель уже работал на одном из полигонов около Петрограда.

Был составлен по этому делу Всеподданнейший доклад, и последовало Высочайшее соизволение освободить великого князя от наблюдения за исполнением сделанных заказов, а все дело направить и решить по усмотрению военного министра.

После этого я вновь вызвал Братолюбова и предложил ему временно прекратить исполнение сделанных ему заказов, сообщив мне состав его жидкости. Он категорически отказался. Я тогда сказал ему то, что мне было известно от немца-изобретателя.

Братолюбов признался, что это правда. Ему было объявлено, что дело ликвидируется, и чтобы он представил все данные, подтверждающие его действительные расходы, которые ему будут возмещены.

Трудно было от него получить подлинные письма великого князя и негативы фотографических с них снимков; но, в конце концов, он их сдал.

Великий князь заезжал ко мне несколько раз и был очень доволен, когда, наконец, дело было окончательно ликвидировано.

Описываю все это я подробно, так как до меня тогда же доходили слухи, что Братолюбов, сохранив, конечно, фотографические снимки с писем великого князя, хотел впоследствии их опубликовать.

При ликвидации этого дела мне пришлось два раза делать подробные доклады в Совете министров, и в результате на возмещение расходов, вызванных этим делом, было ассигновано, если не ошибаюсь, 250 000 рублей.

Жидкость для употребления в войсках оказалась совершенно непригодной и, как содержащая в своем составе фосфор, очень опасной в обращении»[382].

Следует отметить, что великий князь Михаил Александрович тяжело переживал за эту неприятную историю с Братолюбовым. В одном из своих писем с фронта уже в феврале 1916 г. он с досадой и горечью писал Н.С. Брасовой:

«Наташа, не забудь одно, что я до сих пор за всю жизнь ни в какие грязные истории не попадал, и только в конце прошлого года, действительно, благодаря моему доверчивому характеру я мог бы иметь неприятности, но, к счастью, этот вопрос теперь ликвидирован. Но ведь это не значит, что я буду продолжать делать ошибки. Наоборот, эта неприятная история будет служить мне тяжелым, но хорошим уроком и уж, конечно, ничего подобного никогда не повторится. Мне только всю жизнь будет досадно и обидно вспоминать, что я мог сделать такую ошибку»[383].

По воспоминаниям дворцового коменданта генерал-майора В.Н. Воейкова назревали важные в жизни страны события: «31 декабря 1915 года в 12 часов ночи протопресвитер Шавельский служил в Высочайшем присутствии молебен в церкви Ставки, а на следующий день в зале Дворца состоялись новогодние поздравления, принесенные Государю императору чинами штаба. Перед отъездом со Ставки министр двора граф Фредерикс доложил Государю о желательности, по его мнению, Высочайшего посещения наших законодательных палат, дабы показать восседавшим в них представителям народа доброжелательное к ним отношение со стороны царя. Этот доклад министра двора вызвал такое изумление со стороны либерально настроенных министров, в особенности С.Д. Сазонова, что благодаря их болтливости и обнаружилось, кто был инициатором этой мысли»[384].

По этому же поводу делился воспоминаниями жандармский генерал А.И. Спиридович:

«Новый год за общей молитвой с царем. Государю нездоровилось, но он приехал в штабную церковь. Начался молебен. Отец Шавельский сказал хорошее слово. Когда читали молитву о даровании победы, Государь, а за ним вся церковь опустились на колени. Молебен кончился. Приложились к кресту. На душе было радостно»[385].

В первый день 1916 г. французский посол в России Морис Палеолог (1859–1944) записал в своем дневнике (даты в нем указаны по новому стилю, который расходился с нашим календарем и опережал его на 13 дней) следующее:

«Пятница, 14 января. (1 января по старому стилю. – В.Х.)

Император, по случаю русского Нового года, обратился к армии со следующими словами:

“Доблестные воины мои, шлю вам накануне 1916 года мои поздравления. Сердцем и помышлениями я с вами, в боях и в окопах… Помните наша возлюбленная Россия не может утвердить своей независимости и своих прав без решительной победы над врагом. Проникнитесь мыслью, что не может быть мира без победы. Каких бы усилий и жертв эта победа нам ни стоила, мы должны ее добыть нашей родине”»[386].

Редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров (1852–1923) также зафиксировал по этому поводу в своем дневнике:

«Государь дал очень энергичный новогодний приказ по армии. Конечно, так и нужно говорить. Но насколько он сам верит своему оптимизму – вопрос иной. Я думаю, он получше нас знает, что наше положение весьма ненадежное.

Вот чего он, вероятно, не знает – как громко стали говорить о его Августейшей супруге. Рассказывал Н. недавно как, ехавши по траму (в Петрограде), его знакомый слыхал слова одного из публики: “А уж нашу Матушку Царицу давно бы пора заключить в монастырь”. Рассказами о Гришке полна Россия. Так, еще недавно слыхал уверения, что Хвостов назначен в министры Гришкою. Нет сомнения, что все такие слухи раздуваются врагами Самодержавия, но это не изменяет результатов. Как прежде – очень давно, в начале Царствования – общий голос был, что Царица держится в стороне от государственных дел, то теперь все и всюду говорят, что она беспрерывно и всюду мешается и проводит будто бы именно то, чего хочет Григорий Распутин. Этот злой гений Царской Фамилии сам постоянно направо и налево рассказывает о своем влиянии. Это такая язва, такая погибель, что и выразить невозможно…»[387]

Глава Британской военной миссии в России генерал-майор Джон Хэнбери-Уильямс (1859–1946) записал в этот день в дневнике:

«14 января (1 января по старому стилю. – В.Х.) 1916 года.

Русский Новый год.

У меня был долгий разговор с Алексеевым и адмиралом Русиным по поводу снабжения армии боеприпасами; здесь вроде бы наметился прогресс, несомненно, благодаря энергии, с которой Император взялся за этот важнейший вопрос.

Алексеев получил орден св. Михаила и св. Георгия, чем очень доволен, и просил меня составить черновик письма с изъявлениями благодарности.

За обедом я сидел рядом с Императором, который говорил о том, что написание истории этой кампании потребует титанических усилий. Он считал, что труд о войне должен быть результатом коллективной работы всех союзников, что упрощенный вариант с иллюстрациями нужно напечатать для гимназий, и т. п.

Мы говорили о техническом образовании. Я сказал Его Величеству о письме лорда Роузбери, написанном несколько лет назад, где подчеркивалось превосходство немцев в этой сфере. Его Величество согласился с важностью технического образования, которое, как он сказал, “почти единственная приличная вещь, которую я могу сейчас сказать о немцах”. Однако и здесь неизбежны трудности: во-первых, огромные расходы, во-вторых, старый вопрос, готовы ли русские к такому прогрессу.

Телеграмма с наилучшими пожеланиями от имени Британской армии доставила Его Величеству много удовольствия, как и другие – из Индии и со всех концов Российской Империи. “Времена меняются, – говорил он. – Представьте, Российский Император получает поздравления из Индии!”»[388].

Прошел трудный военный 1915 г. В дневнике великого князя Михаила Александровича читаем:

«31 декабря/13 января 1915 г. Четверг. – Гатчина. В 10 ч. Наташа, Вяземские, Джонсон и я поехали в Петроград. Там мы все разъехались. Я поехал к Лидвалю, затем в Аничков [дворец], где принял Жирара, а потом пошел к Мама. В 1 3/4 ч. поехал на Варшавский вокзал, где мы все соединились и поехали в Гатчину. Приехав домой, я прошелся по саду. (С нами приехали Шлейфера с детьми и Марией А.) и Керим. Мы до чая расставляли подарки, а в 5 1/2 ч. зажгли елку, – еще присутствовали м-м Barlet и Мария Сер. – было очень оживленно и весело. Жирар приехал позже. После 7 ч. мы закусили. В 10 1/4 ч. поехали во дворец в церковь, на молебен. В 12 ч. мы сели ужинать. Разошлись поздно, около 2 1/2 ч. Был тихий солнечный день. – 16°»[389].

В последний день 1915 г. вдовствующая императрица Мария Федоровна записала в дневнике:

«Видела Гадона, который находится в отчаянии из-за смерти своего брата. /…/ Затем Миша оставался до ужина, выглядит очень здоровым, слава Богу! После обеда еще приняла американского посла Мэри с женой, с которыми беседовала в течение часа до трех. /…/ Так закончился этот горестный год, за который мы, тем не менее, должны благодарить Господа»[390].

Как обычно, начало года великий князь Михаил Александрович провел в краткосрочном отпуске в Гатчине в кругу семьи. В дневнике часто встречаются подобные фразы: «Беби вчера получил от Лавриновских в подарок чучело маленького медвежонка, с которым он сегодня не расставался весь день»[391]. Михаил Александрович в эти дни часто встречался со своей матерью. В дневнике вдовствующей императрицы от 4 (17) января 1916 г. читаем:

«Чувствовала себя лучше, но осталась дома – нуждалась в покое. Ужасно холодно – 16 гр[адусов], да еще с ветром. Как же, наверно, сейчас страдают бедняки и наши несчастные солдаты! С фронта никаких новостей. Миша пришел к завтраку и остался до в[ечера]. Был весьма мил, нахожу, что он очень возмужал»[392].

Мария Федоровна внимательно следила за судьбой своего младшего сына и делилась наблюдениями со своими близкими. Так, в ее записке к Ксении Александровне от 11 января 1916 г. читаем:

«Душка моя Ксения. Слава Богу, наконец, я хорошо спала и бодрее. Надеюсь, что тебе тоже лучше, только грущу здесь сидеть и не видеть тебя! Вчера Миша у меня обедал и был очень мил. Он только мало ест, т. к. он vigilarion и находит, что это великолепно действует. Правда, что у него вид гораздо лучше. Что ты знаешь, что делается? Я ничего. Крепко тебя целую с детьми. Твоя Мама»[393].

Вот запись в дневнике императрицы Марии Федоровны от 15 (28) января 1916 г.:

«Чувствую себя лучше, но из дома не выхожу и официально никого не принимаю, что, признаться, очень приятно. Писала Аликс. Миша был к завтраку. Рассказал, что ночью скончался наш дорогой и любимый Воронцов! Трагическое известие! Все наши старые и верные друзья уходят от нас один за другим! Писала Аликс»[394].

Перед нами еще одна небольшая записка от 15 января вдовствующей императрицы великой княгине Ксении Александровне, говорящая о теплых семейных отношениях:

«Душка моя Ксения, как ты себя чувствуешь? Лучше ли? Миша у меня был сегодня и мне говорил, что дорогой Воронцов скончался ночью! Ужасно, как грустно и мне жаль! Несчастная Lili, для нее он был все, не могу себе представить, как она будет жить без него и бедные дети, какое sirribla loss! Странно, что никто из них мне не телеграфировали, зная, как я его любила и ценила. Получила ли ты известие? Бедный Ларька, которому воспретили видеть отца, все это так тяжело и грустно! и бедная Софка так далеко! Он был настоящий, верный друг, и я грущу, что так давно его не видела! Он последний из наших самых близких! Желаю тебе спокойной ночи. Нежно тебя целую с внуками. Твоя Мама»[395].

В отличие от младшего брата Михаила Александровича император Николай II отмечал праздники в Ставке в Могилеве среди штабных забот. Начальник штаба Царской Ставки генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев (1857–1918) сделал 2 января 1916 г. краткое сообщение Государю о положении на фронтах.

Французский посол в России Морис Палеолог в этот день отметил в своем дневнике:

«Третьего дня австрийцы заняли Цетинье: черногорцы очень любезно сдали им этот город.

Генерал Б., сообщивший мне эту новость, заметил: “Вот отступление, от которого пахнет изменой”»[396].

На следующий день еще одна неутешительная запись французского посла:

«Оставление Галлиполи английскими и французскими войсками оказывает подавляющее действие на русское общественное мнение. Со всех сторон я слышу одно: “Ну, теперь вопрос решен – нам никогда не видеть Константинополя… Из-за чего же дальше воевать?”» [397]

В этот день 3 января 1916 г. член Государственного Совета Владимир Карлович Десятовский предоставил докладную записку императору Николаю II с изложением своих соображений об административном устройстве Галиции и Буковины[398].

Император Николай II в очередном письме супруге от 3 января 1916 г. сообщал из Ставки в Могилеве:

«Утренние доклады теперь кратки, потому что пока все спокойно, но на Кавказе наши войска начали наступление и довольно успешно. Турки этого совсем не ожидали зимою. В Персии мы также наносим тяжелые удары этим проклятым жандармам, находящимся под руководством немецких, австрийских и шведских офицеров. Между прочим, я получил очень сердечную телеграмму от Гардинга, вице-короля Индии, от имени правительства, князей и народа. Кто мог бы подумать это 10 лет тому назад?»[399]

5 января 1916 г. начальник штаба Царской Ставки генерал М.В. Алексеев предоставил на рассмотрение императору Николаю II записку о необходимости воздействия на Англию и Францию с целью заставить их принять меры к спасению сербской армии[400].

В Царской Ставке большой православный праздник Крещение Господне по воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича проходил так:

«6 января в Могилеве Крещенский парад с водосвятием. В 11 утра после торжественной службы из церкви крестный ход пошел на реку. На всем пути шпалерами стояли войска. Звучала молитва “Коль славен”. За высокопреосвященным Константином, несшим крест на голове, следовал Государь, за ним свита, генералы, начальство. Народ стоял по всему пути. Красивым и необычайным для Могилева было это шествие с Государем. Приятно было смотреть на радостные лица толпы. При погружении креста в Днепр загремел орудийный салют – сто один выстрел. Процессия двинулась назад. Раздалась та же военная молитва “Коль славен”. Я стоял около моста, заполненного народом. Проходя мимо меня, Государь улыбнулся и, показывая на толпу, спросил смеясь: “Мост не провалится?” Я ответил, улыбаясь, что нет, было сделано испытание. Поднявшись, Государь пошел в штаб.

На фронте было спокойно, только в Галиции наши начали наступление, чтобы хоть как-то помочь героям-сербам и союзникам на Балканском полуострове. Страшные оттуда доходили слухи. Капитулировала Черногория. Говорили о колоссальном по масштабу подкупе. Говорили много»[401].

Из другого лагеря российской интеллигенции раздавались критические, а порой провокационные голоса. Редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров в это время записал в своем дневнике:

«Конец еще одной трагедии. Черногория сдалась на полный произвол победителей.

Что бы ни случилось впредь, но славянство потеряно для России, а может быть, и вообще для себя. В 1905 г. мы потеряли Дальний Восток. В 1915–16 – потеряли Запад. Да, впрочем, не только славянский, а и свой собственный. Что нам, в конце концов, останется? Несчастная, погибшая страна! А ведь если бы наш правительственный слой и выращенный им командный состав армии стоили быть хоть ломаный грош, то мы могли бы быть теперь в Берлине»[402].

Тем временем великий князь Михаил Александрович находился в отпуске в Гатчине, продолжая регулярно заполнять дневник:

«6 января. Среда.

Гатчина.

В 10 ч. 20 м. [В.А.] Вяземский и я поехали во дворец к обедне. Вернувшись домой, я завтракал с детьми, затем с Дж[онсоном] поехал по Б[алтийской] дороге в Петроград.

Там я прямо поехал к военному министру ген. [А.А.] Поливанову по одному делу. Оттуда я поехал к [Н.А.] Врангелю до поезда. В 4 ч. Дж[онсон] и я поехали обратно в Гатчину. По дороге домой заехал к Клевезаль. Его бедная жена продолжает очень болеть. К Наташе к завтраку приехал [Д.И.] Абрикосов; после обеда я играл с ним на бильярде, после чего он уехал. Вечером разбирал прошения. Погода пасмурная утром 4 гр., веч[ером] – 1 гр. мор[оза].

(События дня). Черногорская армия сдалась Австро-Германской армии»[403].

Царская чета продолжала регулярно обмениваться письмами между собой. Временами вспоминали и о великом князе Михаиле Александровиче. Так, например, Государь Николай II в своем очередном письме от 8 января 1916 г. к супруге в Царское Село писал из Могилева:

«Ты меня спрашиваешь, где Миша? Я уверен, что он вернулся в Гатчину, после того как провел две недели в деревне. Почему ты его не повидаешь? Правда, ты себя недостаточно хорошо чувствовала, чтобы принимать»[404].

В Ставке наступила повседневная будничная штабная работа, которая временами чередовалась с поездками Верховного главнокомандующего на фронт. По поводу смотра войск императором Николаем II в середине января 1916 г. имеются свидетельства все того же жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«14[-го] вечером Государь переехал в свой поезд и ночью отбыл в Бобруйск, куда прибыл 15-го в 10 утра. Бобруйск – крепость, расположенная при слиянии рек Бобруйки и Березины, недалеко от города того же имени. Она находилась рядом с Полесьем в Минской губернии. На станции Государя встретил почетный караул и главнокомандующий Западным фронтом Эверт. Приняв караул и доклад Эверта, Государь произвел смотр полков 1-й казачьей Забайкальской дивизии и Кубанской дивизии. День был ясный, солнечный, но была гололедица. При прохождении падало много лошадей. Это всегда производит нехорошее впечатление. Казаками Государь остался доволен. Вечером вернулись в Могилев»[405].

Английский посол Джордж Бьюкенен отразил в своих мемуарах о подвижках в снабжении русской армии и боевых действиях на фронте за этот период:

«1916 год был отмечен улучшением в деле доставки военного снаряжения из-за границы, а также ростом производства на местных заводах. В то же время, благодаря инициативе земств и городов, в целом ряде районов возникли новые заводы по производству военных материалов. В общем, военные перспективы были более оптимистичными. В Армении, где командовал великий князь Николай Николаевич, армия продвинулась в середине зимы через трудно проходимую гористую местность и в конце февраля (по новому стилю. – В.Х.) заняла Эрзерум. На бессарабском фронте русские, готовые оказать возможную помощь своим западным союзникам, перешли в наступление с целью помочь доблестным защитникам Вердена, которых жестоко теснили немцы. Хотя это наступление и сопровождалось некоторым успехом, оно не достигло результатов, будучи предпринято без достаточной подготовки, при отсутствии необходимого количества аэропланов и других боевых машин»[406].

Несколько изменился тон редактора «Московских ведомостей» Л.А. Тихомирова, который 6 января 1916 г. записал в своем дневнике:

«Заходил Шечков прямо с Двинских позиций, куда возил подарки от Курской губернии. Он возвращается завтра в Курск делать отчет о поручении своем. Говорит, что на позициях все прекрасно. Дух бодрый, веселый, содержание превосходное, полки в полном составе (нет меньше 4500 чел. в полку). Все вооружено. Снаряды в изобилии; пулеметов столько, что больше некуда девать.

Вообще из Японии доставлено, говорят, 4 500 000 ружей. К сожалению, ружья японские, пули малого калибра, штыки ножом. Для того чтобы в доставке патронов не выходило путаницы, целые армии вооружаются однообразно; одни – японскими ружьями, другие – нашими. Но я думаю, что при наших порядках (а иногда и по измене) путаница все-таки возможна, и тогда в целых армиях могут оказаться патроны, не подходящие к ружьям. По мне эта двойственность оружия – очень опасная у нас штука.

Качества японского ружья офицеры хвалят. Я этому тоже плохо верю. Во всяком случае, солдат приучают к новому ружью. Я думаю, что дрянной ножевой штык – не важный в Японии, где не любят штыкового боя, – у нас окажется огромным недостатком, ибо у нас сплошь и рядом только и выезжают на штыке.

Итак, на позициях все обстоит благополучно. Но в наступление наше не верится, потому что теперь слишком сильны снега, а когда пойдет таяние, то разлив Двины помешает. Значит, только после марта можно наступать.

Вопрос лишь в том, что, может быть, ни снега, ни разливы не помешают наступлению немцев. Они до сих пор были менее чувствительны к погоде.

Ну дальше. Говорят, что на Южном фронте, против Ковеля немцы сосредоточили 1 1/2 миллиона войска. Наступление в Галиции офицеры считают в военном отношении безуспешным. Думаю, что, м[ожет] б[ыть], начальством руководили политические причины – т. е. желание воздействовать на Румынию разбитием австро-германской армии у ее границы. Серьезное значение имело бы лишь наступление на Ковель. Но будет ли оно? Аллах ведает.

Относительно поражения австро-германцев близ Черновиц – офицеры смотрят скептически. Точно ли уничтожено 100 000 неприятеля? Да и 100 000 не очень велико дело. Да еще нужно бы знать, сколько потеряли мы сами?

Вижу изо всего этого, что я верно оценивал (т. е. как довольно пустяковое дело) это столь рекламное наступление. Но думается мне, что и на Двине нечему особенно радоваться. Сидя в окопах против неподвижного неприятеля, – не мудрено быть “бодрыми”»[407].

Император Николай II продолжал работать в Ставке в Могилеве, решая многие стратегические и текущие вопросы армии и страны. В его дневниковой записи от 11 января 1916 г. читаем:

«Солнечный день. Доклад был недлинный, но разговор с Алексеевым длился долго. После завтрака – Phillimore. Погулял. В 4 часа в театре было повторение кинемат[ографа] для второй очереди воспитанников. Программа хорошая. После чая дочитывал бумаги, кот. пришли с запозданием…»[408]

В Ставке обсуждались вопросы положения на фронтах и материального снабжения войск. Штабс-капитан Царской Ставки М.К. Лемке в этот день записал в своем дневнике:

«Теперь Северный фронт вооружен японскими винтовками и нашими трехлинейками, Западный – только трехлинейными, Юго-Западный – австрийскими и трехлинейными; все германские ружья и берданки переданы в тыловые части. /…/

Генерал По будет здесь, как во Франции Жилинский, представителем всей своей армии»[409].

Великий князь Михаил Александрович, находясь на отдыхе в Гатчине, занимался в числе прочего и текущими военными делами. В его поденных записях от 12 января 1916 г. имеются строки:

«К завтраку приехал хан Нахичеванский, кот[орый] на днях возвратился из Тифлиса. В 3 ч. я был у [Н.А.] Врангеля, где были [Я.Д.] Юзефович и Ларька [Воронцов-Дашков]»[410]. Через три дня, т. е. 15 января, еще одна подобная запись: «В 10 ч. мы поехали в Петроград. Я в Аничкове [дворце] принимал, были: ген. [А.С.] Лукомский, [Я.Д.] Юзефович, нач[альник] арт[иллерийских] уч[илищ] ген. [П.П.] Карачан и мин[истр] [А.Н.] Наумов»[411].

Через короткое время в дневнике М.К. Лемке еще одна интересная подобная запись:

«Армия французов сейчас – 3 600 000 чел., англичан 4 000 000 (из них 2 000 000 пока обучаются дома и будут готовы к весне). Приехав туда, Жилинский на первом же совещании всех представителей союзных армий сбрехнул, что у нас 2 500 000 штыков, но ему сейчас же и доказали, что осенью 1915 г. мы имели только 1 200 000 штыков (к весне мы рассчитываем иметь 2.500.000, а всю нашу армию довести до 6 000 000).

Отход к Парижу был обдуманной операцией, а вовсе не вынужденным немцами отступлением. Во время этого “отступления” немцы получили такие потери, каких не давали десятки наступлений»[412].

Когда Государь Николай II на короткое время появлялся в Царском Селе, то его младший брат Михаил появлялся с визитом вежливости в Александровском дворце. Император записал 18 января 1916 г. в своем дневнике:

«Здешняя жизнь вошла сразу в колею. После утренних бумаг погулял. Погода стояла мягкая. Принял: Григоровича и Наумова. В 2 1/2 часа Штюрмера, которому предложил место председателя Совета министров. Переговорил с ним о всех наиболее важных вопросах. Погулял с Марией. В 4 1/2 приехал Миша, пили с ним чай. После этого принял доброго старого Горемыкина, в последний раз, как Предс. Сов. мин. Читал до 8 час. Весь вечер читал Аликс и дочерям вслух»[413].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна всей душой переживала за своих сыновей в это трудное и опасное время. Редко случалось, что в один день ей удавалось с ними обоими повидаться. В своей дневниковой записи от 27 января (9 февраля) 1916 г. она зафиксировала такое событие:

«Поехала навестить Ксению, встретила у нее Сергея М[ихайловича]. К чаю сначала пришел Миша, затем – Ники с четырьмя дочерями. Завтра он уезжает. Я так рада видеть его, вот только он никогда не говорит о том, о чем я хотела бы с ним побеседовать»[414].

Император Николай II за этот день также записал в дневнике:

«Сделал небольшую прогулку; погода была скорее мартовская – то солнце, то мокрый снег. В 11 ч. принимал, перед завтраком был доклад Хвостова (юст.). В 2 ч. поехал со всеми дочерьми в город и прямо в Зимний. Обошел залы, в кот. устроен лазарет на 750 раненых, а сегодня их было 450 чел. Мне понравилось все виденное. Опоздали на 1/4 часа к Мама, где Миша пил чай. Взяли его с собою в Царское. Он обедал с нами. В 7 час. принял нового Госуд. контролера – Покровского. Весь вечер занимался»[415].

Сравним поденную запись великого князя Михаила Александровича:

«В 12 ч. мы поехали в Петроград, но поезд наш очень запоздал. Завтракали мы в «Астории», была Маргарита Васильевна [Абаканович]. Днем я поехал по делу к гр[афу] Фредерикс, затем в Аничков [дворец], где принял несколько лиц. Чай пил у Мама. Приехал Ники с дочерьми. Около 6 1/2 я с ними поехал в Царское [Село], где обедал. В 10 1/4 на Александровской соединился с Наташей и Алешей, и мы поехали домой. Наташа обедала у Маргариты В[асильевны]. Погода была пасмурная, мягкая, 0 гр.»[416].

Как можно видеть из этих дневниковых записей, что морганатическая супруга великого князя Михаила Александровича все еще не была признана Царской семьей.

Графиня Л.Н. Воронцова-Дашкова позднее делилась воспоминаниями об этом периоде лихого военного времени:

«В 1915 году я встречала Михаила Александровича в Петербурге, когда тот приезжал с фронта в Гатчину. В эти приезды он часто заезжал за нами в своем открытом “паккарде“, и мы вместе уезжали на охоту под Гатчину. Там мы останавливались в охотничьих царских домиках; муж мой, большой специалист в кулинарии, готовил сам замысловатые блюда, и время чередовалось меж охотой и беззаботным весельем. Возвращаясь с охоты в Гатчину, Михаил Александрович любил показывать нам мрачный Гатчинский дворец, где протекли его детские годы. Однажды показывая гимнастические комнаты дворца, он сбросил с себя черкеску и, оставшись в одном бешмете, стал на турнике и параллельных брусьях делать самые отчаянные упражнения, взвиваясь, как птица.

В начале 1916 года Михаил Александрович покинул “Дикую дивизию”, получив новый пост командира 2-го кавалерийского корпуса, а незадолго перед революцией переехал в Гатчину в должности генерала-инспектора кавалерии.

В связи с этим назначением предполагалось, что Михаил Александрович встанет во главе особого крупного конного отряда, предназначенного для самостоятельных действий на фронте. Но этому не суждено было осуществиться. Разразилась революция»[417].

Стоит уточнить, что великий князь Михаил Александрович с 4 февраля 1916 г. возглавил 2-й кавалерийский корпус, а 2 июля ему было присвоено очередное воинское звание генерал-лейтенанта.

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович делился воспоминаниями об очередной поездке императора на фронт:

«29 января Государь прибыл на Двинский, или Северный, фронт, войсками которого командовал генерал Плеве. Маленький, скрюченный, крайне болезненный Плеве отличался необычайной твердостью, энергией и железной волей. Везде, где бы он ни был во время Великой войны, он покрыл себя заслуженной славой. Его правой рукой, главным помощником с начала войны и до назначения его главнокомандующим фронтом являлся генерал Миллер. В ночь перед приездом Государя у Плеве было кровоизлияние, и утром бледный как полотно он насилу держался на ногах.

В тот день императорский поезд остановился на станции Вышки в 28 верстах от крепости Двинск. На платформе встречал почетный караул Кабардинского Его Величества полка. В 1914 году караул этого же полка встретил Его Величество на Кавказе, в Сарыкамыше. Видимо, Государю было приятно вновь видеть своих кабардинцев. Кроме Плеве встречали командующий армией генерал Гурко и генерал Миллер. Среднего роста, сухощавый, живой, Гурко привлекал невольно внимание и, тем более, что по слухам он дружил с Гучковым, считался либералом и его причисляли к тем офицерам генерального штаба, которых называли младотурками. Название, появившееся после Японской войны. Поехали к войскам. В четырех верстах от станции около шоссе близ леса было выстроено две тысячи человек по два человека с офицером от каждой роты, эскадрона, команды и в полном составе две кавалерийские дивизии и одна казачья. Парадом командовал лихой кавалерийский генерал Павлов, несколько лет тому назад командовавший лейб-гвардейским Уланским Ее Величества полком в Петергофе. О нем и в мирное время ходило много легенд.

Было ясное, морозное утро. Государь тихо объезжал войска, отдельно говорил с частями, благодарил солдат и офицеров. Затем обратился с общей ко всем речью: “Я счастлив, что мог прибыть сюда и увидеть хотя бы представителей вашей доблестной пятой армии, – звонко звучали слова Государя. – Горжусь тем, что нахожусь во главе одной из наших армий, которую составляете вы, молодцы”. Речь Государя была особенно задушевна. Не менее задушевное неслось и ура в ответ ему. А когда оно стихло, подавшийся вперед на стременах генерал Гурко в лихо заломленной папахе как-то особенно вдохновенно произнес: “В свидетельство нашей готовности отдать все силы за царя и Родину и во славу императора самодержца православной Руси наше русское громовое ура”. И из тысячи уст вырвалось действительно громовое ура.

Этот смотр в 15 верстах от неприятеля, охраняемый целой эскадрой аэропланов, произвел тогда особенное впечатление. Имена Плеве и Гурко (имя последнего было связано с именем его отца – героя Русско-турецкой войны) укрепляли непоколебимую веру в победу. Это посещение фронта имело самое благотворное влияние. По словам генерала Миллера, почти целый месяц после него военная цензура фронта знакомилась с рядом восторженных писем солдат на родину о приезде Государя, о его беседе, о том, какой он. Письма отражали тот высокий моральный подъем, который принес приезд Государя»[418].

Генерал от кавалерии Василий Иосифович Гурко (1864–1937) поделился воспоминаниями еще об одном важном вопросе:

«Во время аудиенции, данной императором генералу Плеве, Государь совершенно ясно увидел, что физические силы генерала – ему было тогда шестьдесят шесть лет – так ослаблены, что для него будет весьма затруднительно исправлять должность главнокомандующего. Проведя смотр, император отбыл, так и не высказав своего мнения по вопросу изменения или одобрения кандидатуры командующего фронтом. Через несколько дней стало известно, что главнокомандующим Северным фронтом назначен генерал Куропаткин»[419].

А.И. Спиридович далее свидетельствовал о продолжении вояжа императора и о проведении смотра частей 1-й армии:

«На ночлег императорский поезд был отведен на станцию Сиротино, а утром 30 января в 10 часов Государь прибыл на станцию Дрисса. Это уже был район Северо-Западного фронта генерала Эверта. Встречали Эверт, командующий армией генерал Литвинов, генерал Орановский. На смотр были собраны две кавалерийские и Сибирская казачья дивизии. Вид людей, состояние лошадей были отличными. Нельзя было не радоваться тому, как возродилась армия после осеннего надлома. После завтрака, к которому были приглашены начальствующие лица, императорский поезд вновь был отведен на ночевку на станцию Сиротино»[420].

В начале февраля на Кавказе была выиграна еще одна важная битва. В дневнике императора от 2 февраля 1916 г. имеются такие слова:

«Хорошие вести приходят с Кавказа – четыре укрепления Восточного фронта Эрзерума взяты нашими войсками!»

На следующий день еще одна запись:

«Сегодня Господь ниспослал милость Свою – Эрзерум – единственная турецкая твердыня – взят штурмом нашими геройскими войсками после пятидневного боя! Узнал об этом от Николаши в 2 1/4 часа…»[421].

Генерал Ю.Н. Данилов (1866–1937) писал о военной обстановке на Кавказе следующее:

«Великий князь Николай Николаевич, вспоминая неудачу штурма Перемышля и оценивая слабые силы и средства Кавказской армии, не являлся сторонником штурма Эрзерума, базируя свое мнение на докладах генерала Палицына, но генерал Юденич, командовавший собственно Кавказской армией, не видел другого исхода и принял на себя ответственность за успех дела. Le vi nest tire, il faut le boire. Пятидневным исключительно доблестным штурмом русских войск, с 11 по 15 февраля, крепость была взята, чем Кавказская армия упрочила свою старую неувядаемую славу.

