Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика


Монахиня N

Дерзай, дщерь!
Размышления о женском призвании

Издание второе,
исправленное и дополненное.


Предисловие

Но бедностью чрезмерною твоею,

Задумчивостью светлою своей,

Нежнейшими улыбками,слезами

Пророческий ты воплощаешь сон.

И этим всем, и кроткими словами

Мой страх, заветный страх мой покорен.

П.-Б. Шелли [1].

Большинство женщин, занятых делом, не считают пол основной составляющей человеческой личности, они живут и действуют, далекие от хлопот о равенстве и борьбе за свои «права». Если послушать феминисток, вырисовывается совершенно не вообразимая картина мира: грубые мужчины десятки веков назад составили заговор в едином стремлении угнетать прекрасный слабый пол, глупые женщины безвольно покорились, а Бог закрепил этот порядок Своими установлениями: подчиненное положение женщины прямо выводят из статуса, который ей якобы отводится в аврааматических религиях: иудаизме, христианстве, исламе.

По-видимому, дело объясняется проще: в древности способ добывания пищи требовал напряжения телесных сил, несовместимого с физиологией, предназначенной к деторождению. Надо полагать, в те суровые времена оба пола безмолвно согласились: пахать не женское дело, так же как охотиться и воевать, подвергая жизнь опасности, поскольку если погибает мужчина, то один, а если женщина – отсекается целая ветвь человеческого рода.

Превосходство в физической силе стало причиной многовекового главенства мужчин; еще и в не столь давние времена им предназначалось большинство профессий. Но эта ноша оказалась слишком обременительной. Лозунг «берегите мужчин!», впервые озвученный «Литературной газетой» в 1970 году, основывается на элементарной статистике: мужская смертность значительно превышает женскую [2]. Выяснилось, что мужчины раньше седеют, быстрее теряют остроту слуха и зрения, у них слабее энергетический запас, они плохо спят, хуже сопротивляются инфекции, менее чувствительны к боли, поэтому склонны запускать болезнь, и т.п

С развитием цивилизации, а особенно в последние десятилетия, ситуация меняется, поскольку за мужскими мускулами остается разве что декоративная ценность; ворочать пласты земли, таскать камни и вести войны сегодня можно просто нажимая кнопки, к чему способен и ребенок. Решающее значение приобретают ум, знания, способность к обучению, здесь женщины не только не уступают мужчинам, но часто опережают их [3]. В эпоху информационных технологий особую ценность приобретает женский дар различать тончайшие оттенки смысла, готовность к сотрудничеству, компромиссам, внутренняя стойкость, упорство и умение приспосабливаться к любым ситуациям.

В мае 2009 года Святейший Патриарх Кирилл, выступая перед многотысячной молодежной аудиторией, назвал женщин абсолютно сильным полом: человек состоит из духа и тела, и сила его зависит не только от физической составляющей. Действительно, катаклизмы 90-х годов сломали многих мужчин: одни, соблазнившись «легкими деньгами», скатились в криминал, другие отчаялись и спились, а женщины шили и вязали, торговали собственного изготовления пирожками, потянулись в деревню осваивать огороды, научились взращивать картошечку, с которой не пропадешь, словом, оказались более способными держать удар неблагоприятных обстоятельств.

Судя по реакции в Интернете, высказывание Патриарха понравилось не всем и некоторыми СМИ было истолковано как сенсационное; между тем Святейший Владыка почти в точности процитировал святителя Василия Великого: «Пусть женщина не говорит: «я бессильна; бессилие ведь присуще плоти, а сила – в душе… нет никакого оправдания тому, кто ссылается на телесную слабость.». И чуть ниже: «Добродетельная женщина обладает тем, что по образу. Не обращай внимания на внешнего человека: это только видимость. Душа находится как бы под покровом слабого тела. Все дело в душе, а душа равночестна; разница лишь в покрове» [4].

Теперь мужчина перестал быть единственным производителем, мыслителем и защитником; пришло время, когда блага и трудности жизни можно делить примерно поровну, стать поистине сотрудниками, перейти к отношениям взаимной ответственности. Но инерция продолжает действовать, мужчина и женщина идут параллельными дорогами, ориентируясь на разные, каждый на свои, системы ценностей, не желая вглядеться в суть, понять и принять друг друга ради исконного единства, для которого Бог «сотворил человека… мужчину и женщину сотворил их» [5].

Самое дурное последствие существующего диссонанса состоит в том, что женщины стали как бы стесняться своей несостоятельности и стремиться к исполнению чужой роли, а мужчины, следуя стереотипным представлениям о «настоящем мужике», по-прежнему претендуют на абсолютное главенство, пеняют на тестостерон в крови и утешаются анекдотами про блондинок.

Бог создал жену, конечно, не для эксплуатации, не для стирки и кухни; Он сотворил ее, ибо «не хорошо быть человеку одному» [6], неполезно: тому, кто гуляет сам по себе, некого любить и он поневоле становится эгоцентристом. Никакого равенства, разумеется, не предполагалось: равенство требует одинаковости, а людям приданы существенные биологические различия, которые отражаются и на психологии: мужчины конкретно деятельны, логичны, последовательны, подчиняют чувства принципам, они призваны искать новые пути, изобретать оригинальные решения, а женщины, более восприимчивые и утонченные, чувствуя материнскую тревогу за всю планету, простирают заботу на общее; они умеют полезное довести до совершенства, а опасное скорректировать; короче, от природы роли распределены ко всеобщему благу. Бог создал нас разными, чтобы в совместной жизни на земле мужчины и женщины делали свое и в то же время общее дело, дополняя, поддерживая и удивляя друг друга; «Он не дал того и другого одному, чтобы другой пол не был унижен и не казался лишним» [7].

Первородный грех имел среди прочего и то последствие, что Адам весь окружающий мир, включая жену, захотел присвоить, покорить, использовать в личных интересах. А женщина пожелала сравняться с мужчиной, отвоевать занятое им место господина и потеснить его на заводе, на кафедре, на войне. Стремление к единству подменяется вожделением, соперничеством, борьбой за главенство. Потому Христос и призывает оставить, возненавидеть пресловутые «семейные ценности» [8] – они вследствие их извращения и отлучения от любви Божией стали бременем, путами, идолом, затмевающим Истину [9]. Вот настоящий плод, который сорвал искуситель: вражда, подозрительность, состязание между людьми, мужчинами и женщинами.

Правильное сознание своего предназначения утратили обе половины человечества. Женщины, получив равные права и возможности, тем не менее в быту предпочитают оставаться на позициях «слабости» и зависимости; в телевизионных ток-шоу мелькают девушки, отождествляющие замужество с возможностью безбедно жить не работая, и всем недовольные жертвы, обвиняющие в своих бедах исключительно равнодушных и жестоких мужчин. Мужчины же, утратив реальное превосходство, привычно черпают некоторую компенсацию в половой принадлежности как таковой: они выше, уже потому что мужчины; разве не сказано в Евангелии: «не считая женщин и детей»!

Неурядицу во взаимоотношениях полов видели многие неравнодушные люди. «В женской половине человеческого рода заключены великие силы, ворочающие миром. Только не поняты, не признаны, не возделаны они ни ими самими, ни мужчинами и подавлены, грубо затоптаны или присвоены мужской половиной, не умеющей ни владеть этими великими силами, ни разумно повиноваться им от гордости, а женщины, не узнавая своих природных и законных сил, вторгаются в область мужской силы и от этого взаимного захвата вся неурядица»; сказано не оголтелой феминисткой, аИ. А. Гончаровым в бессмертном романе «Обрыв».

Упрощенное богословие, излагаемое в брошюрках под названиями типа «Женщина в Церкви», «Назначение женщины по учению Слова Божия» и т.п., рассматривает «женскую природу» как некую однородную субстанцию, а носительницу ее как подвид животного мира, обладающий одинаковыми, присущими всем экземплярам, качествами; кто считает такой подход объективным и справедливым, пусть предъявит книгу с аналогичным анализом «мужской природы».

Утверждают, что для женщины самостоятельный доступ к Богу невозможен, служение Ему предписывается только через служение мужчине: дом, семья, чадородие; таким образом раба Господня низводится к статусу просто рабыни. И теперь, через две тысячи лет от Рождества Христова, все еще живы понятия, господствовавшие в иудаистский период Ветхого Завета, ибо, выражаясь словами митрополита Антония Сурожского, в Церкви немало боязливых людей, страшащихся пересмотрабездумно принятых представлений.

В Лициниево гонение явилось хитроумное постановление, согласно которому мужчины и женщины не могли присутствовать вместе на богослужениях, женщинам запрещалось посещать молитвенные собрания и учиться у епископов. А. Гарнак разъяснял истинный мотив этого всеми осмеянного запрета: император видел силу христианства в женщинах [10]: они численно преобладали в храме, как и в последующие времена до сего дня, составляя не менее трех четвертей присутствующих [11]. «Если бы сейчас все женщины ушли из Церкви, то Церковь не могла бы существовать, ибо мужчины, выполняющие высокое пастырское служение, занимающие высокие иерархические посты, стали малочисленны и, просто говоря, материально для них было бы невозможно удерживать Церковь» [12].

Из-за нехватки мужских кадров даже у консервативных старообрядцев женщины заняли, вопреки распространенному мнению, не такое уж приниженное положение: обладая более высокой грамотностью, они с начала раскола становились «наставницами», «книжницами», «начетчицами», активно участвовали в полемике с синодальной Церковью, заведовали «вопросами веры» и стали основательницами нескольких согласий. В наши дни некоторыми общинами руководят старушки-«духовницы», они крестят, провожают покойных, ведут службу, исповедуют и отпускают грехи [13]. Но это у беспоповцев, а в Белокриницкой церкви женщины, хоть их и большинство, обязаны ютиться у западных дверей, впереди же стоят полные великого достоинства немногочисленные бородачи в косоворотках и смазных сапогах, ощущающие себя столпами и хранителями древлеправославныя веры.

Христианство не дает повода к возношению одной половины человечества над другой; преподобный Максим Исповедник пишет: «Велико и почти неисчислимо число мужей, жен и детей, которые разнятся и сильно отличаются друг от друга родом и видом, национальностью и языком, образом жизни и возрастом, умонастроением и искусством, обычаями, нравами и навыками, знаниями и положением в обществе, а также судьбами, характерами и душевными свойствами; оказываясь же в Церкви, они возрождаются и воссозидаются Духом; Она дарует и сообщает всем в равной мере единый божественный образ и наименование – то есть быть и называться Христовыми» [14].


Часть I.


Зачем Вирсавия красна лицем была!

Я спрашиваю: неужели ты, безумная, рада

Тысячелетьями глотать обиды и раздавать награды?

Ольга Седакова.

Кажется, прошли времена, когда женской психологией занимались преимущественно мужчины, когда доминировали андроцентристские взгляды, т.е. нормативом считалась особь мужского пола, а критерии, по которым человечество издревле оценивало свою «прекрасную половину», исходили из соответствия или несоответствия заданному стандарту и отражали вкусы законодателей.

Живучая идея, что женщина это неполучившийся, ущербный мужчина, принадлежит Аристотелю; впоследствии с ним, хоть и не до конца, соглашался Фома Аквинский, объяснявший рождение людей «с большим содержанием воды», т.е. женщин, влиянием влажных южных ветров и ливней. Развратные афиняне сожалели, что нельзя иметь детей, обходясь без женщин. Руссо утверждал, что женщина ни на миг не способна почувствовать себя независимой, она существует с единственной целью нравиться и быть полезной мужчинам, она нуждается в руководстве, внушающем страх и развивающем покорность; тогда выявляются ее естественные прелести и она становится кокеткой-рабыней, соблазнительной и желанной для мужчины, вздумавшего ненадолго отвлечься от серьезных дел [15].