Взятие Эрзерума в самом деле произвело повсюду весьма сильное впечатление, и турки со всех сторон стали подтягивать на Эрзерумское направление свои подкрепления. Вследствие этого в известной мере облегчилось положение, например, союзных войск на Салоникском фронте. Равным образом была задержана операция турок к Суэцкому каналу, как равно облегчалось также положение англо-индийских войск в Месопотамской долине»[422].

Графиня Л.Н. Воронцова-Дашкова, повествуя о великом князе Михаиле Александровиче, не отметила в своих записках одно важное событие. Зато в воспоминаниях дворцового коменданта, генерал-адъютанта В.И. Воейкова это событие получило следующее описание:

«Вернувшись со Ставки к 9-му февраля, дню открытия сессий Государственной Думы и Государственного Совета, Государь посетил обе эти палаты, в сопровождении вновь назначенного председателя Совета министров Б.В. Штюрмера. В Екатерининском зале Таврического дворца собрались послы союзных держав и члены Государственной Думы, приветствовавшие Его Величество восторженными кликами “ура”. После молебствия по случаю взятия доблестными нашими кавказскими войсками Эрзерума, Государь сказал: “Мне отрадно было вместе с вами вознести Господу Богу благодарственные молитвы за дарованную Им нашей дорогой России и нашей доблестной армии на Кавказе славную победу. Счастлив также находиться посреди вас и посреди верного моего народа, представителями которого вы здесь являетесь. Призывая благословение Божие на предстоящие вам труды, в особенности в такую тяжелую годину, твердо верую, что все вы и каждый из вас внесет в основу ответственной перед Родиной и мной работу весь свой опыт, все свое знание местных условий и всю свою горячую любовь к нашему Отечеству, руководствуясь исключительно ею в трудах своих. Любовь эта всегда будет помогать вам и служить путеводной звездой в исполнении вами долга перед Родиной и мной. От всей души желаю Государственной Думе плодотворных трудов и всякого успеха”. Члены Думы и присутствовавшая публика ответили на речь Царя громовым “ура”. Настроение собравшихся казалось вполне благожелательным. Государь обошел многие помещения, приветливо со всеми разговаривал, благодарил депутатов за прием и отбыл на автомобиле, оставив прибывшего с ним брата – великого князя Михаила Александровича, – пожелавшего присутствовать на имевшемся состояться заседании Государственной Думы. В этот же день вечером Государь посетил Государственный Совет в Мариинском дворце, где для встречи Его Величества собрались только члены Совета, принявшие царя без шумных оваций, но в высшей степени сердечно»[423].

Император Николай II записал 9 февраля 1916 г. в своем дневнике:

«Утром погулял и принял Поливанова. Завтракали в 12 1/2 , после чего поехал в Петроград прямо в Таврический дв. Был отслужен благодарственный молебен по случаю взятия Эрзерума, сказал приветствие членам Думы, осмотрел залы и уехал в Аничков. Посидел полчаса у Мама и вернулся в Ц. Село в 4 1/4 . Немного погулял. После чая занимался. В 7.50 снова поехал в город – в Государственный Совет, – тоже на молебен перед началом занятий. Осмотрел новую залу и помещения новой пристройки, сказал членам Г. С. приветствие и вернулся домой в 10 час. Оригинальный и удачный день!»[424]

Этот знаменательный день нашел отражение в дневнике великого князя Михаила Александровича:

«9 февраля 1916 г. Вторник. – Гатчина и Петроград. В 10 ч. мы поехали в город. Я поехал к Фредериксу. В 12 с 1/2 ч. Наташа, Вяземские, Алеша, Джонсон и я завтракали у Капнистов. После чего они поехали в Таврические дворец на открытие Государственной Думы, а я на Павильон, где присоединился к Ники и с ним поехал в Думу. Там был отслужен молебен. Ники сказал речь, прошел через зал заседания и уехал. Я посидел в кабинете с Родзянко, Варун Секретом и кн. Волконским. Во время заседания я сидел в царской ложе, Наташа и компания сидели рядом. Штюрмера почти нельзя было расслышать. Хорошо говорил Шидловский. В 5 ч. мы уехали. Я поехал к Мама. В 8 с 1/2 ч. я с Ники поехали в Государственный Совет (тоже на открытие). Был молебен, затем Ники сказал речь, после чего уехал. А я пошел в ложу, где сидели: Наташа, Вяземские, Капнисты и Джонсон. После речи Куломзина мы поехали к Воронцовым, где обедали. Были: Шубин, Поздеев и Керим. Потом Алеша и Джонсон поехали в Гатчину, а Наташа и я ночевали в доме Готт. Утром -8 гр., вечером -3°. Погода была пасмурная»[425].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна записала 9 февраля 1916 г. в своем дневнике:

«…Затем приехал Ники, который был на молебне по случаю открытия Думы. Завтра он снова отбывает. Писала Вальдемару. К чаю только в половине шестого подъехал Миша, он тоже был на открытии Думы до самого конца заседания»[426].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича можно судить об этом событии более подробно:

«9 февраля 1916 года – знаменательный день: император посетил Государственную думу и Государственный совет.

В 1 час 45 минут Государь подъехал к подъезду Таврического дворца. Его сопровождали великий князь Михаил Александрович, граф Фредерикс, генерал Воейков и дежурный флигель-адъютант. Чиновник министерства двора, заведовавший прессой, и генерал Спиридович держались вместе.

Председатель Думы Родзянко и целая толпа возбужденных членов Думы встретили Государя в вестибюле горячим ура. Государь волновался. Прошли в Екатерининский зал, где был отслужен молебен по случаю взятия Эрзерума. Присутствовали Штюрмер, все министры, послы Бьюкенен и Палеолог.

Затем Государь, видимо, волнуясь, произнес речь. Родзянко отвечал своим громовым голосом с большим подъемом. “Великий Государь, – закончил он свою речь, – в тяжелую годину войны еще сильнее закрепили Вы сегодня то единение Ваше с верным Вам народом, которое нас выведет на верную стезю победы. Да благословит Вас Господь Бог Всевышний. Да здравствует великий Государь всея Руси. Ура!” Окруженный тесным кольцом депутатов, Государь прошел в зал заседаний. Раздалось ура. Далее исполнили национальный гимн и опять ура. Государь расписался в золотой книге, обошел некоторые помещения, поговорил с депутатами. Улучив удобную минуту, Родзянко просил Его Величество воспользоваться моментом и объявить о даровании стране ответственного министерства.

Улыбаясь, Государь ответил, что подумает. Государь отбыл, провожаемый восторженными криками. Подъем был необычайный. Я задержался на некоторое время в Думе. Там остался великий князь Михаил Александрович. Ему приготовили ложу. С ним оказалась и его супруга Брасова. Настроение оставалось приподнятым. С отъездом Государя из своих комнат выходили социал-демократы и другие члены Думы, не желавшие видеть монарха. Депутат – министр внутренних дел Хвостов широко улыбался. Его товарищ Белецкий казался смущенным. Он о чем-то хлопотал, хотя в сущности там ему совершенно нечего было делать, разве что смотреть и наблюдать.

Сессия открылась в 3 часа 15 минут речью Родзянко, который отметил историческое значение приезда в Думу монарха. Ему много аплодировали. Затем впервые говорил новый премьер Штюрмер. Осанистый старик читал свою речь едва слышным голосом и произвел жалкое впечатление. Было неловко за то, что это главный представитель правительства. Говорившие после него военный министр Поливанов, любимец общества, и министр иностранных дел Сазонов имели большой успех.

В тот же день Государь посетил Государственный совет, где встреча была солиднее и задушевнее. Его Величество чувствовал себя там свободнее»[427].

Председатель Государственной Думы М.В. Родзянко в свойственном ему духе величия и приоритета его заслуг изложил в своих воспоминаниях это знаменательное для России событие:

«Открытие Думы было назначено на 9 февраля. Ходили слухи, что правые хотят сорвать заседание. Отношения с новыми министрами не были установлены. Штюрмер, вопреки обычаю вновь назначенных премьеров посещать председателей палат, потребовал по телефону вызвать меня к себе, на что ему сказали, что председатель Думы ожидает его у себя. Штюрмер немедленно приехал и держался заискивающе.

4 февраля было получено радостное известие о взятии нашими войсками Эрзерума. Слава этой победы всецело принадлежала генералу Юденичу, который, вопреки распоряжению штаба, взял крепость штурмом. Этот военный успех облегчил примирение с членами Думы и как-то сгладил последние вызовы власти.

Послы союзных держав и многие из иностранцев, принимавших участие в снабжении армии, обращались ко мне, желая проверить слухи об окончательном роспуске Думы. Слухи эти их очень волновали.

Надо было придумать что-нибудь, чтобы рассеять эти слухи, поднять настроение в стране и успокоить общество. Необходимо было, как я считал, убедить Государя посетить Думу. Обостренные отношения народного представительства с правительством могли вызвать нежелательные выступления правых и левых, и эти выступления трудно было бы предотвратить. Между тем, посещение Царя обезоружило бы тех и других. Но кто мог уговорить на такой шаг Царя. Первым делом надо было обратиться к Штюрмеру и заручиться обещанием не мешать и не отговаривать Царя. Бюрократ в душе, Штюрмер испугался возможности подобного шага, но все-таки обещал не вмешиваться, особенно после того, что я ему объяснил всю выигрышную сторону для него лично: в обществе могли предположить, что это он, новый премьер, внушил такую благую мысль Государю. После этого я решил прибегнуть к помощи некоего Клопова, старого идеалиста, патриота, которого Царь давно знал и любил и допускал к себе. Клопов этот бывал и у меня. Он согласился и написал Царю письмо, изложив доводы касательно посещения Думы. Скоро он получил ответ следующего содержания:

“Господи благослови. Николай”.

9 февраля за полчаса до открытия Думы приехал Штюрмер и предупредил, что Государь прямо из Ставки будет в Думе. Немедленно был созван совет старейшин, которым я сообщил это радостное известие. Все депутаты, без различия партий, были приятно поражены и хотели видеть в этом хорошее предзнаменование для будущего. Решено было как можно торжественнее обставить этот важный по своему значению для Думы день: о предстоящем посещении было сообщено послам союзных держав, и они были приглашены на торжественное молебствие. В городе эта весть быстро разнеслась, из уст в уста передавали с радостными лицами. “Царь в Думе… Слава Богу, теперь все изменится к лучшему”. Приставская часть осаждалась требованиями билетов, и публики на хорах набралось столько, как никогда.

Интересно, что накануне вечером священник Немерцалов от имени митрополита приходил ко мне в кабинет и передавал о желании владыки служить молебен на открытии Думы. Ему ответили, что при думской церкви имеется уважаемое всеми духовенство и что нет оснований изменять заведенный порядок.

Депутаты были все в сборе. В Екатерининском зале собрались представители союзных держав, члены Г. Совета и сенаторы. Председатель со своими товарищами и с советом старейшин встретили Государя на крыльце. Государь подъехал на автомобиле с великим князем Михаилом Александровичем и графом Фредериксом. Поздоровавшись, Государь прошел в Екатерининский зал под неумолкаемые крики “ура” и приложился ко кресту. Государь был очень бледен, и от волнения у него дрожали руки. Начался молебен; хор пел великолепно, все было торжественно и проникновенно. “Спаси, Господи, люди Твоя” пели члены Думы, даже публика на хорах. Вся эта обстановка, по-видимому, успокоительно подействовала на Государя, и его волнение сменилось довольным выражением лица. Во время провозглашения “Вечной памяти всем на поле брани живот свой положившим” Государь, встал на колени, а за ним опустилась и вся Дума.

По окончании молебна Государь подошел ко мне со словами:

– Михаил Владимирович, я хотел бы сказать несколько слов членам Думы. Как Вы думаете, это лучше здесь или Вы предполагаете в другом месте.

– Я думаю, Ваше Величество, лучше здесь.

– Тогда прикажите убрать аналой.

Поговорив несколько минут с подошедшими иностранными послами, Государь обратился к депутатам, которые окружили его тесным кольцом. Речь, сказанная спокойно, внятно и громко, произвела хорошее впечатление, и громовое “ура” было ответом на Царские милостивые слова.

Присутствующие пропели гимн, и после короткого приветствия председателя Думы Государь прошел через боковые двери в зал заседаний, а в это время через средние двери уже успели наполнить зал и депутаты, и Государя снова встретило непрерывное “ура”. Государь с интересом все рассматривал, спрашивал, где сидят какие партии, в полуциркульном зале он расписался в золотой книге и стал проходить далее.

Воспользовавшись тем, что я в это время остался с ним вдали от всех, я обратил его внимание на воодушевление и подъем, царившие среди членов Г. Думы.

– Воспользуйтесь, Ваше Величество, этим светлым моментом и объявите здесь же, что даруете ответственное министерство. Вы не можете себе представить величие этого акта, который благотворно отразится на успокоении страны и на благополучии исхода войны. Вы впишете славную страницу в историю Вашего царствования…

Государь помолчал, а затем сказал:

– Об этом я подумаю.

Мы проходили дальше мимо дверей министерского павильона.

– А там что? – спросил Государь.

– Комнаты министров, Ваше Величество, от которых Вы должны быть как можно дальше.

Государь в павильон не зашел.

Приветливо поговорив с чинами канцелярии, окруженный толпой депутатов, он отправился к выходу. Перед отъездом Государь несколько раз благодарил депутатов за прием и, обратившись ко мне, сказал:

– Мне было очень приятно. Этот день я никогда не забуду.

Все высыпали на подъезд, и Царский автомобиль отъехал при громовом “ура”, подхваченном улицей, где собравшаяся толпа радостно приветствовала Царя.

Великий князь Михаил Александрович оставался до конца заседания. Вечером того же дня Государь посетил Г. Совет, где все прошло холодно, без торжественности и подъема. Контраст с приемом Думы всех поразил, и об этом потом много говорили в обществе.

Декларация Штюрмера, прочитанная после отъезда Государя, произвела удручающее впечатление: произнес он ее невнятно, а когда по газетам ознакомились с ее содержанием, она еще более разочаровала. В длинных путанных фразах ничего не было сказано о намерениях правительства. Сошел он с кафедры при гробовой тишине, и только кто-то на крайней правой попробовал ему аплодировать. С первых же шагов Штюрмер предстал как полное ничтожество и вызвал к себе насмешливое отношение, выразившееся в яркой речи Пуришкевича. Он тогда пустил свое крылатое слово “чехарда министров”, назвал Штюрмера “Кивач красноречия” и сравнил его с героем “Мертвых душ” Чичиковым, который, посетив всех уважаемых в городе лиц, долго сидел в бричке, раздумывая, к кому бы еще заехать. Это сравнение было очень удачным, так как Штюрмер с момента вступления в должность все разъезжал по разным министерствам и говорил речи.

Появление военного министра Поливанова было встречено овацией: его обстоятельная и деловая речь прослушана со вниманием. Также сердечно Дума встретила Сазонова и Григоровича. Закончилось заседание декларацией Прогрессивного блока, в которой выражалось пожелание создать министерство, пользующееся доверием, чтобы с его помощью организовать силы страны для окончательной победы, упорядочение тыла и привлечение всех виновных в наших неудачах на фронте к ответственности. Тон декларации был уверенный и обязывающий правительство прислушаться к голосу народа»[428].

Французский посол в России Морис Палеолог описал эти события в своем дневнике следующим образом:

«Гос. Дума сегодня возобновила свои занятия. Сессия Думы столько раз откладывалась Горемыкиным, что создалось опасное общее недовольство.

Государь это понял и присущий ему мудрый инстинкт, заменяющий у него политическое чутье, побудил его на удачный жест. Он лично явился в Таврический дворец на открытие сессии.

Это решение он принял вчера и держал втайне до последней минуты. Только в 12 часов дня сегодня было по телефону передано приглашение союзным послам пожаловать в Таврический дворец ровно в два часа, без указания цели приглашения.

Государь посетил Думу впервые после установления в России представительного строя. Раньше депутаты являлись на поклон к царю в Зимний дворец.

Приезжаю в Думу в одно время с придворными экипажами.

В обширной зале с колоннами, где некогда Потемкин восхищал Екатерину своими великолепными празднествами, поставлен аналой для молебна. Депутаты стоят кругом тесными рядами. Публика, покинувшая трибуны, теснятся на лестнице, выходящей в колонный зал.

Император подходит к аналою; начинается служба; дивные песнопения, то широкие и могучие, то нежные и эфирные, выражающие лучше всяких слов безбрежные устремления православной мистики и славянской чувствительности.

Большой подъем настроения в зале. Реакционеры, поборники неограниченного самодержавия, обмениваются взглядами, полными раздражения или отчаяния – как будто царь, избранник и помазанник Божий, совершает святотатство. Левые, напротив, исполнены бурной ликующей радости. У многих слезы на глазах. Сазонов, стоящий возле меня, усердно молится; он сделал много для сегодняшнего дня. Военный министр, ген. Поливанов, человек либерального направления, говорит мне вполголоса:

– Сознаете ли вы все значение, всю красоту этого зрелища?.. Это минута громадной важности для России; начинается новая эра в нашей истории.

На два шага впереди меня стоит император. За ним его брат, великий князь Михаил Александрович; дальше стоят министр двора, граф Фредерикс, дежурный флигель-адъютант, полк[овник] Свечин, дворцовый комендант, ген[ерал] Воейков.

Император слушает службу со свойственным ему умилением. Он страшно бледен. Рот его ежеминутно подергивается, как будто он делает усилия, чтобы проглотить. Более десяти раз трогает он правой рукой ворот – это его обычный тик; левая рука, в которой перчатка и фуражка, то и дело сжимается. Видно, что он сильно взволнован. Когда 10 мая (27 апреля) 1906 г. он открывал сессию первой Думы, то думали, что он лишится чувств – такое было у него бледное и встревоженное лицо.

Но вот отслужили молебен; духовенство удаляется.

Император произносит речь в духе патриотизма и объединения:

“Я счастлив быть среди вас, среди моего народа, представителями которого вы являетесь. Призываю Божье благословение на наши труды. Твердо верю, что вы вложите в ваш труд, за который вы ответственны перед родиной и мною, весь ваш опыт, все ваше знание местных условий и всю вашу любовь к стране, руководствуясь единой этой любовью к стране, руководствуясь единой этой любовью, которая да будет вашей путеводной звездой. От всего сердца желаю Гос. Думе благотворной работы и полного успеха”.

Тяжело смотреть на Николая, во время произнесения этой речи. Слова с трудом вылетают из его сдавленного горла. Он останавливается, запинается после каждого слова. Левая рука лихорадочно дрожит; правая судорожно уцепилась за пояс. Последнюю фразу он произносит, совсем задыхаясь.

Громовое “ура” раздается в зале. Раскатистым и глубоким басом отвечает Родзянко:

“Ваше Величество, мы глубоко тронуты выслушанными нами знаменательными словами. Мы исполнены радостью видеть среди нас нашего царя. В это трудное время вы сегодня утвердили ту связь с вашим народом, которая указует нам путь к победе. Ура нашему царю! Ура!”

Все присутствующие громко кричат ура. Молчат одни крайние правые. В течение нескольких минут потемкинский дворец дрожит от возгласов восторга. Император сразу справился; к нему вернулось его обычное обаяние; он жмет руки; он расточает улыбки. Затем уезжает, пройдя через зал заседаний»[429].

Глава Британской военной миссии в России генерал-майор Джон Хэнбери-Уильямс записал 9 (22) февраля 1916 г. в своем дневнике:

«Открытие заседания Думы Его Величеством сегодня прошло успешно. Я как раз приезжал в Петроград по делам, и мне удалось найти уголок, откуда все можно было увидеть. Я жалел Императора, который, как я знал, терпеть не мог подобные роли, но все прошло хорошо и было подробно описано в газетах»[430].

Другое представление этих событий находим в записях дневника оппозиционно настроенного штабс-капитана штаба Ставки в Могилеве М.К. Лемке от 9 февраля 1916 г.:

«Телеграмма о совершенно неожиданном посещении сегодня царем молебна, отслуженного в день возобновления занятий Госуд. Думы по случаю взятия Эрзерума, произвела здесь сильное впечатление, о ней говорили почти все; наши полковники, считающие Думу, вообще, чем-то низшим и, во всяком случае, состоящей на подозрении, не знали, как же теперь понимать ее значение… Разумеется, она была реабилитирована в их глазах, и всегдашнее снисходительное отношение сразу сменилось почтительным преклонением перед авторитетом народных представителей… Много ли надо для перемены своих мнений, вообще не крепких, не устойчивых и ничем серьезно необоснованных.

В приезде царя в Думу с Михаилом Александровичем некоторые видят очень ловко рассчитанный ход. Во-первых, это – как бы извинение перед Думой за последнее ее закрытие и признание ошибочности этого шага; во-вторых, это подчеркивание своей близости к ней; в-третьих, это желание показать свою близость с братом, в-четвертых – желание показать, что брат не чужд влияния на государственные дела, в-пятых – дальнейшее присутствие Михаила на самом открытии Думы показывает, что глаз Государев лично наблюдает за работой Думы. По-моему, все дело проще: “Когда вы хотите прославить подвиги моей армии – я с вами, а всегда – мне на вас наплевать”.

Вообще, Михаил выдвигается. 17 января он назначен председателем Георгиевского комитета его имени и сегодня просил царя принять звание почетного председателя комитета»[431].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна записала 12 февраля 1916 г. в своем дневнике о визите к ней младшего сына:

«… К завтраку был Миша. Съездила с ним в лазарет проведать моих офицеров. Вернулись к чаю. Ксения навестила меня – впервые в этом году. Миша попрощался, так как в воскресенье он уезжает»[432].


Командующий кавалерийским корпусом

в феврале 1916 г. 2-й кавалерийский корпус под командованием великого князя Михаила Александровича вошел в состав VII армии генерала Д.Г. Щербачева (1857–1932), расположенной в районе Гусятина на Юго-Западном фронте.

После отпуска великий князь Михаил Александрович 14 февраля в сопровождении супруги и приближенных выехали из Гатчины в Ставку в Могилев. На следующий день, прибыв в Ставку Верховного главнокомандующего, он записал в дневнике:

«15 февраля. Понедельник.

Приезд в Ставку, (вагон) Могилев на Днепре.

Наш поезд запоздал на полтора часа. К нам пришел [великий князь] Георгий [Михайлович] и мы все принялись кушать холодный завтрак. Приехав в Могилев, в 1 ч. мы прошлись по вокзалу, а затем в двух автомобилях поехали в городской сад, где снимались, а потом прокатились по шоссе на Быхов. Вернувшись в вагон, в 4 ч. пили чай, после которого я поехал к Ники. Был также у гр. [В.Б.] Фредерикс, у ген. [М.В.] Алексеева и ген. [П.К.] Кондзеровского. В 7 1/2 был обед и было, как всегда, много приглашенных. В Ставке живет также [великий князь] Сергей М[ихайлович]. Вечером Георгий [Михайлович] и я поехали в синима, где соединились с Наташей и с нашими спутниками (программа была интересная). Г[еоргий Михайлович] пил у нас чай. Погода была солнечная, 5 гр., а на солнце таяло»[433].

Император Николай II также кратко записал 15 февраля в дневнике:

«Отличный солнечный день. После доклада писал Аликс. В 2.45 отправился по дороге на Оршу немного дальше вчерашнего и прошел до почтовой станции на горке. Миша пил чай. Георгий Мих[айлович] прибыл из Петрограда. Занимался целый вечер»[434].

Эти скупые строки «венценосных братьев» дополняют те лица, которые оказались в тот момент в Ставке невольными свидетелями многих событий. Штабс-капитан М.К. Лемке 15 февраля 1916 г. красочно описал этот день:

«Сегодня я был приглашен к царскому обеду. Расскажу все по порядку, предупредив, что все так же происходит и ежедневно с понятной разницей в составе лиц и в деталях.

В 12 часов дня скороход позвонил в Управление и просил вызвать меня к телефону. Я подошел. “Вы приглашаетесь сегодня к Высочайшему обеду в половине восьмого, форма одежды обыкновенная, при оружии”.

Надел защитный китель, снаряжение (без револьвера), шашку, фуражку и коричневую перчатку на левую руку. Ордена не нужны, если нет с мечами. Снаряжение и шашка с фуражкой и перчатками надеваются всеми, приглашенными впервые. В 7 ч. 20 мин. вечера был в доме царя. Проходите сначала парных наружных часовых, потом вестибюль, где справа и слева стоят в струнку по два конвойца-казака. Ближайший к двери открывает ее – и вы в передней. Там скороход и лакей снимают платье. Скороход опрашивает фамилии приходящих, посматривая в свой список. Контроль, собственно, очень слаб. Кто пожелает, может, сговорившись с другим, пойти за него, и его никто не остановит, надо только назваться другой фамилией. У начинающейся тут же лестницы наверх стоит на маленьком коврике солдат Сводного пехотного полка в позе замершего часового, но без оружия. Поднявшись во второй этаж, попадаете в зал. Небольшой, но красивый своей простотой, он оклеен белыми обоями. По одной из внутренних стен висят портреты Александра III и Марии Федоровны в молодые годы их совместной жизни. Тут же рояль, небольшая бронзовая люстра, простенькие портьеры, по стенам стулья.

Когда я вошел, там уже были гофмаршал ген. – майор Свиты кн. Долгоруков, флигель-адъютант Нарышкин, Свиты ген. – майор гр. Татищев (состоявший при Вильгельме, когда при царе в обмен состоял генерал Хинц, отличавшийся крайней невоспитанностью и нахальством) – еще кто-то. Через две-три минуты вошли военные представители Бельгии, Японии и Англии. Потом стали подходить остальные. Явились генерал По, великие князья Сергей Михайлович и Георгий Михайлович, недавно, в сопровождении гр. Татищева, вернувшийся из Японии, флигель-адъютант Мордвинов, Граббе, адмирал Нилов и Боткин. Вошел еще какой-то худощавый, свитский генерал, с порядочной лысиной, весь бритый, с узкой низкой талией, в казачьем бешмете, мило обошел всех, поздоровался и присоединился к разговору великих князей. – Кто это? – “Великий князь Михаил Александрович”. Вот бы не сказал, судя по тому облику, который рисовался по старой юнкерской памяти.

Все, кроме свитских, становятся, по стенам без особенного порядка и чинопочитания и ожидают выхода царя. Из столовой вышел Воейков, сделал общий поклон, поздоровался с теми, кого не видел, и пошел здороваться со мной и другими. Через две-три минуты вошел развалина Фредерикс, – кажется, вот сейчас его хватит изнутри, и он весь рассыплется на части, искусно собранные портным, сапожником и куафером. Тоже общий поклон, обходит не виденных им сегодня за завтраком и становится у двери кабинета царя, но с другой стороны; с противоположной – нашу линию начинают великие князья, на первом месте Георгий Михайлович.

Царь вышел в форме гренадерского Эриванского полка, которую почти не снимает, изредка меняя ее на другие, без большого разнообразия в выборе. Он в суконной рубашке защитного цвета, с кожаным нешироким поясом. Громадные длинные брови очень старят его, улыбка проста и глупа; она говорит: “Ведь я знал, что вы здесь; знаю, как и что будет дальше, но вы цените этот момент, и потому я готов поговорить с вами и, вообще, соблюсти весь установленный церемониал”. Несколько слов с Георгием Михайловичем, с Сергеем [Михайловичем], потом с Татищевым.

Я стоял на шестом месте. Со мной рядом, справа, ближе к царю – капитан-лейтенант Солдатенков, слева какой-то действит. стат. советник из военных ветеринаров.

Так как я первый раз, то должен представиться:

– Ваше Императорское Величество, обер-офицер Управления генерала-квартирмейстера штабс-капитан Лемке.

– Вы у квартирмейстера?

– Так точно, В.И.В.

– С начала войны?

– Никак нет, Ваше И[мператорское] Величество, с 25 сентября.

– Вместе со мной?

– Так точно, В.И.В.

Рука была подана мне после представления. Идет дальше. Ветеринар тоже рапортует. Царь вспоминает, что видел его в 1912 году в Сувалках. Память его на подобный вздор, по общим отзывам, поразительна.

Так обойдены все, кроме Свиты, которую царь уже видел за завтраком. Последним стоит вернувшийся вчера японский военный представитель. С ним Николай говорил довольно долго.

Потом полуповорот в нашу сторону, идет к дверям в столовую, их открывают оттуда; поворотом головы, царь подает знак великим князьям, они и все начинают входить в столовую.

Там большой стол для обеда и маленький у окон с закуской. Царь первый сдержанно закусывает, отходит, к нему присоединяются великие князья. Без стеснения все подходят к закуске, сразу же начинается разговор. Водка; разнообразная закуска; чарочки серебряные, не очень большие.

Гофмаршал обходит гостей и указывает, где кому сесть, у него в руках карточка, на которой в известном порядке написаны наши фамилии, имя царя подчеркнуто красными чернилами. Сегодня за столом 31 человек, обычно бывает 26–30.

Когда все закусили, царь идет к своему месту и садится спиной к двери зала. Рядом с ним справа Михаил Александрович, слева сегодня бельгийский представитель де-Риккель. Рядом с Михаилом [Александровичем] Георгий Михайлович, затем Сергей [Михайлович], Шавельский, Штакельберг, Кедров, я и т. д. Против царя – Фредерикс. Против нас с Кедровым – Долгоруков и дежурный Носков. Подчеркнутые фамилии означают постоянные места, все остальные меняются, что и составляет особую обязанность гофмаршала, который должен руководствоваться при распределении гостей разными соображениями.

Тарелки, рюмки, стопки и чарки серебряные, внутри вызолоченные. Подают лакеи в солдатской защитной форме, тут же помогает скороход.

Сразу начинается разговор соседей между собой. Царь почти весь обед очень весело говорил с де-Риккелем, оба много смеялись, а бельгиец, при своей тучности, временами просто подпрыгивал на стуле. С Михаилом Александровичем несколько слов в разное время, что и понятно – он свой.

Меню: суп с потрохами, ростбиф, пончики с шоколадным соусом, фрукты и конфеты, которые стояли с начала обеда посредине стола на нескольких блюдах и тарелках. Перед каждым из нас четыре серебряных сосуда, самый большой – стопка для кваса; красное, портвейн или мадера и запасная стопка; все напитки и вина в серебряных кувшинах. Стекла, фарфора и т. п. нет: Ставка считается в походе – ничего бьющегося не должно быть…

Конечно, все очень вкусно и красиво, но вовсе не роскошно, – как в больших домах, когда приглашены близкие.

После сладкого царь вынул массивный серебряный портсигар, в это время всем подали пепельницы и спички.

– Кто желает, курите, – обратился Николай ко всем.

Закурили. Подали кофе.

Кедров рассказал мне интересные вещи. “Куропаткину дана переэкзаменовка и он это понимает. Он просил в начале войны у Николая Николаевича корпус, но и того не получил”. “Государь и все мы, близкие к нему, небольшой кружок, просто очарованы Алексеевым. Вот Куропаткин – тот царедворец, очень заботится угодить всем сильным мира, быть всем приятным, а этот прост и честен”. “Государь очень искусно умеет владеть собой: он редко покажет свое неудовольствие, очень сдержан”. Когда 2 февраля Государь смотрел войска Северного фронта, Плеве нас ужасно смешил. Он так ездил верхом, что чуть не сшиб с лошади Фредерикса, толкнул мою, других. Вообще, это была сплошная умора. Тогда же Государь сказал, что “ему больному надо сдать фронт”.

Всегда все придворные очень много расспрашивают нас, служащих в Управлении генерала-квартирмейстера, о новостях фронта, очень мало зная о них. Это доказывает, Николай не охотно им рассказывает.

Царь вышел к нам из кабинета в половине восьмого, а встали из-за стола в 9 час. Он встал первый, перекрестился и вышел в зал, за ним все – и стали на прежние свои места. Он поговорил с Георгием Михайловичем, сказал, чтобы тот пришел завтра, в 3 часа, и что-то приказал. Вел. князь отвечал ему “так точно”, “никак нет”, но без вытяжки, однако, и не совсем по-домашнему. Потом царь поговорил еще с двумя-тремя, обошел всех, подал каждому из нас руку, прощаясь с Шавельским, поцеловал его руку, сказал еще несколько слов великим князьям и пошел в кабинет, сделав всем общий поклон.

Ответив на него, мы стали спускаться вниз, одеваться и расходиться по домам. При выходе на площадке лестницы стоял Воейков, и с ним прощались все не свитские – те остались в зале. Вот описание всего, что стоит занесения для памяти»[435].

16 февраля 1916 г. в Ставке состоялось знаменательное событие: вручение императору Николаю II фельдмаршальского жезла британской армии. В дневнике Государя за этот день записано:

«Такой же солнечный морозный день. До доклада у меня был Миша, кот. едет в армию принимать командование 2-м Конным корпусом. После завтрака принял Боткина – моряка. В 2 1/2 поехал на шоссе в Гомель и прошел 6 вер. в час с 1/4 . После чая поехал в театр, где был кинематограф для девочек. В 7 ч. принял ген. Paqet, кот. привез от Georgie фельдмаршальский жезл. После обеда у меня был Георгий Мих[айлович]. Вечером поиграл в кости»[436].

В свою очередь великий князь Михаил Александрович зафиксировал в дневнике:

«16 февраля. Вторник.

Могилев и отъезд в Киев.

В 10 ч. я поехал с Ники, потом был у [В.Б.] Фредерикс и в Морском штабе. Затем я заехал к [великому князю] Георгию [Михайловичу] и с ним дошел пешком до вокзала, и с Наташей походили по платформе. Вскоре Георгий [Михайлович] уехал к Ники, а мы поехали в Киев. Когда поезд тронулся, мы сели завтракать в нашем салоне. До чая Наташа и я немного поспали. Обедали в 8 ч. Вечером я читал. Погода была солнечная, 5 гр. мор[оза], на солнце таяло»[437].

Яркое описание этого события находим в поденных записях все того же штабс-капитана Царской Ставки в Могилеве М.К. Лемке:

«При вручении фельдмаршальского жезла присутствовали: начальник штаба, Пустовойтенко, Фредерикс, Нилов, Воейков и свита… Когда царь вышел к собравшимся, Педжет обратился к нему со следующей речью на английском языке:

“По повелению Его Величества короля я имею честь поднести Вашему Императорскому Величеству жезл фельдмаршала британской армии. Мой августейший повелитель верит, что Ваше Императорское Величество примете этот жезл как знак его искренней дружбы и любви и как дань уважения геройским подвигам русской армии. Хотя расстояние, разделяющее их друг от друга, не дало до сих пор возможности русской и английской армиям сражаться плечом к плечу против общего врага, они все же объединены твердой решимостью победить этого врага и не заключать мира, пока победа не будет обеспечена. Они борются ради общего дела и воодушевлены тем же духом. Британская армия, которая разделяет восхищение Его Величества короля ее русскими товарищами, приветствует Ваше Императорское Величество как британского фельдмаршала, и король твердо уверен, что русская и британская армии вместе с их доблестными союзниками не преминут обеспечить своим странам прочный и победоносный мир”.

Затем Педжет поднес жезл.

Приняв его, царь поручил ему передать королю Георгу его благодарность за оказанную высокую честь и выразить уверенность, что в недалеком будущем английские и русские войска будут сражаться плечом к плечу против общего врага.

Во время обеда царь провозгласил тост: “Я с удовольствием пью за здоровье Его Величества короля Георга, моего дорогого двоюродного брата, друга и союзника”»[438].

В августе 1916 г. английский король Георг V (1865–1936) предупреждал императора Николая II, что германские агенты стремятся посеять рознь между Россией и Англией и распространяют слух, будто английское правительство, нарушая достигнутое соглашение, стремится воспрепятствовать овладению Россией Константинополем.

«Мы решили, – писал король Георг V, – не отступать от обещаний, которые мы сделали, как твои союзники»[439].

Император Николай II в свою очередь заверял своего «венценосного» кузена, что чувства глубокой дружбы к Англии и Франции все больше укрепляются в России, и он постарается справиться с отдельными лицами, не разделяющими этого взгляда.

Возможно, интересно будет многим читателям узнать, что великий князь Александр Михайлович (1866–1933) во время посещения Ставки 12 февраля 1916 г. предоставил императору Николаю II обоснование необходимости выделения авиации, как новый вид вооружений, в самостоятельный род войск, где значилось:

«В настоящее время число офицеров, военных летчиков и летчиков-наблюдателей постепенно возрастает, причем в одних только авиационных отрядах, не считая находящихся в авиационных ротах на заводах – в качестве наблюдающих, приемных комиссиях и т. п., оно к концу текущего года превысит 1000 человек, в числе которых имеются и штаб-офицеры.

Между тем условия прохождения службы офицерами в авиационных частях до сих пор не установлены. Хотя офицеры эти и несут в некоторых случаях ответственные обязанности в качестве даже начальников отдельных частей (командиры рот, дивизионов, начальники отрядов и т. д.) и пользуются при этом соответствующими правами, но в то же время те из них, которые перешли в авиацию из пехоты, кавалерии и артиллерии, продолжают числиться в своих частях, не имея права на перевод в авиационные роты.

Ярким примером ненормальности условий службы офицеров в авиации может служить командир 2-й авиационной роты, который, будучи до войны и во время ее начальником отряда и состоя в военной авиации с первых дней ее, все же числится до сих пор капитаном 121-го Пензенского полка, не имея поэтому права на утверждение в занимаемой должности, хотя и занимает ее с отличием уже в течение целого года.

В интересах дела представляется крайне необходимым урегулировать это ненормальное положение. Война показала, что авиация, как по специальным условиям своей службы, так и по весьма важному и серьезному значению ее в армии, уже теперь нуждается в выделении ее в особый род войск.

Установление особой категории авиационных войск, – подобно железнодорожным войскам, явилось бы актом справедливости для тех офицеров, которые, перейдя из пехоты, кавалерии и артиллерии в авиацию и посвятив ей всецело свои силы, лишены возможности дальнейшего в ней движения. Кроме того, установление особых авиационных войск способствовало бы сплочению офицерского состава и развитию в нем чувства товарищества и принадлежности к одной общей семье, что является особенно важным в авиации, вследствие специальных условий ее службы.

Вопрос о выделении авиационных войск в особую категорию не получил до сих пор окончательного разрешения, ввиду осложнений при применении его для офицеров гвардейских частей. Между тем и этот вопрос, казалось бы, можно урегулировать присвоением авиационному отряду Гвардейского корпуса прав гвардейской службы и зачислением в него офицеров Гвардии, служащих в авиации.

В соответствие с авиационными войсками полагалось выделить в особую категорию и воздухоплавательные войска.

Генерал-адъютант Александр Михайлович.

12 февраля 1916 года»[440].

По свидетельству жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«13 февраля (правильно, 12 февраля. – В.Х.) великий князь Александр Михайлович делал доклад Государю по авиации. Он был создателем нашей авиации до войны. Во время войны авиационная часть хромала. Дело было новое, и на этой почве у великого князя шел принципиальный спор с представителями Генерального штаба Ставки. Так, кажется, до конца войны они ни о чем и не договорились. Одни авиационные части подчинялись великому князю, другие – Ставке»[441].

Однако вернемся к нашему главному герою. После того, как великий князь Михаил Александрович покинул Царскую Ставку в Могилеве, он вскоре оказался в Киеве:

«17 февраля. Среда.

Приезд в Киев и отъезд в Бердичев.

Приехали в Киев около 7 ч. утра, но встали мы поздно. В 11 с 1/2 Наташа, [Н.А.] Врангель и я поехали в автомобиле к старьевщику Золотницкому. Завтракать поехали в гост[иницу] «Метрополь». Были: Вяземские, Ларька [Воронцов-Дашков], Джонсон. Около 3 ч. поехали в наш лазарет (офицерский), который помещен в Коллегии Галагана. Обошли весь лазарет, больных и раненых офицеров было около 40 человек. Был отслужен молебен в церкви. Затем мы все прокатились на двух автом[обилях] за город. Вернулись в вагон в 5 1/2 и пили чай, к нам приехали: княгиня [Н.В.] Вадбольская, док[тор] [Ю.И.] Лодыженский и гр[аф] Ламсдорф (бывший гусар). Затем Наташа, Врангель и я поехали опять к старьевщику И.Я. Золотницкому. Купили мебель для Брасовского дома. Обедали мы все в «Гранд Отеле». В 9 3/4 мы возвратились в вагон, а через 40 минут Наташа, кн. [А.Г.] Вяземская и Дж[онсон] уехали в Москву. Мы перешли в вагон 1 кл. Около 11 ч. зашел ко мне ген. [В.М.] Безобразов. [В] 11 3/4 мы поехали в Бердичев. Погода была солнечная, около 5 гр. мор[оза], на солнце таяло»[442].

Военный доктор Ю.И. Лодыженский (1888–1977), ранее служивший в «Дикой дивизии», делился интересными и подробными воспоминаниями о лазарете великого князя Михаила Александровича в Киеве:

«В Управлении Красного Креста мне сперва сказали, что найти помещение для лазарета невозможно, так как Киев уже перегружен госпиталями. Потом посоветовал поговорить с владельцем и попечителем Коллегии Павла Галагана графом Ламсдорфом. Граф с радостью согласился предоставить в распоряжение лазарета великого князя главное здание Коллегии при условии, что мы ему оставим флигель, где жил он сам. Оставалось оформить дальнейшее существование лазарета. /…/ С согласия Управления Красного Креста я увеличил число кроватей, и поэтому пришлось также увеличить число сестер. Лазарету было предложено принимать только офицеров, но не только из Туземной дивизии, а со всего Юго-Западного фронта. Получил второго ассистента, молодого поляка, доктора Тыминского. Мараховский взял на себя ведение терапевтического отделения, лабораторию и наркотизацию. Наркотизатором он оказался первоклассным. /…/

Первым больным из дивизии прибыл вольноопределяющийся Селихов. От всего пережитого на фронте он так разболелся, что надолго застрял в лазарете, так что его почти стали считать в его штате. /…/

Распорядок дня в лазарете был установлен следующий: работа сестер и санитаров по уборке больных и палат начиналась в шесть часов тридцать минут. Все больные и раненые, могущие вставать, пили совместно чай, завтракали и обедали в общем зале во втором этаже. Окна зала выходили на Фундуклеевскую. На стенах висели царские портреты и большие фотографии великого князя. На особом мольберте стояла большая фотография Натальи Сергеевны Брасовой. Из столовой широкая дверь вела в церковь, где по праздникам регулярно совершалась служба. Персонал пил чай в особой столовой в первом этаже, по возможности одновременно, но это удавалось редко. К обеду и ужину собирались все, за исключением дежурных. Сестры помещались рядом в большом общем дортуаре. Старшей сестре, Мараховскому и мне были отведены отдельные комнаты. Кухня, санитары и аптека помешались в самом нижнем этаже, так же как бельевая и канцелярия. Приемная комната врачей и лаборатория находились под церковью, а две операционных – рядом со столовым залом. Последний в периоды большого притока раненых превращался тоже в палату. Раза два летом пришлось перенести столовую в большую палатку, установленную во дворе. При очень тесном размещении раненых я мог принять до двухсот человек. /…/

Княгиня Вадбольская, отличная хозяйка, быстро наладила снабжение и кухню. Повара попались очень хорошие, особенно старший «хохол» Левченко, всегда бодрый, веселый и исполнительный. Насколько помню, на офицерский стол отпускали по тридцать две копейки в день. Это позволяло давать им завтрак и обед из трех блюд и два раза чай с хлебом и маслом. Персонал также княгиня кормила отлично, за порядком наблюдала непрестанно и, пользуясь своими личными связями с начальниками юго-западных дорог, военными властями и др., доставала для лазарета все необходимое и того больше. Она часто пила чай или завтракала в офицерской столовой не только ради контроля, но чтобы офицеры держали себя за столом должным образом. Она также заботилась о том, чтобы блюда были поданы аппетитно, на столе стояли цветы и чтобы вообще больные и раненые чувствовали себя в лазарете приятно и уютно. /…/

Постепенно репутация лазарета установилась прочно, и на эвакуационном пункте часто сами раненые настаивали, чтобы их послали непременно в лазарет великого князя. Даже при его переполнении я старался никогда не отказывать в приеме, зная, что у меня при всех условиях все же гораздо лучше, чем в военных госпиталях»[443].

Великий князь Михаил Александрович 18 февраля уже был в Бердичеве в штабе Юго-Западного фронта и имел свидание с генерал-адъютантом Н.И. Ивановым (1851–1919), обсудив несколько важных вопросов. 20 февраля он приехал в расположение штаба 9-й армии в Каменец-Подольск, где пробыв некоторое время, переехал в штаб 2-го кавалерийского корпуса в Копычынце. Вскоре Михаил Романов в письме от 26 февраля 1916 г. к супруге в Гатчину сообщал:

«Ко мне зашел ген. Безобразов (насколько я его знаю, он очень хороший человек) и высказал мне свое мнение, что мне следовало бы получить Гвардейский кавалерийский корпус, если только такой будет сформирован, как это предполагается. Его убеждение, что мне обязательно следует находиться в Гвардии и что он об этом скажет Государю. Я ему сказал, что лучше об этом не поднимать вопроса, тем более, что теперешнее мое назначение только что вышло и неудобно его теперь менять. Кроме того, я не думаю, чтобы Государь согласился бы на это, по той же причине.

В настоящее время меня в Гвардию совсем не тянет, ибо там поневоле придется заниматься политиканством, а я этого не умею и ненавижу. Кроме всего этого, туда будет входить и Кирасирский полк, значит мне постоянно придется сталкиваться с офицерами этого полка, – ты будешь тоже против этого и вообще с этим назначением было бы связано столько новых осложнений в моей жизни, что и конца не было бы всем неприятностям, – и без этого у меня достаточно удовольствий, затруднений и осложнений на каждом шагу… Я только и мечтаю, когда придет то время, когда мы сможем уехать за границу и хотя бы несколько месяцев в году спокойно там жить. Конечно, и в Брасове чудно было бы проводить несколько месяцев в году. Но я отвлекся, продолжу описывать свою жизнь, в данное время жизнь холостяка.

На следующий день мы приехали в Бердичев и я съездил с визитом к генерал-адъютанту Иванову (хороший, простой и честный человек). Завтракал я с ним и несколькими лицами его штаба.

Мы должны были ехать дальше в 4 ч. дня, но ввиду сильнейшей метели мы уехали только на следующий день в 7 ч. утра. Пока я брился, наш поезд проходил Винницы, и я живо вспомнил то время, когда мы там жили; с тех [пор] уже прошло 15 месяцев. В Каменец приехали только через 28 часов по выезде из Бердичева. До завтрака я поехал к генералу Лечицкому, который был очень любезен. Завтракали мы у него и было множество офицеров его штаба, а также человек десять английских моряков (ныне служащие в Балтийском флоте), которые получили небольшой отпуск, посетили Москву, а затем приехали сюда, чтобы ознакомиться с здешней обстановкой и жизнью в окопах. Про их лица и говорить нечего, – присимпатичнейшие, как у большинства англичан. На другой день у меня завтракал ген. Лечицкий, его начальник штаба ген. Санников, ген. Келчевский и поручик Буксгевден. Днем я сделал визит епископу Митрофану, а потом он у меня пил чай. Это тот, который был у меня в Виннице в твоем отсутствии и который спросил меня “как имя Вашей супруги, чтобы я мог молиться о ней”. – Я его теперь спросил, помнит ли он твое имя? Он ответил, что конечно помнит. Он простой, скромный, умный и симпатичный, но он очень болен сердцем.

Живем мы в губернаторском доме, широко размещены и удобно, ни мы ему не мешаем, ни он нам. Он простой (т. е. губернатор) и симпатичный, бывший правовед, окончил училище вместе с Петей»[444].

Великий князь Михаил Александрович записал в дневнике:

«28 февраля. Воскресенье.

(Поезд), Австрийский Гусятин и приезд в Копычинце.

Наш поезд пришел в Гусятин в 9 ч. утра. В 12 1/2 мы поехали к команд[ующему] 7-й армией генерал-адъ[ютанту] [Д.Г.] Щербачеву, где и завтракали у него в штабе, затем обошли все отделения штаба и возвратились в вагон. Ген. Щербачев приехал проститься, и мы поехали в Копычинце, где находится штаб 2-го кав[алерийского] кор[пуса]. В 4 ч. мы уже были на месте. Дом неважный, одноэтажный, находится на шоссе в середине местечка. Временно командовал кор[пусом] ген[ерал] кн. [К.С.] Бегильдеев, он встретил и пил у нас чай, а также и Ангелов. Погода сырая, темная, дороги в плохом состоянии, местами много снега, местами совсем нет. Все части корпуса, т. е. 2-го кав[алерийского] кор[пуса] находятся в резерве»[445].

Полевое управление 7-й армии было образовано в июле 1914 г. при штабе Одесского военного округа. В задачу армии входила охрана побережья Черного моря и границы с Румынией. В октябре 1915 г. управление было переведено в район Трембовль – Чертков. Командующим армией с самого начала войны был генерал от артиллерии Владимир Николаевич Никитин (19 июля 1914 – 19 октября 1915). Затем его сменил генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич Щербачев (19 октября 1915 – 11 апреля 1917). Начальником штаба 7-й армии являлся генерал-майор Николай Николаевич Головин (24 октября 1915 – 17 апреля 1917). Первоначально при создании 7-й армии предполагалось двинуть ее в Сербию, однако Румыния (сохранявшая на тот момент нейтралитет) воспротивилась проходу русских войск через ее территорию. После этого выдвигались планы проведения армией десантных операций – на болгарском побережье и для захвата Константинополя. Однако генерал Д.Г. Щербачев (1857–1932), не веривший в успех десантных операций, решительно воспротивился этим планам. Фактически в течение 2 месяцев армия простояла в Бессарабии, не предпринимая каких-либо активных действий. В последних числах ноября 1915 г. началась перевозка войск по железным дорогам на Гусятин и Волочиск. В середине декабря армия Щербачева начала продвижение от Серета на Стрыну, но атаки понесли неудачу. При планировании общего наступления в 1916 г. А.А. Брусилов отвел 7-й армии вспомогательную роль. В ее состав был переведен и 2-й кавалерийский корпус, который находился в резерве.

Шли обычные фронтовые будни.

Стоит заметить, что Верховное командование возлагало в годы Великой войны свои надежды в действующей армии на кавалерию, как на наиболее мобильные и эффективные воинские формирования.

В составе русской армии числилось всего 16 кавалерийских дивизий и 3 отдельные кавалерийские бригады. Они в свою очередь объединяли в общей сложности: 57 полков регулярной кавалерии, в т. ч. 22 драгунских (считая не имеющие порядкового номера Приморский и Крымский конные полки), 17 уланских и 18 гусарских полков. Кавалерийские дивизии, имевшие номера с 1-й по 15-ю, были организованы единообразно, включая по одному гусарскому, уланскому и драгунскому полку с теми же номерами (в дивизию входило также по одному казачьему полку); 16-й, 17-й и 18-й драгунские полки входили в состав Кавказской кавалерийской дивизии. 1-я отдельная кавалерийская бригада включала 19-й драгунский и 16-й гусарский полки, 2-я бригада – 17-й и 18-й гусарские, а 3-я – 16-й и 17-й уланские. Приморский драгунский полк входил в состав Уссурийской конной бригады, а 20-й драгунский и Крымский конный существовали отдельно (во время войны они были сведены в 4-ю отдельную кавалерийскую бригаду вместе с ново созданным полком Офицерской кавалерийской школы). Кроме того, существовало 8 запасных кавалерийских полков: 1-я запасная кавалерийская бригада включала 2-й, 4-й и 6-й, 2-я – 1-й, 3-й и 7-й и 3-я – 5-й и 8-й полки, а также Кавалерийский запасный дивизион. К 1914 г. в кавалерии начитывалось до 3,5 тыс. офицеров[446]. В годы Первой мировой войны были сформированы Кавказская туземная («Дикая») конная дивизия, Текинский конный полк, шесть Заамурских конных полков и шесть Прибалтийских конных полков. На особом положении в действующей армии находились 1-я, 2-я и 3-я гвардейские кавалерийские дивизии, в состав которых входили элитные кавалерийские лейб-гвардейские полки.

Великий князь продолжал регулярно вести свой фронтовой дневник. Он, в частности, 7 марта 1916 г. записал:

«Бои под Верден, которые продолжались четыре недели, начали стихать, и немцы, которые потеряли там не менее 200 т., ничего не добились»[447].

Наступательный порыв немецких войск под Верденом во Франции был охоложен предпринятым русским наступлением по просьбе и во имя спасения союзников по Антанте, несмотря на сложные условия весенней распутицы. Прорывы фронта не удались, но помощь французам была осуществлена. В связи с такой тактикой командования приходилось все чаще слышать, начиная с зимы 1915–1916 гг., циркулировавшую среди солдатской массы фразу:

«Союзники решили вести войну до последней капли крови русского солдата».

Михаил Александрович фиксировал в дневнике все более или менее значимые события, регулярно писал супруге письма. В его дневнике от 16 марта читаем:

«В 10 ч. я сделал смотр в поле роте Самокатчиков (280 чел.). Вернувшись, писал Наташе. Завтракали в 12 ч., после чего поехали в двух автомобилях к кн. [Н.П.] Вадбольскому на фольварк Шманковчики, а оттуда с ним в село Чарноконце. Там в поле были построены уланы Его В[еличества] и Гродненские гусары, с которыми я прощался, они на днях переезжают на Северный фронт и войдут в Гвардейский отряд. После смотра я заехал на фольварк, где собрание улан, и нас угостили чаем и пели песенники. В 5 1/2 мы поехали к себе и, вернувшись после семи часов, вскоре обедали. Ларька [Воронцов-Дашков] и Керим [Эриванский] возвратились из Кабардинского полка к обеду. Я лег рано…»[448]

Через десять дней он сделал следующую запись в дневнике:

«26 марта. Суббота.

Копычинце.

9 1/4 мы поехали в Высучку, куда приехали в 11 3/4 , и я прощался с Черкесами, Ингушами, Чеченцами, пулеметчиками и 1-й Конно-горной батареей. Затем поехали в усадьбу, где штаб дивизии накормил нас завтраком, кроме всех штабных были командиры полков. Играли трубачи Черкесского полка. Я навестил кн. [Д.П.] Багратиона, кот[орый] лежал, простудился. Среди трубачей один оказался отличным пианистом, а другой скрипачом, они в столовой демонстрировали свой талант. В 4 ч. мы поехали в Тлусте, где я прощался с Кабардинцами, Дагестанцами, Татарами, пулеметчиками и 2-й кон[но-] гор[ной] бат[ареи]. Как тут, так и там, мне пришлось сказать прощальное слово. Затем там же, в поле, Татары пригласили нас на чашку чая под шатром. В 6 1/4 мы поехали в Копычинце. Проезжая Чортков я сделал визит ген. [В.Е.] Флугу. Приехали к себе к обеду. Лег рано. Погода была холодная, пасмурная при сильном ветре, пыль страшная.

Слово мое было следующего содержания:

“Господа офицеры и всадники, я с грустью прощаюсь сегодня с вами, но всегда буду помнить то время, когда я командовал Кавказской Туземной Конной дивизией и вашу беззаветную службу Родине и Царю.

Георгиевским крестом и оружием, которыми я был удостоен, я всецело обязан вашей доблестной работе.

Господа офицеры, сердечно благодарю вас за честно исполненный долг, а вам, мои храбрые всадники, спасибо за вашу отличную боевую службу”»[449].

Император Николай II собрался вновь посетить Юго-Западный фронт. Перед этой поездкой императрица Александра Федоровна в письме от 26 марта обращала внимание своего супруга на поведение некоторых членов Императорской фамилии:

«Тебе никогда нельзя приехать сюда без того, чтоб не вышло какой-нибудь огорчительной и беспокойно-мучительной истории. Теперь нас угнетают намерения и планы бедняжки Ольги на будущее, и я не могу тебе выразить, как велико мое страдание за тебя. Твоя славная родная сестра делает такие вещи!

Я все понимаю и не упрекаю ее за ее стремление, прежде всего к свободе, а затем к счастью, но она вынуждает тебя идти против законов семьи, – когда это касается самых близких, это еще больнее. Она – дочь и сестра Государей! Перед всей страной, в такое время, когда династия переживает такие тяжелые испытания и борется против революционных течений, – это грустно. Общество нравственно распадается, и наша семья показывает пример – Павел, Миша и Ольга, не говоря о еще худшем поведении Бориса, Андрея и Сергея. Как можем мы удержать остальных от подобных браков? Как нехорошо, что она ставит тебя в такое ложное положение, и меня огорчает, что новая печаль легла на тебя благодаря ей! Что бы сказал твой отец обо всем этом? Мы были слишком добры и слабы по отношению к семье, а должны были бы во многих случаях приструнить молодых. Пожалуйста, если только будет возможно найти случай поговорить с Дмитрием о его похождениях в городе, в такое время. Может быть, это нехорошо, но я надеюсь, что Петя не даст развода. Это может показаться жестоким, я не хочу быть такой, так как нежно люблю Ольгу, но я прежде всего думаю о тебе и о том, что она заставляет тебя нехорошо поступать.

Чудное солнце. Надеюсь, оно будет светить и на твоем пути. Пожалуйста, передай от меня привет графу Келлеру, спроси о его сыне…»[450]

Великий князь Михаил Александрович отправился на очередную встречу с «венценосным» братом, который делал смотр войскам. Император Николай II записал 28 марта 1916 г. в дневнике:

«Утро было ясное и теплое, воздух был совсем весенний. Гулял на некот. станциях. После завтрака заволокло небо и полил дождь. В Проскурове видел 6-й эскадрон л. – гв. Конного полка, кот. едет на Северн. фронт. От Проскурова до Каменец-Под[ольского] поезд тащился черепашьим ходом, т. к. дорога недавно построена. Целый [день] читал и окончил “Le parfum de la dame en noir”. По окончании обеда прибыл в Каменец-Подольск. Брусилов и поч. караул от 1-го Заам[урского] пех. полка. Поговорил с Брусиловым и затем видел Мишу. Лег спать пораньше»[451].

В дневнике великого князя Михаила Александровича также нашла отражение встреча с Государем Николаем II, который в очередной раз появился на фронте:

«28 марта. Понедельник.

Отъезд из м. Копычинце в Каменец.

Утром читал. К завтраку приехал кн. [К.С.] Бегильдеев и сестра гр. Игнатьева (рожд. Охотникова). В 2 ч. 40 м. в 2-х автомобилях мы поехали в Каменец, ехали через Шманьковчики, Лосяч, Скала, Гусятин. От Гусятина дорога плохая до самого Каменца. Мы приехали в 6 1/2 , и сели в наш вагон. Вскоре я сделал визит ген[ерал]-адъ[ютанту] [А.А.] Брусилову, кот[орый] находился рядом в своем вагоне. В 8 ч. мы пообедали в вагоне же. В 8 1/2 приехал Ники. Около 10 ч. я зашел к нему, был также у [В.Б.] Фредерикс. Ларька [Воронцов-Дашков] приехал только вечером, т. к. заезжал в Высучку. Погода была отвратительная, холод, дождь и сильнейший ветер. Веч[ером] шла крупа. Проехали около 70 в[ерст].

29 марта. Вторник.

Переезд из Каменца в Новое Поречье, что к северу от Городка (Под[ольской] губ.).

В 9 ч. я пошел проститься с Ники. Он сегодня сделал смотр около Хотина. В 12 1/2 мы позавтракали в нашем вагоне, а затем [Я.Д.] Юзефович, [Н.А.] Врангель и я поехали на двух автомобилях по Проскуровскому шоссе до Ярмолинце, там свернули на запад по шоссе на Гусятин, – не доезжая Городка, сели в экипажи и поехали в имение (неизвестного) Никитика; до усадьбы ехали 7 в[ерст]. Приехавши, пили чай. Штаб уже весь приехал сюда. Дом большой каменный, белый, двухэтажный с довольно большим парком. Мы прошлись по саду. Обедали в 8 1/2 . Погода была утром отвратительная, дождь при сильном холодном ветре, а к вечеру стала лучше, и солнце появилось, но было холодно.

Ларька [Воронцов-Дашков] из Каменца сегодня поехал в Петроград.

Наташа сегодня уехала из Москвы в Гатчину»[452].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича можно проследить путь императора Николая II в прифронтовой полосе:

«На другой день состоялся смотр частей 9-й армии, которые находились под Хотином. Погода была скверная. Шел дождь и град, дул сильный ветер. До места смотра добрались на автомобилях, ехали верст сорок. Высоко реяли наши аэропланы. Их было очень много ввиду того, что противник стал совершать налеты: вчера был сброшен снаряд в районе вокзала в Каменец-Подольске. Неприятельский аэроплан обстреляли, но безуспешно. Вечером узнали, что Брусилов, боясь обстрела императорского поезда, советовал Государю не задерживаться в Каменец-Подольске, но Его Величество пожелал выполнить всю намеченную программу»[453].

После свидания со старшим братом и проведения смотров воинских частей великий князь Михаил Александрович 2 апреля выехал в Москву, а затем с семьей отправился на отдых в имение Брасово.

Отпуск пролетел незаметно, и 24 апреля все с сожалением покинули милое для души Брасово. Семья вернулась в Гатчину, а великий князь направился на фронт.

Михаил Александрович продолжал регулярно вести свои дневниковые записи:

«25 апреля. Понедельник.

Поезд по пути на фронт.

Около 6 ч. утра наш вагон прицепили к скорому поезду на Киев. Я встал поздно. Ларька [Воронцов-Дашков] едет с нами, он приехал из Петрограда по одному делу. Я завтракал в вагоне, провизию взяли из Брасова, Ларька и Вяземский ходили в вагон-ресторан. В 6 1/2 мы приехали в Киев и были встречены [Н.А.] Врангелем, приехавшим из Крыма. В 7 1/2 мы поехали в Проскуров, а Ларька остался и вечером возвращается в Петроград. Обедали в вагоне. Погода жаркая и солнечная. Днем была гроза.

26 апреля. Вторник.

Приезд в Новое Поречье (Подольской [губ.]).

Около 7 утра приехали в Проскуров, но встали позже. На станцию приехали [Я.Д.] Юзефович и Иваненко. В 10 мы поехали в двух автомобилях в Новое Поречье, ехали 2 часа. После завтрака кн. [К.С.] Бегильдеев уехал в свою дивизию, а [В.А.] Вяземский, Керим [Эриванский] и я сделали прогулку верхом, я ездил на новом текинском, сером жеребце. Керим его на днях купил для меня в Бугском ул[анском] полку, он очень красивый и чудные имеет движения, но злой. После чая прошлись по саду. Погода была жаркая и солнечная. Сирень и черемуха в цвету, каштаны также»[454].

На итальянском театре военных действий наши союзники терпели катастрофу. От Российской империи вновь требовалась экстренная помощь и сокращение сроков подготовки планируемого наступления. В начале 1916 г. новый главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал А.А. Брусилов собрал совещание командующих армиями в Волочиске: генералов А.М. Каледина – 8-й, В.В. Сахарова – 11-й, Д.Г. Щербачева – 7-й и А.М. Крымова – 9-й. План наступления Юго-Западного фронта был принят в таком виде: 8-я армия наносила главный удар на фронте Дубинце – Корыто протяженностью около 22 км. А 11-я армия должна вести наступление одним корпусом. 7-я армия, как и 11-я, должна была вести вспомогательные операции, 9-я армия, по замыслу, должна выполнять второе по важности задание в операции фронта и наступать на участке в 15 км. Наступление было назначено на 22 мая (4 июня) 1916 г. Командующим корпусов, в том числе и великому князю Михаилу Александровичу, в боевых операциях ставились конкретные задачи в штабах каждой армии, которым они подчинялись.

Воинские формирования русских армий готовились к новым боям. Вновь обратимся к дневниковым записям Михаила Романова:

«11 мая. Среда.

Новое Поречье.

В 10 ч. мы в двух автомобилях поехали в Кавказскую туз[емную] кон[ную] див[изию] на позицию близь Усечко. По дороге заехали в штаб армии в Гусятин, в 1 ч. поехали дальше. Завтракали в автомобилях. Проезжая через Борщов, я заехал к ген. [К.А.] Крылову ком[андиру] 33 [армейского] кор[пуса], затем в шт[абе] дивизии в Высучке нас угостили чаем и мы все покатили через Тлустэ в Нырков, где находится 3-я бригада. Там мы пересели верхом и поехали к окопам (которые на левом берегу Днестра) против Михальче, окопы занимала сотня Черкесского полка. В конце февраля эти самые окопы были взяты у австрийцев Заамурцами. Мы пробыли там около 30 мин., все было тихо (между нами и австрийцами шагов 700). В 9 1/2 мы возвратились в Нырков, где черкесы напоили нас чаем в женском монастыре, где у них [офицерское] собрание. Ген. Крылов нас сопровождал. В 10 1/2 мы уехали, и ехать пришлось через Тлустэ, Ягельница, Езержаны, Тлустеньке и через Гусятин. В 4 ч. ут[ра] мы были дома, всего проехали около 250 в[ерст]. Погода к часу дня разъяснилась, было тепло, веч[ером] ехать на обратном пути холодно»[455].