Шопенгауэр, не ладивший с матерью, распространил ее черты на всех женщин и обличал их несправедливость, обусловленную «недостатком разумности и сообразительности; они, как слабейшие существа, одарены от природы не силой, а хитростью: отсюда их инстинктивная хитрость и непреодолимая наклонность ко лжи». Он приписывал «номеру второму человеческого рода» ну просто все возможные пороки: слабый разум, духовную близорукость, легкомыслие, обезьянство, хитрость, недостаток сообразительности, притворство, и даже манию воровать в магазинах [16]!

Мужчины придумали немало образов, отражающих неодолимое влечение к женщине и одновременно болезненное опасение встретить в ней свою погибель: Лорелея, сирены, валькирии, парки, эринии, Цирцея, Кармен, русалки; чрезвычайно яркое воплощение мужских страхов – «Она» в повести Хаггарда, «та, которой подвластно всё», прекрасная, неистовая и беспощадная. Еву обвиняли в изгнании из рая, Елену в Троянской войне, Клеопатру в крушении Рима, а женщин Спарты в упадке государства, поскольку, пользуясь правами на приданое и наследство, они обладали излишней свободой и властью. Древнегреческий поэт и драматург Гесиод усматривал хитрость и коварство женщин в том, что они, намеренно став в подчиненное положение, заставили кормить себя и приобрели множество выгод и даже господство.

На Руси XVII века чрезвычайной популярностью пользовалось произведение под названием «Беседа отца с сыном о женской злобе»; к числу «святых, пострадавших от неистовства женского», неизвестный автор относил Ноя, жена которого якобы разгласила тайну, из-за чего ковчег «рассыпася», Лота, падшего с «лукавыми дщерьми», разумеется, Иосифа Прекрасного, Сампсона, пророка Илию, Иоанна Предтечу, Иоанна Златоуста, но также и Давида – зачем Вирсавия «красна лицем» была! и Соломона, обольщенного иноплеменницей «поклонитися идолу» [17]. В европейской литературе XVI – XVII веков фигурировали коварные соблазнительницы, расточительницы, сварливые мегеры, колдуньи и склочницы.

Быть может, есть некоторая правда в этих обличениях, особенно если оценивать их, содержа в памяти древнего подвижника, который платил за то, чтобы его ругали. Однако становятся понятны причины укоренившихся в женской душе «болей и обид», породивших лукавую манеру жалеть себя и желать реванша за многовековое угнетение. А. Стриндберг, оправдывая собственную неприязнь к противоположному полу, признавался, что женщины вечно унижали и третировали его.

В начале ХХ века чрезвычайной популярностью пользовалась книга «Пол и характер» [18]; ее авторОтто Вейнингер смачно цитировал: «китаец, если спросить его о детях, перечислит только мальчиков» и с научной безапелляционностью утверждал отсутствие у женщины души, интеллекта, совести: она неспособна мыслить, аморальна, живет бессознательно, и т.д. и т.п. Его. концепции родились под воздействием модных в то время провокационных парадоксов Ф.Ницше, типа «ты идешь к женщине – не забудь взять с собой плеть»; подобные хлесткие афоризмы имеют успех и доныне, по-видимому, оттого, что тешат нереализованные притязания «укротителей»; однако воинственная поза иллюстрирует не силу, а слабость: «чем же иначе, как не растерянностью, можно объяснить попытку силового решения проблемы» [19].

Идеи Вейнингера широко обсуждались в России; поэт В. Князев ответил гневным стихотворением «Ему и ему подобным»:

Рожденный женщиной на женщину клевещет!
Бичует мать свою на площади бичом,
И пьяная толпа, ликуя, рукоплещет!
И восторгается уродом-палачом, и т.д.

Отзыв В.В. Розанова значительно короче: «Из каждой страницы Вейнингера слышится крик: «я люблю мужчин!»; ну что же, ты – содомит. На этом можно закрыть книгу» [20].

По всей вероятности, женоненавистничество, время от времени всплывающее из глубинных недр мужской психологии, объясняется потребностью компенсировать собственные комплексы. Современный исследователь приводит причины этого распространенного синдрома; во-первых, непонимание: черно-белые оценочные стандарты типа: умный-глупый, добрый-злой, ленивый-трудолюбивый к женщинам неприменимы, в них как-то существует всё сразу и приводит в замешательство любителя четкости и порядка. Затем, страх потерять свободу, страх столкнуться с изменчивостью женской природы, т.е. с неверностью, страх подвергнуться наказанию, объясняемый детской логикой: мама ставила в угол, следовательно, все женщины бяки. Потом, мужчина по традиции претендует на главенство и право сильного, иногда без всяких оснований, но при том, увы, не готов к адекватной ответственности, и еще много другого, всего 17 пунктов [21].

Критика нередко руководствуется тактикой упреждающего удара: когда обличаешь другого, свои прегрешения и ошибки вроде как сокрываются в тени. Часто женщина выполняет роль объекта для битья; формулируется, как в дешевых детективах, шерше ля фамм! Во Франции, освобожденной от немецкой оккупации, мужчины, не сумевшие в 1940-м исполнить воинский долг и защитить родину, в 1945-м преследовали по всей стране морально нестойких женщин, уличенных в преступной связи с врагом, позорили их, стригли наголо, водили раздетых по улицам, отдавали под суд, тем самым, очевидно, желая вычеркнуть из истории собственное малодушие и трусость.

Ничего подобного не обнаруживается со стороны слабого пола: за исключением излишеств, изредка допускаемых в пылу полемики, даже оголтелые феминистки до недавнего времени выступали против половой дискриминации, а не против мужчин и их пороков; литературные образы безмозглых красавцев, корыстных растиньяков, коварных соблазнителей, жестоких мужей и ленивых дураков начертаны преимущественно мужским, а не женским пером.

Конечно, женщины пытались отбиваться, иногда пользуясь теми же приемами: например, в XVII веке в Венеции выщло в свет сочинение под названием «Благородство и превосходство женщин и недостатки и несовершенства мужчин»; случались у «опасного пола» и защитники: так, французский литератор XVI века шевалье де Лескаль издал трактат под красноречивым названием «Знаток женщин, который утверждает, что они более благородны, более совершенны и во всем более добродетельны, чем мужчины»; автор вкладывает в уста Бога такие слова: «вы – лучшее из творений, созданных Моими руками, как по форме, так и по содержанию» [22].

Однако шире распространены иные оценки, а мы, при нашей впечатлительности, в той или иной степени воспринимаем их всерьез, заражаемся ими, приспосабливаемся к ним и привыкаем считать эти измышленные стандарты своей настоящей природой. «Комплекс неполноценности приобретает у женщины форму стыдливого отказа от своей женственности, – писала Симона де Бовуар в известном исследовании «Второй пол», – место отца в семье, повсюду встречаемое преимущество мужского пола, воспитание – всё убеждает ее в идее мужского превосходства» [23].

Между прочим, укоренившиеся предрассудки ограничивают оба пола, жестко предписывая заведомо распределенные роли: мужчина числится человеком, он обязан мыслить рационально и практически, а женщина отклонение от нормы, она мечтательна и непредсказуема, что с нее взять; мужчина двигатель и опора цивилизации, а женщина изящное, загадочное создание, прекрасное, но слабое, пассивное и нуждающееся в защите; мужчине не пристало проявлять эмоции, поэтому он стесняется «женских» ощущений: проявив, например, сострадание, восторг, умиление, он спохватывается: ой, что это я разговорился (растрогался, расплакался), как женщина, т.е. пал, унизился, изменил активному, героическому, руководящему статусу; реклама масс-медиа диктует сильному полу интересоваться автомобилями, мобильниками и пивом, а женские пристрастия сводит к стиральному порошку, косметике и майонезу.

До недавнего времени считалось, что поскольку вес и объем головы у мужчин больше, стало быть они умнее, однако наука не обнаружила зависимости умственных способностей от массы мозга, более того, как выяснилось, пресловутых извилин у женщин больше и они более правильной формы. Наука сегодня утверждает также, что если мужчины пользуются главным образом правым полушарием, то женщины эффективно используют оба, вследствие чего обладают большей проницательностью и способны уловить тончайшие нюансы чувств, например, ловко отличая истинные побуждения людей от произносимых ими слов. «Рассуждая о море, я высказался в духе Екклезиаста, – записал обескураженный философ (Сиоран). – И каково же было мое удивление, когда, выслушав мою тираду об истерии волн, она обронила: «нехорошо это, умиляться над самим собой». Надо заметить, в большинстве случаев умная собеседница на чистую воду выводить не станет, разве помыслит в себе, как одна знаменитая дама: «он говорит со мной, словно я полный зал народу».

Не довольствуясь ролью, по Ницше, «игрушки для отдохновения воина», женщина на протяжении веков исподволь пытается утверждаться: используя отпущенные природой средства, она, подобно библейской Далиде, распознав слабости «повелителя», покоряет его и властвует над ним, вследствие чего презирает. В начале ХХ века эпоха вывела на сцену женщину-вамп: роковая, загадочная, демоническая, хищница, повелевающая толпой поклонников, царила на экране, а иногда и в жизни, воплощаемая Астой Нильсен, Тедой Бара, Матой Хари, Марией Будберг, Лу Андреас-Саломе.

Претендуя на свободу, женщина, обладающая умом и талантом, не видела иного способа отвоевать место под солнцем, кроме как во всем подражая мужчине; при этом всегда выглядела выскочкой и изгоем: Жорж Санд вызывающе курила, носила мужскую одежду и, презирая условности, демонстрировала весьма свободную, даже по сегодняшним меркам, мораль. В России еще в XVIII веке пензенская дворянка Катерина Алексеевна, к ужасу благочестивых соседок, погоняла тройку лихих коней, стоя на телеге в шапке набекрень, играла на бильярде и курила трубку. Тем же способом доказывали твердость характера наши императрицы Елизавета, Екатерина II, Анна Иоанновна: одевались по-мужски, ездили верхом и стреляли в цель из ружья [24].

В бессмысленном противостоянии полов терпит поражение всё человечество; не столько потому, что женщина не справляется, сколько потому, что, претендуя на чужую ношу, она бросает собственную, изменяет своему призванию, утрачивает женственность, ругается над материнством.

Говорят, правоверный еврей ежедневно молитвенно благодарит Бога, что не создан женщиной, также и мусульманин; Кант утверждал, что ни один мужчина не желает стать женщиной; мужское единодушие объясняется, конечно, незавидным социальным положением женщины. Зигмунд Фрейд разгадывал загадки прекрасного пола исходя из обделенности, ощущаемой, по его науке, каждой женщиной с того момента, когда она впервые обнаруживает отсутствие у себя органа, деятельностью которого прославленный ученый разрешал вообще все тайны человека и мироздания. На самом деле вся якобы научная психоаналитическая картина женского развития ни на йоту не отличается от типичных представлений мальчиков о девочках [25].

Ах, если бы мы больше доверяли живой жизни! «Когда я рожала, – рассказывает Л., – я словно участвовала в таинстве, непостижимо высоком таинстве… Я обливалась слезами благодарности, хотя, конечно, дура была и не понимала, Кого надо благодарить… С тех минут я никогда, никогда больше не завидовала мужчинам. Подумать только: им такое великое чудо не дано!».

Некоторые психологи, и не только женского пола, высказывают догадку как раз о мужской зависти, которая служит, возможно, главным стимулом в формировании культурных ценностей: может быть, невероятная сила импульса мужчины к творчеству в любой области объясняется сознанием относительной незначительности собственной роли в сотворении живого существа, что и подталкивает его постоянно к сверхкомпенсации за счет других достижений [26].


Спастись… от женщин?

И красота, и слабость женщин, их печали,

И руки бледные, источник благ и зла,

Глаза, где жизнь почти всё дикое сожгла,

Оставив то, пред чем мучители дрожали.

Поль Верлен [27].

«Что за женщины у христиан!» – изумлялись многоопытные римляне, хотя в конце I и начале II века они сами могли бы гордиться, скажем, достойными императрицами: Ливией Августой, женой Траяна Плотиной, женой Адриана Вибией Сабиной; вызывали всеобщее восхищение благородные матроны, предпочитающие погибнуть, но не оставить своих мужей в минуту опасности, как Секстия, Паксея, Паулина, Аррия; Марциал упоминает о совершенных, изысканных, чистых супругах: Клавдии Руфине, Нигрине, Кальпурнии, Сульпиции, известной также литературными сочинениями. Оказывается, упадок империи не обязательно распространялся на женщин, обладавших самостоятельностью, свободой и силой духа [28].