На следующий день, т. е. 12 мая, расположение штаба 2-го кавалерийского корпуса посетил командующий 7-й армии генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич Щербачев (1857–1932). Против его армии находился наиболее крепкий участок австро-германского фронта. Генерал Щербачев принял решение прорвать позиции неприятеля на участке своего левофлангового II армейского корпуса (командир ген. В.Е. Флуг) у Язловца.

Положение обострялось для союзников по Антанте тем, что успешно развивалось наступление австрийской армии в Трентино на Итальянском фронте, которое продолжалось с 2 (15) мая по 3 (16) июня 1916 г. Это грозило поражением итальянцев. Великий князь Михаил Александрович 12 мая записал в дневнике:

«Недавно итальянцы имели крупную неудачу и потеряли одними пленными около 15 т. чел. и более 200 пушек. Последние дни германцы снова усилили атаки против Верден».

Однако главком 7-й армией Д.Г. Щербачев распорядился временно передать командование 2-м кавалерийским корпусом генерал-лейтенанту князю Константину Сергеевичу Бегильдееву (1858–1920), а великий князь в приказном порядке отправлялся в отпуск поправлять здоровье в связи с язвой желудка.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна 14 мая 1916 г. записала в дневнике о свидании с младшим сыном:

«Приняла графа Сабанского, который лишился всего на этой жестокой войне. Он поблагодарил за награждение его орденом Красного Креста. Затем гуляла в саду, писала Аликс. В 12 часов прямо с фронта прибыл мой милый Миша. Мы находились в саду, когда приехала Беби. Они увиделись в первый раз за 4 года, и оба плакали от радости. Слава Богу, что они наконец-то встретились и смогли поговорить обо всем. Завт[ракала] одна. Ездила на прогулку в автомобиле с открытым верхом. Немного погуляла по лесу, собирала цветы. Обедала в одиночестве. Миша уехал в 11 часов вечера»[456].

В свою очередь в тот же день великий князь отметил в своем дневнике:

«Приехали в Киев в 11 ч., встретил губ[ернатор] гр[аф] [Алексей Николаевич] Игнатьев. Вскоре я поехал во дворец к Мама, куда [великая княгиня] Ольга [Александровна] приехала к завтраку (мы не виделись с ней с 12-го года). Потом я видел батюшку Поспелова, кот[орого] и Мама приняла. Затем Мама, Ольга и я выехали за город на автомобиле и прошлись пешком в сосновом лесу. Возвратились в 4 1/2 и пили чай в саду. Потом я поехал с Ольгой в ее лазарет. В 8 1/2 мы обедали с Мама, после чего собирали puqqle. В 11 1/2 я поехал на вокзал и с поездом в Гатчину. Со мной едет [Н.А.] Врангель, а [В.А.] Вяземский из Киева поехал в Козельск и в деревню. Погода была солнечная, тихая, 13°»[457].

Через несколько дней 22 мая 1916 г. вдовствующая императрица в письме к старшему сыну Государю Николаю II отмечала:

«Миша провел один день здесь и, наконец, помирился с бедной Ольгой. Я так счастлива и мы все плакали от радости. Слава Богу, что это теперь кончено и я могу умереть спокойно»[458].

В поздних эмигрантских воспоминаниях великой княгини Ольги Александровны (1882–1960), написанных под ее диктовку журналистом Йеном Ворресом, читаем об этой встрече с братом:

«Прежде всего, на несколько дней приехал из северной столицы (правильно, по пути в северную столицу. – В.Х.) ее брат Михаил. Свободного времени у Ольги было немного, но каждую лишнюю минутку она уделяла ему. Об унылом настоящем они не разговаривали. Возвращаясь к своему детству, которое они провели вместе, брат и сестра смеялись, как дети, вспоминая, как с наслаждением уплетали похищенные конфеты. Когда же отпуск великого князя закончился и сестра пришла провожать его на вокзал, она горько зарыдала. Больше они не встретились»[459].

Составитель воспоминаний журналист Й. Воррес иногда искажает события. Это не было последним свиданием Ольги Александровны с Михаилом Александровичем. Им довелось еще встретиться осенью 1916 г., когда ее брат вновь направлялся через Киев с Юго-Западного фронта в Царскую Ставку.

Михаил Александрович, находясь на отдыхе и лечении, продолжал следить за событиями Великой войны не только на территории России, но и за ее пределами, в том числе по сообщениям прессы. В поденной записи от 22 мая зафиксировано:

«Вчера в Северном море был бой между английской и немецкой эскадрами, с каждой стороны погибло по 13 судов».

Следует пояснить, что, очевидно, имеется в виду Ютландское морское сражение между германским и английским флотами в Северном море у Скагеррака. В 3 часа 30 минут 18 (31) мая 1916 г. начался с обеих сторон морской бой крейсеров, а затем и других военных судов. Через несколько минут сражения броненосцы «Де Анфатигабль» и «Королева Мария» были пущены ко дну. Бой длился до вечера, в результате английский флот потерял 14 боевых единиц и германский – 11. Командующий германским флотом адмирал Рейнгард Шеер (1863–1928) решил вывести корабли из боя и направил их в морскую базу Гелиголанд. Потери живой силы английского флота – 6600 чел., в германском – 2500 человек. Учитывая, что в целом германские военноморские силы значительно уступали английским, то для Германии это был чувствительный урон. После этого сражения германский надводный флот уже не покидал своих баз в течение всей войны. На морях у немцев продолжали действовать лишь подводные лодки и легкие, специальные крейсера.

Тем временем командарм 7-й армии генерал Д.Г. Щербачев дольше других армий Юго-Западного фронта вел артиллерийскую подготовку (45 часов) и 24 мая (6 июня) 1916 г. перешел в наступление. Прорыв II армейского корпуса имел успех, и австро-венгерские войска были отброшены за Стрыну. 25 мая (7 июня) русский XVI армейский корпус опрокинул VI австро-венгерский корпус, а 27 мая (9 июня) XXII армейский корпус разбил австро-венгерский корпус фельдмаршала-лейтенанта П. фон Гофмана. Преследование противника выполнял 2-й кавалерийский корпус.

25 мая 1916 г. великий князь Михаил Александрович посетил Александровский дворец и поздравил Государыню Александру Федоровну с ее 44-летием. В этот же день он сделал важную пометку:

«Вчера затонул крейсер, на кот[ором] был лорд Китченер и кот[орый] ехал в Россию. По-видимому, все погибли, случилось это близь Оркнейских островов, причина – взрыв от мины».

Здесь имеется в виду выдающийся военный деятель: Китченер Гораций-Герберт (1850–1916) – лорд, граф Хартумский (1914), английский фельдмаршал (1909), военный министр с 1914 г. Он погиб 21 мая 1916 г. по пути в Россию на крейсере «Хэмпшир», взорванном германской подводной лодкой около Оркнейских островов. Китченер направлялся в Архангельск для дальнейших переговоров с Верховным командованием о поставках вооружения для русских.

Глава Британской военной миссии в России генерал-майор Джон Хэнбери-Уильямс (1859–1946) с горечью записал 25 мая/7 июня 1916 г. в своем дневнике:

«Сегодня, как гром с ясного неба, пришло ужасное известие о Китченере. Не могу в это поверить, но сомнений, кажется, нет, хотя неизвестно, была то мина, атака субмарины и что вообще произошло.

Император подошел ко мне и сказал: “Мне очень жаль – ведь это я настаивал на его визите, но что поделать, таковы превратности войны”.

Император глубоко скорбит о Китченере. Он поделился со мной, что получил телеграмму с самыми искренними соболезнованиями от нашего короля.

Все представители союзников и офицеры Генерального штаба приходили меня навестить и выразить сочувствие. Вечером Император вручил мне самое доброе и сочувственное письмо от Императрицы, где говорилось не только о Китченере, но о всех погибших спутниках.

Сегодня день рождения Ее Величества, и все стараются говорить об этом, забыв о личных невзгодах. Император много вспоминал о супруге, невзначай проговорившись, что до него она была помолвлена с кем-то еще, но соискателю дали отставку.

Маленький Цесаревич повышен в звании. Теперь он капрал, безмерно гордится своими нашивками и проказничает сильнее, чем обычно»[460].

Императрица Александра Федоровна написала супругу очередное за время Великой войны письмо № 499 от 25 мая 1916 г. в Могилев, в котором имеются такие строки:

«Мой любимый ангел!

Совершенно темно, страшный ливень – это освежит воздух. Завтракали на балконе. Горячо благодарю тебя за твое милое письмо, мой дорогой! Твои любящие слова греют меня, мне ужасно тоскливо без тебя – такие одинокие ночи! Какой ужас с Китченером! Сущий кошмар, и какая это утрата для англичан!

Были в церкви – к чаю жду Михень и Мавру.

Павел пил вчера у нас чай, – он преисполнен надежд, что получит назначение.

По дороге в церковь встретила Мишу – остановились, поговорили минутку, – он вернулся в Гатчину, – у него на голове ни волоска, все сбрил»[461].

Император Николай II находился в это время в Царской Ставке в Могилеве и записал в дневнике:

«25-го мая. Среда.

День рождения дорогой Аликс – грустно было проводить вдали от нее.

Зато его озарили наши крупные успехи на Юго-Зап[адном] фронте. Ко вчерашнему дню число пленных возросло – офицеров до 900 чел. и ниж. чин. более 40 000 чел. Захвачено 77 орудий, 134 пулемета и 49 бомбометов и масса всякого имущества. После обедни и молебна был доклад.

Днем совершил прогулку с Алекс[еем] и другими по большаку за Ставку. Гуляли и осматривали окопы. Два эшелона прошли мимо по пути на юг.

Попали под хороший дождь. После чая читал и вечером писал Мама»[462].

Сохранилась характерная запись и в дневнике вдовствующей императрицы Марии Федоровны, который она регулярно вела на датском языке:

«25 мая/7 июня. Среда.

Изумительная безветренная погода. Новое страшное несчастье для англичан: лорд Китченер погиб вместе со всем своим штабом у берегов Шотландии. Какой ужас! Ведь ко всему прочему он находился на пути сюда. Невосполнимая потеря! А наши дела, слава Богу, идут все так же хорошо. Мы далеко отбросили этих скотов и взяли множество пленных. Осталась дома, занималась дневником. Сегодня большой детский праздник и сбор средств для моего приюта для солдатских детей. Вместе с Зиной совершила небольшую прогулку в автомобиле по городу, потом немного побыла в саду, слушала музыку. Чай пили на балконе. После 6 часов вечера весь наш двор заполнили 1500 школьников, которые спели три песни. Я поблагодарила их, и они очень красиво строем прошли перед нами. Обедали вдвоем с Беби»[463].

Через два дня Михаил Александрович сделал еще одну поденную помету о ходе боев:

«На Юго-Западном фронте мы последние дни имели большой успех и в плен взяли 51 000. Г[ород] Луцк взят нами». Здесь имеется в виду Луцкое сражение 8-й русской армии (под командованием ген. А.М. Каледина) на Юго-Западном фронте, которое проходило 23–25 мая (5–7 июня) 1916 г. Главный удар на Луцком направлении наносился силами II (ген. Н.А. Кашталинский) и VIII (ген. В.М. Драгомиров) армейских корпусов. К исходу 23 мая ударная группировка русских прорвала полосу обороны австро-венгерских частей и в течение 2 дней вела преследование противника. 25 мая (7 июня) было нанесено крупное поражение отступавшей 4-й армии эрцгерцога Иосифа-Фердинанда (1872–1942). В этот же день 14-я пехотная дивизия (ген. В.И. Соколова) форсировала Стырь, а 4-я стрелковая дивизия (ген. А.И. Деникина) взяла Луцк. Всего в Луцком сражении 8-я армия взяла пленными 922 офицера, 43 628 нижних чинов, 66 орудий, 71 миномет, 150 пулеметов, всего австро-германские войска в этом сражении потеряли свыше 82 тыс. чел. Потери русской 8-й армии составили около 33 тыс. чел. убитыми и ранеными.

Иное положение было на позициях 7-й армии генерала Д.Г. Щербачева. 28 мая (10 июня) австро-венгерские войска предприняли контрнаступление и отбросили XVI армейский корпус, но в последовавшем встречном бою армия Ф. фон Ботмера (1852–1937) была остановлена, а к 4 (17) июня командарм 7-й генерал Д.Г. Щербачев полностью восстановил положение. Всего в ходе сражения «армия взяла ок. 38 тыс. пленных, 41 орудие, 25 минометов и 180 пулеметов»[464].

30 мая 1916 г. великий князь Михаил Александрович с удовлетворением записал в дневнике:

«У нас на фронте дела продолжают хорошо идти, армиями Юго-Западного фронта в плен взято 1700 оф[ицеров], 113 000 н[ижних] ч[инов]»[465].

Михаил Александрович продолжал командовать 2-м кавалерийским корпусом на Юго-Западном фронте. Он вернулся из отпуска на фронт:

«15 июня. Среда.

Приезд в м. Поток Злоты.

В 2 ч. приехали в Тарнополь, на вокзале были: губ[ернатор] [А.В.] Чарторийский, ген. [Н.Ф.] Крузенштерн (ком[андующий] 18 арм[ейского] кор[пуса]). Мы поехали в помещение авиационного отряда, где нас угостили чаем и земляникой. Затем мы поехали на автомобилях в штаб моего корпуса, кот[орый] находится в м. Поток Злоты, – ехать пришлось через Чортков на Тлустэ, затем поворот на Язловец, не доезжая последнего, свернули направо, – всего проехали около 70 в[ерст]. Приехали сюда в 9 1/4 . Временно командовал [2-м кавалерийским] корпусом ген. [Г.Л.] Пономарев (нач[альник] 6 Дон[ской] каз[ачьей] д[ивизии]), а кн. [К.С.] Бегильдеев заболел и поехал в Киев. Мы пообедали, после чего я вскоре лег. Погода была по временам дождливая, но теплая.

16 июня. Четверг.

М. Поток Злоты.

Днем мы немного прошлись, смотрели помещение суда, все покинуто, бумаги и книги разбросаны, касса вскрыта. После чая [В.А.] Вяземский, Керим [Эриванский], [А.К.] Котон и я сделали очень коротенькую прогулку верхом, мухи не давали покоя. К обеду были: генералы [Г.Л.] Пономарев, [М.И.] Шишкин и Попов. Погода была днем дождливая, потом солнечная, теплая.

Наташа сегодня днем приехала в Брасово, а завтра вечером уедет в Москву.

17 июня. Пятница.

М. Поток Злоты.

В 3 ч. [Я.Д.] Юзефович, [А.К.] Котон и я поехали на позицию, кот[орая] примерно в 4 в[ерстах]. Мы обошли окопы Казанцев и Бугцев и пили чай у ком[андира] [9-го] Буг[ского] [уланского] п[олка] ген. [В.Г.] Савельева в хате. Был редкий руж[ейный] и артил[лерийский] огонь. Мы возвратились домой к обеду. Погода была пасмурная, по временам шел мелкий дождь.

Сегодня Коломея была взята войсками 9-й армии. На позицию мы ездили верхом, пешком прошлись порядочно»[466].

Здесь имеется в виду Коломейское сражение 9-й армии (ген. П.А. Лечицкого), которое происходило в течение 18–24 июня (2–11 июля) 1916 г. Ударная группа русских войск 15 (28) июня нанесла удар на Колымыю, 16 (29) июня был взят Обертынь, а 17 (30) июня – Колымыя. 18 июня (1 июля) 12-й армейский корпус прорвал центр 7-й армии неприятеля у Печенежина (долина Прута). В последующие дни ген. П.А. Лечицкий нанес новое поражение австро-венгерским войскам и 24 июня (7 июля) взял Делятынь, оттеснив врага до Карпатских перевалов. Всего в этом сражении австро-венгерская армия потеряла до 60 тыс. чел. (в т. ч. 31 тыс. пленными), а 9-я армия Лечицкого лишилась около 25 тыс. чел.

Фронтовые записи великого князя Михаила Александровича за этот период иногда выглядят однотипно, соответствуя жестокой прозе боевых будней:

«18 июня. Суббота.

М. Поток Злоты.

В 2 3/4 [Я.Д.] Юзефович, [В.А.] Вяземский, [А.К.] Котон и я поехали на позицию, отъехали версты три на автом[обиле], а затем верхом. Нас встретил нач[альник] шт[аба] 9 кавал[ерийской] д[ивизии] полк[овник] [В.К.] Фукс и мы с ним прошлись по окопам Уральского п[олка] и Киевских гус[ар], перестрелка была самая редкая. Затем поехали к 17 кон[ной] батарее, оттуда к 16-й, где пили чай у офицерских землянок. На обратном пути сюда проехали мимо резерва (гусары и уральцы), а дальше были выстроены три Стрелковых эскадрона, – вид людей был чудный, они прошли церемониальным маршем. После обеда мы гуляли по деревне и смотрели на пляску людей моего конвоя. Погода была солнечная и жаркая, в особенности было страшно жарко ходить по окопам, приходилось сильно нагибаться, и сделали мы пешком верст 6–7.

Наташа телеграфирует, что вместо утра они прибыли только в 7 веч[ера] в Москву, т. к. в Малом Ярославце их поезд наскочил на 4 вагона с дровами, паровоз сошел с рельс, но они здоровы, только сильно перепугались.

19 июня. Воскресенье.

Поток Злоты.

Утром читал. Днем мы сделали небольшую прогулку пешком, прошли бывший Австрийский лагерь 97 пех[ехотного] п[олка], кот[орый] находился в роще, все очень чисто и аккуратно. В 5 ч. приехал ком[андующий] армией ген[ерал]-адъ[ютант] [Дмитрий Григорьевич] Щербачев, он объезжал позицию у наших соседей справа. Около 6 он уехал к себе в Гусятин. [В.А.] Вяземский, Керим [Эриванский] и я поехали верхом до обеда. Вечером [Я.Д.] Юзефович и я пошли к ген. [Г.Л.] Пономареву нач[альнику] 6-й Дон[ской] каз[ачьей] д[ивизии]. Погода была солнечная и жаркая.

20 июня. Понедельник.

Поток Злоты.

До завтрака собрались у меня ген. [Г.Л.] Пономарев и [В.А.] Мошнин со своими начальниками штабов, обсуждали предстоящее наступление. Они у меня завтракали. В 3 ч. Юзефович и я поехали в Язловец к ген. [В.Е.] Флуг, командиру 2 арм[ейского] кор[пуса]. На обратном пути я сделал несколько снимков, – снял бывшую австрийскую первую линию окопов, близь Язловца по дороге в Тлустэ, затем красивый овраг. Возвратились к себе в 6 ч. До обеда читал, потом [А.К.] Котон мне массировал руку. Погода была жаркая и солнечная, около 6 ч. был непродолжительный дождь.

21 июня. Вторник.

Поток Злоты.

После завтрака, к которому пришел ген. [Г.Л.] Пономарев, мы все пошли в лазарет (Рижский отряд), где было много раненых казаков 6 [Донской казачьей] див[изии]. Я 18 [раненым] роздал Георгиевские кресты. Погода была чудная.

2-й арм[ейский] кор[пус] сегодня начал наступать. Он находится правее нас.

Наташа все еще в Москве, а Алеша [Матвеев] в субботу окончательно переехал в Петроград»[467].

Командарм 7-й генерал Д.Г. Щербачев в течение 22–24 июня (5–7) июля, оказывая поддержку 9-й армии, провел вспомогательную операцию на Копорце.

В дневнике великого князя Михаила Александровича за эти дни читаем:

«22 июня. Среда.

Поток Злоты.

Утром читал. Днем [Я.Д.] Юзефович, [Н.А.] Врангель, [А.К.] Котон и я поехали на автом[обиле] в сторону Днестра и остановились у высоты 345 в поле между деревнями Сновидув – Возилув, оттуда смотрели на бой, который происходил вдали по ту сторону Днестра частями 33-го [армейского] кор[пуса]. Наша артиллерия сильно работала и противник на этом участке медленно, но отходит. Погода страшно жаркая, солнечная.

23 июня. Четверг.

Поток Злоты.

Утром писал Наташе. (Великий князь накануне начал писать письмо супруге, которое завершил 25 июня. – В.Х.) Днем мы посетили раненых донцов в лазарете, и я нескольким раздал Георгиевские кресты. Прапорщик Васильковский и Чех, оба раненные в живот, очень плохи, так их обоих жалко. До обеда мы сделали небольшую прогулку в роще, которая над нашей деревней. Погода была теплая, ветреная, по временам шел дождь. Вечером играл в Морскую игру с [А.К.] Котоном.

2-й арм[ейский] кор[пус] (кот[орый] правее нас), затем мы (имеется в виду 2-й кавалерийский корпус. – В.Х.) и 33-й [армейский] кор[пус], кот[орый] левее, сегодня продвинулись вперед, пленных взято много, нами лично 342 н[ижних] ч[инов] и 6 оф[ицеров].

Я начал пить кумыс и мне очень нравится.

24 июня. Пятница.

Поток Злоты.

Утром [В.А.] Вяземский, Керим [Эриванский] и я сделали прогулку пешком в роще. В 3 ч. мы поехали на позицию, сначала на автом[обиле], а затем верхом. Заехали в штаб 9-й [кавалерийской] дивизии к ген. [В.А.] Мошнину в д. Порхова. Оттуда через бывшие австрийские окопы, к 16 кон[ной] бат[арее], кот. была на позиции, затем проехали дальше по направлению к м. Коропец, спустились к Днестру у речки Стоило и там я посетил левый фланг окопов, кот[орые] занимал стрелковый див[изион] 9-й [кавалерийской] див[изии]. Окопы только начали рыть, мимо нас просвистело несколько пуль, австрийцы разведчики в этом месте подходили к нам шагов на 400–500. После этого мы пошли к резерву, где нас угостили чаем, медом и черным хлебом (всем участком коман[довал] пол[ковник] Дмитриев). Со мной ехали: [Я.Д.] Юзефович, кн. [В.Г.] Кантакузин, [Н.А.] Врангель, [А.К.] Котон. Обратно мы ехали через Сьцянка. Возвратившись домой, в 9 1/4 мы обедали. Принцев приехал с письмами сегодня веч[ером].

Погода была чудная.

Наташа сегодня поехала в Гатчину»[468].

Через день, 26 июня Михаил Романов с удовлетворением записал во фронтовом дневнике:

«Дела идут за последний месяц, слава Богу, очень успешно, наши берут постоянно много пленных и продвигаются вперед. На англо-французском фронте наши союзники также продвигаются, берут пленных и много артиллерии».

В этот период, с 18 июня (1 июля) по 5 (18) ноября 1916 г. проходила военная операция англо-французских войск на Сомме. Михаил Александрович 29 июня сделал очередную поденную пометку:

«Приблизительный подсчет пленных и трофеев за время операций войск ген[ерал]-адъ[ютанта] [А.А.] Брусилова против австро-германской армии с 22-го мая по 27 июня дает пленными 5620 офицеров, 266 000 ниж[них] чин[ов], 312 орудий и 833 пулеметов»[469].

В середине июля 7-я армия генерала Д.Г. Щербачева вновь перешла в наступление, шли бои местного значения, но особого успеха добиться не удалось. Имея перед собой сильные позиции Южной армии генерала А. фон Линзингена (1850–1935), командарм Щербачев занял выжидательную тактику, рассчитывая на успех соседних 9-й и 11-й армий. Так оно и случилось. В дневнике Михаила Александровича от 10 июля имеется помета:

«В 11-й армии продолжается удачное наступление к югу-востоку от Ковеля, – с 3-го июля взято пленных до 26 тысяч австрийцев и германцев»[470].

Через несколько дней, т. е. 15 июля, великий князь записал в дневнике:

«Утром приехал Романов и привез письма и посылки. Наташа мне написала длинное письмо. В 12 ч. мы, позавтракав, поехали на автомобилях в Порхова и там остановились в штабе 9-й [кавалерийской] див[изии], там очень мало кто был, часть была впереди на позиции, – Кузьмин-Короваев, [начальник штаба] [Т.А.] Аметистов и еще двое или трое, кроме того, ген. [М.И.] Шишкин. Сегодня начато было наступление 2-м армейским корпусом (правее нас) и 33-м (левее нас). Мой же корпус занимал, как и прежде, линию р. Коропец. Мы получали донесения по телефону. Правее слышалась все время сильнейшая канонада. В 6 ч. мы поехали вперед на наблюдательный пункт, где был кн. [К.С.] Бегильдеев, [начальник штаба] пол[ковник] [В.К.] Фукс и кн. [В.Г.] Кантакузин. Оттуда был виден узкий фронт. Проехали туда и обратно верхом и в 9 ч. приехали домой, и обедали, лег рано. Сегодня был ранен (тяжело) кор[нет] Бондарев [9-го] Киевского гус[арского] п[олка]»[471].

В дневнике Михаила Александровича от 23 июля имеется любопытная пометка:

«Хотя я и получил следующий чин, но в Свиту не зачислен и, следовательно, должен носить общую генеральскую форму».

Зачисление в Свиту императора с присвоением звания генерал-адъютанта великий князь Михаил Александрович был удостоен лишь 20 августа (1 сентября) 1916 г. Генерал-адъютант – почетное звание в Свите Его Императорского Величества. Присваивалось лично Государем только генерал-лейтенантам и полным генералам за особые заслуги. Отличием формы генерал-адъютантов являлись: золотой аксельбант, особое золотое шитье на воротниках и обшлагах парадного мундира и императорские вензеля на погонах, эполетах и аксельбантах.

В конце июля 1916 г. соседние армии добились значительного успеха, и 25 июля (7 августа) командарм 7-й начал общее наступление, заняв Бурканувский лес. Вскоре 31 июля (13 августа) генерал Щербачев нанес поражение Южной армии генерала Феликса фон Ботмера (1852–1937) и отбросил ее за реку Золотую Липу, форсировав которую, занял Збараж и Тлустобабы. В начале августа для усиления армии Д.Г. Щербачева были переданы дополнительные армейские корпуса и, вместе с ними, поручили Галицкое направление на Золотую Липу.

В дневнике великого князя Михаила Александровича продолжаем читать регулярные записи с передовой:

«27 июля. Среда.

Коропец.

Утром прошлись по саду, в котором много разной породы деревьев. После завтрака, кот[орый] был в 12 ч., мы поехали на позицию, – по дороге вылезли и смотрели из биноклей в даль по долине Днестра; не прошло двух минут, как неожиданно мы были обстреляны артил[лерией] противника, кот[орая] по нас выпустила шесть 4-х дюйм[овых] гранат, из которых ближайшая упала в 60 шагах. Мы поехали дальше, а именно на выс[оту] 351 (наблюдательный пункт ген. [Г.Л.] Пономарева). [Я.Д.] Юзефович, [Б.В.] Никитин и я пошли вперед в поле, откуда хорошо можно было наблюдать, видна была только арт[иллерийская] стрельба, кот[орая] по временам была довольно сильная. Противник за день упорно сопротивлялся, но к вечеру отошел к западу от Золотой Липы. Чай пили там же на высоте. В 8 3/4 мы возвратились в Коропец. Погода была свежая, солнечная и ветреная»[472].

Летом 1916 г. походный атаман всех казачьих войск при Верховном главнокомандующем великий князь Борис Владимирович (1877–1943) делал очередную инспекторскую проверку казачьим частям на фронте в Буковине. В частности, сохранилась его телеграмма из Тарнополя от 12 августа своей матери великой княгине Марии Павловне (1854–1920), в которой сообщал: «Был у Миши, все благополучно. Крепко обнимаю. Борис»[473].

Великий князь Михаил Александрович делился фронтовыми впечатлениями и переживаниями в переписке с супругой, порой доверяя бумаге самые сокровенные тайны своей души. Вот одно из его писем от 12 августа 1916 г. из местечка Усце-Зелена:

«Моя дорогая Наташечка,

мое изнывающее существо и мысли всегда и только тобою, – ужас, как я мучаюсь разлукой с тобою и повторяю, что единственно, что меня поддерживает, это надежда, что мы в последний раз разлучаемся так надолго. Да, я теперь уверен, что мне удастся устроиться, как я хочу.

Третьего дня в 6 1/2 ч. вечера приехал Борис (великий князь Борис Владимирович. – В.Х.). О его приезде я только узнал накануне поздно вечером. Я был очень рад его приезду, т. к. он принадлежит нашему лагерю, и я мог с ним о многом поговорить. С ним приехало человек шесть или семь, в том числе граф Замойский и M-r Шек, – первый спрашивал о тебе, где ты и как здоровье. Графиня очень грустит по их имению, которое находится у немцев, а сама живет в Подольской губернии у родных. Бориса я поместил в комнате рядом с моей, где живут Керим и Вяземский, – мебель пришлось принести из другого дома, т. к. здесь ее не было, и комнатка вышла совсем приличная. Мы его поджидали к 5 ч., не позже… Гости же приехали так поздно, что только успели вымыться и приготовиться к обеду. Нас село за стол семнадцать человек. Просидели долго и накурили много. Вечером немного успел поговорить с Борисом. Он также был удивлен, что я не был зачислен в Свиту, но прибавил, что при моем отце с тремя членами семьи поступили также, а именно: (кажется) с Сергеем Александровичем, Николаем Михайловичем и Евгением Максимилиановичем Лейхтербергским. Но, во всяком случае, за теперешнее царствование это первый такой случай…

В Гвардии, в корпусе Павла Александровича потери были очень велики, что говорят, можно было избежать. Когда Борис находился в Гвардейском отряде, то в это время был налет германских аэропланов, которые сбросили огромное количество бомб, более ста штук, были убиты лошади Павла А[лександровича], вагон Андрея и еще чей-то, были повреждены. Андрей находится при штабе Хана Нахичеванского. Борис был на наблюдательном пункте у Рауха в то время, когда разыгрывался очень удачный бой. Он там встретился с Дмитрием, который страшно обрадовался этой неожиданной встрече.

Вчера утром мы опять разговаривали. Я ему откровенно сказал, что я здесь изнываю и что когда вскоре буду в Ставке, то намерен просить… (что именно ты знаешь). Я только просил Бориса с своей стороны замолвить об этом слово и, таким образом, подготовить почву; уезжая он мне обещал поговорить с Государем и вообще он отнесся ко мне очень сочувственно… Кроме того, в конце августа будет как раз два года, как я уехал из Гатчины.

Вчера утром Борис сделал смотр казакам и передал от Государя благодарность за их службу. После завтрака он уехал. На этих днях из Ставки он обещал прислать мне условную телеграмму о результатах его разговора. Он меня спрашивал о тебе и где ты сейчас находишься, сказал мне также, что ты его приглашала приехать в Брасово, но что ввиду его частых разъездов он лишен возможности пока приехать, но надеется в сентябре приехать в Брасово, по возвращении с Кавказа. Последние дни у меня ноют ноги и по временам болит под ложечкой; днем это еще полбеды, а вот ночью дело дрянь, потому что я совсем мало сплю, отчасти из-за боли, а, кроме того, здесь климат, по-моему, отвратительный…

Вчера днем я съездил в штаб Кавказской туземной конной дивизии, где раздал часы нескольким более заслуженным нижним чинам… Вчера вечером получил длинное письмо от милого Simpson’a, которое посылаю тебе на прочтение, а также и письмо тебе от Amona (кажется так зовут M-me Simpson)…»[474]

О великом князе Борисе Владимировиче и вообще о великокняжеском семействе Владимировичей в аристократических салонах и на фронте ходили разные слухи. Так, например, в воспоминаниях протопресвитера русской армии и флота Г.И. Шавельского значится:

«Летом 1916 года генерал Алексеев как-то жаловался мне: “Горе мне с этими великими князьями. Вот сидит у нас атаман казачьих войск великий князь Борис Владимирович, – потребовал себе особый поезд для разъездов. Государь приказал дать. У нас каждый вагон на счету, линии все перегружены, движение каждого нового поезда уже затрудняет движение… А он себе разъезжает по фронту. И пусть бы за делом. А то какой толк от его разъездов? Только беспокоит войска. Но что же вы думаете? Мамаша великого князя Мария Павловна, – теперь требует от Государя особого поезда и для Кирилла… Основание-то какое: младший брат имеет особый поезд, а старший не имеет… И Государь пообещал. Но тут я уже решительно воспротивился. С трудом удалось убедить Государя”»[475].

18 (31) августа 1916 г. в ходе общего наступления Юго-Западного фронта 7-й армии Щербачева удалось прорвать позиции австрийской Южной армии на Галицком направлении на Золотую Липу. Попытки группы генерала Р. от Кревеля задержать продвижение 7-й армии были сорваны, и 23 августа (5 сентября) армия Щербачева вновь прорвала фронт противника в долине Нараевки. Однако недостаток тяжелой артиллерии, а также подошедшие германские подкрепления вынудили 7-ю армию остановить продвижение на подступах к Галичу.

Великий князь Михаил Александрович старался не волновать свою супругу чрезвычайными происшествиями на фронте, которые могли стоить ему жизни. О чем он умалчивал в письмах, то содержится в его поденных записях. В дневнике за 23 августа 1916 г. имеется такой эпизод:

«В 7 1/2 мы поехали в Мариамполь в штаб 9-й див[изии], где совещались, а затем нас накормили обедом. Около 9 1/4 мы уехали и по ошибке не свернули вовремя направо и поехали по Галичской дороге. В результате, проехав 3 в[ерсты] были обстреляны австр[ийской] заставой вдоль шоссе и пришлось удирать задним ходом с пол вер[сты]. Мимо нас просвистело несколько пуль, – я взялся за руль, т. к. лучше умею править»[476].

Война продолжала собирать свою кровавую жатву. Она хотя и стала по преимуществу окопной войной, но потери с обеих сторон были велики. Сохранился любопытный документ. Это краткий отчет о деятельности санитарного поезда № 57 великого князя Михаила Александровича за период с 21 ноября 1914 г. по 1 августа 1916 г. За это время было всего сделано: «Рейсов – 84. Перевезено: офицеров – 662, нижних чинов – 35 709. Сделано верст поездом – 57 119 верст. Сделано перевязок – 10 000»[477].

Здесь уместно отметить, что Международное Общество Красного Креста было установлено в 1862 г. на Женевской конференции для нейтралитета раненых и создания санитарного персонала для ухода за ранеными во время войны. В России с 1867 г. – Общество попечения о раненых и больных воинах, с 1879 г. – Российское общество Красного Креста (РОКК). Августейшей покровительницей РОКК являлась вдовствующая императрица Мария Федоровна. В годы Первой мировой войны во многих странах существовали общества Красного Креста, в задачи которых входило оказание помощи военнопленным, раненым и больным воинам, в мирное время они оказывали помощь пострадавшим от стихийных бедствий и проводили мероприятия по предупреждению заболеваний.

Российский Красный Крест был самой крупной общественной организацией в Российской империи. Денежный капитал РОКК к началу Великой войны составлял 25 млн. руб., недвижимость оценивалась в 35 млн., запасы госпитального имущества – в 18 млн. К середине 1917 г. под флагом Красного Креста работало 136 850 человек, в том числе административный персонал насчитывал 5500 человек; членами РОКК состояли 39 тыс. человек.

На фронтах Первой мировой войны действовало 2255 учреждений РОКК, в том числе 149 госпиталей на 46 тыс. коек, обслуживаемых 2450 врачами, 17 тыс. сестер милосердия, 275 фельдшерами, 100 аптекарями и 50 тыс. санитаров. В его распоряжении находилось 6 плавучих госпиталей, 33 тыс. лошадей и 530 автомобилей. Только в расположении войск Юго-Западного фронта действовало более 400 медицинских учреждений РОКК, в которых с августа 1914 г. по январь 1917 г. была оказана квалифицированная медицинская помощь 1,2 млн. военнослужащих.

В тылу располагалось более 1400 учреждений РОКК, в том числе 736 местных комитетов, 112 общин сестер милосердия, 80 больниц и т. д. Царско-сельское отделение Красного Креста под покровительством Государыни императрицы Александры Федоровны находилось на Леонтьевской ул.

Содержание такой разветвленной системы гуманитарной помощи требовало значительных ассигнований. За время Великой войны, с августа 1914 по июль 1917 гг., было израсходовано 281,9 млн. руб.; из них 180,5 млн. составили правительственные дотации, 18,7 млн. – пожертвования, 12,9 млн. – ссуда Государственного банка под обеспечение принадлежащих РОКК ценных бумаг. Российский Красный Крест оказывал гуманитарную помощь не только военнослужащим действующей армии и военнопленным, но и гражданскому населению, пострадавшему от войны.

Следует отметить, что еще 6 ноября 1914 г. в здании Общины Красного Креста на Леонтьевской улице Царского Села императрица Александра Федоровна с двумя старшими дочерьми, успешно выдержав экзамен, получили Свидетельство на звание Сестры Милосердия. После чего они продолжали работать в Дворцовом лазарете на Госпитальной улице. Еще ранее были организованы санитарные поезда на личные средства Царской семьи, которые доставляли раненых с фронта для лечения в местных госпиталях и лазаретах. Анна Вырубова писала по этому поводу в воспоминаниях:

«Чтобы лучше руководить деятельностью лазаретов, императрица решила лично пройти курс сестер милосердия военного времени с двумя старшими великими княжнами и со мной. Преподавательницей Государыня выбрала княжну Гедройц, женщину-хирурга, заведовавшую дворцовым госпиталем. Два часа в день занимались с ней и для практики поступили рядовыми хирургическими сестрами в лазарет при дворцовом госпитале, и тотчас же приступили к работе – перевязкам, часто тяжело раненных. Стоя за хирургом, Государыня, как каждая операционная сестра, подавала стерилизованные инструменты, вату и бинты, уносила ампутированные ноги и руки, перевязывала гангренозные раны, не гнушалась ничем и стойко вынося запахи и ужасные картины военного госпиталя во время войны. Объясняю себе тем, что она была врожденной сестрой милосердия.

Императрица и дети, наряду с другими сестрами, окончившими курс, получили красные кресты и аттестаты на звание сестер милосердия военного времени. По этому случаю был молебен в церкви общины, после которого императрица и великие княжны подошли во главе сестер получить из руки начальницы красный крест и аттестат. Императрица была очень довольна; возвращаясь обратно в моторе, она радовалась и весело разговаривала»[478].

Императрица Александра Федоровна, после получения диплома на звание сестры милосердия военного времени, направила телеграмму на имя председателя Главного управления РОКК гофмаршала А.А. Ильина:

«Дочери и Я сердечно благодарим Главное управление Красного Креста за выраженные чувства. Рады числиться сестрами милосердия и потрудиться в облегчение страданий наших героев. Александра»[479].

В свою очередь и другие члены Императорской фамилии вносили в это дело посильную лепту. Великая княгиня Мария Павловна (старшая) была награждена главнокомандующим Северо-Западным фронтом генералом Н.В. Рузским Георгиевской медалью за нахождение (как члена Российского Императорского Дома) в сфере неприятельского огня и проявленную заботу о раненых.

29 августа великий князь Михаил Александрович отправился с боевых позиций Юго-Западного фронта в Царскую Ставку в Могилев. По пути в Киеве он имел свидание с некоторыми близкими родственниками:

«30 августа. Вторник.

Приезд в Киев и отъезд в Ставку.

Наш поезд запоздал на 1 ч. 45 м., прибыли в Киев в 12 ч. 30 м. Я поехал к Мама и с ней к [великой княгине] Ольге [Александровне] в лазарет, где завтракали со всем персоналом. Сандро (имеется в виду великий князь Александр Михайлович. – В.Х.) приехал попозже. Около 2 1/2 Мама, Ольга и я сделали прогулку в автомобиле за город, гуляли в митрополичьем саду, онёры (так в дневнике. – В.Х.) нам оказывал забавный старик послушник. По возвращении, пили чай, после кот[орого] Ольга уехала, а я с [Н.А.] Врангелем поехал к двум старьевщикам Злотницким. Обедал у Мама, были: Сандро, графини [О.А.] Гейден и [З.Г.] Менгден, князья [Г.Д.] Шервашидзе и [С.А.] Долгорукий. В 9 ч. приехал дядя [великий князь] Павел [Александрович], кот[орый] с фронта едет в Ставку. В 11 ч. я уехал, зашел на несколько минут к [Г.Д.] Шервашидзе. Наш поезд тронулся в 12 1/4 . Погода была чудная.

Волчек утром на одной мал[енькой] ст[анции] незаметно вышел из ваг[она]. Заметив его отсутствие дали об этом знать нач[альнику] ст[анции]. В 9 ч. веч[ера] его привез жандарм»[480].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна 30 августа 1916 г. записала в дневнике:

«Послала за генералом Корниловым, о побеге которого из лагеря для военнопленных в Австрии читала в газете. У него нашейный Георгиевский крест. Он рассказывал об ужасном обращении с пленными, их неимоверных трудностях и невзгодах, о том, как он бежал через Румынию и как ему удалось спастись. Необычайно интересно. Мой милый Миша прибыл ко мне в час, и мы сразу же отправились на завтрак к Беби, куда позднее подъехал Сандро. Затем с двумя моими дорогими детьми отправились на прогулку в мой любимый лес, были снова в митрополичьем саду, где забавный, но очень грязный монах сопровождал нас и показал нам свою дурно пахнущую келью. Встретились мы и с настоятелем. Дома пили чай. С 6 и до 7 часов вечера был Вельяминов. Обедали все вместе. Потом появился Пауль (великий князь Павел Александрович. – В.Х.), весьма напуганный неожиданным вызовом в Ставку. Необычайно интересно рассказывал о страшных событиях 24 июля. Отбыл в 9 часов. После него приехал мой Миша!»[481]

На следующий день великий князь Михаил Александрович прибыл вместе с дядей уже в Могилев:

«31 августа. Среда.

Приезд в Могилев на Днепре. Ставка.

Со мною едет [Н.А.] Врангель, а, кроме того, я пригласил его двоюродного брата П.[Н.] Врангель (командир Нерчинского каз[ачьего] полка), который едет в Ставку. Дядя Павел [Александрович] ехал с этим же поездом в Ставку. Приехали сюда в 4 1/2 . [Великий князь] Георгий М[ихайлович] ко мне зашел в вагон проститься, он поехал на несколько дней в Петроград. В 6 1/2 я поехал с [Н.А.] Врангелем в штаб, где был с визитом у [М.В.] Алексеева, [М.С.] Пустовойтенко и [П.К.] Кондзеровского. В 8 ч. был семейный обед в поезде Аликс, были все дети, а из посторонних, один [флигель-адъютант] [Н.П.] Саблин. До вечернего чая Ники и я сидели в гостиной, т. е. в салоне, и разговаривали. Ники мне предложил назначить меня в свое распоряжение, я благодарил и принял это предложение, т. к. меня это очень устраивает. Погода была солнечная, теплая»[482].

Цесаревич Алексей Николаевич 31 августа, который также находился в Ставке рядом с отцом в Могилеве, записал в своем дневнике:

«Утром было 2 урока: английский и арифметика. Завтракал со всеми в палатке. Играл в саду. Прогулка по Днепру в обычное место. Катался на шлюпке. После обеда играл в саду. Приехал дядя Павел [Александрович]. Он очень худой. Погода хорошая. Был в поезде. Дядя Мими (великий князь Михаил Александрович. – В.Х.) обедал. Лег как всегда»[483].

Император Николай II отметил 31 августа 1916 г. в дневнике:

«Ночью шел дождь, но день простоял хороший. После завтрака отправились вверх к нашему месту. Была большая возня в кустах. Вернулись домой в 5 ч. Дядя Павел приехал из 1-го гвард. корпуса. Говорил с ним после чая. Принял Шуваева. Обедал в поезде с Мишей, кот. тоже приехал сегодня из 2-го кав. корп.»[484].

В этот же день вдовствующая императрица Мария Федоровна сделала запись в дневнике на датском языке:

«31 августа/13 сентября. Среда.

Приняла начальника Мишиного штаба Иозефовича (правильно, Юзефовича. – В.Х.). Он красиво и в почтительном тоне рассказывал о том, как Миша командует. Находит, что двух лет службы уже достаточно и что ему необходимо отдохнуть. Я боюсь, однако, что отдых вреден ему. Приняла затем министра П. Игнатьева, с которым долго беседовала обо всем. К завт[раку] был Вельяминов, он тоже постарел и выглядит усталым. Писала Вальдемару, письмо ему передаст художник Сальтофт. Затем с двумя фр[анцузами] поехала осматривать два госпитальных судна. Они очень хорошо обустроены. Многих раненых как раз должны были отправлять, я помогла одному, которому до слез не хотелось уезжать»[485].

Великий князь Михаил Александрович задержался в Ставке на несколько дней, где в это время гостила Государыня Александра Федоровна вместе с детьми, о чем читаем в дневнике:

«1 сентября. Четверг.

Ставка. (Могилев на Днепре).

До завтрака я заехал к [великому князю] Дмитрию [Павловичу], который живет в гос[тинице] «Франция». Завтрак был большой как всегда, кроме того, был Эмир Бухарский Сеид Алим, кот[орый] приехал утром и уехал в 4 ч. Вернувшись к себе в вагон, ко мне приехали ген. [М.В.] Алексеев, [М.С.] Пустовойтенко и военный мин[истр] [Д.С.] Шуваев. Днем я поехал на прогулку и в лесу встретился с Ники, Аликс и детьми. Пили чай у Ники, после чего я пробыл у [великого князя] Дмитрия [Павловича] до 6 1/2 и до 8 ч. был у себя в вагоне, а обедал в поезде Аликс, были Дмитрий [Павлович] и Игорь [Константинович]. Погода была утром дождливая, днем солнечная, свежая»[486].

Любопытно посмотреть и сравнить за этот период свидетельства других гостей и постоянных обитателей Ставки. Царская дочь, великая княжна Мария Николаевна (1899–1918) в этот день записала в дневнике: «За завтраком сидела с д. Мими (великий князь Михаил Александрович. – В.Х.) и д. Сергеем [Михайловичем]. Ездили в моторах и гуляли в лесу, собирали грибы. Пили чай у Папы. Играли с детьми, смотрели Граматин и Ходаровский. Обедали 4 с Мамой, Папой, Дмитрием [Павловичем], д. Мими и Игорем [Константиновичем]. Потом Игорь уехал, а мы сидели в гостиной»[487].

Великая княжна Татьяна Николаевна (1897–1918) также зафиксировала в дневнике:

«Игорь. 1-го сентября. Четверг.

Утром писала, немного читала Марии. Лил страшный дождь. Завтракали у Папы наверху в столовой. Эмир Бухарский был. Днем поехали на моторах на ту сторону Днепра налево. Вылезли – гуляли и собирали грибы. Д[ядя] Мими тоже был. Пили чай дома. Дмитрий пришел в 6 1/2 ко мне в поле, мол депутация от полка Востросаблин, Абрамов и Марин, т. к. опоздали к 30 полков[ому] пр[азднику]. Сидели на дровах, смотрели, как детей пугали. Граматин был с нами. Обедали у нас Папа, д. Мими, Дмитрий и Игорь. После немножко сидела у Мари с Д[митрием]. После в гост[иной] Ольга играла на рояле, мы сидели там. Уютно было. Пили чай. Разъехались в 11 ч. 40 м.»[488].

Великая княжна Ольга Николаевна (1895–1918) отметила в своем дневнике:

«Ц[арская] Ст[авка]. Игорь. Четверг. 1-го сент[ября]. Грамотин. Ергуш[ев].

Мерзопакостная погода. Сидели дома. Завтрак в столовой с эмиром Бухарским. Днем неожиданно прояснило и вышло солнце. Поехали в моторах через Днепр налево. Ходили в лесу. Чай наверху. Ждем Папу, Игоря, д. Мими и Дмитрия к обеду. Вчера до обеда была большая возня с более 30 детьми и Швыбз (великая княжна Анастасия Николаевна. – В.Х.) усиленно работала. До обеда была снова возня с детьми и Граматин помогал. Он милый мальчик после Ал. Кон. [Шведова]. Веч[ером] играла на рояле, Дмитрий с д. Мими подхватывали и он, конечно, делал глупости. Игоря [Константиновича] отправили раньше. Н.П. [Саблин] был с Эмир[ом]»[489].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна записала, в числе прочего, в дневнике и весть о младшем сыне:

«1/14 сентября. Четверг.

Погода замечательная, побыла немного в саду. В 12 часов приняла милую г[рафиню] Браницкую с дочерью Бишетт, которые позавтракали со мной. Затем мы с Ольгой отправились на прогулку на другой берег. Первый день нет солнца. Писала Аликс. К обеду был Сандро. Получила телегр[амму] от Миши: он стал ген[ерал]-адъю[тантом], а Пауль – генерал-инспектором войск гвардии»[490].

Великий князь Михаил Александрович записал на следующий день в дневнике:

«2 сентября. Пятница.

Ставка.

Утром оставался в вагоне, а к завтраку поехал к Ники. Потом был у ген[ерал]-адъ[ютанта] [К.К.] Максимовича, кот[орый] заменяет [В.Б.] Фредерикса. Днем Ники, Аликс, дети, [великий князь] Дмитрий [Павлович], [князь императорской крови] Олег (так в дневнике, правильно Игорь Константинович. – В.Х.), я и еще несколько господ, поехали на автомобилях на прогулку. В лесу остановились и пошли пешком к Днепру, там на лугу Дмитрий [Павлович] по очереди возил всех на мотоциклетке. Вернулись обратно к 5 ч. После чая я был у Ники затем посидел у Игоря [Константиновича] в гос[тинице] «Франция». Обедал у Аликс в поезде, были Дмитрий [Павлович] и [Н.П.] Саблин. Потом мы обошли поезд Ники, кот[орый] пришел из ремонта. Разошлись около 12 ч. Погода была пасмурная и свежая, 10 гр.

Забыл сказать, что третьего дня Ники меня поздравил генерал-адъютантом»[491].

Великая княжна Татьяна Николаевна зафиксировала в дневнике:

«Дмитрий. 2-го сентября. Пятница.

Утром играли с детьми, Граматин был. Завтракали у Папы на Ставке. Мои уланы были. Поехали на моторах, не доезжая до вчерашнего места, вышли и пошли пешком вниз к Днепру. Маму привезли туда на мотто-экипаже (так в тексте. – В.Х.) с сиденьем сзади. Дмитрий катался в этой штуке, потом меня покатал. – М[ария], А[настасия] и я, нас перевез лодочник на крошечной шлюпке на ту сторону, где Папа, был Алексей, д. Миша и гр. Граббе. Немного бегали по кустам и вернулись обратно. Пошли пешком в гору на шоссе к моторам. Дмитрий и Н.П. [Саблин] ехали с нами. Чай пили у Папы. Писала письма и лежала. – Обедали Дмитр[ий], Н.П. [Саблин], д. Миша. После осмотрели весь Папин поезд. Н.П. [Саблин] снимал нас в гостиной группы. По 5 м. умирали там долго сидеть – Дмитрий смешил. Смотрели фотографии. Пили чай до 12 ч.»[492].

Цесаревич Алексей Николаевич (1904–1918) в этот же день кратко отметил в своем дневнике:

«Было 2 урока: английский и арифметика. Завтракал со всеми. Был дядя Мими и генерал Корнилов, который бежал из австрийского плена. Прогулка была на моторах к часовенке. После обеда играл в саду, читал вслух по-английски, ездил в поезд. Лег рано. Погода хорошая»[493].

Император Николай II также отметил последние события:

«День простоял прохладный и полусерый. Завтракали в столовой. Ген. Корнилов только что бежавший из плена в Австрии, прибыл сюда через Румынию. Днем совершили прогулку в арх[иерейский] лес, переезжали через Днепр на душегубке и возились в кустах. После чая поговорил с Мишей. Читал. Обедали в поезде с ним, Дмитрием и Н.П. [Саблиным]. Осмотрели мой поезд, пришедший из ремонта»[494].

Великий князь Михаил Александрович в последний день пребывания в Ставке записал в дневнике:

«3 сентября. Суббота.

Ставка и отъезд в Брасово.

До завтрака я заехал к [великому князю] Сергею [Михайловичу]. После завтрака я был у Ники. В 2 ч. 30 м. они все поехали на прогулку, а я зашел к адмиралу [Д.В.] Ненюкову, затем возвратился в свой вагон и сделал небольшую прогулку с [Я.Д.] Юзефовичем. Возвратившись, ко мне приехал [великий князь] Дмитрий [Павлович] и мы пили чай. В 5 ч. он вышел, а наш поезд тронулся. Юзефович ехал с нами до Смоленска, куда приехали в 10 ч. (Он едет лечиться от ревматизма в плече.) Был у меня [Смоленский] губер[натор] [К.А. Шумовский] и ген[ерал] барон [Е.А.] Рауш. Из Смоленска нас повезли экстренным поездом в Брасово. Погода была свежая, пасмурная, 10°»[495].

Великая княжна Татьяна Николаевна тоже сделала краткую запись:

«Н.П. [Саблин]. 3-го сентября. Суббота.

Утром играли с детьми и Лавров был. Завтракали у Папы наверху в столовой. Простились с д. Мишей. Пошли [на] двух [катерах] по Днепру на старое место. Катались на шлюпке. Папа и гр. Граббе гребли, я на руле. Папа вылез на берег и пошел пешком обратно, а я гребла. Гр[аббе] на руле. Бегали по кустам. Очень жалею, что Дмитрия [Павловича] не было. Пили чай у Папы. Поехали ко всенощной. После отъехала в поезд. Обедал Папа у нас с Н.П. [Саблиным] и Дмитрием. Гуляли после немножко по платформе. Смотрели фотографии. Дмитрий страшно возился, но очень мил. Пили все чай. Сидели, говорили до 12 ч.»[496].

Великая княжна Мария Николаевна 3 сентября, как и ее сестры, записала в дневнике:

«Бросали детей в яму (имеется в виду игра. – В.Х.). Лавров привел Стефсю. За завтраком сидела с д. Мими и Ниловым. Ходили на мот[орных] катерах на старое место, бегали в кустах и разрывали юбки. Пили чай у Папы. Были у всенощной. Обедали 4 с Папой, Мамой, Кики [Саблиным] и Дмитрием [Павловичем]. Смотрели карточки. Возились ужасно с Дмитрием»[497].

Императрица Александра Федоровна после отъезда из Ставки в Царское Село в письме к Николаю II от 13 сентября 1916 г., между прочим, обращала внимание супруга на следующее обстоятельство:

«Знаешь, Мишина жена была в Могилеве!! Георгий говорил Павлу, что сидел рядом с ней в кинематографе. Разузнай, где она жила (быть может, в вагоне), сколько времени, и строго прикажи, чтоб это больше не повторялось. Павел огорчен потерями гвардейцев – их располагают на невозможных позициях»[498].

3 (16) сентября 1916 г. по приказу генерала А.А. Брусилова, который на тот момент командовал Юго-Западным фронтом, 7-я армия Щербачева вновь перешла в наступление. Однако сражение на Нараевке не принесло тактических выгод, а лишь нанесло некоторый урон живой силе противника. 17 (30) сентября Щербачев нанес новый удар противнику в общем направлении на Львов. Его корпуса 18–19 сентября (1–2 октября), форсировав Наревку и Ценювку, отбросили корпус фельдмаршала-лейтенанта Гофмана. Однако дополнительный удар русских армейских корпусов 22 сентября (5 октября) не принес желаемого результата, в итоге пришлось свернуть наступление.

Осенью 1916 г. у великого князя Михаила Александровича вновь появились признаки обострения язвы желудка, но он по-прежнему оставался в строю, изредка прибегая к услугам врачей. После посещения Ставки он отбыл на отдых в свое имение Брасово, затем некоторое время погостил в Москве и затем переехал в Гатчину.

Тем временем в армии и обществе постепенно росло недовольство возросшим влиянием императрицы Александры Федоровны на государственные дела и приближением Г.Е. Распутина к Императорскому Двору. Политическая напряженная атмосфера способствовала вынашиванию различных вариантов дворцовых заговоров и переворотов. Так, например, председатель Земского Союза на Западном фронте Василий Васильевич Вырубов (1879–1963) свидетельствовал:

«Это было осенью 1916 года. Настроения армии в ту пору достаточно хорошо всем памятны. Озлобление против Царского Села, в частности против императрицы Александры Федоровны, достигло крайнего предела. Идея военного заговора, основанная на сознании всемогущества армии, носилась в воздухе. Так, молодой общественный деятель, служивший на фронте, гр. П.М. Толстой довольно откровенно высказывал в ту пору мысль, что с царем нужно покончить. В более тесном кругу он даже развивал свой план покушения: заговорщики должны были на аэроплане подлететь к Николаю II во время его обычной прогулки в окрестностях Могилева и застрелить царя. Речи эти выслушивались в военных кругах и нередко встречали сочувствие. Императрица Александра Федоровна среди приближенных. Слева направо: А.А. Вырубова, императрица Александра Федоровна и Ю.А. Ден. Царское Село, Александровский дворец, 1916 г.


Я состоял тогда председателем Комитета Земского Союза на Западном фронте и представлял Земский Союз в Ставке Верховного главнокомандующего. Непосредственным моим начальником был кн. Г.Е. Львов. Однажды, в 20-х числах октября 1916 года, я получил от князя Георгия Евгеньевича письмо, в котором он извещал меня о своем близком приезде в Ставку. Я встретил Г.Е. Львова на вокзале и отвез его на автомобиле к ген. Алексееву, по приглашению которого князь приехал. Они очень долго разговаривали наедине. Сущность их разговора заключалась в следующем. Алексеев предлагал Г.Е. Львову прибыть в Ставку в день, который будет им, Алексеевым, для того назначен. Князя должны были сопровождать 2–3 видных общественных деятеля либерального направления из земских кругов. В Ставку ожидался в ту пору приезд Александры Федоровны. Алексеев предлагал арестовать царицу, заключить ее в монастырь, поставить Государя перед совершившимся фактом и предложить ему утвердить правительство, включающее в себя кн. Львова и близких к нему людей. Алексеев ставил условием, чтобы самому Николаю II, которого он искренно любил, не было причинено никакого зла. Он был против насильственного отречения и кандидатуры Михаила Александровича. Г.Е. Львов принял предложение Алексеева и тотчас снова выехал в Москву. Вечером того же дня (помнится, 25-го октября) меня вызвал в свой кабинет ген. Алексеев. Вид у него был плохой и настроение нервное.

– Вам князь Львов сообщил, о чем мы с ним говорили нынче утром? – кратко спросил он меня.

– Нет, – отвечал я.

Это было только наполовину верно, но я, разумеется, не мог ответить иначе. Алексеев, очевидно, так и понял: мои близкие отношения с Георгием Евгеньевичем ему были известны.

– Так передайте князю Львову в спешном порядке, что для дела, о котором мы с ним говорили, я назначил день: 30 октября.

Выйдя из кабинета генерала, я немедленно послал в Москву доверенное лицо для выполнения возложенной на меня миссии. Но судьба не пожелала осуществления заговора. На следующий день Алексеев опасно заболел и слег в постель. Через какую душевную драму он прошел в те дни, я судить не могу. Знаю только, что Государь посетил его во время болезни, когда генерал находился лишь в полусознательном состоянии, и долго – против своего обычая – оставался у него в спальной, сидя на постели больного. Произошло ли что между ними, мне неизвестно. Вскоре спустя [некоторое время] Алексеев получил отпуск и уехал лечиться в Крым. Туда выехал к нему кн. Г.Е. Львов и имел с ним там продолжительную беседу, содержание которой мне тоже неизвестно. От Георгия Евгеньевича я узнал только, что Алексеев изменил взгляды и высказывался против переворота, опасаясь революции и крушения фронта»[499].

Однако это была только незначительная часть айсберга, столкновение с которым грозило государственному устройству Российской империи катастрофой. Ухудшение экономического положения страны и, прежде всего, обострение продовольственного кризиса усиливали антиправительственные настроения в широких народных массах. Хотя, заметим, что карточной системы в стране на тот момент и позднее не было. Некоторые перебои случались с поставкой только некоторых продуктов, как например, сахара. Начальник Московской охранки в октябре 1916 г. докладывал:

«Такие определения, как острое раздражение, крайняя озлобленность, возмущение и т. д., являются довольно слабыми отражениями действительности. Можно с уверенностью сказать, что подобного раздражения и озлобления масс мы еще не знали. В сравнении с настроением данного момента настроение 1905–1906 гг., несомненно, являлось для правительства более благоприятным. Тогда острая ненависть к правительству охватывала сравнительно узкий круг – рабочий класс, часть крестьянства и часть интеллигенции – теперь же в непримиримом чувстве осуждения правительства объединяется едва ли не все общество… Раздражение и озлобление масс настолько велико, что они перестали стесняться в выражении своих чувств по адресу как правительства, так и Верховной власти… Вся тяжесть ответственности возлагается ныне уже не только на правительство в лице Совета Министров, но и на Верховную власть, и делаются даже дерзкие выводы»[500].

К осени 1916 г. круг недовольных деятелей, включавших в себя и видных царских сановников, пришел к выводу:

«Положение могло бы быть спасено выступлением всей Императорской семьи, in corpore заявившей Государю об опасности, о необходимости уступить общественному мнению»[501].

1 ноября 1916 г. великий князь Николай Михайлович (1859–1919) отвез в Ставку в Могилев письмо, в котором уговаривал императора согласиться на ответственное министерство.

В Ставке с этой же целью побывали великие князья Николай Николаевич (1856–1929) и Кирилл Владимирович (1876–1938), хотя последний не решился что-то впрямую говорить Государю, но свои симпатии к оппозиции демонстрировал окружающим. К просьбам уступить общественности (в лице Государственной Думы) присоединился и великий князь Георгий Михайлович (1863–1919), который позднее об этих событиях и разговоре с императором поделился впечатлениями со знакомым чиновником Н. Могилянским, а тот опубликовал воспоминания в эмигрантском журнале:

«Он (великий князь Георгий Михайлович. – В.Х.) очень радостно встретил меня, благодарил за тронувшее его письмо, и мы начали говорить о развертывавшихся событиях.

– Когда я в последний раз был в Ставке у Государя, я, по поручению ген. Брусилова, настойчиво просил Государя о том, чтобы образовано было министерство, приемлемое для Государственной Думы, из всем известных и почтенных общественных деятелей. Я пошел дальше поручения Брусилова, я настойчиво рекомендовал дать министерство, ответственное перед Государственной Думой. Мало того, я передал Государю собственноручно написанную записочку в этом смысле.

– Как реагировал Государь на слова Вашего Высочества?

– Никак. Он хранил упорное молчание. Записку, не говоря ни слова, взял и… начал говорить о посторонних сюжетах. Я понял, что моя миссия окончилась абсолютной неудачей.

– Как Вы объясняете себе настроение Государя?

– Он целиком под влиянием императрицы. По-моему он любит ее и не хочет ее огорчать, зная ее враждебное отношение к конституционному режиму вообще, а к Государственной Думе в частности…»[502]

Великий князь Кирилл Владимирович


Как раз в то время в начале ноября 1916 г. в Государственной Думе шла резкая критика деятельности правительства. «Прогрессивный блок» публично огласил свою декларацию, в которой требовал отставки лиц, чье пребывание у власти «грозит опасностью успешному ходу нашей национальной борьбы». Известный лидер и депутат кадет П.Н. Милюков (1859–1943) произнес 1 ноября 1916 г. свою знаменитую речь. Он выступил с резкой критикой действий царского правительства, задаваясь риторическим вопросом: «Что это: глупость или измена?»[503] Она была напечатана в газетах с большим количеством пропущенных мест, как результат работы цензуры. Эти пропуски в сознании многих граждан заполнятся своим им только созвучным смыслом. Однако по рукам ходили полные списки текста речи без всяких пропусков, а иногда и со своеобразными добавлениями, которых не было на самом деле. Царица обвинялась в принадлежности к «немецкой» партии – сторонникам сепаратного мира. Обвинение строилось на тезисе, что «ибо сама императрица была родом из Германии», то среди воюющей против России армии Вильгельма II было немало ее «августейших братьев». Кроме того, в Думе прозвучали прямые обвинения о влиянии Григория Распутина через царицу на государственные дела. Впоследствии многие называли эту речь «штурмовым сигналом» революции!