Христианство в корне изменило мужские приоритеты языческого мира: труды, войны, обогащение; оно учило трудиться над своей душой, воевать с силами тьмы, богатеть в Бога; дело совсем не в равноправии; Евангелие даровало женщине так много, оно одухотворило её служение смыслом столь высоким, что никакие жертвы не казались ей слишком обременительными в чистом свете Божественной любви.

В ряде стран обращение в христианство начиналось с женщин, которые затем приводили к Истине мужчин: святая равноапостольная Нина в Грузии, королева франков Клотильда, великая княгиня Ольга на Руси, королева Гизелла в Венгрии; заслуга распространения веры на Британских островах также принадлежит преимущественно женщинам из высокородных семей, королевам и принцессам, прославленным во святых.

Замечено, что на протяжении истории женщины проявляли глубокую верность избранному идеалу: так, гонение императора Декия (Ш век), особенно жестокое и напряженное, ознаменовалось множеством отпадений от веры, даже клириков, но жены, которых мужья (из любви) насильно тащили к идольскому алтарю, сопротивлялись и вопили, считая себя жертвами чужого вероломства [29]. В XVIII веке женщины отказывались следовать за мужьями, заменившими религию идеями Просвещения; Софья Андреевна Толстая осталась в Церкви, вопреки учению отлученного супруга, в СССР жены и матери партийных функционеров нередко втайне хранили иконы, молились и крестили детей.

Во времена всех гонений наблюдалось совершенное равенство между полами, и женщины показали отнюдь не меньшую духовную силу и твердость, чем мужчины: мученические акты свидетельствуют, например, о подвиге рабыни Бландины, столь хрупкой и слабой здоровьем, что члены общины беспокоились, как бы она по немощи не отреклась от Христа, но она, претерпев удары бичей, челюсти зверей, разженную сковороду и прочие изобретательные пытки, показала себя «даже мужественнее мужей» [30].

Страдания женщин оказывались тяжкими вдвойне, физические муки усугублялись еще более страшными душевными, когда приходилось отрывать сердце от самых близких, умирать, оставляя на земле ребенка или видеть его истязания и гибель. Сохранились документальные подробности о страданиях святой Перпетуи: родители приносили к ней в тюрьму кормить грудного ребенка и при подкреплении этого мощного аргумента умоляли купить жизнь, отрекшись от Христа. Трехлетнего сына мученицы Иулитты убили на ее глазах. Святая София скончалась на свежей могиле юных дочерей-христианок: сердце не пережило зрелища их пыток и казни.

Но и без явных мук; какое героическое требовалось терпение, чтобы, следуя рекомендациям Апостола, сохранять брак с мужем, не желающим и слышать о Христе, и, день за днем в слезах и молитвах, настойчивостью и упреками, уступчивостью и любовью преодолевая традиционный семейный уклад, воспитывать детей в правилах веры и тем способствовать будущему процветанию Церкви. Блаженный Августин называл влияние матери инструментом милости Божией в своей жизни: святая Моника вышла за человека «чрезвычайной доброты и неистовой гневливости»; она никогда не противоречила, ожидая, чтобы он отбушевал и успокоился; «спокойно переносила его измены» и безошибочно действовала «услужливостью и кротостью»; «напоследок дней его» Патриций крестился. Так же горячо молилась она о сыне, чтобы и он стал христианином. «Господь одарил меня полнее, – говорила она за несколько дней до смерти, – дал увидеть тебя Его рабом, презревшим земное счастье» [31].

Нонна, воспитанная в христианском благочестии, стала руководительницей и учительницей мужа, не то язычника, не то, по другой версии, приверженца секты «озаренных теистов», ипсистариан, поклонявшихся Богу под символами света и огня [32]; впоследствии он стал епископом Григорием Назианзином; их сын, архиепископ Григорий Богослов посвятил матери, скончавшейся в храме, множество стихотворений: «…иная из женщин заслуживает славу домашними трудами, другая любезностью или целомудрием, иная же делами благочестия и умерщвлением плоти, слезами, набожностью, попечительностью о бедных; а Нонна славна всем» [33].

В семействе, воспитавшем великих братьев Василия Великого и Григория Нисского, обретались и знаменитые подвижницы, прославленные во святых: бабка святителей Макрина за исповедание Христа пострадала во время гонений; «такова же по добродетели» была их мать Емилия; сестры Макрина и Феосевия (Феозва) установили «такой порядок жизни, такую высоту любомудрия и столь строгий образ препровождения времени как днем, так и ночью, что превосходит всякое описание» [34].

Женщины участвовали и в Крестовых походах. «Среди франков есть женщины-рыцари, фаварис, они носят кольчуги и шлемы, облачены в мужские одежды и в сражении их невозможно отличить от мужчин», – зафиксировал мусульманин-летописец, удивляясь, в духе своей религии: «они ведут себя так же, как те, кто наделен разумом», т. е. мужчины. Султан изумился, когда с поля боя принесли в качестве трофея лук погибшей франкской снайперши «в зеленом плаще»: она поразила стрелами целый агарянский отряд. Наилучшим и желанным исходом для этих воительниц была смерть в битве: плененных христианок продавали в рабство или гарем [35].

Отцы Церкви не занимались женским вопросом, они вообще, в ожидании скорого пришествия Христова, пренебрегали проблемами земного устроения, заботясь об отношениях с Богом, а не с мiром. В преддверии конца света превосходство девства против брака, ради всецелой принадлежности Богу, казалось безусловным, соответственно очевидной казалась и необходимость держаться подальше от противоположного пола; «вратами ада» называл женщину Тертуллиан. В начале монашества родилась поговорка «бойся женщин и епископов», которую так любят цитировать семинаристы.

Вопреки утверждению Священного Писания о сотворении человека как мужчины и женщины [36] в мистической и святоотеческой литературе, под влиянием греческой философии, оформилось мнение, что появление жены стало следствием чувственности, уже начавшегося падения: «через женщину в мир вошел грех»; его сторонники желали, кажется, оспорить волю Божию и предпочесть бесстрастное двуполо-бесполое существо Еве, олицетворяющей в их глазах обольстительную похоть, пленительную лживость и злую отраву. Последним по времени андрогинистом, последователем Я. Беме, был, очевидно, Н.А. Бердяев, считавший жизнь пола дефектной и испорченной, а женскую природу смертельно опасной, деспотичной и лживой, ловушкой для Адама [37]. «Выступающее под разными личинами женоненавистничество хочет совершенно извергнуть женщину из мира, как создание Люцифера, дочь Лилит. Поэтому и искупление рассматривается как избавление от пола с восстановлением первоначального андрогинизма» [38].

У подвижников стало обязательным избегать всякого общения с женщинами: «объятия женщины подобны западне охотника»; «всякий грех от женщины»; «любое зло ничто в сравнении с женщиной»; она «орудие диавола и стезя беззакония», «скорпион, всегда готовый ужалить», «яд аспида, злоба дракона». Иногда оно понятно, если речь идет об охранении от соблазна; но иногда попахивает даже гнушением;например, в книге бесед преподобных Варсануфия и Иоанна встречаем заповедь не вкушать пищи с женщинами и даже не ходить в дома, где женщины участвуют в трапезе [39]; похоже на упоминаемое апостолом Павлом иудейское запрещение разделять трапезу с язычниками [40].

Ненависть к предательскому мятежу собственного тела трансформируется в болезненное отвращение к женщине. Старец Паисий Святогорец рассказывает о насельнике городской обители, в чью келью нечаянно забрела прихожанка монастырского храма: обезумевший аскет «дезинфицировал» свое жилище спиртом и огнем. «Иногда создается впечатление, – писал известный богослов парижской школы П. Евдокимов, – что речь идет о спасении одних только мужчин, и тот, кто желает спастись, должен прежде всего спастись от женщин» [41].

Молоденький священник запросто «тыкает» старушке монахине, а когда настоятельница деликатно удивляется по этому поводу, не понимает упрека: «Дак женщина же!»; ну да, он читал отцов-пустынников и вывел, что они сплошь считали женщину исключительно орудием сатаны, как бы не замечая пола Честнейшей херувим; Ее порой чрезмерные, до буквального смысла обожатели наверно обидятся, если намекнуть, что Она не только Дева и Мать, но и Женщина, хоть и с большой буквы.

Любят напоминать, мол, в древние монастыри женщин не допускали, как и теперь на Афон [42]. Верно, когда-то царевна Плакидия, входя в Ватопед, услышала кроткий голос: «Здесь живут монахи, зачем ты подаешь врагу повод для нападения на них…».Пречистая возбранила прекрасному полу вход на Святую Гору с целью облегчить отшельникам подвиг воздержания, оградив их от лицезрения соблазнительной женственности.

Н.С. Лескова, изображавшего чудовищ вроде Домны Платоновны, не заподозришь в идеализации нашего пола, однако именно он разоблачил стойкий предрассудок, будто в древних житийных сказаниях женщины выставляются непременно погубительницами, вовлекающими в чувственную стихию возвышенных мужчин, помышляющих исключительно о духовном. Писатель исследовал повествования Пролога и посчитал: из тридцати пяти упоминаемых там женщин семнадцать не соблазняли мужчин, а, напротив, страдали от их насилия; четыре соблазняли, причем соблазнила только одна, и все четверо в результате полученного урока обратились от греха к чистоте и святости; девять женщин оказали благотворное влияние на мужчин и научили их обуздывать грубые страсти. В дурном виде, подытоживает Лесков, Пролог представляет всего лишь двух женщин, притом одна из них дурочка, психически больная.

Древние уставщики завели обычай противоположному полу стоять в храме по другую сторону ради человеческой немощи, чтобы не обжечься, случайно соприкоснувшись с обольстительной плотью в церковном многолюдстве; в IV веке имели место даже перегородки посреди храма. А вот прошлым летом одна весьма достойная женщина, между прочим, академик медицины, проводя отпуск в деревне, будним днем отправилась с мужем к литургии в расположенный невдалеке мужской монастырь; в просторном храме не было ни души кроме них да трех клиросных монахов, однако «некто в черном» вышел из алтаря и настойчиво шипел: «женщины слева!»; ревнители неусыпно следят за исполнением правила, подлинный смысл которого давно испарился. В сущности, многие члены Церкви, оставаясь в плену языческих воззрений, считают женщину существом демоническим, опасным для сообщества безгрешных мужчин [43]; она ниже, она хуже, ее следует смирять и гнать; на самом же деле мужчина объективирует и осуждает в женщине собственную похоть [44].

Утверждают, что женщине по жизни отведена – кем? «служебная роль», что ее «изначальная вторичностъ и зависимость» еще более усилена после грехопадения, поскольку повинна в нем, конечно, она. О потомки Адама! Праотец по изгнании из рая не плакал ли еще и от стыда: ведь он как слепой последовал за Евой, нисколько не усомнившись и не воспротивившись, а после еще возложил вину на слабые женские плечи, заодно укорив и Создателя. «Жена согрешила, согрешил и Адам; змий прельстил обоих; не оказался один слабее, а другой крепче», – говорит святитель Григорий Богослов [45].

Западные богословы к Еве, сбившей с пути Адама, присовокупляли еще одного врага в женском образе: рабу придверницу, служанку в доме первосвященника, простодушным вопросом «и ты не из учеников ли Этого Человека?» якобы принудившую апостола Петра к отречению.