Натиск Государственной думы, как отмечалось выше, был поддержан давлением некоторых великих князей и военных на царскую чету. Вскоре 9 ноября 1916 г. император Николай II отправил по своему усмотрению председателя правительства Б.В. Штюрмера (1848–1917) в отставку. Вместо него был назначен из тоже правого лагеря А.Ф. Трепов (1862–1928). Тем не менее это было воспринято и выглядело со стороны оппозиции как первый случай в истории России, когда смена главы правительства произошла по прямому требованию Думы. Вслед за этим 26 ноября Государственный Совет, а 30 ноября съезд объединенного дворянства присоединились к общему требованию устранить влияние «темных сил» и создать правительство, готовое опираться на большинство в обеих палатах. Все это вместе взятое было грозное коллективное предупреждение царскому режиму. В то же время деятели оппозиции постоянно подчеркивали, что ведут «борьбу с правительством во имя сохранения государственной идеи», т. е. борьбу с окружением монарха во имя монарха.

Выступления в Государственной думе привлекли внимание и великого князя Михаила Александровича, который в это время был на отдыхе в Гатчине. В его дневниковых записях от 5 ноября 1916 г. имеется пометка:

«Потом приехал Врангель, неожиданно, с интересными вестями о том, что вообще говорится в Петрограде и в Думе, в особенности»[504].

Любопытно сравнить документальные свидетельства ближайшего окружения брата царя, которое выражало мнение о роли великого князя Михаила Александровича на ход политических событий в стране. 5 ноября 1916 г. барон Н.А. Врангель подробно доложил Михаилу о негодовании в обществе против Г.Е. Распутина и записал для памяти в своем дневнике:

«Пришли к заключению, что согласно общей воле решительно всех этого негодяя следует устранить. Великий князь в шутку предлагал мне поехать вместе с ним на моторе и покончить с ним. Говоря серьезно, великий князь хочет написать Государю. Но я отсоветовал – лучше поговорить на словах в Ставке, когда он поправится. Он чувствует за собой долг это сделать, долг перед семьей и родиной. /…/ Между прочим, великий князь рассказал, что про необходимость удалить Распутина уже говорил Государю откровенно один старик (вероятно, принц А.П. Ольденбургский?). Старик этот даже расплакался и вызвал слезы у Государя, но ничего не было сделано»[505].

Можно предположить, что в организации давления ряда великих князей на императора Николая II известная роль принадлежала помощнику министра внутренних дел князю В.М. Волконскому (1868–1953). В частности, тот заявлял 8 ноября 1916 г. барону Н.А. Врангелю, что если Б.В. Штюрмер, а также А.Д. Протопопов и Н.П. Раев (как ставленники Распутина), Д.Ф. Трепов и Д.И. Шаховской ввиду их непопулярности в Думе не будут удалены, то в Государственной думе произойдет взрыв, который сделает неизбежным ее роспуск. По свидетельству Н.А. Врангеля со слов князя Волконского:

«Немедленно тогда начнутся забастовки подавление коих невероятно: в 1905 году было в Петрограде около 100 тыс. рабочих и около 30 тыс. отборных войск гвардии; теперь более 900 тыс. рабочих и только 20 тыс. плохих войск и столько же войск, сочувствующих восставшим».

Он сослался при этом на то, что при октябрьском выступлении Московского полка в его командира бросили камень, а офицеров избили. Дисциплина упала до того, – жаловался Волконский, – что «вечером офицеры не смеют показаться нижним чинам, так как рискуют всем». Записывая свою беседу с князем В.М. Волконским, барон Н.А. Врангель, в частности, отметил:

«Положение могло бы быть спасено выступлением всей Императорской семьи in corpore, заявившей Государю об опасности, о необходимости уступить общественному мнению. Прежде это могли бы сделать старейшие государственные люди: Воронцов, Пален, Столыпин и т. п. или коллегия иерархов. Теперь их нет… Искали, кто из великих князей мог бы взять на себя руководящую роль. Михаил Александрович болен, ехать не может. Остановились на великом князе Николае Михайловиче, несмотря на низкий нравственный ценз. Завтра великий князь Михаил Александр[ович] поедет к Волконскому»[506].

Вскоре, 9 ноября Михаил Александрович отправился в Петроград, где навестил князя В.М. Волконского (товарища министра внутренних дел) и английского посла Дж. Бьюкенена. Заглянем в дневниковые записи великого князя:

«11 ноября. Пятница.

Гатчина.

Утром [В.А.] Вяземский и я поехали в Зверинец, где прошлись пешком. Наташа, княгиня и Дж[онсон] поехали в город в 9 3/4 . Днем я занимался с [Н.А.] Врангелем, кот[орый] приехал в 1 ч., а уехал в 4 ч. Я написал письмо о современном положении Ники (см. приложение. – В.Х.). В 5 ч. приехал Алеша [Матвеев]. Наташа и Дж[онсон] возвратились в 7 1/4 . Вяземский уехал в город в 6 ч. Алеша оставался до 11 ч. Погода была пасмурная, тихая, 2° теп[ла].

Назначен председателем Сов[ета] Мин[истров] А.Ф. Трепов вместо неудачного Штюрмера»[507].

Через некоторое время, т. е. 12 и 13 ноября, еще записи в дневнике, что читали «речи Маклакова и Шидловского», а также «прочли речь Милюкова»[508].

Член Государственной думы, монархист В.В. Шульгин (1878–1976) признавал:

«Раздражение России /…/ действительно удалось направить в отдушину, именуемую Государственной Думой. Удалось перевести накипевшую революционную энергию слова в пламенные речи и в искусные звонко звенящие “переходы к очередным делам”. Удалось подменить “революцию”, т. е. кровь и разрушение – “резолюцией”, т. е. словесным выговором правительству. Но /…/в минуту сомнений мне иногда начинает казаться, что из пожарных, задавшихся целью потушить революцию, мы невольно становились ее поджигателями».

Позднее директор (с мая 1915 г.) дипломатической части канцелярии штаба Ставки Верховного главнокомандующего статский советник Н.А. Базили (1883–1963), находясь уже в эмиграции, брал интервью у одного из лидеров оппозиции А.И. Гучкова (1862–1936) по поводу отмеченного нами выше демарша Государственной думы:

«Б а з и л и. Я одного только не понимаю, ведь речи Милюкова были одним из крупных факторов в революционизировании общественного мнения. Как он сам на это смотрел. Ведь, если он боялся взрыва, то с этим не вяжется характер его речи.

Г у ч к о в. Он потряс основы, но не думал свалить их, а думал повлиять. Он думал, что это, прежде всего, потрясет мораль там, наверху, и там осознают, что необходима смена людей. Борьба шла не за режим, а за исполнительную власть. Я убежден, что какая-нибудь комбинация с Кривошеиным, Игнатьевым, Сазоновым вполне удовлетворила бы. Я мало участвовал в этих прениях, не возражал, а только сказал одну фразу, которая послужила исходной нитью для некоторых дальнейших шагов и событий: мне кажется, мы ошибаемся, господа, когда предполагаем, что какие-то одни силы выполнят революционное действие, а какие-то другие силы будут призваны для создания новой власти. Я боюсь, что те, которые будут делать революцию, те станут во главе этой революции. Вот эта фраза, которая не означала призыва присоединиться к революции, а только указывала, что из этих двух возможностей, о которых мы говорили (возможность, так сказать, катастрофы власти под влиянием революционного напора [либо] призыва государственных элементов), я видел только вторую. Я был убежден, что, если свалится власть, улица и будет управлять, тогда произойдет провал власти, России, фронта.

Этих совещаний было два. Еще раз мы как-то собрались, а затем я был болен, лежал, и вдруг мне говорят, что приехал Некрасов, который никогда не бывал у меня. Приехал ко мне и говорит: из ваших слов о том, что призванным к делу создания власти может оказаться только тот, кто участвует в революции, мне показалось, что у нас есть особая мысль… Тогда я ему сказал, что действительно обдумал этот вопрос, что допустить до развития анархии, до смены власти революционным порядком нельзя, что нужно ответственным государственным элементам взять эти задачи на себя, потому что иначе это очень плохо будет выполнено улицей и стихией. Я сказал, что обдумаю вопрос о дворцовой революции – это единственное средство»[509].

Всякое слово обличения царского правительства и «темных сил» в такой обстановке моментально подхватывалось многоголосым эхом оппозиции, а всякое слово увещания правительства все больше глохло, как «глас вопиющего в пустыне». Николай II понимал, что в таких условиях каждая уступка правительства побуждает оппозицию к выставлению все новых и новых требований.

Генерал-майор Д.Н. Дубенский (1857–1923), состоявший при Свите императора в качестве историографа и издателя-редактора журнала «Летопись войны», передавал в своих записках политическую атмосферу, которая царила в то время в обеих столицах Российской империи:

«В конце ноября, по служебным делам, мне пришлось приехать из Ставки в Петроград. Государь оставался в Могилеве, и отъезд Его Величества в Царское Село предполагался в половине декабря.

Столица поразила меня после тихой, спокойной, деловой и серьезной жизни в Ставке. – Там и Государь, и Штаб, и все учреждения с утра до вечера работали и были заняты серьезными, неотложными делами, вызываемыми громадной войной. Почти все были чужды других интересов. Те слухи, которые доходили из столицы до Могилева, мало сравнительно интересовали занятых людей и только та или другая бойкая газетная статья, речь Пуришкевича в Государственной Думе, какая-либо особо злобная и крупная сплетня о Царском Селе или о Распутине, заставляли толковать о Петроградских вестях более напряженно.

Здесь в Петрограде – наоборот, весь город жил не столько серьезной политикой, сколько пустыми слухами и пошлыми сплетнями. Появилась положительно мода ругать в обществе правительство и напряженно порицать Царское Село, передавая ряд заведомо лживых и несообразных известий о Государе и его семье. Газеты самые спокойные и более, так сказать, правые, подобно “Новому Времени”, все-таки ежедневно стремились указывать на ту или иную, по их мнению, ошибку правительства. Государственная Дума, руководимая “Прогрессивным блоком”, с августа 1916 года, определенно вела открытую борьбу с правительством, требуя, как наименьшего, ответственного министерства.

Бывало, вернешься домой, повидаешь гвардейских офицеров, близких знакомых, разных общественных деятелей и лиц служебного мира, поговоришь с ними и невольно поразишься всем тем, что услышишь.

Точно какой-то шквал враждебной правительству агитации охватил наш Петроград и, как это ни странно, в особенности старались принять в ней участие наш высший круг и нередко и сами правящие сферы. Все вдруг стали знатоками высшей политики, все познали в себе способности давать указания, как вести великую империю в период величайшей войны. Почти никто не упоминал о трудах Государя, о стремлении его помочь народу вести борьбу с врагом успешно. Наоборот, все говорили о безответственном влиянии темных сил при Дворе, о Распутине, Вырубовой, Протопопове, о сношениях Царского Села даже с Германской Императорской фамилией. Лично я стоял далеко от всего этого шума столичной жизни, так как, находясь в Ставке при Его Величестве, мало бывал в Петрограде во время войны.

После Нового года, на короткое время, я уехал в Москву. Там, в Первопрестольной, шли те же совершенно разговоры, как и в Петрограде.

Торгово-промышленный класс, имевший огромное влияние и значение в Первопрестольной, руководил общественным мнением. Фабриканты, заводчики, получая небывалые прибыли на свои предприятия во время войны, стремились играть и политическую роль в государстве. Их выражение: – “промышленность теперь все”, не сходило с языков. Московская пресса – “Русское Слово” (Сытина) и “Утро России” (Рябушинских), бойко вели агитацию против правительства и Царского Села»[510].

Определенные круги оппозиции отдавали себе отчет в том, что с императором Николаем II договориться трудно, а с Государыней Александрой Федоровной просто невозможно, поэтому необходим переворот с выдвижением на трон более покладистого монарха. Конечно, без помощи военных в таком деле не обойтись, кроме того, необходима была поддержка дипломатов. Если в армии существовала определенная оппозиция влиянию царицы на государственные и военные дела, то дипломатов Антанты стали запугивать перспективой заключения «распутинской кликой» сепаратного мира с Германией. Утверждалось даже, что экономический кризис в стране царское правительство создает искусственно, чтобы иметь повод вскоре предательски завершить войну за спиной союзников по Антанте.

Члены английской миссии в России лорда Мильнера (1854–1925) не раз слышали откровенные разговоры о возможном убийстве царя и царицы, а сэр Джордж Клерк (советник посольства) писал:

«Каждому из нас приходится слышать о неизбежности самых серьезных событий, вопрос только о том, кто должен быть устранен: император, императрица, Протопопов или все трое».

Сама идея дворцового переворота ее организаторами преподносилась как бы «против революционной прививкой».

Такая тактика приносит и первые плоды оппозиции. Так, в дневнике великого князя Андрея Владимировича (1879–1956) читаем:

«Удивительно, как непопулярна Аликс. Можно, безусловно, утверждать, что она решительно ничего не сделала, чтобы дать повод заподозрить ее в симпатии к немцам, но все стараются именно утверждать, что она им симпатизирует. Единственно, в чем ее можно упрекнуть, – это, что она не сумела быть популярной»[511].

Конфликт назревал давно. Многие члены Императорской фамилии имели личные обиды на Царскую чету. Группа великих князей, обеспокоенная последствиями возможной грядущей революции, предприняла несколько попыток повлиять на Николая II. Они считали необходимым пойти на частичные реформы и тем самым остановить неумолимый ход событий, следуя завету императора Александра II: «Лучше начать сверху, чтобы не началось снизу». Реформы, по мнению части «семейства», можно было совершить только через «ответственное министерство», представляющее интересы крупной буржуазии, уже давно контролирующей развитие экономики страны.

Главным препятствием на пути осуществления этого замысла являлась позиция, которую занимал император. Известно, что в свое время Николай II имел продолжительную беседу с графом Л.Л. Толстым (сын писателя Льва Николаевича Толстого). В этой беседе царь привел главный аргумент, которого придерживался все свое царствование. Он сказал, что ему лично ничего не нужно, что он хотел бы «покойно жить в своей семье, но что клятва, принесенная им во время коронации, не дает ему права на отречение от неограниченной власти». Однако родственники Николая II считали, что царь пошел бы на уступки «думской оппозиции», если бы не влияние на него супруги Александры Федоровны и всеми ненавидимого Григория Распутина.

Стоит отметить, что в этот период многие общественные деятели и родственники царя делали попытки устранить Григория Распутина от Императорского Двора. Однако Николай II считал это «частным семейным делом» и постоянно уклонялся от подобных разговоров и объяснений.

Великий князь Михаил Александрович также решился внести свою лепту в общее дело: «раскрыть глаза царю». В письме Николаю II от 11 ноября 1916 г. он писал из Гатчины следующее:

«Дорогой Ники,

Год тому назад, по поводу одного разговора о нашем внутреннем положении ты разрешил мне высказывать тебе откровенно мои мысли, когда я найду это необходимым.

Такая минута настала теперь, и я надеюсь, что ты верно поймешь мои побуждения и простишь мне кажущееся вмешательство в то, что до меня, в сущности, не касается. Поверь, что в этом случае мною руководит только чувство брата и долга совести.

Я глубоко встревожен и взволнован всем тем, что происходит вокруг нас. Перемена в настроении самых благонамеренных людей поразительная; решительно со всех сторон я замечаю образ мыслей, внушающий мне самые серьезные опасения не только за тебя и за судьбу нашей семьи, но даже за целостность государственного строя.

Всеобщая ненависть к некоторым людям, будто бы стоящим близко к тебе, а также входящим в состав теперешнего правительства, объединила, к моему изумлению, правых и левых с умеренными, и эта ненависть, это требование перемены уже открыто высказывается при всяком случае.

Не думай, прошу тебя, что я пишу тебе под чьим-либо влиянием; эти впечатления я старался проверить в разговорах с людьми разных кругов, уравновешенными, благонамеренность и преданность которых выше всякого сомнения, и, увы, мои опасения только подтверждаются.

Я пришел к убеждению, что мы стоим на вулкане и что малейшая искра, малейший ошибочный шаг мог бы вызвать катастрофу для тебя, для нас всех и для России.

При моей неопытности я не смею давать тебе советов, я не хочу никого критиковать. Но мне кажется, что, решив удалить наиболее ненавистных лиц и заменив их людьми чистыми, к которым нет у общества (а теперь это вся Россия) явного недоверия, ты найдешь верный выход из того положения, в котором мы находимся, и в таком решении ты, конечно, получишь опору как в Государственном Совете, так и в Думе, которые в этом увидят не уступку, а единственный правильный выход из создавшегося положения во имя общей победы. Мне кажется, что люди, толкающие тебя на противоположный путь, т. е. на конфликт с представительством страны, более заботятся о сохранении собственного положения, чем о судьбе твоей и России. Полумеры в данном случае только продлят кризис и этим обострят его.

Я глубоко уверен, что все изложенное подтвердят тебе все те из наших родственников, кто хоть немного знаком с настроением страны и общества. Боюсь, что эти настроения не так сильно ощущаются и сознаются у тебя в Ставке, что вполне понятно; большинство же приезжающих с докладами, оберегая свои личные интересы, не скажут резкую правду.

Еще раз прости за откровенные слова; но я не могу отделаться от мысли, что всякое потрясение внутри России может отозваться катастрофой на войне. Вот почему, как мне ни тяжело, но, любя так, как я тебя люблю, я все же решаюсь высказать тебе без утайки то, что меня волнует.

Обнимаю тебя крепко, дорогой Ники, и желаю здоровья и сил.

Сердечно любящий тебя Миша»[512].

По некоторым сведениям, проект письма великого князя составил барон Н.А. Врангель (1869–1927), а редактировать его помогал известный кадет В.А. Маклаков. По утверждению дневниковой записи Н.А. Врангеля:

«Волконский настоял на смягчении в письме великого князя к Государю всех намеков об “уступках” большинству в Думе и пр., т. к. императрица, едущая завтра в Ставку, этим пугает Государя».

Далее Врангель уточнял:

«Между тем, ознакомленный с мнением Волконского великий князь очень желал писать Государю более решительно, но я его отговорил»[513].

Следует подчеркнуть, что флирт светских и великокняжеских кругов с либералами казался противоестественным Николаю II и только делал бесперспективными их попытки повлиять на императора.

Не получив ответа от «венценосного брата», великий князь Михаил Александрович в связи с обострением язвы желудка отправился на лечение в Крым. Еще 7 ноября 1916 г. он отметил в дневнике:

«Все трое докторов решили, что происхождение моих болей нервное и что по этому случаю следует ехать на юг, в Крым или на Кавказское Черноморское побережье»[514].

Болезнь Михаила Александровича возродила в его ближайшем окружении прежние интриги. Так, например, Н.А. Врангель 8 ноября 1916 г. записал в дневнике:

«Был у Воронцова (адъютант великого князя. – В.Х.). Он высказал, что Н.С. Брасова нисколько не бережет нашего Михаила Александровича: завещание сделано в ее пользу, смерть Михаила Александровича была бы ей выгодна, она его не любит, позорит и унижает флиртом с великим князем Дмитрием Павловичем, – теперь его не будут лечить и беречь, а в случае несчастия обвинят нас во всем. Поэтому он предлагает пойти вместе к Государю и доложить ему о всем, а теперь донести о показаниях докторов»[515].

Через одиннадцать дней Михаил Александрович, повинуясь предписанию врачей, отправился в Крым. Вот запись в его дневнике:

«18 ноября 1916 г. Пятница.

Приезд в Москву и отъезд в Крым.

В 9 1/2 ч. мы приехали на Курский вокзал и были встречены ген. Оболешевым. Из вагона вышли только через час, т. к. Наташа была не готова. Затем она поехала по делам, а Алеша, Волчек и я отправились на Страстной 12, на квартиру Крафта и Оболешева, там мы остались и читали газеты. К завтраку все съехались. В 3 ч. Алеша, Котон и я пошли пешком на Кузнецкий Мост, были у Шанкс; выходя из магазина, мы с трудом протиснулись через толпу, которая собралась, пока мы были в магазине. В 5 мы пили чай у Шереметевских, а затем пешком по бульварам пошли на Страстной. До обеда я стригся. В 8 1/2 ч. обедали, были: Шереметевские, Вяземские, Ольга А., Мария Н., Алеша, Котон, Джонсон, Б.И. Абрикосов и Шуберт. После обеда приехал художник Юон. Вечером некоторые играли в карты, – дамы вздумали поехать к старьевщику Берщанскому, а я часть времени занимался с Алешей. Чай пили очень поздно и только в 1 1/4 ч. мы сели в вагон на Курском вокзале. С нами в Крым едут: Джонсон и Котон. Алеша остается в Москве до 22-го. Погода была темная, 1 тепла»[516].

21 ноября великий князь Михаил Александрович и Н.С. Брасова приехали на отдых в Ай-Тодор. В день своего рождения он записал в дневнике:

«22 ноября 1916 г. Вторник. – Ай-Тодор.

В 12 ч. поехали в церковь в Кореиз, где отслужили молебен, затем проехали до Алупки и обратно домой. Днем мы все прошлись к морю, а потом по всему Шелапутинскому имению, которое очень симпатично и нам понравилось. До обеда я играл на гитаре. Вечером Наташа и Мария играли в кости, а Ю.П. и я сидели с ними и разговаривали. Погода была пасмурная, 6 гр.»[517].

В день рождения младшего сына вдовствующая императрица Мария Федоровна сделала в дневнике следующую запись:

«22 ноября/5 декабря. Вторник.

Телегр[афировала] моему Мише в Крым. Боже, пусть он скорее поправится и наберется сил! Какая неприятная история! Думаю, это все от нервов. До пол[удня] мне не давали покоя. Сначала был Оболенский (градоначальник), который ушел со своего поста. Он стал ад[ъютантом] и теперь отправляется на фронт. Затем – Потоцкий. Оба остались к завт[раку]. Выходила в сад с Зиной, погода приятная, температура нулевая. Адини телегр[афировала] о смерти любимой т[ети] Гасси. Какая печаль!»[518]

Через неделю Михаил Александрович с супругой посетили великую княгиню Ксению Александровну:

«30 ноября 1916 г. Среда. – Ай-Тодор.

Утром Наташа и я гуляли и сидели на скамейке около Малышевой, несмотря на дождик. Днем Наташа, Мария В., Джонсон поехали в Ялту, а я с Котоном пошел к морю. В 4 1/4 ч. Наташа и я поехали в первый раз к Ксении, у которой пили чай; была Ирина, – мы просидели у нее до 6 1/2 ч. Погода была пасмурная, по временам шел маленький дождь, 9°»[519].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна вскоре узнала эту новость из Крыма и 3 (16) декабря записала следующие фразы в своем дневнике:

«К обеду были Беби с мужем и Сандро. Получила письмо от Ксении. Она видела Мишу с женой»[520].

Дни, проведенные в Крыму, судя по дневниковым записям Михаила Романова, были достаточно однообразны и похожи один на другой:

«5 декабря. Понедельник. – Ай-Тодор.

Утром написал письмо Мама. Затем пешком пошел к Ксении. Она должна была ехать сегодня в Киев, осталась из-за Ирины, которая простужена и лежит. Я тоже навестил Васю. На обратном пути меня подмачивал дождь. Днем Наташа и Мария В. поехали в Ялту, а Джонсон и я составляли письмо Муравьеву в Англию. Возвратились к чаю. До обеда я писал. Вечером писали телеграммы, а потом музицировали. Весь день шел проливной дождь, 8°.

6 декабря. Вторник. – Ай-Тодор.

Утром я немного прошелся. Около 11 ч. Наташа и Джонсон поехали в Ялту, а я читал до завтрака. Генерал Спиридович (градоначальник) с нами завтракал. Около 3 ч. к нам зашла Ксения на короткое время, а после ее ухода Наташа, Мария В., Джонсон и я прокатились через Юсуповское имение снизу вверх, доехали по верхней дороге до Ореанды и обыкновенной дорогой возвратились домой. После чая писали открытки детям и другим. В 7 ч. Джонсон именинник, поехал в Севастополь на автомобиле Марии В. С сегодняшним вечерним поездом он едет в Гатчину. Погода была утром очень приятная, хотя и без солнца, а с 3 ч. полил страшный ливень, 11°»[521].

Царская семья продолжала уделять пристальное внимание многочисленным членам Императорской фамилии. Не был обделен заботливой опекой и великий князь Михаил Александрович. Государыня Александра Федоровна в письме к супругу в Могилев от 9 декабря, между прочих вопросов, упоминала:

«Принимала Добровольского, – много говорили о Мишиной Г. Общине и о Сенате»[522].

О смысле содержания этой странной фразы (написанной эзоповым языком) можно только гадать. Известно, что Н.А. Добровольский (1854–1918) с 20 декабря 1916 г. стал министром юстиции и перед своим назначением имел беседу с императрицей. Он был хорошо знаком с великим князем Михаилом Александровичем и его семьей. Великий князь был инициатором, как известно, создания Георгиевского комитета и предметом разговора мог быть статус этой организации. Может быть, Государыня Александра Федоровна под словами «много говорили о Мишиной Г.» – подразумевала Мишину супругу, а вернее, возможно, обсуждала вопросы об условиях ей дарования титула графини. Ранее титул княгини Палей при таких же обстоятельствах был дарован морганатической супруге великого князя Павла Александровича. Во всяком случае, сыну Георгию великого князя Михаила Александровича титул графа Брасова был дан. Может быть, императрица с Добровольским «много говорили», т. е. в иносказательном или ироническом смысле слова: о Мишиной Государыне или о Мишиной Гатчине. Последняя версия как бы перекликается с письмом Государя, которое по мистическому совпадению в этот же день он писал супруге в Могилеве о своем младшем брате.

В этом письме Николая II из Ставки от 9 декабря 1916 г. к императрице Александре Федоровне имеются такие строки:

«Фред[ерикс] получил письма одновременно от Врангеля и Ларьки Воронцова. Оба горько жалуются на Мишину жену, не позволяющую им говорить с ним хотя бы об его здоровье. Судя по тому, что они пишут, доктора, пользовавшие его, настаивали на серьезном лечении и на отдыхе в теплом климате. Если бы он остался подольше в Крыму, это принесло бы ему большую пользу. Но он, а может быть она, желает вернуться в Гатчину, чего доктора не одобряют, и никто из них не может проникнуть к Мише, чтоб ему это объяснить. Поэтому я думаю телеграфировать ему, чтоб он оставался там еще месяц»[523].

Однако великий князь Михаил Александрович и Н.С. Брасова 18 декабря отправились из Крыма в свое имение Брасово. Перед отбытием поезда из Севастополя великий князь сделал визит, о котором записал в дневнике:

«В 10 ч. я с Алешей поехал в здание Морской библиотеки, где навестил больного генерала Алексеева (нач. штаба Верховного главнокомандующего). Наш поезд тронулся в 11, 40. Легли поздно»[524].

Случилось так, судя по дневниковым записям, что в дороге Михаил Александрович узнал об убийстве Григория Распутина:

«19 декабря. Понедельник. – Поезд. Встали поздно. Завтракали в вагоне, питались провизией, которую взяли с собой. Наташа целый день играла с Марией В. в кости, а Котон с Алешей. Днем я играл на гитаре. Погода была пасмурная, около 12° мор.

Из газет узнали об убийстве Григория Распутина в Петрограде»[525].

В течение более десяти лет Григорий Распутин был для Царской семьи одним из близких людей. Большое влияние Г.Е. Распутина (1869–1916) на Царскую чету тревожило представителей Императорской фамилии, т. к. видели в этом смертельную опасность для монархии. Вчерашний крестьянин из таежной Сибири, совершивший паломничество в Иерусалим и по многим святым местам России, получивший при Императорском Дворе якобы должность «зажигателя светильников», а в действительности, по убеждению некоторых, был вершителем многих судеб. Обладая сильной волей и определенным даром внушения, Распутину удалось добиться огромного влияния на императрицу Александру Федоровну, уверовавшую в «святую силу» этого человека, способного, по ее убеждению, спасти от болезни единственного и любимого сына цесаревича Алексея. Имеются многие достоверные свидетельства, что Распутину удавалось благотворно воздействовать на тяжелую болезнь и облегчить физические страдания наследника престола. Умение врачевать «святой старец» проявлял в своей жизни много раз.

Профессор В.Н. Сиротинин (1855–1936), лейб-медик Императорского Двора, свидетельствовал о необычайных гипнотических способностях Распутина, о его чародейских возможностях заговаривать кровотечение наследника после тщетных усилий многих врачей.

Григорий Распутин, пользуясь своим положением, часто пророчил Царской семье: «Пока я жив, будет жива царская семья. Умру я, и вы уйдете в могилу!»

Младшая сестра императора Николая II великая княгиня Ольга Александровна подчеркивала в воспоминаниях:

«Ники терпел Распутина только потому, что тот помогал Алексею, причем, мне это известно, помощь была существенной.

Тут я спросила у Ольги Александровны, есть ли хоть крупица правды в утверждениях, которые можно часто слышать, относительно дерзкого обращения Распутина с императором и императрицей. Примеры такого обращения можно было якобы видеть как во дворце, так и за его пределами.

– Подобные россказни выдуманы людьми, которые не имели ни малейшего представления о личности моего брата или Алики и не были знакомы с крестьянской психологией, – горячилась великая княгиня. – Во-первых, подобное поведение было бы тотчас же пресечено. А во-вторых, и это особенно важно, Распутин был и всегда оставался крестьянином, в глазах которого царь – особа священная. Он всегда был почтителен, хотя я не думаю, чтобы он где-то учился хорошим манерам. Он называл моего брата и Алики “батюшкой” и “матушкой”. Они же называли его как при личном общении, так и без него – Григорием Ефимовичем. Во время его редких появлений во дворце он или молился за Алексея, или же вел с Алики беседы о религии. Если судить по глупостям, которые написаны о нем, он безвылазно жил во дворце»[526].

Жизнь Григория Ефимовича Распутина (1869–1916), фаворита Царской семьи, всегда была окутана множеством загадок, легенд, сплетен и анекдотических вымыслов. Очень хорошо на этот счет написала русская писательница Н.А. Тэффи (Бучинская), заметившая, что он «весь словно выдуманный, в легенде жил, в легенде умер и в памяти легендой облечется. Полуграмотный мужик, царский советник, греховодник и молитвенник, оборотень с именем Божьим на устах»[527].

Следует отметить, что в Распутине одновременно уживались две противоположные натуры: одна – праведника, другая – грешника, которые попеременно одерживали верх в его душе. О таких людях в свое время метко заметил известный русский писатель Ф.М. Достоевский, что «никогда вперед не знаешь, в монастырь ли они поступят, или деревню сожгут».

Распутин-праведник обращался с проповедями и святым словом не только к Царской семье. Известно, что в 1911 г. под фамилией Григорий Распутин-Новый вышла философско-религиозного содержания брошюра «Мои мысли и размышления. Краткое описание путешествия по святым местам и вызванные им размышления по религиозным вопросам». Многие объективные и достойные люди, впервые соприкасаясь с Распутиным, выносили двоякое впечатление. Во-первых, что он, несомненно, мужик умный и хитрый, как говорится «себе на уме», а во-вторых, что обвинение его в пресловутом влиянии – результат дворцовых интриг со стороны тех лиц, которые пытались использовать его для своих корыстных целей.

Надо сказать, что у Распутина не было никаких политических программ. Он просто проповедовал мистическую веру в народного царя как «помазанника Божия». Николай II и Александра Федоровна верили, что в лице одного из «святых простолюдинов» с ними бескорыстно и правдиво говорит истинно русский народ. Распутин никогда не льстил им и часто в глаза говорил колкости, призывая к «смирению» и «укрощению гордыни». Многие слова проповедей «святого Нашего друга» были созвучны душевным струнам Царской четы. Император Николай II был убежден в необходимости сохранить верность клятве, которую он дал отцу на его смертном одре, клятву «достойно нести бремя абсолютной монархии».

Зато в Государственной думе Г.Е. Распутин оппозицией был оценен и избран, как подходящий элемент для анти династической пропаганды. Недаром доктор Е.С. Боткин (1865–1918) с горечью отмечал:

«Если бы не было Распутина, то противники Царской семьи и подготовители революции создали бы его своими разговорами из Вырубовой, не будь Вырубовой, из меня, из кого хочешь».

Во всяком случае, при всем желании найти в советах Распутина что-либо, подсказанное врагами Отечества, в чем его обвиняли, было невозможно. Его советы и проповеди призывали только к укреплению державы и блага народа.

В то же время разгульная жизнь «пророка» вне пределов царского дворца приобретала все больший скандальный общественный резонанс. В «свете» создавалось устойчивое мнение о воздействии «темных сил» на курс государственной политики. Подливало масло в огонь хмельное хвастовство Распутина, любившего рассказывать собутыльникам по пирушкам о своих близких отношениях с царем и царицей, фамильярно называя их «папа» и «мама». Это еще более придавало черты достоверности грязным пасквилям, посвященным похождениям Гришки Распутина, на страницах желтой печати.