Полистаем сборники современных проповедей: встретим осаживающие сравнения с Иезавелью и Иродиадой, будто не было Ирода, Иуды или там Нерона с Диоклетианом, и суровые указания молчать в Церкви [46], будто не прославила она равноапостольных,т.е. учивших, проповедовавших, жен. «Никогда не забывай что ты женщина» – тихо и внушительно останавливает возразившую жену вполне цивилизованный житель республики, всенародно почитающей святую Нину, принесшую на эту землю христианство, и царицу Тамар, при которой государство пребывало на высшей точке культурного расцвета. Общая концепция сторонников таких взглядов сводится к тому, что «женщина не имеет в себе самостоятельною бытия»(недочеловек?), так как произведена из ребра (ребро – мелочь!), притом второй, а не первой. Последнее утверждение встречает остроумный демарш: сотворение мира происходило от низшего к высшему и, стало быть, искушению от сатаны подвергся именно венец творенья.

В православных лавках даже книги, написанные женщинами или о подвижницах-женщинах, выставляются на отдельную полку. Тень, знай свое место! Знать свое место вообще-то не плохо для смирения, но в самом ли деле это всего лишь место тени, безмолвно следующей за хозяином?

«Смиряться-то надо, – вздыхает С., – и рада бы: спряталась за мужем и нет проблем, по пословице: «за мужа завалюсь, всем насмеюсь, никого не боюсь». Помощница, помощница [47]… В чем помогать? на диване с газетой лежать, ныть и поносить действительность с утра до ночи?». Муж ее, как многие, не нашел в капитализме достойного места, кроме исторического дивана, излюбленного российскими интеллигентами. – «Как-то взяла Евангелие и прочла с этих позиций. Ничего подобного там нету! Господь ничего такого не говорил!».


Дай мне место, Магдалина, у Христовых ног… [48]

Есть женщины, сырой земле родные.

И каждый шаг их – гулкое рыданье,

Сопровождать воскресших и впервые

Приветствовать умерших – их призванье.

О. Мандельштам.

Начало самосознанию женщин положил Иисус из Назарета. Убеждения первых феминисток, как стали их называть значительно позже, основывались на слове Божием, «обращенном в равной степени к мужчинам и женщинам и возлагающем на тех и других одну и ту же мораль и ответственность» [49]. «И душа негра, и душа женщины, облеченные в плоть, подчинены лишь одному закону Всевышнего, и чтобы толковать его, нужен не сын человеческий, но Сын Божий» [50], утверждала Маргарет Фуллер. Пламенная Лукреция Мотт, возражая известному запрету апостола Павла, напоминала о речении апостола Петра, цитировавшего пророка Иоиля: «и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши» и «на рабов Моих и на рабынь Моих излию от Духа Моего, и будут пророчествовать» (Деян. 2, 14 – 18).

В Евангелии нет ни одного «отрицательного» женского персонажа. Никто из его авторов не запомнил ни единого слова Спасителя, обидного для нашего пола. Главное действующее Лицо в событии Рождества нашего Спасителя – Дева, Жена, Мать, от Которой Он принял плоть и кровь, Которая вскормила Его и как могла сберегала в скорбной земной юдоли. Данте в XXXIII песни «Рая» так воспевает Ее:

О Дева-Мать, дочь Сына Своего!
Смиренная, возвышена Ты более,
Чем всякое другое существо!
Ты цель конечная верховной воли;
Тобою род наш так облагорожен,
Что Сам Творец возжаждал нашей доли [51].

Таким образом, из всех живущих на земле Господь избрал Женщину, Ее выше всех превознес и одарил Своим доверием. Святитель Григорий Палама подчеркивает, что без Ее соизволения было бы невозможно Боговоплощение. Почитание Богоматери означает, в сущности, возведение на высшую степень тех добродетелей, которые традиционно считаются присущими женскому полу: самоотверженной любви, смиренной преданности Богу и беззаветного терпения.

Сорокадневного Младенца по внушению Духа Святого встречает в храме не один Симеон Богоприимец, но и пророчица Анна. Эту симметрию подтверждают слова: «Кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат и сестра и матерь» [52]. Иисус без всяких упреков и назиданий исцеляет Симонову тещу, кровоточивую жену, скорченную страдалицу.

Пожалев мать, Он воскресил ее сына, спас от расправы несчастную, «взятую в прелюбодеянии» и простил другую грешницу, даже поставил ее в пример фарисеям, как и вдову с ее лептой, или кодрантом, имея в виду высоту и благородство души, жертвующей материальным ради духовного.

Если бы Господь хотел указать женщине именно место покорной прислужницы своего господина, то вот удобный эпизод, в доме Марфы и Марии [53]. Восточный обычай вроде бы и теперь требует от жены вовремя подавать закуску и молчать, пока джигиты общаются; но Господь, совсем наоборот, не Марию отсылает на кухню, а Марфе, занятой самым женским делом, хоть и любя и дружески, намекает на суетность, и, между прочим, не порицает догадливую Маркелу (так, по преданию, звали служанку в доме Лазаря), прервавшую Его речь восторженным возгласом: «Блаженно чрево, носившее Тебя…» [54].

И Он не возбранял женщинам, включая блудницу и кровоточивую, приближаться и даже дотрагиваться до Него, Самого Бога! Это нынешние христианки в известном физиологическом состоянии считаются неприкасаемыми, страшатся осквернить даже церковную свечу, лампадку и молитвослов: ведь перед исповедью священник громко зачитывает перечень грехов издания Троице-Сергиевой Лавры: «дерзала в нечистоте ходити в церковь, взимати антидор и всякия святыни прикасатися».

Патриарх Сербский Павел приводит несколько авторитетных суждений на эту тему: Дионисий Александрийский, Тимофей епископ Александрийский, Иоанн Постник, Никодим Святогорец единодушны: в период месячных очищений нельзя причащаться. Правило это связано, оказывается, с тем, что в древние времена все верные, включая женщин, до запрета на Лаодикийском соборе (364), входили в алтарь и причащались со Святой Трапезы.

В ветхозаветные времена иудеи отделяли от общения женщину в период истечения крови, потому что прикосновение к ней означало культовую нечистоту [55], но у христиан иной взгляд на эти вещи: оскверняет только грех [56].

Проанализировав евангельский и канонический аспекты проблемы, Патриарх Павел делает вывод: «месячное очищение женщины не делает ее ритуально, молитвенно нечистой; эта нечистота только физическая, телесная, равно как и выделения из других органов (например насморк? – авт.). Нет препятствий, чтобы женщина во время месячного очищения, при должной осторожности и принятых гигиенических мерах, могла приходить в церковь, целовать иконы, принимать просфору и освященную воду, а также участвовать в пении. Причаститься в этом состоянии или, будучи некрещеной, креститься она бы не могла, но, находясь в болезни или при смерти, может и причаститься, и креститься» [57].

Ответы Христа на вопросы фарисеев о браке [58] также посрамляют ветхо-раввинские взгляды и обычаи, провозглашая совершенно равные требования к мужу и жене; более того, по Его слову, именно муж должен оставить отца и мать и прилепиться к жене своей [59]: ведь то, к чему прилепляются, всегда прочнее, основательнее и надежнее, чем то, что прилепляется. Конечно, Господь не сомневался в столь полезной для человечества способности женщины не только выживать, одолевая тяжелые обстоятельства, но и подобно кариатиде держать на себе готовый рухнуть мир.

Не случайно же сказано: «предаст же брат (а не сестра) [60] брата на смерть и отец (а не мать) детей» [61]. Сколько раз Господь гневно обличал иудеев, да и самих апостолов: «род неверный и развращенный…», «косные сердцем, чтобы веровать», но женщин Он никогда не критикует, а только ободряет: «не плачь!»; «ты освобождаешься от недуга твоего»; «иди в мире и будь здорова от болезни твоей»; «Я не осуждаю тебя».

Возможно, кто-то усмотрит уничижение нашего пола в эпизоде с сирофиникиянкой [62], которую Христос испытывает, употребляя обидное сравнение: «не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Скучно разжевывать, что сия метафора касается не личности ее и не женского естества, а лишь принадлежности к языческому племени.

Не стоит мотивировать особенную Божию милость относительно слабого пола исключительно состраданием, снисходительной жалостью к немощнейшему сосуду. К. прочла впервые, даже не в Евангелии, в журнале «Работница», о дне жен-мироносиц и была потрясена; она восклицала, почему-то шепотом: «Они все разбежались! Сидели взаперти и тряслись! Апостолы! А эти… тоже поди тряслись, но пошли к Нему!».

Ну да, а перед тем стояли у Креста, и множество женщин «плакали и рыдали о Нем», а та «во многие грехи впадшая жена», которая омывала слезами Его ноги и предварила помазать тело Его к погребению, щедро возливая дорогое миро, воспоминается в Великую Среду, разумеется, не просто так, а в противовес Иуде, предавшему Его в этот день. Но имя женщины, совершившей пророческое действие, до нас не дошло. «Имя предателя помнят, а имя верного ученика забыли, потому что это была женщина» – с горечью замечает католическая исследовательница Нового завета Элизабет Шюсслер Фьоренца [63].

И по Воскресении Он «явился прежде Марии Магдалине», ей и другим мироносицам первым открыв главную истину христианства, конечно лишь потому, что представители господствующего пола страха ради иудейска оказались в тот момент далеко от Его могилы.

Ну и самая, может быть, дорогая для нас страница – в Евангелии от Иоанна, 4-я глава, встреча с самарянкой; именно ей Господь в жаркий палестинский полдень, забыв о голоде и жажде, в длительной и обстоятельной беседе открывал глубочайшую и сокровеннейшую суть веры. И она услышала и сердцем поняла, Кто перед ней. Не постигая и не достигая, конечно, как и никто другой, уровня своего Собеседника, она задала вполне осмысленные вопросы, поднимаясь, как отмечал святитель Григорий Богослов, на высоту догматов и сильно отличаясь, скажем, от тайного ученика Никодима; нетрудно сравнить: от Иоанна, глава 3, рядом. Она немедленно «оставила водонос», то есть бросив всё вышла на проповедь, свидетельствовала о Нем и обратила многих сограждан к Истине [64]. Предание дополняет, что самарянка в Крещении получила имя Фотина и, пострадав в 66 году за Христа вместе с сыновьями Виктором и Иосией, причислена к лику святых (память 20 марта/ 2 апреля).

Ученики Христа, как не случайно отмечено в Евангелии, удивились, что Он разговаривает с женщиной [65]. Конечно; еще не просвещенные Святым Духом, они погружены в культурную традицию иудаизма, запрещающего женщине, низшей по развитию, говорить среди мужчин; апостолы, как это и теперь свойственно многим, склонны держаться общепринятого древнего порядка, их настораживает всё, в чем можно заподозрить «расшатывание устоев». Но Господь свободен, Его не сковывают традиции, его чистый взор не замутняют предрассудки, он видит пред Собой личность в самой сокровенной, главной сути. Он разглядел человека в мздоимце Закхее, сомневающемся Нафанаиле, Его совсем не смутило иноверие хананеянки, аморальный быт самарянки, репутация кающейся блудницы или обвинение несчастной взятой в прелюбодеянии.

Кстати уж, последний эпизод весьма характерен для иудаистских спекуляций; «Моисей в законе повелел нам побивать таких камнями», заявляют фарисеи [66]. Однако закон Моисеев повелевает побить камнями обоих прелюбодеев, а не одну лишь женщину [67]. Двойной стандарт применяется и теперь: духовники внушают, что мужское распутство заслуживает всякого снисхождения, жене следует смотреть на него сквозь пальцы и терпеть, а женская измена абсолютно непростительна, теорию даже «научную» устрашающую ввели в обиход, под названием телегония, о так называемых «генетических инверсиях».

Ясно, что перед Богом пол совершенно безразличен: спасение обещано не мужчине или женщине, а конкретной личности; с точки зрения души пол мало существенен, как всякий биологический аспект; «Бог не ищет ни девы, ни замужней, ни инока, ни мирянина, но свободного намерения, принимая его, как самое дело, и добровольному произволению всякого человека подает благодать Святого Духа, действующего в человеке и управляющего жизнью каждого, желающего спастись», сказал Макарий Великий [68]. Женщины были полноправными членами первой христианской общины, вместе с мужами и братиями сопровождали Спасителя, вместе плакали о Нем, вместе молились, несомненно вместе преломляли хлеб [69].

Священное Писание свидетельствует, что женщины с полным самоотвержением разделяли подвиг апостольства: Из Деяний мы узнаем о Тавифе в Иоппии, о Лидии из Фиатир, о четырех дочерях Филиппа пророчествующих. В 16-й главе Послания к Римлянам упоминаются Фива, диаконисса церкви Кенхрейской, Прискилла, сотрудница апостола Павла, как и Акила, но ее имя на первом месте, Мариам, Юния, Трифена, Трифоса и Персида, мать Руфа, которую апостол называет и своей матерью, Юлия и сестра Нирея; в Послании к Филимону Апостол приветствует «сестру возлюбленную» Апфию; в Послании к Филлипийцам встречаются имена Еводии и Синтихии, «подвизавшихся в благовествовании вместе со мною», то есть совершенно ясно – они и учили, и проповедовали.

Но христианскую свободу и новый уклад жизни апостолы внедряли осторожно, избегая революционной ломки устоявшихся традиций, в том числе семейных; остерегались соблазнить слабых в вере, для кого противоречие христианства Закону стало бы неодолимым препятствием: язычникам, как мы знаем, на первых порах предписывали всего лишь «воздерживаться от блуда, удавленины и крови» [70].

Апостол Павел, касаясь брачных отношений, ясно утверждает их взаимность, вопреки существующему правилу одностороннего подчинения жены мужу [71]. Однако ему же принадлежат известная фраза, на которой властолюбивые мужчины основывают приверженность половой иерархии. Эти слова из-за их противоречия духу Посланий, а главное, из-за несоответствия действительному положению женщин в первохристианских общинах, многие исследователи считают позднейшей интерполяцией: «жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит» [72].

Между тем закон ничего такого не говорит, если понимать под Законом Ветхий Завет; Библия карает грех, но не порочит и не унижает женщину: Сарра, Ревекка, Рахиль были не только женами-домохозяйками, Девора, Иаиль, Эсфирь, Иудифь спасали свой народ от поработителей, Руфь и Раав стали образцом величия души; «крепость и красота – одежда ее и весело смотрит она в будущее: уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее» [73]. Это книжники, в числе которых состоял и Гамалиил, учитель апостола Павла, прибавили к заповедям Господним более шестисот повелений и воспрещений, со временем сделавшихся важнее Моисеевых заповедей. Эти самые «предания старцев», объединенные в Талмуд, порицал Христос: «вы устранили заповедь Божию преданием вашим»; «тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим» [74]. Только Талмуд считает голос женщины провокационным, соблазнительным, «подобным грязной наготе».

До середины II века, утверждает А. Гарнак, никто не запрещал учительство и миссионерство женщин; девы или вдовы не моложе сорока лет поставлялись в диакониссы и несомненно причислялись к клиру: их вводили в служение совершением хиротесии: епископ, положа руки на преклоненную голову, произносил молитву, начинающуюся словами: «божественная благодать, всегда немощная врачующи…», и возлагал на шею диаконский орарь, который перевязывался крестообразно; диаконисса причащалась сразу после диакона, затем епископ передавал ей чашу, которую она ставила на святую трапезу [75].

Но многие из женщин с возникновением гностицизма и монтанизма по неизвестным причинам, быть может как обычно храня верность духовникам, примкнули к еретикам; они, возмущался Тертуллиан, смеют учить, спорить, совершать экзорцизмы, обещать исцеление и крестить. Борьба с лжемистическими движениями побудила священноначалие запретить деятельность женщин в Церкви, кроме служения диаконисс [76]. Вселенские соборы неизменно подтверждали касающиеся их правила, но после XII века о диакониссах не слышно. Временами ведутся дискуссии о возрождении этого чина, но надо бы уточнить ради какой цели: если только выносить свечу, готовить кадило, убирать храм, прислуживать при крещении, так всё это испокон веков делают представительницы бесправного церковного большинства, никаким саном не облеченные.

Иоанн Златоуст, как известно, неустанно критиковал прихожанок за пышность нарядов, суетность и болтливость, но не похоже что считал их низшими существами; напротив, святитель приводил примеры духовного превосходства женщин и урезонивал мужей, требующих от жен рабского подчинения. «Хотя бы множество грехов сделала против тебя супруга твоя, все отпусти и прости; хотя бы ты взял ее неблагонравною, исправь ее добротою и кротостью, как и Христос – Церковь» [77]. Впрочем, того же требовал он и от жен: исправлять и терпеть своих мужей.

«Добродетель не различается по мужскому и женскому полу, потому что христиане различаются только телами, а не духом» [78], отмечал блаженный Феодорит Киррский.


В поисках гармонии

Так мучилась! Так близко подошла

к скончанью мук! Не молвила ни слова.

А это просто возраста иного

искала неокрепшая душа.

Б. Ахмадулина.

Законы природы обойти невозможно: когда на дворе зима, надевай теплое, а то замерзнешь, так и с природой пола: ей безразлично, нравится она тебе или нет; чтобы в ней плодотворно и радостно жить, надо ее понимать, к ней приспособиться и ей соответствовать.

Мужчина устремлен к свершениям; он в каждый период жизни ставит перед собой определенную цель и на ее достижении умеет фокусировать умственные и душевные усилия. Женщина устроена иначе: для нее всего на свете важнее гармония: необходимо, чтобы разные аспекты и направления ее бытия органично сочетались, ни в коем случае не противореча друг другу, а пребывая в согласии и взаимном одобрении. Верно подметил популярный некогда писатель: «в мужчине полезное можно отделить от идеального, например, великий художник остается пошлой личностью, несмотря на высокие стремления в своих произведениях; а женщина с прозаическими чувствами, лишенная гармонии, не может быть опорой мужчины, воспитывать ребенка, освящать и облагораживать семью; она не выполняет своего предназначения» [79].

Г., заботясь о богатой оправе к бриллианту своей красоты, вышла за человека из весьма обеспеченной семьи, хотя нравился ей нищий студент; Н. хотела выращивать розы, но по настоянию родителей стала медсестрой; С. прекрасно рисовала, но предпочла надежный кусок хлеба и пошла в юристы; они поступали рассудительно, но выбранное благоразумное не совпало с желанным, результат – хроническое внутреннее истощение, которое не компенсирует никакой материальный достаток.

Женская душа мучается в поисках твердого основания, жаждет красоты и поэзии, ее больно ранят грязь и жестокость окружающего мира; привыкнуть к этой боли значило бы согласиться с закономерностью хаоса; но святая мышца, сердце, упрямо свидетельствует о необходимости и даже неизбежности гармонии.

«О чем ты мечтаешь?» – «О счастье!» – отвечает Д.; коренастая, полная, она одета словно на смех, по моде, подчеркивающей изъяны ее нестандартной фигуры: всё в обтяжку, из-под топа свисает голый в жировых складках живот, из-под короткой юбки колоннами выступают толстые бедра; на голове кошма выбеленных волос, глаза густо обведены черным, багровый рот, длиннющие с зеленым блеском ногти, словом, карикатура. Как выясняется, счастьем она считает непрерывный праздник: чтоб музыка, весело, красиво, автомобили, наряды, поклонники, чтоб было всё, чего захочется, чтоб везло в любви.

Подобные представления типичны. Елена Г.: «Чем я становилась старше, тем дороже одежду я хотела носить, хотела фирменный парфюм, а мама мне не позволяла, она покупала куртку за две тысячи, а я хотела за четыре»… Елена О.: «Хотела, чтоб у меня была волшебная палочка, чтоб с ее помощью я могла сделать всё, хотела жить счастливо и благополучно»… Наталья Р.: «Мечтала стать принцессой, жить в красивом замке, иметь белую лошадь, любить принца»… Валентина Т.: «Мечтала быть врачом, играть на пианино, водить машину, иметь мужа и троих детей»… Светлана П.: «Хотела быть актрисой»… Юлия П.: «Мечтала стать актрисой, до сих пор мечтаю. Мечтала выступить в Большом театре. Мне нравилось курить, выпивать»… Людмила С.: «Мечтала быть артисткой»… Надежда К.: «Мечтала стать врачом, ходить в белом халате, спасать людей». Ирина Н.: «Мечтала, как и все красивые девочки, стать знаменитой актрисой».

Приведенные изречения взяты из анкет, заполненных обитательницами женской зоны, т.е. девушками, осужденными за грабеж, разбой, убийство [80].

Как видим, их понятия о жизни не имеют ничего общего с реальностью; они думают, что счастье тождественно богатству и исполнению любых желаний, хотя всем известно, как нередко звезды на пике славы упорно разрушают себя спиртным и наркотиками, а миллионерши без всяких заметных причин во цвете сил прибегают к самоубийству. Девушки не учитывают, что творческая профессия, как и обеспеченное существование, зарабатывается годами и муками учения, напряжения сил, жестокого самоограничения; только так достигнутое обретает вес, а жизнь цену.

Общество через средства массовой информации, главным образом телевидение, навязывает такие эталоны моды, красоты, успешности, востребованности, которым вряд ли кто способен соответствовать в действительности. Следуя по наивности этим меркам, девочки либо тянутся за экранными образцами, любой ценой стремясь приблизиться к хотя бы отдаленному внешнему подобию, либо, воспринимая себя нищими, некрасивыми, обойденными, мстят равнодушному миру за свою ничтожность и бессилие, сбиваются с пути, попадают в дурное окружение, становятся жертвами чужого влияния, обмана, принуждения.

И падение происходит большей частью по той же наивности, за компанию, из любопытства: «испытала шок во время преступления, ничего не понимала»… «даже за полчаса до преступления если бы кто-то сказал, что я сяду, никогда бы не восприняла всерьез»… «в момент совершения у меня было какое-то необъяснимое состояние, не могла поверить, что это сделала я»… «старалась не думать о плохом и думала, что всё обойдется»… «мне было на тот момент всё равно, я вообще не понимала, что со мной, мне кажется что это не я, а кто-то другой»… «в момент преступления чувствовала азарт, мне не понятный; посещали мысли, что наказание за это будет, но я их отгоняла»… «мое легкомыслие затмевало разум»… «мне просто было интересно, как это делают другие люди»… «в тринадцать лет начала пить водку; была как марионетка и флюгер, мною управляли и пользовались»… «когда находишься в опьянении, хочешь, чтоб все считали тебя взрослой, делаешь глупые поступки и не думаешь о последствиях» [81]. Они совершили тяжкие, жестокие, циничные преступления, из которых самое бескровное – сбыт наркотиков.

Психологи, исследуя в школах Санкт-Петербурга нравственные ориентиры старшеклассников, обнаружили: с одной стороны, большинство тянется к хорошему и стихийно предпочитает христианские ценности. Но мало кто получает в детстве правильные установки; покинув школу, подростки, при весьма расплывчатых убеждениях, скорей всего пойдут по той дорожке, на какую толкнут условия жизни, и станут поступать не по долгу и совести, а по выгоде и грубым инстинктам.

Самым слабым местом в опросе оказались отношения между полами: запутанные дети, как правило, не понимают, какая польза от ограничений в интимных отношениях. Характерно, что приверженцы легкости жаждут свободы во всем, например, считают возможным и даже «иногда полезным» нарушение супружеской верности, допускают аборты и суицид. Наоборот, сторонники добрачной девственной чистоты не одобряют измену, прерывание беременности и самоубийство [82].

Юности свойственно отвергать нравоучения и предупреждения; боимся опоздать на праздник, отстать, не успеть, поддаемся минутному соблазну, а в не столь отдаленном будущем обнаруживаем, что сели не в тот поезд, поспешив выбрать любовь, профессию, мужа, судьбу. С поезда спрыгивать страшно, поэтому остается помахать ручкой своим идеалам, мечтаниям, надеждам и согласиться коптить небо в чужой коже, во вражеском стане, жить по лжи, таясь, скрываясь и постепенно продвигаясь через неуверенность и зажатость к бесчувствию, пустоте и омертвению.