В ноябре 1916 г. в Государственной думе особенно громко звучали обличительные речи против Распутина.

«Откуда все это зло?» – спрашивал известный монархист В.М. Пуришкевич (1870–1920) и отвечал:

«Я позволяю себе здесь с трибуны Государственной Думы, сказать, что все зло идет от тех темных сил, от тех влияний, которые двигают на места тех или других лиц и заставляют взлетать на высокие посты людей, которые их не могут занимать, от тех влияний, которые возглавляются Гришкой Распутиным!»

Он призывал министров собраться с силой и просить царя:

«Да не будет Гришка Распутин руководителем внутренней и общественной жизни!» Пуришкевич взывал к депутатам Государственной думы: «Ступайте туда, в Царскую Ставку, киньтесь в ноги Государю и просите царя позволить раскрыть глаза на ужасную действительность, просите избавить Россию от Распутина и распутинцев больших и малых»[528].

Страстная речь В.М. Пуришкевича в стенах Государственной думы увлекла молодого князя Феликса Юсупова (1887–1967), женатого на племяннице царя княжне императорской крови Ирине Александровне (1895–1970). Он взял на себя инициативу по устранению «друга семейства» и спасению монархии.

Уже после Февральской революции следователь Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК) Временного правительства В.М. Руднев разоблачил еще один миф: о якобы огромном материальном состоянии Григория Распутина. Оказалось, что после его смерти не осталось ни копейки денег, дети же были вынуждены ходатайствовать о Высочайшем пособии. Руднев пишет:

«Распутин, постоянно получая деньги от просителей за удовлетворение их ходатайств, широко раздавал эти деньги нуждающимся и вообще лицам бедных классов, к нему обращавшимся с какими-либо просьбами даже и не материального характера»[529].

В отличие от других великий князь Михаил Александрович, очевидно, понимал ситуацию и причины нахождения Распутина при Царской чете. Во всяком случае, Михаил Александрович нигде открыто не критиковал Царскую семью за приближение «старца».

Однако возрастающая популярность Михаила Романова на фронте и армейской среде служило причиной его частого упоминания в политических салонах Петрограда. Если верить утверждению записок бывшего и.о. директора Департамента полиции и заместителя министра внутренних дел С.П. Белецкого (1873–1918), то:

«Распутин все время поддерживал в императрице опасность популярности Михаила Александровича в армии и народе. Когда великий князь Михаил Александрович, после недолгого пребывания на театре военных действий, вернулся с супругой в Гатчину, то императрица обратила внимание на его личную жизнь и, в особенности, на его появление запросто с женою в общих залах петроградских ресторанов “Астории” и “Медведя” и на круг его знакомств и родственных связей его супруги. Вследствие этого Вырубова поручила нам сообщать ей для доклада императрице все сведения о Михаиле Александровиче. Нам было поручено возможно подробнее осветить его жизнь, так как императрица и Вырубова видели в замкнутой жизни семьи великого князя в Гатчине, в его знакомствах и в особенности во влиянии его жены, обладавшей сильным характером и большим честолюбием, – указания на возможность тайных династических притязаний. Однако мои данные не дали никаких для этого материалов»[530].

Следует заметить, что в материалах Департамента полиции можно найти различные документы, в том числе письма, похожие по содержанию на доносы. Так, например, 12 января 1916 г. госпожа Елизавета Александровна Борк (урожденная Шабельская) сообщала на имя С.П. Белецкого следующее:

«При этом случае позвольте еще сообщить Вам кой что из Государственной Думы. Там ходят разговоры о заговоре против Государя, в котором якобы участвуют весьма высокопоставленные люди. Между прочим, называют великого князя Михаила Александровича, как Вам, конечно, известно это не новость. Давным-давно Михаила Александровича ставили в противовес Государю, и даже я слыхала от женщин, не умеющих соврать по глупости, что около 1908 года на Валааме довольно громко проповедовали, что было бы для народа счастьем, если б царь звался Михаил, а не Николай. Называли тогда какую-то кормилицу Михаила Александровича, будто бы действовавшую по чьему-то наущению. Затем на некоторое время толки прекратились до тех пор, пока неосторожность Марии Федоровны (не допустившей Михаила Александровича жениться на Дине Коссиковской, милой и преданной девушке-фрейлине) бросила Михаила Александровича в объятия его теперешней жены, о которой говорят мало хорошего. Называют факты, когда она (на прощальном обеде кавалергардов Михаила Александровича) в ответ на тост мужа “здоровье Государя” – не встала и отодвинула бокал, громко сказавши: “Я не пью за незнакомых мужчин!”/…/

Правда ли все это, не мне судить. Но после возвращения Михаила Александровича это впервые опять начинаются такие же разговоры. Опять называют тост, будто бы произнесенный Михаилом Александровичем: „пью за здоровье моего несчастного обреченного брата и Государя“.

Где был произнесен такой тост, никто не знает, но все его повторяют.

Мое мнение, что все это вздор и что брат русского царя не пойдет на предательство. Михаил Александрович не Константин Николаевич. Не тот характер, не то время, не те отношения. Но жена его все же может иметь нежелательное влияние ввиду своего фальшивого положения. И право, было бы лучше простить совсем и признать ее права. Это было бы безопасней и прекратило бы, вероятно, толки.

А толки так подлы, что даже Вам писать страшно. Прочтите между строками. Вспомните историю французской революции 89 года. Первое старание заговорщиков было замарать Марию Антуанету. И это сделали так адски искусно…»[531]

Далее шел пересказ различных слухов о Распутине, Царской семье, отставке Сухомлинова, Земском союзе и др. И опять о заговоре против Николая II:

«Теперь к Государственной Думе. Там разговор такой – собираются отрешить, а то и убить Государя и, отстранив Наследника, – почему – прочтите между строками – призвать Михаила Александровича, которому де предпишут конституцию, какую угодно. Надеются, народ не встанет, найдя все-таки царя и еще Романова – и не сообразит всю гнусность проделки.

Ходят слухи, будто замешано много высокостоящих лиц, начиная с Джунковского, Игнатьева (министра) и Харитонова – контролера. И конечно, прежде всего, Поливанова, который будто бы спит и во сне видит, как бы передать свой портфель Гучкову.

Называют уже министров нового строя, и всегда имена Игнатьева и Поливанова первыми. Кривошеина отставили. Мало того, говорят, будто он собирается в Ставку раскрыть глаза Государю на опасность. Деньги же для заговора дают жидовские банкиры. Социалисты же являются орудием, и в их комнате в Таврическом дворце скрыты главные документы, надежда на неприкосновенность.

Неужели нельзя туда пробраться хотя бы в виде грабителей. Тогда если не найдут достаточно вредных документов, полиция останется в стороне и будет искать грабителей. А я уверена, что найдется больше чем надо… Сообщаю Вам все это вперемежку. Вы уже сами разберетесь, есть ли в этих сплетнях и слухах капля правды»[532].

Такая информация наводит на определенные размышления.

Однако вернемся к влиянию Григория Распутина на Царскую семью. Историк граф С.С. Ольденбург (1888–1940) специально проследил в своих работах, как выполнялись политические советы Распутина императором Николаем II. Можно констатировать, что далеко не всегда он им следовал. Как отмечал Ольденбург, все эти советы Государь отвергает молчаливо, не желая задеть чувства Государыни. Иногда у него, однако, прорывалось и некоторое раздражение. «Мнения нашего Друга о людях бывают иногда очень странными, как ты сама это знаешь»[533].

В фронтовой переписке великого князя Михаила Александровича с Н.С. Брасовой за 2 августа 1916 г. имеется интересный фрагмент. Михаил Александрович сообщал супруге:

«Книгу о Распутине, по моей просьбе, дал мне прочесть Молостов, я думал, что будет интересно, но в ней ничего нового нет. Если хочешь, то просмотри ее, а при случае надо будет ему возвратить»[534].

Британский посол Дж. Бьюкенен (1854–1924) в своих воспоминаниях признается, что он был лично осведомлен о готовящейся ликвидации «святого старца» раньше всех других лиц:

«За неделю до убийства Распутина я знал о предстоящем покушении на его жизнь»[535].

Стоит отметить, что английского посла Дж. Бьюкенена позднее многие открыто обвиняли в том, что именно он подготовил русскую революцию, что под его влиянием думские лидеры порвали с царским режимом. Французский посол М. Палеолог 28 декабря (по новому стилю) 1916 г. записал в своем дневнике:

«Вот уже несколько раз меня расспрашивают о сношениях Бьюкенена с либеральными партиями и даже серьезнейшим тоном спрашивают меня, не работает ли он тайно в пользу революции. Я каждый раз всеми силами протестую»[536]. Дж. Бьюкенену бросали такие же обвинения по его возвращении в Англию. Ему приходилось длительное время оправдываться.

Убийство Г.Е. Распутина было восторженно встречено многими в России. Член Государственной думы Я.В. Глинка (1870–1950) писал в воспоминаниях:

«В ночь с 16 на 17 декабря был убит Распутин. Это событие произвело большую сенсацию; вечером в театрах по требованию публики был исполнен народный гимн. Газеты сперва молчали, потом стали помещать статьи со слухами об участниках предполагаемых и о жизни и влиянии Распутина, но скоро прекратили все это вследствие запрета цензуры. 20 декабря из Ставки в Царское Село прибыл Государь. Великий князь Дмитрий Павлович и молодой князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, были посажены под домашний арест, а через несколько дней первый отправлен на фронт в Персию в сопровождении двух генералов и без права заезда, куда бы то ни было, а второй на жительство в его имение в Курскую губернию. Правительством были приняты меры для изъятия из квартиры Распутина всей его переписки»[537].

Интересна реакция на эти события членов Императорского Дома. Вдовствующая императрица Мария Федоровна 19 декабря 1916 г. записала в дневнике:

«В первой половине дня приехала Ксения, говорили только об этой невероятной истории. Все радуются и превозносят Феликса до небес за его доблестный подвиг во имя Родины. Я же нахожу ужасным, как все это было сделано. Обвиняют сейчас Феликса и Дмитрия. Но я не верю ни одному слову. Состояние неприятное. Почва уходит из-под ног»[538].

После убийства Григория Распутина великий князь Дмитрий Павлович, несмотря на заступничество почти всей Императорской фамилии, был сослан в Персию, в отряд генерала Н.Н. Баратова (1865–1932). Для его слабого здоровья это было очень опасно, отчего за него и пробовали заступиться его родственники. Вообще же, Дмитрий Павлович стал героем широких кругов общественности. Он был отправлен в изгнание в Персию, и, кто знает, может быть, именно это обстоятельство спасло ему жизнь.

Царская чета была опечалена всем случившимся. Запись дневника Николая II от 21 декабря 1916 г. гласит:

«В 9 час. поехали всей семьей мимо здания фотографии и направо к полю, где присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17 декабря извергами в доме Ф. Юсупова, кот. стоял уже опущенным в могилу. О[тец] Ал[ександр] Васильев отслужил литию, после чего мы вернулись домой. Погода была серая при 12° мороза»[539].

Многие либерально настроенные государственные и общественные деятели рассчитывали, что с убийством Григория Распутина мрачный период в истории России останется позади, и наступят новые, более светлые времена. Однако вскоре выяснилось, что это было лишь общее заблуждение. А.И. Гучков (1862–1936) писал в Москву своему брату Николаю:

«Допрыгались. Никакие предостерегающие голоса не помогли. Помогут ли кровавые события? И где эти события остановятся?.. На благополучное разрешение кризиса мало надежды»[540].

Член «Прогрессивного блока», кадет В.А. Маклаков (1869–1957), имевший прямое отношение к смерти Г.Е. Распутина, впоследствии признал, что убийство не принесло того, что ждали:

«Оно внесло в душу Александры Федоровны новое озлобление против всех, кто ее осуждал, т. е. против всего общества. Ее чувства передались Государю; политический поворот направо стал резок и агрессивен. Мертвый Распутин оказывался еще сильнее живого»[541].

С другой стороны для представителей правого лагеря и монархистов эта ситуация «раскачивания лодки» была очень тревожна. Они требовали ужесточения борьбы с революционной ситуацией. Так, например, член Государственного Совета, бывший министр внутренних дел Н.А. Маклаков (1871–1918) послал в декабре 1916 г. письмо Николаю II, в котором писал, что в Петрограде уже начался штурм царской власти и Россия «может остаться без монархии, как купол без креста».

Остановить надвигающуюся беду, по мнению Н.А. Маклакова, еще возможно, для этого нужно действовать единодушно, отложить созыв Государственной думы на возможно более отдаленный срок, ограничить деятельность общественных организаций. В начале февраля 1917 г. он советовал императору сосредоточить силы на борьбе с внутренним врагом, «который давно становится и опаснее, и ожесточеннее, и наглее врага внешнего»[542].

В наше время существует множество исторических трудов, освещающих с разных позиций создавшуюся политическую ситуацию в России в конце 1916 и начале 1917 гг. Суть ее выражается историком А.Я. Аврехом:

«Рост революционного движения в стране, объяснял далее Некрасов, к концу 1916 г. заставил призадуматься даже таких защитников гражданского мира, как Милюков, и других вождей думского блока. Под давлением земских и городских организаций произошел сдвиг влево. Если еще недавно требования Некрасова в ЦК кадетской партии “ориентироваться на революцию” встречались ироническим смехом – “теперь дело дошло до прямых переговоров земско-городской группы и лидеров думского блока о возможном составе власти, “на всякий случай”. Впрочем, представления об этом “случаев” не шли дальше дворцового переворота, которым в связи с Распутиным открыто грозили некоторые великие князья и связанные с ними круги”. Предлагалось, что царем будет провозглашен малолетний Алексей, регентом – Михаил, министром-председателем – князь Львов, а министром иностранных дел – Милюков. “Единодушно все сходились на том, чтобы устранить Родзянко от всякой активной роли”»[543].

Тем временем великий князь Михаил Александрович переехал из Крыма в свое имение Брасово. Жизнь здесь была провинциальная, уютная и спокойная:

«20 декабря. Вторник. – Приезд в Брасово. Встали поздно. В Курске были около 9 ч. вместо 7 ч. На станции Дмитриевск, уездный предводитель дворянства Волжин преподнес Наташе и мне хлеб-соль. (Забыл сказать, что Мария В. сегодня ночью в Харькове пересела и поехала в Москву.) В 2 1/2 ч. мы приехали в Брасово и на переезде были встречены: Ольгой Пав. П[утятиной], Прасковьей Ив., Марией Ник., Джонсоном, Розенбахом, Бантле, а дома нас ждали дети, мисс Ним, а также и две девочки Марии Н. Сначала обошли весь дом, затем я прошелся немного, после чего пили чай. Потом пошли во флигеля. До обеда мы играли с детьми, а вечером был Доменичи и я с ним играл на гитаре, сначала внизу, а затем наверху. Погода была пасмурная, солнце вышло к закату; когда приехали, было 8 гр., к вечеру 12, снега много.

21 декабря. Среда. – Брасово. В 10 1/2 ч. я пошел гулять и сделал в роще круг, – возвратился домой, после чего опять гулял. Днем дамы поехали кататься с Джонсоном, а я гулял с Алешей. После чая я играл на гитаре с Доменичи. После обеда детей, княгиня Ольга П[утятина], Джонсон, Наташа и я играли с детьми в жмурки. Вечером все сидели наверху, а я играл на гитаре с Д[оменичи]. Погода была пасмурная, тихая, – 15°. Дочь Марии Н. Ирина заболела ангиной, ввиду чего Мария Н. и Киса были изолированы от нас и оставались с больной в Гостином домике.

22 декабря. Четверг. – Брасово. В 10 ч. Наташа, Ольга П[авловна], Прасковья Ив., Джонсон и я поехали на волков за Владимирский хутор по Алтуховской дороге. Круг был совсем близко от опушки леса. Гнали на три номера (Бантле, Котон и я), со мною стояли Наташа и О.П. Я убил материка, а Бантле ранил другого. Возвратился домой в час, и завтракали. Днем Наташа с дамами, Алешей и со мною сделала прогулку пешком, ходить было тяжело из-за снега. После чая нам пришлось хлопотать и все устраивать для отъезда Марии Н. в Москву. Во время обеда нам передали о неожиданной смерти бедной Ирины Лебедевой, она скончалась от паралича сердца. Только днем, Котон мог определить, что у нее дифтерит, но болезнь приняла такой темп, что ничего нельзя было сделать, чтобы ее спасти, это была молниеносная форма. Около 11 1/2 ч. я пошел в Гостиный домик, т. е. к подъезду и простился с М.Н., которая с Кисой ночью едет в Москву. (Ирине было 12 лет). Ужас как все это грустно. Погода была темная, утром -4°, к вечеру -11°.Великий князь Михаил Александрович. Конец 1916 – начало 1917 г.


23 декабря. Пятница. – Брасово. Утром я с Алешей пошел к опытному полю, где мы выбрали елку и срубили ее для завтрашнего дня. Потом сделали небольшую прогулку с Вяземским. Забыл сказать, что Вяземские приехали сегодня в 9 ч. Днем кн. О[льга] П[авловна], П.И. и Джонсон поехали кататься в роще, а Алеша, Вяземский и я ходили пешком. Снега очень много и сильно мело. После чая я играл с Доменичи на гитаре, после обеда также. После обеда детей О.П., П.И., Дж. и я играли с ними. Наташа провела день в постели, чувствовала слабость. Вечером пили чай у нее. Погода была ветреная, пасмурная, 2° мор. Тело бедной маленькой Ирины сегодня не удалось отправить в Москву, но перенесли из Гостиного домика в Локоть, а завтра отправят в Москву.

24 декабря. Суббота. – Брасово. После 10 ч. я пошел с мисс Ним и детьми гулять; взяли лопаты и на первом просеке прочистили дорожку, попозже пришла Прасковья И. и помогла работать, а навстречу нам приближался Вяземский, который также работал. После завтрака мы украшали елку, которая была поставлена в детской. В 6 ч. о. Александр отслужил всенощную, после которой мы зажгли елку. Для большого оживления я играл на гитаре с Доменичи. Был также и Сергей Н., который остался к обеду и вечером. В б. гостиной мы повесили на люстре мисльто, привезенный из Крыма. Прасковья И. аккомпанировала Джонсону, кроме того, Доменичи и я играли на гитарах. После чая все общество перешло к Алеше и Джонсону; я туда пошел лишь на несколько минут. Погода была пасмурная, тихая, 1° теп.

25 декабря. Воскресенье. – Брасово. Утром я гулял с детьми, мисс Ним, Ольгой П. и Джонсоном. Возвратившись к дому, к нам присоединились все другие, и мы спускались с горки к величайшему удовольствию Таты и Беби. До завтрака батюшка приехал с крестом. Днем Наташа и я делали снимки в комнатах, а в 3 ч. поехали кататься в трех санях: Наташа, Ольга П., Прасковья И.; Вяземские и я; Джонсон и Доменичи. Мы объехали всю рощу. До чая Вяземский и я немного прошлись, а потом зажгли елку, и все сидели в детской. Я немного отдыхал. В 8 ч. Наташа и я поехали с детьми на станцию, дети едут в Гатчину, ввиду возможной заразы, – с ними едут мисс Ним, Котон и Алеша, но последний дождется нас в Москве. Возвратились домой в 8 3/4 ч. и обедали, потом я играл на гитаре с Доменичи, а другие играли в железку. Погода была чудная, солнечная, тихая, утром -8°, а на солнце 0, к вечеру -15°, ночь лунная.

26 декабря. Понедельник. – Брасово. Встали поздно. Я гулял с Вяземским, ходить было трудно из-за снега. Возвратившись домой, мы с Наташей, Вяземскими и Розенбахом обходили флигеля и выбирали обои и бордюры для комнат. Днем мы все кроме Прасковьи И. и Джонсон отправились в розвальнях на птичий двор, смотрели птиц; птичница, кажется знающая девушка. Обратно Вяземский и я пошли пешком. После чая я учился на гитаре до обеда, а другие играли в железку. Вечером мы все играли в карты. Погода была темная, сильная вьюга, – 4°.

27 декабря. Вторник. – Брасово. Встал поздно, потом гулял с Вяземским и Доменичи. После завтрака мы поехали в трех розвальнях (кн. О.П. со мной, П.И. с Джонсоном, Вяземский с Доменичи – правили сами) в с. Брасово, где обошли оранжереи. После чая я учился на гитаре. К обеду были Розенбах и Бантле. Мы потом сидели в детской и зажгли в последний раз елку. После 10 ч. пошли наверх и играли в железку. Доменичи тоже принимал участие. Потом я с ним играл на гитаре. Разошлись поздно. Погода была утром солнечная, 5° мор.

28 декабря. Среда. – Брасово и отъезд. Утром снимал комнаты, потом гулял с Прасковьей И. и Доменичи, встретились с Ольгой П. и Джонсоном, и пошли все вместе. До завтрака успел немного поиграть на гитаре. Днем около 3 ч. поехали кататься в санях, я правил гусем, со мной ехали Ольга П. и Прасковья И., за нами ехали Вяземский и Доменичи. Ехали по березовой аллее, свернули налево к Локтю и вернулись домой. После этого Вяземский и я сбивали снег с деревьев. Бедные деревья очень страдают все это время от большого количества снега. После чая я учился на гитаре. Наташа развешивала картины в столовой и в гостиной. К обеду были Розенбах и Бантле (к завтраку также). В 9 1/2 ч. мы все поехали на станцию и с экстренным поездом в Навлю, где были прицеплены к Киевскому поезду около 12 ч. Мы играли в железку до позднего часа. Погода была пасмурная шел маленький дождь целый день, утром 3° мор., а позже 1° теп.»[544].

Покидая имение Брасово, великий князь Михаил Александрович не мог предполагать, что им уже не придется вновь посетить эти места. Впереди уже маячили признаки больших и тревожных перемен.

В начале 1917 г. император Николай II предпринял ряд решительных политических шагов. С 1 января он ввел в Государственный Совет сразу 16 крайне правых и назначил председателем его И.Г. Щегловитова (1861–1918). Новым премьер-министром стал князь Н.Д. Голицын (1850–1925), бывший помощник императрицы Александры Федоровны по Комитету помощи военнопленным.

Великий князь Николай Михайлович за «лишние разговоры» и постоянные интриги получил «Высочайшее предписание» немедленно удалиться из столицы в свое имение «Грушевку» Херсонской губ. Английский посол в Петрограде Джордж Бьюкенен позднее писал в своих воспоминаниях:

«Государыня не прощала тем, кто старался отговорить Государя следовать ее политике, ясно видно из случая с моим другом великим князем Николаем Михайловичем. Мы нередко обменивались взглядами относительно внутреннего положения в надежде, что наши согласованные действия могут заставить Государя изменить свою позицию. Его Императорское Высочество в начале января устно и письменно предостерегал Государя об опасности настоящего политического курса. Два дня после моей аудиенции я получил от него следующее письмо:

“1/14 1917 г.

Вам лично.

Дорогой Посол. Я получил приказание Е.И.В. уехать на два месяца в мое имение Грушевку (около Херсона).

До свиданья, будьте счастливы.

Да здравствует Англия и да здравствует Россия.

Дружески Ваш Николай М.”.

Его брат, великий князь Сергей, которого я несколько времени спустя встретил на одном обеде, заметил, что будь я русским подданным, я был бы сослан в Сибирь. Хотя все это меня не слишком волновало, я все-таки с облегчением увидел, что на новогоднем приеме Государь был также милостиво расположен ко мне, как всегда. В кратком разговоре, который я имел с ним, ни один из нас даже не упомянул о моей последней аудиенции. Я больше не говорил о внутреннем положении, но, узнав, что Его Величество подозревает одного молодого англичанина, школьного товарища князя Феликса Юсупова, в участии в убийстве Распутина, я воспользовался случаем, чтобы заверить его в неосновательности подобных подозрений. Его Величество поблагодарил меня и сказал, что очень рад услышать это.

Неделю спустя, один мой русский приятель, который стал впоследствии членом Временного правительства, сообщил мне через полковника Торнгилля, нашего помощника военного атташе, что революция произойдет перед Пасхой, но что мне нечего беспокоиться, так как она продолжится всего лишь две недели»[545].

В ссылке великий князь Николай Михайлович всячески продолжал своим поведением показывать неудовольствие решением и действиями Николая II.

В целом официальный правительственный курс в последний период перед Февральской революцией 1917 г. можно, очевидно, охарактеризовать как попытку политического маневрирования между правыми кругами и буржуазно-дворянской оппозицией с креном вправо.

Выиграть время до конца Первой мировой войны – это являлось, пожалуй, главной задачей царского правительства. Победа, как считал император Николай II, поднимет патриотический дух, изменит ситуацию, тогда и придет час необходимых решений.

Такой вывод подтверждает и письмо бывшего премьер-министра царского правительства А.Ф. Трепова, опубликованное белоэмигрантской газетой «Новое время» (Белград) в 1924 г. В нем Трепов так характеризовал политический курс, очерченный ему российским императором в январе 1917 г.: Николай II не считал возможным проводить какие-либо реформы до конца мировой войны. Он утверждал, что «русский народ по своему патриотизму понимает это и терпеливо подождет» и что «только отдельные группы населения обеих столиц желают волнений», чтобы осуществить чуждые народу собственные вожделения. Поэтому, если эти группы не прекратят своих подстрекательств, их «заставят успокоиться, хотя бы пришлось прибегнуть к репрессиям». Однако по окончании войны император не отвергнет реформ, которые «удовлетворят интересы подлинного народа»[546].

1 января 1917 г. пришлось на воскресенье. В этот период великий князь Михаил Александрович находился в краткосрочном отпуске в Гатчине, где ему довелось заниматься не только служебными делами, но и как члену Императорской фамилии представительскими обязанностями. Он продолжал вести дневниковые записи:

«Гатчина. 1 января. Воскресенье. Встали поздно. Я с Вяземским поехал на автомобиле по Царскосельскому шоссе, чтобы узнать, можно ли проехать. Дорога оказалась плохая из-за снега. Возвратились домой в 1 ч. В 2 1/2 Джонсон и я поехали в экстренном поезде в Царское [Село]. Из Александровского дворца я поехал с Ники в б[ольшой] дворец, где было поздравление, – министры, Свита, дипломатический корпус. В 4 ч. я поехал к Борису, где были Кирилл, Андрей [Владимировичи]. Оставался там до 5 1/2 , затем поехал в Гатчину. После обеда Наташа, Вяземские, Джонсон и я поехали на концерт в Реальное училище. Концерт был удачный. Мы возвратились в 10 1/2 . Погода была пасмурная, 2° мор.»[547].

В самые первые январские дни Нового года Михаил Александрович делал многочисленные визиты родственникам, которые чередовались с деловыми встречами. Так, дневниковая запись от 3 января говорит:

«Я поехал с визитом к тете Михен, где были Андрей и Борис [Владимировичи]. Завтракать я приехал к Алеше, Наташа и Джонсон тоже. Днем я был у Фредерикса, потом у Сергея Михайловича, затем у председателя Государственной Думы М.В. Родзянко»[548].

Великий князь Михаил Александрович был близок к императору, чем пытались воспользоваться не только военные начальники, но и многие политические деятели. Так, например, о попытках такого влияния свидетельствуют воспоминания члена IV Государственной думы Я.В. Глинки:

«В 5 ч. дня 3 января Родзянко посетил великий князь Михаил Александрович, который спросил Родзянко, как он полагает, будет ли революция, на что он [Родзянко] ответил, что ее не будет, но что положение серьезно и что необходимо принять меры к замене правительства лицами общественного доверия, которые примут на себя эти обязанности, когда будут устранены безответственные влияния. На вопрос, кто же может быть во главе, Родзянко ответил, что указывают на него, Родзянко, и что он не сочтет возможным отказаться, если условия, указанные выше, будут выполнены. Он просил обо всем, возмущающем общество, доложить Государю и просить его, чтобы ему, Родзянко, была, наконец, назначена аудиенция. Великий князь обещал. Между прочим, в разговоре великий князь спросил, чего хотят – ответственного министерства? Родзянко ответил: “Ваше Высочество, конечно, читали резолюции, разве там об этом говорится?” И они оба решили, что там об этом ничего не говорится»[549].

В самом деле, как мы отмечали выше, сведения о факте встречи с Родзянко мы находим в дневнике Михаила Романова.

Обращает внимание, что М.В. Родзянко в несколько ином, более выгодном для себя свете преподносит свидание с великим князем Михаилом Александровичем в своих поздних мемуарах:

«8 января[550] ко мне на квартиру неожиданно приехал великий князь Михаил Александрович.

– Мне хотелось бы с вами поговорить о том, что происходит, и посоветоваться, как поступить… Мы отлично понимаем положение, – сказал великий князь.

– Да, Ваше Высочество, положение настолько серьезное, что терять нельзя ни минуты и спасать Россию надо немедленно.

– Вы думаете, что будет революция?

– Пока война, народ сознает, что смута – это гибель армии, но опасность в другом. Правительство и императрица Александра Федоровна ведут Россию к сепаратному миру и к позору, отдают нас в руки Германии. Этого нация не снесет и, если бы это подтвердилось, а довольно того, что об этом ходят слухи, – чтобы наступила самая ужасная революция, которая сметет престол, династию, всех вас и нас. Спасти положение и Россию еще есть время, и даже теперь царствование вашего брата может достичь еще небывалой высоты и славы в истории, но для этого надо изменить все направление правительства. Надо назначить министров, которым верит страна, которые бы не оскорбляли народные чувства. К сожалению, я должен вам сказать, что это достижимо только при условии удаления царицы. Она вредно влияет на все назначения, даже в армии. Ее и царя окружают темные, негодные и бездарные лица. Александру Федоровну яростно ненавидят, всюду и во всех кругах требуют ее удаления. Пока она у власти – мы будем идти к гибели.

– Представьте, – сказал Михаил Александрович, – то же самое говорил моему брату Бьюкенен. Вся семья сознает, насколько вредна Александра Федоровна. Брата и ее окружают только изменники. Все порядочные люди ушли… Но как быть в этом случае?

– Вы, Ваше Высочество, как единственный брат царя, должны сказать ему всю правду, должны указать ему на вредное вмешательство Александры Федоровны, которую в народе считают германофилкой, для которой чужды интересы России.

– Вы считаете, что необходимо ответственное министерство?

– Все просят только твердой власти, и ни в одной резолюции не упоминается об ответственном министерстве. Хотят иметь во главе министерства лицо, облеченное доверием страны. Такое лицо составит кабинет, который будет ответственен перед царем.

– Таким лицом могли бы быть только вы, Михаил Владимирович: вам все доверяют.

– Если бы явилась необходимость во мне, – я готов отдать все свои силы родине, но опять-таки при одном условии: устранении императрицы от всякого вмешательства в дела. Она должна удалиться, так как борьба с ней при несчастном безволии царя совершенно бесплодна. Я еще 23 декабря послал рапорт о приеме и до сих пор не имею ответа. Благодаря влиянию царицы и Протопопова, царь не желает моего доклада, и есть основание предполагать, что Дума будет распущена, и будут назначены новые выборы. У меня есть сведения, что под влиянием разрухи тыла начинаются волнения и в армии. Армия теряет спокойствие… Если вся пролитая кровь, все страдания и потери окажутся напрасными, – возмездие будет ужасным.

– Вы, Михаил Владимирович, непременно должны видеть Государя и еще раз сказать ему всю правду.

– Я очень прошу вас убедить вашего державного брата принять меня непременно до Думы. Ради Бога, Ваше Высочество, повлияйте, чтобы Дума была созвана и чтобы Александра Федоровна с присными была удалена.

Беседа эта длилась более часу. Великий князь со всем согласился и обещал помочь»[551].

Председатель Государственной думы М.В. Родзянко (1859–1924) пытался в своих политических комбинациях использовать все влияние, в том числе симпатии ряда членов Императорской фамилии, для достижения поставленной цели. Он афиширует свое могущество и перед своими коллегами по Государственной думе.

В дневнике великого князя Михаила Александровича иногда бытовые моменты обыденной жизни чередуются с политикой и государственными событиями. Так, 5 января 1917 г. он пишет:

«Сегодня Беби получил подарок от яхты “Зарница”, модель 1/3 шестерки, работали: боцман Кузьменко и 4 матроса, идеально сделано, длина модели 7 ф., может поднять 14 п. Ген. Шуваев ушел, назначен военным мин. ген. Беляев»[552].