С., например, с детства имела целью выбраться из родного захолустья в столицу, поэтому старалась в школе, долбила английский, после института устроилась в туристскую фирму, объехала все заграницы, купила квартиру в Москве, недавно открыла собственную контору по продаже путевок. Но завидовать не стоит: работая без выходных, она так и не научилась пользоваться плодами усердных трудов; после сорока ее личная жизнь состоит из коротких «случайных» связей, корпоративных девичников и одиноких вечеров с телевизором; детей, по-видимому, уже не будет, стала попивать, жаловаться на здоровье и больше не вспоминает отроческую любовь, покинутую в маленьком уютном райцентре.

«Я совершенно не знаю, что со всем этим делать», – с ожесточением констатирует измученная, издерганная Т., подразумевая ребенка и мужа; они вполне обеспечены, родители подарили к свадьбе хорошую квартиру, одевают-обувают, заваливают продуктами, оплачивают няню. Но вместо ожидаемого благоденствия в доме сплошной ад: Т. ежедневно с криком и слезами выясняет отношения с мужем, набрасывается на малыша, страдающего «эмоциональными отклонениями» и аллергией на всё кроме кислой капусты; «не то, не то», – растерянно приговаривает она, а когда семейному кораблю угрожает окончательное крушение, ложится отдыхать в клинику неврозов.

Бог дал нам особенное, обостренное чутье, которое не зависит от происхождения, образования и материального положения; интуиция, весьма развитая у представительниц прекрасного пола, не позволит забыться до конца; если гармония нарушена, внутренний голос ропщет, вопит, рыдает в отчаянии. С. и Т. поторопились с выбором; С. руководствовалась будто бы здравым деловым расчетом, а Т., совсем еще не готовая к браку и материнству, страшилась миновать общепринятый рубеж брачного возраста и упустить удачную партию; обе, находясь во власти навязанных норм и заблуждений, пренебрегли предостережениями сердца и внутри образовался опасный для души сбой, разлад, кавардак.

С горечью приходится признать: даже воспитание в религиозной, христианской семье далеко не всегда защищает от растлевающего влияния в школе, институте, в молодежной компании; тут прав был товарищ Ленин: жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Что уж говорить о девицах из категории легкомысленных: путая счастье с удовольствием, влечение с любовью, они без оглядки пускаются в приключения, расплачиваясь за «сто часов счастья» абортами, болезнями, ранним старением тела и катастрофическим опустошением души.

В крайностях прорывается тоска по смыслу бытия: алкоголь, наркотики, пляска на острие ножа, скоротечные романы, истерики – обычный способ сбежать от кошмара не своей жизни туда, где позволяется топать ножкой, кричать, бить посуду, проливать реки слез, словом, протестовать, нарушая правила. Велик риск заиграться, подобно Эдит Пиаф, Мэрилин Монро, Джуди Гарланд, Нике Турбиной и довести саморазрушение до необратимой точки и преждевременной трагической кончины.

Отклонения типа невроза определяются медициной как нежелание соответствовать требованиям окружающей среды, иными словами, как способ избежать проблем и вызываемых ими неудобств. По мнению К. Г. Юнга, невротик это человек без amor fati, любви к судьбе, т. е. осознанного стремления к исполнению жизненного предназначения; правда, с помощью невроза, иронически замечал он, многого можно достигнуть: безнаказанно тиранить близких, принимать благородный ужас любящих родителей, тревогу озабоченных врачей, наслаждаться потоками сострадания; окружающим невроз обходится дорого.

Чуть ли не в каждой из нас гнездится эдакая то ли истеричка, то ли артистка: отчаянная бравада, закусывание удил, сжигание мостов: ну и пусть, прочь от меня, я сама! А внутренний человечек забился в угол и дрожит от страха и невысказанной боли. Раньше били по щекам, теперь дают лекарства, которые выключают тревожную кнопку, заглушают эмоции и мысли, сигнализирующие о тупике; с таблетками удобно избегается опасный поворот, кризис. Между тем кризис – это счастливый шанс, дар небес, Божья встряска с целью отрезвить, привести в чувство, повернуть лицом к живой жизни.

Чудеса случаются не так уж редко. Не обязательно запылает куст, расступится море или прогремит голос из облака; кризис счастливо разрешится катарсисом, если понять, что гармония, как и красота, любовь, мир, радость приходят только из одного Источника. Воздушные замки обрушиваются не без пользы; горестное ощущение абсолютной погибели знаменует наступление величайшей в жизни минуты, когда Господь протягивает Свою спасающую руку, когда из пучины греха в муках хочет родиться новый человек, который вскоре поймет: есть вещи много важнее и дороже всякого мыслимого земного счастья.


Интуиция: опасный дар

Иль перст зиждительный всему дает значенье?…

Иль все окрестное есть притча и сравненье,

Прообраз нашего житья?

Иль это таинство созвучий сокровенных

В мир посвящения, в час сумерк вдохновенных

Чутьем души постигла я?…

Евдокия Ростопчина.

Хананеянку напрасно хвалят за терпение. Разумеется, она слышала унизительные слова и отказы, но вряд ли придавала им значение; ведь и сердце свое она слышала, а оно чуяло совсем другое, и она знала: Господь здесь и Он поможет. Мироносицы никак не похожи на бесстрашных героинь, рискующих жизнью за прогрессивные идеи; факты говорили им то же, что и апостолам: совершилось самое страшное, Учитель умер на Кресте, значит, всё кончено. Но сердце повелевало приготовить ароматы и хоть и мертвому послужить Ему чем можно, при чем тут факты.

Так всегда: обладающие землею [83] руководствуются земным реализмом: пока не увижу, не поверю [84]; рассудок противится неочевидному, не доказанному, а интуиция не нуждается в аргументах, она действует как неизъяснимое знание, всплывающее из глубин памяти; святые отцы называли веру видением. «Потеряла женщина драхму и разыскивала ее со светильником [85]; если бы она не помнила о ней, она бы не нашла ее. И откуда бы она знала, найдя ее, что это та самая драхма, если бы она ее не помнила? [86]».

Под влиянием греческого богословия, тесно связанного с языческой философией, европейское мышление привыкло слишком много значения придавать уму и логике, отметая всё «бессловесное», бессознательное, инстинктивное. Однако в той же Древней Греции весьма ценились пифии и сивиллы; греки не сомневались, что женщина способна воспринять и понять нечто, не доступное мужскому мудрованию. В самом деле: Кальпурния умоляла Юлия Цезаря остаться дома, предчувствуя покушение на императора; мадам Ленорман предостерегала Наполеона от похода «на Север», пророчествуя гибель солдат в снегах, позорное отступление и свержение с трона; эрцгерцогиня Софи, пережив неизъяснимый ужас от явления «черных птиц», просила Франца-Фердинанда отменить поездку в Сараево; быть может, история пошла бы иным путем, прислушайся «великие» к голосам женщин, но со времен заклятия Кассандры женским предвидениям значения не придают, оценивая их разве что задним числом, как прорицания многими поминаемой Ванги.

Женский интеллект, сколько стоит белый свет, ценить не принято. В XVII веке имела хождение гравюра, на которой женщина изображена без головы, зато с прялкой, символом предназначенной ей роли: пряхами были мифологические Пенелопа, Ариадна, Арахна, парки; словом, «для женщин мудрости природа не имела» [87] (П. Ронсар).

Но никто никогда не оспаривал превосходства восприимчивого женского сердца. Между тем сердце неизменно признается средоточием всего главного в человеке. Египетские иероглифы изображали мысль в форме сердца. Индуистские мистики в сердце помещали дух человека, его истинное Я. Священное Писание и святые отцы единодушно видят в нем скрижаль, на которой Бог незримо пишет заповеди Своего закона [88], храмину, в которую вселяется Его любовь [89], орган, в котором рождается вера [90]. Библия приписывает сердцу все функции сознания: мышление, решение воли, ощущение, проявление любви, движение совести; сердце является центром жизни физической, душевной и духовной; оно есть центр во всех смыслах [91]. В сердце, говорит преподобный Исаак Сирин, находится устройство для душевного зрения.

Некоторые священники и богословы приходят к выводу, что поскольку в женщине преобладает сердце, в религиозном отношении именно она и есть сильный пол. Она, и не имея еще сознательной веры, чувствует невыразимое, воспринимает влияние иной реальности, веяние вечности, не подчиненной законам, логике и здравому смыслу. Мужественность воинственна, направлена на овладение, приобретение, т.е. на достижение самодостаточности, в то время как непоследовательная женственность, лишенная надежды осуществить свои идеалы по эту сторону мира, открыта для Бога и всего ожидает от Его любви и благодати [92].

Е.Л. рассказывала, как в детстве однажды проснулась от леденящей мысли о смерти. С годами забылись подробности; помню только, говорила она, что к рассвету той долгой ночи я точно знала… ну не то что не умру, а быть не перестану… и этого хватило на много лет, чтоб не отчаяться, то есть не усомниться в целесообразности бытия с его неразрешимыми вопросами. Она же решительно утверждала: атеиста я знала, одного, атеистки – ни одной.

Но… изумительно тонкий инструмент, женское сердце схоже с чувствительным радиоприемником: ловит всё подряд, и хорошее, и дурное, а в особенности влечется к загадочному, неизведанному, необъяснимому. Как раз этой способностью воспользовался сатана в начале земной истории, желая погубить Божие создание; и всегда в тех же целях он играет на тех же струнах, обещая особенные духовные познания, а дочери Евы всё так же тянутся к запретному плоду: Аэндорская колдунья, мадам Крюденер, Блаватская, Елена Рерих, Джуна…

В XII столетии пророчицы Элизабет из Шонау и Хильдегард из Бингена утверждали, что Бог, разгневанный ленью мужчин, призвал их на служение, чтобы исправить мир; в XVIII веке Мэри Гэри возвещала начало тысячелетнего царства Христова и эру социальной справедливости; надо заметить, в те времена проповедничество, подкрепленное прорицаниями, весьма ценилось: иного способа прославиться, завоевав право голоса и авторитет, для женщин, можно сказать, не существовало [93].

Джоанна Сауткотт, «мудрая женщина из Девоншира», опознала в себе «жену, облеченную в солнце» из Апокалипсиса, Божию избранницу, которой суждено сокрушить сатану и освободить женщин от вины Евы. Простая служанка, она стяжала необычайную популярность, предсказав войну между Британией и Францией, неурожаи в середине 1790-х годов, ирландское восстание и морские мятежи, но в старости посягнула на кощунственные аналогии и умерла в бесславии [94].

Мистическая одаренность далеко завела православную Анну Шмидт (1851 – 1905), уверовавшую, что философ В.С. Соловьев есть одно из земных воплощений Христа. Во времена инквизиции на десять женщин, осужденных за колдовство, приходился только один мужчина: подозрения основывались на любопытстве, впечатлительности и доверчивости женщин [95].

Даже в древней сплошь христианской Руси имели хождение «ложные», в сущности языческие, книги, в которых изъяснялось, что можно и чего нельзя творить в определенные дни года, от стрижки волос до зачатия ребенка; именовались эти трактаты «Лунник», «Громовник», «О злых днях», и о «Чихире звезде, како стоит»; лунные календари в моде и сейчас.

Война, террор, голод не располагают к мистическим шалостям, а наше сравнительно благополучное время просто кишит гадалками и прорицательницами: «ведьма Лада: помогу вам как женщина женщине»; «матушка Татьяна: сильнейшая любовная магия»; «ясновидящая Голди: переход в другие пространства». В моде «привороты», «отвороты», «снятие порчи», «проклятия», магия, эзотерика, гороскопы, фен-шуй, Норбеков, виртуальные гадания, сонники, программы для очистки ауры, красные чакры, исправление кармы… короче, «записывайтесь на получение волшебных подарков!». Не удивительно, что общение на этих сайтах, отличающихся поразительно примитивным, даже по нашим временам, уровнем «религиозных» представлений, имеет следствием душевные сдвиги; к примеру, одна из жаждущих просветления требует разъяснений по поводу того, что после манипуляций, рекомендованных колдуньей, ее «накрыл депрессняк» [96].

Если наше мышление далеко от Бога, оно банально ищет защиты в оберегах, амулетах, акульем зубе, «курином боге», кроличьей лапке, понуждает во избежание неприятностей исполнять бессмысленные ритуалы: стучать по дереву, плевать через плечо, скрещивать пальцы, произносить заклинания. Вероятно, через тот же интернет ищущие успеха и благополучия находят страшные секты с завлекательными названиями типа «Путь к Радости», где поступают в полное распоряжение «учителя»; применяя гипноз и психотропные препараты, полуграмотные вожди лишают их воли и всякого разумения, принуждают забыть о близких, делают тупыми покорными рабынями.

Вечная женская страсть к тайнам, из которой растет религиозная отзывчивость, таит в себе катастрофическую опасность ошибиться и подчиниться враждебным силам. Вот совсем недавняя история, поражающая особенно дикой неуместностью: Л., жительница города Моршанска, совсем недавно православная, рассылала письма по приходам и монастырям, собирая на экипировку ребят к учебному году; вдруг увлеклась экстрасенсорикой, возомнила себя «великой друидессой» в каком-то перевоплощении и всерьез заявила, что поклоняется теперь, изволите ли видеть, богине Кали; всё бы ничего, но потянуло ее в деревню, ближе к природе, туда она, подав на развод, увезла четверых из пяти детей, оторвав от школы.

Интуиция нынче в большой моде; ученые, писатели и гуру призывают наивных людей доверяться внутреннему знанию как самому надежному советчику; выпускается море книжек на эту тему: «Тренинг интуиции», «Интуитивный целитель», «Интуитивное сердце», «Интуитивный разум», «Интуитивный подход к обучению», «Интуитивный менеджер», «Практическая интуиция» и т.п. [97]. Обилие научных доводов настолько убеждает некоторых в превосходстве безошибочного женского инстинкта, что они теряют всякую меру и осторожность; принцесса Диана, давая интервью, заявила, что не слушает ничьих советов и доверяет единственно «внутреннему голосу», который никогда ее не подводил; в тот же день она погибла в автокатастрофе.

Так что хваленая женская интуиция имеет ценность не сама по себе, а только в качестве стимула в устремлении к Богу Истине, необходимого подспорья на пути к вере: мы же не мужчины, чтобы годами рассуждать и анализировать, а уж потом делать выводы; будто можно обратиться ко Христу под напором логических доказательств!

Одна бывшая дама поведала, как она тридцать лет назад обрела веру. «Сидели за столом, умники, интеллигенты, диссиденты, спорили, как всегда, о судьбах русского народа, задели и религию, и один ляпнул, что, мол, Христос не пример по части мужества: просил пощады и плакал в Гефсиманском саду. Не знаю, что со мной сделалось, разрыдалась, встала и ушла, а на другой день крестилась».

На первый взгляд, очень по-женски: сострадание, слезки, эскапада, вызов, уход; великодушнее ж примкнуть не к победителям, а к осужденным. Да только возвышенные чувства редко претворяются в решительный поступок, чреватый изменением биографии. Христу ведь многие воздают должное как Человеку, бывает, и язычники, и иудеи, и мусульмане, как Его не любить! но восхищение не обязательно приводит куда надо. А бывшая дама пришла куда надо, в Церковь; вероятно, застольный эпизод просто стал последней каплей.


Часть II.


К обретению смысла

…восхить меня в ту высь,

Откуда открывается паденье.

Владислав Ходасевич.

Д. сравнивает свое первое посещение храма с возвратом в родной дом: ей всё казалось знакомым, родным, невесть почему забытым, а теперь радостно вспоминаемым. Но, грустно добавляет она, еще целых три года в церковь почти не ходила; не то чтоб колебалась, а как-то не получалось, хотя уже поняла: христианская жизнь интересней и увлекательней любых приключений, притом поиск и риск никогда не венчается удовлетворением от достижения намеченной цели, поэтому скука абсолютно исключается.

Женщине вера необходима как воздух. Мужчина может существовать в рамках умственных категорий, а женщине только вера может дать незыблемую твердость души, охранить от цинизма, пошлой «теории относительности» добра и зла; только в Церкви она совершенствуется, возращая чистоту, благородство побуждений, только в Церкви в трудные минуты жизни она обретает высший смысл страданий и никогда не пожалеет об «удовольствиях», покинутых ради Истины.

Медлим по ряду причин; во-первых, мы привыкли торопиться и топать ножкой, если что не по-нашему, а Господь не имеет обыкновения потакать капризам.

Во-вторых, совсем же некогда! Ведь что удивительно: если ребенок температурит, если подруге плохо, если сломался дверной замок, если заболел зуб – время всегда найдется, в любом количестве. А если умирает душа, непременно наваливается тысяча избыточных мелочей и заслоняет единственно важное и целесообразное.

В-третьих, Православие, как известно, «трудная вера»: требует всего, а взамен, в отличие от сект, сулящих примкнувшим к ним немедленное «духовное просветление» плюс материальное обогащение и всяческую удачу, не обещает ничего, во всяком случае ничего такого, от чего лично мне с сей минуты навеки станет светло и прекрасно.

А самое главное препятствие – вольное, неподотчетное, разнузданное существование, которого, все понимают, церковная дисциплина не допускает. Ученые спорили, крестилась ли Марция, известная куртизанка, наложница императора Коммода (П век). Она, утверждают, любила Бога, отказалась от язычества, делала добрые дела, сочувствовала и покровительствовала римским христианам, способствовала ослаблению гонений, но продолжала порочную жизнь и, похоже, так и не успела принести покаяние [98].

Уговорить себя несложно: мол, Бог «не в бревнах, а в ребрах», то есть в душе; некоторые и молятся своему послушному карманному богу, но остаются с идолом, и все закручивается как прежде. Кто из нас миллион раз не намеревался с понедельника непременно заняться самосовершенствованием, на час раньше вставать, учить языки, соблюдать диету, делать по утрам зарядку, сдерживать инстинкты, творить добро; и кто миллион раз не убеждался, что вытащить собственную особу за волосы из болота доступно лишь Мюнхгаузену.

Иным свойственно видеть причины своей слабости и неудачливости только вовне, объяснять тесноту душевного плена происками темных сил: сглазом, иголками, рассыпанными у порога, проклятием, насланным от нехорошего человека, и лихорадочно искать «сильного» священника, юродивого, старца, «бабушку», любого, кто «снимет порчу» и наладит несчастную нашу жизнь. Ничего подобного не случается никогда, и чем раньше избавиться от вредных иллюзий, тем лучше.

В Церковь! Только она обещает утешение измученной душе, только Христу по плечу наше спасение, а совершает Он его в Таинствах церковных, т. е. таинственно, невидимо, но весьма ощутимо. Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец. В Церковь! Не оглядываясь «на красные башни родного Содома [99]», сразу и навсегда!

Поначалу служба очень трудна, что объясняется прежде всего непривычкой, но также и активными усилиями врага нашего спасения, выталкивающего нас из враждебного ему места. «Ой, казалось, с меня кожу живьем сдирают, – вспоминает Г., – ну, думаю, сегодня уж ладно, как-нибудь вытерплю, коли пришла, а больше сюда ни ногой. Потом, церковнославянский; спрашиваю священника: почему непонятно-то, перевести бы! А он устало отвечает: неужели ради Бога не одолеть церковнославянский? И правда ведь, слух начал улавливать какие-то повторы, ритм какой-то, уже интереснее. Часослов конспектировала и следила по тетрадке…».

А главное, конечно, понимать смысл. В нашем языке отразилось, увы, распространенное, так сказать, народное представление, будто «молиться» означает всего-навсего почаще осенять себя крестным знамением и кланяться, а службу надо «отстоять», ну еще записки подать, за здравие-за упокой, свечки поставить за упокой-за здравие.

Нашей эмоциональной природе свойственно сводить присутствие в храме к приятным ощущениям и сладостным переживаниям, возбуждаемым приятным пением и торжественными церемониями. Но богослужение, в особенности литургия, есть нечто гораздо большее, это встреча с Истиной, исповедание Боговоплощения и общение с Господом Иисусом Христом, восполняющим Своею благодатью наше присное несовершенство и подающим силы жить соответственно Его заповедям.

Молиться в храме означает прежде всего внимательно слушать, что читают и поют. Но как бы далеко от идеала мы ни пребывали: читают невнятно, поют и того хуже, болит голова, слипаются глаза, нужно добыть до конца, не уходить; в крайнем случае можно вообразить, что терпишь маленькое мученичество. Постепенно откроется дивная красота, высочайшая премудрость, неописуемая роскошь нашего богослужения, незримо воспитывающего (от «питать», кормить) и душу, и сердце, и ум.

Не стоит ожидать ангелов с неба, которые сделают всё за нас и на ручках понесут к райскому блаженству. Процесс перерождения долог и болезнен, впереди серьезная работа, новая жизнь, основанная на самодисциплине и честности. Православные любят подписывать к своему имени буквы р. Б., раба Божия; но сие именование подобно высокому титулу, его надо заслужить, надо дорасти до абсолютного доверия Творцу, до такой веры, которая, как говорили святые, не поколеблется даже если небеса упадут на землю.

Придется преодолеть великое множество препятствий; если свести их воедино, получится одно, ну пусть два: страх за тело и лень. Когда приходится выбирать, мы ищем дорожки полегче, не желая рисковать покоем, сытостью, комфортом. Вот М. в тяжелую минуту, после смерти мамы, бросилась в храм, молилась, постилась, исповедовалась; но однажды случайно увидела того, кто ей нравился, с другой, и вера кончилась: обиделась на Бога, не защитившего ее на самом, по ее мнению, главном фронте.

Обычное дело: доброе приемлем, неудача же становится поводом к Его отрицанию. Избитый метод атеистов: обвинять Бога в том, что страдают невинные, болеют и умирают дети. Но в таком случае, согласно элементарной логике, следовало бы непрестанно благодарить Его, что остальные дети, большинство, здоровы и благополучны. Быть может, ветхая натура просто ищет предлог возвратиться; двух месяцев хождения в церковь М. хватило для осознания суровой перспективы: придется разрушить шаблон сиюминутного, бездумного бытия, с серой, но обжитой повседневностью, отвязанными друзьями, прикольными вечеринками, приятными привычками, словом, сломать не очень-то веселую, но свою, устоявшуюся жизнь.

Нам нравится крутиться как белка в колесе, мы легко привыкаем к чему угодно, терпим однообразие быта, приспосабливаемся к рабству, но в глубине души каждая женщина ощущает тревогу, тоскует по чему-то, чему не знает названия, плачет, иногда подумывает о самоубийстве, но на самом-то деле хочет вырваться, выйти из круга повседневности и почувствовать себя живой. Тянет в храм, она заходит туда по пути в магазин, ставит свечки, слышит зов иного мира, но… ведь столько неотложных дел, хлопот полон рот, работа, дом; потребности души откладываются на потом, оттесняются на задворки.

Вот почему много званых, но мало избранных: Господь зовет всех, но внимают Его зову не многие: не желают, по выражению преподобного Макария Великого, «приневоливать и нудить себя». В., например, «почти всё» понимает, и согласна с христианством «почти во всём», только в Церкви нельзя курить, тем более «травку», через день напиваться, носить брюки, флиртовать направо и налево и продолжать незаконное сожительство.

О. рассказывала, как потерпела фиаско, пытаясь обратить бывшую любимую учительницу; «нет, – сказала та напрямик, – у меня нет сил начинать с нуля»; она ощутила понятную тревогу: встреча с Богом действительно серьезное испытание, за ней последует неизбежность ревизовать весь жизненный опыт, пересмотреть все занятые и укрепленные позиции. К сорока годам эта женщина кое-чего достигла: основательных знаний, стабильности в мировоззрении, ясности во взглядах на литературу, которую преподает, уважения сотрудников; легко ли признать выстраданные убеждения ошибкой и перечеркнуть многолетние труды, вероятно, всё потерять, а что найти? Только Христа?