За 6 января еще одна подобная запись, но с оттенком не скрываемой тревоги:

«В 4 ч. утра мисс Ним нас разбудила, т. к. у Беби сильно поднялась температура 39,3. Мы вызвали Котона, который приехал через 3/4 ч. Мы потом легли. Я встал в 9 1/2 . Алеша, Вяземский, мисс Ним, Тата и я поехали во дворец в церковь, потом вышли на водосвятие к Серебряному озеру. Затем зашли к Крестьяновым. Возвратились домой к 12 1/4 . Приехал доктор Вяжлинский, который с Котоном осмотрели Беби и определили инфлуэнцию в сильной форме… Наташа и я много раз были у Беби, кот. к вечеру, слава Богу, стало получше и температура пониже»[553].

На следующий день:

«К 12 ч. поехал на М.В.Р. вокзал встречать Румынского наследного принца Кароль. Поезд не мог не запоздать на 1/2 . Я его проводил в Зимний [дворец] и затем поехал завтракать к Алеше [Матвееву]. Затем принял Клопова, а в 3 ч. поехал к Бертенсону, а оттуда к морскому министру Григоровичу. /…/ Беби, слава Богу, сегодня гораздо лучше, темп. 37,7»[554].

Несмотря на некоторые существовавшие преграды, Михаил Александрович исправно исполнял служебный долг и соблюдал установленный этикет для членов Императорского Дома Романовых. Продолжим пролистывать дневниковые записи:

«Гатчина. 8 января. Воскресенье.

В 11 ч. Наташа, Вяземские и я поехали во дворец к обедне. К завтраку к нам приехала кн. Путятина. Днем мы поехали кататься в Приорат и Зверинец. К нам приехали Бологовские Путятины к чаю. В 6 ч. мы все поехали в Петроград. Обедали у Алеши, т. е. Наташа, Вяземские, Ольга П., Джонсон и я, а затем поехали в балет. Шел «Дон-Кихот». Я сидел с Иоанчиком, Костей и Игорем [Константиновичами]. Во время антрактов мы ходили в ложу Наташи. С 11 ч. поездом Наташа, Джонсон и я поехали в Гатчину. Погода была солнечная до 3 ч. 2 мор.

Гатчина. 9 января. Понедельник.

В 12 ч. приехал председатель Государственной Думы М.В. Родзянко. В 3 ч. мы с ним прокатились на санях, Вяземские тоже с нами катались. Мы его отвезли на вокзал в 4 ч. В 5 ч. я поехал в Царское [Село] с Джонсоном. Ехали мы на автомобиле, который переделан для зимней работы (под передними колесами лыжи, а вместо задних колес, – четыре ролика, покрытые резиной, как ремень, система Кегрес). Кегрес сам правил, за нами шла вторая машина. На колесах было бы немыслимо ехать из-за снега. Я поехал прямо в Павловск к тете Ольге [Константиновне], где пробыл час, затем поехал в Александровский дворец, где был обед для румынского Кароля, – были: также Аликс, дети, все румыны и часть Свиты. В 10 ч. все разъехались. Я поехал к Борису [Владимировичу] за Джонсоном и с ним домой на том же автомобиле. Погода была пасмурная, 2 мор.»[555].

Любопытно сопоставить дневниковую запись Николая II за этот день:

«9-го января. Понедельник.

Немного погулял. После доклада Григоровича принял Шуваева и графа Игнатьева. От 2 до 3 ч. посидел у Кострицкого. Сделал хорошую прогулку. До чая принял ген. Мрозовского из Москвы. Занимался до 7 1/2 ч. Дали обед Каролю и всем румынам. Миша тоже приехал. Разговаривали до 9 1/2 ч. Вечером был свободен»[556].

Постепенно супругу великого князя Михаила Александровича Н.С. Брасову стали принимать некоторые из родственников Императорского Дома. Сам Михаил Романов помимо своей воли все более втягивался в сферу политических влияний, о чем можно судить хотя бы по дневниковым записям:

«В 3 1/2 с экстренным поездом мы поехали в Петроград. В 5 ч. Наташа и я поехали к тете Михен (первое знакомство), где пили чай, был Андрей [Владимирович]. В 6 ч. Наташа поехала по делам, а я к Клопову на квартиру. В 7 1/4 приехал к Путятиным, где вскоре обедали, а затем поехали в театр Сабурова, где шла пьеса «Роман» перевод с анг. соч. Эд. Шельдон»[557].

Лишь редкие дни удавалось Михаилу Александровичу посвятить личным домашним делам:

«С 10 ч. поездом мы поехали в Петроград. До завтрака осматривали два дома на Сергиевской, – Демидовский и рядом дом Александрова. Но они для нас не годятся. Завтракали у Алеши, после чего у меня был Врангель и Юзефович. В 5 ч. они уехали, и к чаю приехал Андрей [Владимирович]; после завтра он едет в Кисловодск до Пасхи. В 6 ч. поездом Наташа, Джонсон и я поехали в Гатчину. Погода была солнечная, 15. Ведихов поступил к нам в шоферы»[558].

17 января Михаил Александрович встречался с влиятельным чиновником А.А. Клоповым (1841–1927) и нанес свой очередной визит в Александровский дворец Царской семье. Перед отъездом из столицы на фронт ему предстояло успеть еще решить неотложные дела:

«Гатчина. 19 января, четверг.

Утром откладывал вещи для поездки. В 12 ч. приехала гос. Беляева для совершения купчей крепости на дом на Багговутовской улице рядом с нашим садом; за нотариуса был помощник Квятковский, свидетели: Вяземские и Джонсон. После завтрака я прошелся по саду. В 4 ч. мы поехали в Петроград, поезд запоздал. Мы прямо поехали на Мойку смотреть дом Пистолькорс № 59. Дом нам понравился, – показывали его молодые Пистолькорсы. Оттуда я поехал к гр. Нироду, с кот. говорил об Абас-Тумане. Затем мы все поехали обедать к Алеше. В 8 ч. приехав на Ник. вокзал, нам объявили, что поезд запаздывает больше нежели на час. Мы возвратились к Алеше и сели в наш вагон только в 9 1/4 . С нами едут в Москву: Вяземские, Алеша и Дж. Погода была солнечная от 12 ч., -15°»[559].

19 января 1917 г. великий князь Михаил Александрович был переведен на другую воинскую должность и отозван с фронта. Запись в дневнике великого князя о новом назначении мы находим только от 21 января, где он упоминает: «19 января я был назначен генералом-инспектором кавалерии»[560].

Прежде чем приступить к исполнению новых обязанностей, Михаил Александрович отправился на Юго-Западный фронт попрощаться с 2-м кавалерийским корпусом. 23 января он записал в дневнике:

«В 2 ч. ночи приехали в Киев. В 10 1/4 я поехал к Мама, у которой пробыл весь день. К завтраку пришли: графиня Менгден, кн. Шервашидзе и кн. Долгоруков. Днем Мама и я поехали к Ольге [Александровне] в лазарет, – она немного простужена и не выходит. Возвратились к чаю. В 5 3/4 я простился и зашел к Шервашидзе, а потом заехал к Сандро, оттуда прямо на вокзал. Поезд тронулся на Тарнополь в 7 3/4 . Мы обедали в вагоне…»[561]

Великий князь Александр Михайлович в письме от 24 января 1917 г. из Киева сообщал в ссылку брату Николаю Михайловичу о ходе следствия по делу убийства Распутина и о свидании с Михаилом Александровичем:

«Вчера проездом был Миша, имеющий отличный вид. Говорил с Ники о том же как все, но без всякого результата, и т. д. не было заговоров. Надеюсь на днях поехать на один день к Ирине. Мама и Ольга тебя обнимают и молят»[562].

Михаил Александрович, прибыв в расположение воинских формирований своего бывшего 2-го кавалерийского корпуса, посчитал первым долгом побывать на передовой и проститься с ними. Он воспользовался случаем и с оказией 27 января направляет письмо супруге:

«Моя дорогая Наташечка, я страшно рад, что имею случай тебе писать, – посылаю письмо с шт. рот. Плышевским, который служил до сих пор в штабе моего корпуса, а теперь поступает в Ник[олаевское] кавал[ерийское] уч. Вот снова я здесь в армии, т. е. в Дармии (действующей армии. – В.Х.), хотя этот раз всего на несколько дней… Контраст жизни здесь и в Петрограде громадный; как будто живешь в другой стране и отпадает все то, что так волнует умы в России вообще и в частности в обеих столицах в особенности. Слава Богу, настроение бодрое и дух прочный, – все надеются на общее наступление весной. Я тебе передаю то, что здесь говорят, и то, что я тут вижу; – то что думаю я, то это не совсем так, ибо за последние годы из оптимиста я превратился в пессимиста и смотрю на вещи довольно мрачно, – всюду много плохого и надежды на улучшение нет, потому что для меня теперь слишком стало ясно, как все делается! Мы приехали сюда третьего дня в 4 1/2 дня. Вчера был день отдыха, после длинного путешествия, а сегодня утром я сделал прощальный смотр четырем полкам, а завтра прощаюсь еще с двумя полками и конной артиллерией. Затем два дня перерыв, т. к. части будут производить смену с теми, которые находятся на позиции. Вторник будет последний смотр, после которого я рассчитываю уехать. Мне придется заехать на обратном пути в Каменец, чтобы проститься с Брусиловым. В Могилеве также задержусь дня на два, т. к. накопилось много разного рода вопросов, связанных с моей новой должностью. К моему сожалению, моя поездка затянулась немного больше, нежели я рассчитывал, но этому, главным образом, причина запоздания поездов. Но я думаю, что ты без меня не соскучишься, а может быть, даже и отдохнешь. Я не хочу ничего неприятного этим сказать, но только то, что я чувствую и вижу. Да я стал пессимистом во всем, иллюзий больше ни в чем нет, но я все-таки думал, что ты ко мне никогда не переменишься, но, увы, это уже произошло, и поэтому у меня больше нет в жизни того самого святого чувства, которое было раньше, – я потерял самое главное – это твою любовь, и теперь мне все, все равно. – В Киеве я имел разговор с моей матерью об Абас-Тумане и мне кажется, что все устроится к общему удовлетворению. Я обо всем переговорил с Шервашидзе, который и сам очень этому сочувствует, и он обещал об этом поговорить с Мама и поторопить ее в быстром решении этого вопроса. На обратном пути через Киев я окончательно все выясню; главное это чтобы Уделы согласились приобрести Абас-Туман. Вероятно, на этих днях окончательно решится вопрос о покупке дома Пистолькорса; дом симпатичный, но стоимость его, конечно, слишком большая. В данном случае лучше его все-таки купить раз он тебе так нравится. /…/ Мысленно всегда бываю с тобой и скучаю, что еще не так скоро тебя увижу, – боюсь, что раньше понедельника 6-го мне не удастся возвратиться в Гатчину. Да благословит тебя Господь. Нежно тебя обнимаю и целую. – Целую также и детей. Весь твой Миша»[563].

Обратимся к дневниковым записям великого князя:

«Надворная, 28 января, суббота.

В 10 3/4 ч. мы поехали в автомобилях в д. Красно (12 в.), где я сделал прощальный смотр Архангельгородскому и Иркутскому полкам. Затем переехали в Майдан-Горне, где прощался с конными батареями: 16, 17, 25, 26 и 1 Туркестанским кон[но]-гор[ным] [дивизионом]. Затем мы поехали в собрание конно-артиллеристов, где хозяином был кн. Кантакузин, и нас угостили завтраком, играли трубачи Казанского полка, потом пел поручик Старосвецкий. Вообще, было очень мило и симпатично. Около 3 1/2 мы поехали к себе и до чая немного прошлись пешком. К обеду были бригадные, командиры полков, а также кн. Кантакузин с командирами батарей 9-й Кавал. див[изии], – приехал также п. Серебренников (ком. 7 гус[арского] п[олка]). Вечером мы вышли в сад, где показывали нам синема, публика немного мерзла. В 11 ч. все разъехались. К веч. чаю пришел Черепанов. Погода была идеальная, мартовская, на солнце было просто тепло и сильно таяло.

Надворная, 29 января, Воскресенье.

В 9 1/2 мы поехали в автомобилях до Охот[ничьего] дома Максимец, где штаб 163 Ленкоранского-Машебургского полка. Ехали мы через д. Пнюв, Пасечна и Зелена. Оттуда сели в сани и отправились на высоту 1036, где артиллерийская позиция, один взвод от нашего корпуса, – поехали дальше по ущелью на высоту 883, где находились участковые резервы, бат. 163 полка и стрелковый дивизион 9-й дивизии. Там я благодарил стрелков за их службу, пробовал пищу, осмотрел деревянные бараки нижних чинов, а затем мы вошли в избушку (офицерскую) и закусили, – провизия была наша. После завтрака поехали дальше на заставу, пехотную, версты 3, по долине, вернее по ущелью Быстрицы-Солотвинской. Оттуда возвратились к [высоте] 853 и поехали по ущелью Быстрицы до домика для командира дивизиона. Там мы оставили сани и пошли пешком на вершину горы Негрова, где находится наша застава. Кн. Бегильдеев, Врангель и Кулюбякин только начали подниматься и дальше не пошли, – кн. Вадбольский, Пуковский и я дошли до макушки в полтора часа. Перед нами торчала голая вершина Сивуля, где австрийская застава, а за нами гора Баярин, тоже голая, где стоит другая наша застава. На наших глазах происходила смена сводной див. с 9-й. В офицерской землянке нам предложили чай. Через 40 м. пришел Юзефович и через минут 10 мы начали спускаться, – это было около 5 1/2 ч. Пуковский и я спускались бегом и мы летели сломя голову и через 1/2 ч. были у подножья горы, где домик. Кн. Вад[больский] с п…[564] пришел через 13 м. после чего мы в санях поехали обратно в штаб 163 п., где дожидались Юзефовича, кот. приехал через 1/2 ч. Оттуда на автомобиле возвратились к себе. Кн. Вад[больский] и Пуковский обедали. (Домой мы приехали в 8 3/4 ). Погода была солнечная от 12 1/2 . В горах снег глубокий. Горы, поросшие огромными пихтами и елями. Тропы проделаны очень умело дружинами. Мы пешком поднялись примерно на 800 метров. – У Наташи были: Борис, Гавриил, кн. Путятина, М-ме Донич, Добровольский и Алеша. Сегодня весь день морозило, утром 3°, веч. 7°.

30 января, Надворная, понедельник.

Утром мне представлялись лица разных санитарных организаций, обслуживающие наш корпус. После завтрака, к которому были приглашены шт[аб-] р[отмистр] Новицкий, пор[учик] Иллясов и шт. р. Любинский я раздавал свои фотографии и подарки некоторым чинам штаба. В 3 1/2 ч. мы поехали в царство нашего интенданта, где смотрели хлебопекарню, мыловарение и кузницу, а на станции осмотрели склады и запряжку четырех собак, кот. возят на санях 10 пуд. После чая у меня был Пантелеев. К обеду был Цуриков. Потом мы сидели на террасе и смотрели на синематографическое представление. Погода была часть дня солнечная, маленький мороз в тени.

31 января, Надворная и отъезд в Каменец-Подольск, вторник.

В 11 ч. я сделал прощальный смотр 1-й бригаде 9-й Кав. д., которая была выстроена между Надворной и Пнюв. В Надворной на широкой улице были выстроены: мой конвойный эскадрон, 7-я Самокатная рота и все команды при нашем корпусе, кроме того, все офицеры штаба и чиновники, – в строю было 490 нижних чинов, а офицеров и чинов, всего 42. После прощания и раздачи Георгиевских медалей, они все прошли церемониальным маршем. К завтраку были: Никитин (он теперь служит в шт. VII армии), Семенов, пор. Давыдов и Иваненко. В 3 ч. я снимался со всем штабом, после чего Вяземский и я прошлись в сторону Быстрицы. Потом я снимался с моим конвоем, – зашел также посмотреть помещение канцелярии, зашел к Юзефовичу и кн. Бегильдееву. В 4 3/4 пили чай. В 8 ч. я дал обед всему штабу, кроме офицеров были и чиновники, всего нас было около 50 чел. Обед был в бывшем маленьком ресторане вместе с синематографом, стены были обтянуты холстом и разноцветными материями, все очень хорошо разукрашено. Я сидел между Яковым Д[авыдовичем] и кн. Бегильдеевым. Мне пришлось сказать прощальную речь. Кн. Б[егильдеев], Юзеф[ович] и Ангелов также говорили. Играли трубачи Казанского п. После обеда мы пошли в синематограф. В 10 3/4 мы поехали на станцию, меня все провожали, также и конвойный эскадрон с трубачами, – было трогательно и грустно. Со мною едут Юзефович, Врангель, Вяземский и п. Дараган (Бугского п.). Погода была солнечная, таяло, в тени 2 гр.

1 февраля, приезд в Каменец и отъезд в Киев, среда.

В 11 ч. мы приехали в Каменец, ко мне в вагон зашел главнокомандующий Ю.-З. фронтом генерал-адъютант Брусилов, с нач. шт[аба] Сухотиным и губернатором Мякининым. В 12 ч. мы поехали к Сухотину, а в 1 ч. завтракали с Брусиловым в его помещении. Потом я с Вяземским поехал с визитом к епископу Митрофану, затем к Мякинину. Он бедный потерял свою жену в июне, очень грустит, – у него теперь гостят его две сестры. Приехали тоже Врангель и Юзефович, – они нас угостили чаем и показывали гравюры. Возвратившись в 5 1/2 в вагон, я принял кн. Масальского, затем играл на гитаре. До отхода поезда приехали ко мне Брусилов и Мякинин. В 6 ч. 30 м. поезд тронулся…»[565]

В письме из Киева вдовствующая императрица Мария Федоровна от 4 февраля 1917 г. сообщала великому князю Николаю Михайловичу в Грушевку:

«У меня были с визитом Дмитрий [Константинович] и мой Миша, который оставил свой прекрасный армейский (правильно, кавалерийский. – В.Х.) корпус и отправился в столицу. Он весь был под впечатлением прощания и трогательного приема, ему оказанного. Его путешествие по Карпатам было очень трудным, так как там совсем нет дорог, даже конных. Он должен был лазить по горам пешком. К счастью, он себя чувствует хорошо, и был мил, как всегда»[566].

Прощание Михаила Александровича с фронтовыми сослуживцами зафиксировал в воспоминаниях главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал А.А. Брусилов:

«В начале января 1917 года вел. кн. Михаил Александрович, служивший у меня на фронте в должности командира кавалерийского корпуса, получил назначение генерала-инспектора кавалерии и по сему случаю приехал ко мне проститься. Я очень его любил, как человека, безусловно, честного и чистого сердцем, непричастного ни с какой стороны, ни к каким интригам и стремившегося лишь к тому, чтобы жить частным человеком, не пользуясь прерогативами Императорской фамилии. Он отстранялся, поскольку это было ему возможно, от каких бы то ни было дрязг, как в семействе, так и в служебной жизни; как воин, он был храбрый генерал и скромно, трудолюбиво выполнял свой долг. Ему, брату Государя, я очень резко и твердо выяснил положение России и необходимость тех реформ, немедленных и быстрых, которых современная жизнь неумолимо требует; я указывал, что для выполнения их остались не дни, а только часы и что во имя блага России я его умоляю разъяснить все это царю, и если он (великий князь) разделяет мое мнение, то поддержать содержание моего доклада и со своей стороны. Он мне ответил, что он со мной совершенно согласен и как только увидит царя, он постарается выполнить это поручение. “Но, – добавил он, – я влиянием никаким не пользуюсь и значения никакого не имею. Брату неоднократно со всевозможных сторон сыпались предупреждения и просьбы в таком же смысле, но он находится под таким влиянием и давлением, которого никто не в состоянии преодолеть”. На этом мы с ним и расстались»[567].

Михаил Романов не участвовал в интригах и заговорах против Николая II. Наоборот, он всячески пытался помочь ему в январские и февральские дни 1917 г. В дневниках царя и царицы имеются пометки о шести его посещениях в течение этого периода Александровского дворца.

После возвращения Михаила Александровича с фронта в камер-фурьерском журнале от 6 февраля 1917 г. имеется запись:

«К полуденному чаю Их Величеств прибыл великий князь Михаил Александрович. От 6 1/4 час. Его Величество принимал великого князя Михаила Александровича, генерала от инфантерии Адлерберга и министра внутренних дел Протопопова»[568].

Н.С. Брасова, несмотря на опалу великого князя Дмитрия Павловича (высланного за участие в убийстве Распутина на Персидский фронт), продолжала поддерживать с ним переписку. Вот одно из писем Дмитрия на ее имя:

«Казвин. Персия. – 16 января 1917 год.

Наташа дорогая – мой милый друг.

Мне хочется сказать Вам, что хотя я так далеко, почти за 4000 верст от дома, от близких мне людей – мысли мои часто, очень часто идут к Вам. Очень хочется, но может быть и поздно, пожелать Вам всего, всего лучшего в этом только что начавшемся году. Дай Бог, чтобы для России этот год был бы действительно “новым” и порадовал всех тех, кто глубоко и искренно любят ее – нашу многострадальную родину.

Странно было получить от Вас телеграмму, где Миша просит полость от шведских саней моих. Значит у Вас настоящая, милая наша русская зима. Сколько я дал бы, чтобы снова иметь возможность катать Вас, как прошлой зимой. Очень хорошо было – милая – не правда ли! Что касается меня, то я уже успел попривыкнуть к новым местам, к моим новым товарищам. Они так мило и сердечно приняли меня, что их теплое отношение было большим мне утешением в далекой Персии. – Здоровье мое теперь совсем хорошо. Но когда только приехал, то простудился и дней 10 болел – оставаясь, конечно, на ногах. Да и трудно здесь не простудиться, пока не привыкнешь, ибо климат в Персии какой-то странный. Днем солнце прямо греет, а ночью холодно и пронизывающе. Дома не приспособлены к холоду. Здесь все рассчитано на летний зной, доходящий до 65° Реомюра. Природа страшно однообразна. Растительности нет почти. Еще около моря (Каспийского) там имеются леса, а здесь ровно, пусто, однообразно. Повторяю, что теперь и к этому я привык. Иногда хочется живого слова друзей. Ведь письма почтой идут почти 3 недели. Ах, милый друг, Наташа родная. Как часто я вспоминаю наши милые разговоры, как не достают мне они. Будьте счастливы. Богом хранимы и меня не совсем забывайте. Обнимите крепко Мишу. Если не скучно напишите словечко. Пошлите на Невский, 41. 26 ян[варя] поедет человек ко мне, будет ездить каждую неделю. Ну, а за сим, если можно, позвольте по дружески, от всего сердца поцеловать Вас – руку Вашу. Прощайте. Дмитрий…»[569]

Переписка осуществлялась достаточно регулярно. Конечно, Наталье Сергеевне было лестно иметь поклонника в лице еще одного великого князя, несмотря на опасность вызвать этим ревность мужа. Она давала понять Михаилу, что обладает искусством очаровывать мужчин, но и бросала своеобразный вызов Императорскому Двору.

В свою очередь Михаил Александрович при каждом удобном случае старался поднять общественное положение своей супруги:

«Наталия Сергеевна.

Зная горячее Ваше сочувствие святому делу попечения о Георгиевских кавалерах и предвидя ту пользу, которую принесет ближайшее участие Ваше в трудах председательствуемого мною Георгиевского Комитета, – я признал за благо назначить Вас почетным его членом.

Сердечно любящий Вас, Михаил»[570].

Михаил Александрович продолжил исправно нести службу в качестве инспектора кавалерии. В это время на фронте ставился вопрос о разворачивании на базе Кавказской кавалерийской дивизии конного корпуса. 20 февраля 1917 г. к великому князю прибыл начальник штаба «Дикой дивизии» П.А. Половцов (1874–1964), который позднее делился воспоминаниями о встрече со своим бывшим «венценосным» комдивом:

«Князь Багратион попросил меня поехать в Ставку поторопить разрешение этого вопроса с тем, чтобы предварительно заехать в Петроград, явиться к великому князю Михаилу Александровичу, только что назначенному генерал-инспектором кавалерии, и заручиться его одобрением.

Приехав в Петроград, испрашиваю аудиенцию у великого князя. Он меня принимает в понедельник, 20 февраля, на Галерной в Управлении его делами. Сначала беседуем о дивизии, о командовании которой великий князь всегда вспоминает с горячим чувством симпатии. Он меня расспрашивает про последние боевые дела, про судьбу отдельных командиров и офицеров и т. д. Затем я докладываю план расширения ее в корпус и говорю, что завтра еду в Ставку и хотел бы предварительно знать его взгляд на этот вопрос. Он мне отвечает, что вполне моему плану сочувствует и что если его запросят, то он, конечно, всячески нас поддержит. После разговора выхожу, очарованный, как всегда, сердечностью и теплой простотой, неизменно веявшей от великого князя»[571].

Однако имя младшего брата царя все чаще упоминается в комбинациях политического пасьянса различных партий и придворных группировок. В этой связи все чаще говорят о «политической роли» салона Н.С. Брасовой. Даже французский посол М. Палеолог с возмущением писал:

«Говорят, что графиня Брасова старается выдвинуть своего супруга в новой роли. Снедаемая честолюбием, ловкая, совершенно беспринципная, она теперь ударилась в либерализм. Ее салон, хотя и замкнутый, часто раскрывает двери перед левыми депутатами. В придворных кругах ее уже обвиняют в измене царизму, а она очень рада этим слухам, создающим ей определенную репутацию и популярность. Она все больше эмансипируется; она говорит вещи, за которые другой отведал бы лет двадцать Сибири…»[572]

Как бы разделяя мнение М. Палеолога, обер-гофмейстерина императрицы Александры Федоровны, княгиня Е.А. Нарышкина (1838–1928) сделала 21 января 1917 г. запись в дневнике:

«Все еще мороз. Не выезжала, провела весь день дома… Грустные мысли: императрицу ненавидят. Думаю, что опасность придет с той стороны, откуда не ожидают: от Михаила. Его жена – очень “интеллигентна”, никаких сдержек интеллигентной среды. Она уже проникла к Марии Павловне. В театре ее ложа полна великих князей, сговорятся вместе с М[арией] Павл[овной]. Добьется быть принятой императрицей-матерью и императором. Чувствую, что они составляют заговор. Бедный Миша будет в него вовлечен, вопреки себе, будет сперва регентом, потом императором, достигнут всего»[573].

Однако это другая история, требующая тщательного изучения и освещения, хотя конец которой всем хорошо известен.

Манифест великого князя Михаила Александровича об отказе от принятия трона до решения Учредительного собрания


Эпилог

В ночь с 12 на 13 июня 1918 г. от рук безбожной власти первым был тайно убит под Пермью великий князь Михаил Александрович. В печати было объявлено об его побеге. Вслед за ним (через месяц и 4 дня) в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. на Урале в Екатеринбурге были убиты император Николай II, вся его семья, включая детей, и их приближенные. В газетах поместили сообщение о расстреле только «бывшего императора». Спустя лишь сутки после убийства Царской семьи также тайно ночью под Алапаевском на Урале в глубокую шахту были сброшены и приняли мученическую смерть: великий князь Сергей Михайлович, великая княгиня Елизавета Федоровна (родная сестра императрицы Александры Федоровны), князья императорской крови: Иоанн Константинович, Константин Константинович (младший) и Игорь Константинович (сыновья великого князя К.Р.), а также князь Владимир Павлович Палей (сын великого князя Павла Александровича) и их приближенные. Советская пресса объявила о побеге Романовых. В Ташкенте в это же время, по некоторым данным, был убит великий князь Николай Константинович (по другим сведениям, умер от воспаления легких). В конце января 1919 г. в Петрограде в Петропавловской крепости были демонстративно расстреляны большевиками великие князья: Павел Александрович, Николай Михайлович, Георгий Михайлович и Дмитрий Константинович. Могилы их даже на территории Петропавловской крепости до сих пор неизвестны.

Представителей династии на протяжении более трех столетий сопровождали события, находившиеся порой на грани необъяснимой мистики. Например, царь Михаил Федорович узнал о своем избрании на престол в Ипатьевском монастыре в Костроме и чудом избежал гибели от рук отряда поляков, император Николай II с семьей был убит подобными наемниками и безбожниками в Ипатьевском доме в Екатеринбурге. Из 65 членов императорского Дома Романовых 18 убили большевики, и 47 оказалось за рубежом. Белогвардейский следователь по особо важным делам Н.А. Соколов, продолжавший расследование обстоятельств гибели Царской семьи и великих князей Романовых, находясь уже в эмиграции во Франции, в июне 1922 г. отправил письмо генералу Н.А. Лохвицкому, в котором, в частности, отмечал:

«Убийство всех членов Дома Романовых является осуществлением одного и того же намерения, выразившегося в одном (едином плане), причем самым первым из них по времени погиб вел. кн. Михаил Александрович. /…/ За много лет до революции возник план действий, имеющий целью разрушение идеи монархии. /…/ Вопрос о жизни и смерти членов Дома Романовых был, конечно, решен задолго до смерти тех, кто погиб на территории России. Непосредственным поводом для этого послужила опасность Белого движения и, в частности, для судьбы великого князя Михаила Александровича не только в Сибири, но и в Северной России (Архангельск). /…/

Эта работа не прекращена и ныне, изменив приемы своей деятельности. Лица, ею руководящие, стараются всякими способами внести разложение в ряды русских людей, продолжающих интересоваться политическими вопросами и, в частности, посеять рознь и устранить активность действий Августейших особ. Самым главным приемом в этой деятельности является распространение версии о спасении членов Царской семьи»[574].

По всем обстоятельствам дела видно, что убийство великого князя Михаила Александровича было совершено по политическим мотивам с общей санкции вождей большевиков. Во всяком случае, несомненно одно, что это делалось планомерно. Скорбный путь убитых на Урале членов династии Романовых, в том числе и Царской семьи, во многом похож один на другой, как будто скопирован с одного зловещего, кровавого сценария. Все это вместе взятое явилось прологом к взаимному «красному» и «белому» террору, к разжиганию ожесточенной Гражданской войны на необъятных просторах России, отголоски которой сказываются до сих пор.

В июле 1998 г. состоялась церемония торжественного захоронения останков императора Николая II и членов его семьи в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Это событие было неоднозначно встречено как в России, так и мировой общественностью. В частности, на похоронах не было Патриарха, и официально РПЦ дистанцировалась от этой акции. Несмотря на все это, Царская семья была канонизирована по решению Церковного Архиерейского Собора в августе 2000 г.

В период проведения Церковного Собора, как известно, ИТАР-ТАСС распространило информацию «Отношение церкви к екатеринбургским останкам», где сообщалось: «Патриарх Московский и всея Руси Алексий II сказал: “Пока есть сомнение в том, что останки подлинные, церковь не может призывать верующих поклоняться лжемощам”. Для восстановления истины, сказал патриарх: “Необходимо сопоставить следствие 1918 года и современное расследование, выводы которых диаметрально противоположны”. Неправомерным считает Алексий II и тот факт, что эксгумация останков великого князя Георгия Александровича в Петропавловской крепости была произведена под покровом ночи в присутствии только одного следователя. “Ясно, что такое следствие должно было быть проведено скрупулезно и ответственно”, – подчеркнул патриарх»[575].

Останки великого князя Михаила Александровича и место его земного последнего пристанища до сих пор так и не найдены. Россией в 1917 г. был упущен уникальный шанс: мирного развития под скипетром конституционного монарха Михаила II, т. е. пойти без глобальных потрясений, традиционным и эволюционным путем, подобно Великобритании, не потеряв своего державного могущества. Однако вместо этого мы получили навязанные простому народу братоубийственную Гражданскую войну, глобальную разруху, бедствия и многочисленные лишения на долгие годы.

Великий князь Михаил Александрович был канонизирован РПЦЗ в Вашингтоне (США) в конце октября – начале ноября 1981 г.

Лишь картины художника С.А. Жуковского, написанные по заказу графини Н.С. Брасовой: «Комната в имении Брасово» и «Малая гостиная», ныне хранящиеся в Третьяковской галерее, напоминают нам о былом величии великокняжеской семьи.

Американский историк Ричард Пайпс, анализируя события русской революции и обстоятельства убийства Царской семьи и представителей династии Романовых, справедливо подчеркивал:

«Европейская история знает еще двух монархов, расставшихся с жизнью в результате революционных переворотов: в 1649 году это был Карл I, а в 1793-м – Людовик XVI. Но, как и во многих других случаях, касающихся русской революции, убийство царской семьи в России имеет с этими событиями лишь внешнее сходство; по существу же оно беспрецед