Не только. Путь к Нему – единственный путь, на котором мы можем найти себя. В борьбе с собственной апатией, боязливостью, косностью мы, медленно и постепенно, но выбираемся из позорного беспорядка всех наших дел, научаемся смотреть правде в глаза и обретаем душевное здоровье, то есть способность адекватно воспринимать и оценивать реальность [100]. Рождается новое ко всему отношение; ты идешь в церковь, надеясь за свои свечки выторговать принца на белом «мерседесе», и вдруг тебя зацепило: уловил невод Господень [101]; ты остаешься, пробуешь молиться, и вот уже не ждешь, не хочешь ни принца, ни «мерседеса», это неинтересно, потому что начинаешь догадываться о местонахождении таинственного сокровища [102] и решаешься рискнуть всем ради бесценной жемчужины [103].

Впрочем, присутствие в церковной ограде еще не означает православия. М. охотно посещает храм, где, по ее словам, «очищается»: «и верится, и плачется, и так легко, легко», цитирует она с воодушевлением. Романтическая взвинченность настораживает; действительно, однажды М. разговорилась и потрясла терминологией, более чем странной для православной прихожанки: аура, аккумуляция, биоэнергетика, эпоха Водолея и даже Космический Разум. Еще она поделилась интимными подробностями биографии, щеголяя немыслимой для Церкви раскованностью: «Я по гороскопу Телец, собственница и ревнива… всегда ухожу первая, длить отношения некрасиво, если нет доверия»…

Возражения ничуть не поколебали ее уверенности: даруемая Православием свобода допускает любую широту взглядов, а что до внебрачных связей, то «Христос простил именно ту грешницу, которая возлюбила много!». Между прочим, касательно евангельского эпизода у М. немало союзниц, не постигающих, что много значит сильно, а возлюбила она – Христа.

В.В. Розанов сто лет назад констатировал: в современном мире Христос имеет дело отнюдь не с «естественными» рыбаками; теперь Ему, чтобы пронизать чью-нибудь душу, нужно преодолеть громадную толщу мусора: гимназию, университет, казенную службу, танцишки, флиртишки, знакомых, друзей, книги, Бюхнера, Лермонтова… Человек третьего тысячелетия вычеркнет, пожалуй, Бюхнера с университетом, а то и с Лермонтовым, но придется включить многое другое, к примеру, жирный слой всякой всячины из TV и интернета, которая стократно перевесит розановский список. Не говоря уж о потоках грязи, изливаемой с экранов, мы прилежно воспитывали в себе окамененное нечувствие, когда изо дня в день с интересом наблюдали, как мучают, терзают, убивают, и при этом пили чай; мы незаметно приучились пренебрегать нравственными критериями, когда любовались остроумным аферистом, обаятельной проституткой, сентиментальным бандитом. «Аще видел еси татя, текл ecи с ним, и с прелюбодеем участие твое полагал ecи».

Жить духовно – значит жить ответственно, напряженно, на пределе сил; постепенно нарождается доверие Богу, и оно освобождает от суетливости, поспешности и надрывности, принося душе настоящий, плодотворный покой; это стоит любых усилий. Когда знаменитую певицу Елену Образцову спрашивают о причинах ее спокойного достоинства и оптимизма, она отвечает: «Господу всё известно. Зачем тревожиться?».


Выжми себя покаянием

Пора наконец приняться

За свое захламленное жизнью сердце.

Олеся Николаева.

Всякий замечал абсолютное большинство женщин в наших храмах. Однако сопоставляя по календарю число святых обоего пола, обнаруживаем соотношение примерно 1:8; мужчин в восемь раз больше! Этот вопиющий факт может в какой-то степени объясняться определенной позицией священноначалия, епископов, мужчин, ведь именно они принимают решение о канонизации, но будем смотреть не на чужие, а на свои недостатки и согласимся, что, получая от Бога веру, величайший из даров, мы, не умея правильно им распорядиться, сворачиваем куда-то не туда. Возможно, ошибка как раз в том, что нам не приходит в голову осознать нехитрую вещь: женский образ бытия существенно отличается от мужского, и, следовательно, женский путь к спасению также в чем-то иной и чреват свойственными только нашему полу заблуждениями и грехами.

Коль скоро сердце загорелось желанием идти к Отцу, необходимо извергнуть вон мусор и грязь, все эти свинские рожки, питавшие нас на стране далече. Но как! Они же съедены и переварены, они у нас в крови, они неотделимы от нашей бесценной неповторимой личности! Элизу из пьесы Б. Шоу «Пигмалион», более известной в интерпретации популярного мюзикла «Моя прекрасная леди», научили грамотно вести беседу о погоде, и она блистала стерильной речью, пока разговор не коснулся знакомой темы; тут, получив сигнал, мгновенно включилась подкорка и утонченная леди заговорила на родном кокни, жаргоне лондонских предместий, посильно переложенном на русский: «А я смекаю, кто шляпку спер, тот и тетку укокошил!».

Так и мы; с ходу усваиваем христианские термины: «искушение», «брань», «помыслы», но слова к Богу не приближают; на самом деле Ему нет места в толчее культурных ценностей, которыми мы напичканы до отказа. При просеивании их сквозь тонкое сито евангельских заповедей возникает справедливое опасение: останется ли после хоть что-нибудь? И правда, отложив романы, отключив компьютер и телевизор, жалуемся на пустоту, маразм и отупение. Что ж! Самым плодотворным будет зафиксировать открытие: вот она, бедная моя душа: слепая, глухая, бессловесная дурында; зато подлинная, натуральная, без фальшивых цветастых наполнителей.

Евангелие начинается с призыва к покаянию: нет другого средства для исцеления души. С греческого «покаяние», метанойя, переводится как перемена мыслей; первая часть слова, «мета», означает «над», а «нойя» от «нус», по-гречески «ум» – получается «возвышение ума», вернее, хочется сказать, «обретение ума»; несомненно Евангелие обозначает этим словом радикальное изменение всего мировосприятия, а вслед за тем всего человека, когда он обращается к Богу, желая восстановить связь с источником милосердия и благодати. Легко ли изменить свой ум, можно судить по опыту тех, кто лечился от алкоголизма или наркомании: главная проблема, оказывается, не столько в физиологической зависимости, сколько в стереотипе мышления, в той схеме, которая впечатана в мозг и программирует наши цели, желания и поступки.

С покаяния начинается истинная жизнь. Что такое покаяние? Известно, человек всегда руководствуется какими-то нравственными критериями; порой он испытывает угрызения совести, муки стыда, склонность к самобичеванию, но при всем том не считает себя плохим, потому что сравнивает себя с соседями, сослуживцами, родственниками; глядя на себя их глазами, он успокаивается и кажется себе не хуже, а то и лучше многих. Покаяние диктует оценить себя с позиций Евангелия, стать перед очами Христа. Вот тогда открывается внутри глухая бездна, кладезь пороков, вместилище зла; просто окружающие не видят и не знают сути, как ее видит и знает Господь.

Первый шаг к исцелению от любого недуга – осознание болезни и желание избавиться от нее. Пока пациент верит, что с ним все нормально, а в его жизненных затруднениях и несчастьях виноваты другие, даже всесильный Бог не может его изменить, уважая личную свободу. Вот почему лечение начинается с исповеди; дело в том, что утаивание неблаговидных поступков, а также враждебных и грязных мыслей угнетающе действует не только на сознание, но отравляет и тело, вызывая болезни. Не зря столько развелось психоаналитиков: даже обычная беседа, даже с попутчиком в поезде, помогает, если человек откровенен, поскольку проливается свет на темные закоулки души, заросшие смердящей ядовитой грязью. В исповеди же кающемуся грешнику помогает Сам Бог, Которому почему-то нужно, чтоб мы переродились, изменились, стали близкими Ему; Он прощает грехи и дает силы всё начать заново.

Для Него совершенно не важно, какому именно священнику приносится исповедь, не стоит искать для этой цели маститых старцев, добрых батюшек, духовных отцов, непременно проявляющих понимание, симпатию и нежную заботу. И не нужно требовать немедленного ответа на все вопросы: что делать, как жить, сколько есть, где отдыхать летом и за кого выходить замуж; универсальных рецептов нет и не может быть, потому что у Бога каждый человек уникален; не слышно, чтоб на Небо восходили стройные ряды послушных и правильных Его рабов.

Многие отождествляют покаяние с исповедью и ожидают немедленных результатов: я перечислила все свои грехи, почему же они меня не оставляют? Другие путают покаяние с раскаянием: осуждают свое неправильное поведение, бурно сожалеют о прошлом, приговаривая: «нас не учили», «мы не знали», и тоже остаются без плода, потому что врачевание души невозможно, пока вина за ее язвы возлагается на родителей, школу, власти, правительство, соседей, на всех кроме себя.

Вспомним героиню «Унесенных ветром», знаменитого романа Маргарет Митчелл, который все мы, некоторые тайком от самих себя, прочитали, романа, бичующего женские пороки столь же безжалостно, сколь и безошибочно: рука автора, ведь женская, не знает пощады. Скарлетт, воспитанная матерью-христианкой в правильных понятиях долга, кротости и жертвенной доброты, признает эти высокие идеалы, но оставляет их «на старость», желая прежде насладиться всеми прелестями жизни; постепенно слепой эгоизм и необузданное тщеславие все более порабощают ее живую, щедро одаренную горячую душу, уделом которой становится ранняя усталость, нравственное опустошение и боль одиночества, заглушаемая алкоголем.

«Я подумаю об этом завтра» – неплохая порой формула, может удержать от крайностей отчаяния, но ведь и завтра ничто само собой не исправится, ибо наказание наше растет из нашего же сердца; и честная писательница ставит точку, не видя способов умиротворить героиню в хэппи-энде. А честная читательница, вздохнув над горькой судьбой обаятельной, несмотря ни на что, американки, примерит на себя ее страсти, извлечет уроки женской логики и порадуется, что в Православии есть покаяние.

Предстоит лечение небезболезненное и весьма длительное, о чем повествуют притчи о Царстве Небесном [104]; Господь сравнивает процесс его возрастания внутри нас с ростом горчичного дерева из крохотного зернышка, почти из ничего [105]: оно может достигнуть, как в Палестине, высоты до четырех метров и принесет плоды, но понадобятся годы и годы. Или образ закваски: вскиснуть, перебродить предстоит трем мерам муки; много это или мало? В Толковой Библии под редакцией Лопухина объясняется: еврейская мера (сата, эфа) вмещала 432 яйца! Один священник утверждал: чтобы всё переквасилось, монаху нужно двадцать лет; не монаху, наверное, больше; безошибочным будет считать: вся оставшаяся жизнь.

Нескончаемая битва! Ее технология четко представлена в Житии преподобной Марии Египетской; жестокий пустыннический подвиг сегодня, конечно, неповторим, но в чем-то и мы, такие слабые и ничтожные, можем подражать великой Марии. Вспомним: семнадцать лет, соразмерно семнадцати годам самозабвенного разгула плоти, преподобная сгорала в огне сладострастных ощущений, мучилась от воспоминаний о былых наслаждениях, корчилась от стыда и отчаяния, теряя надежду вырваться из порочного круга. Но каждый раз, когда угнездившаяся внутри гадина поднимала одну из множества своих мерзких голов, подвижница ополчалась на нее, падая ниц, к ногам Христовым, и всем существом исповедуя совершенное бессилие, нищету и наготу душевную [106], плакала и умоляла Бога о помощи, и Он посылал утешение. Его милость, Его благодать становились ее оружием, но победа принадлежит ей по праву: ведь это она страдала и боролась.

Выжми себя покаянием, формулирует святой Ефрем Сирин. Возникает грубоватая ассоциация: стираешь белье, на вид будто не такое уж грязное; полощешь, выкручиваешь, стекает липкая, мыльная жижа; опять полощешь, опять выкручиваешь, и опять вода скользкая, мутная… удастся ли когда-нибудь досуха выжать из себя гниль и сырость, чтобы осталась ничем не разбавленная самая суть.

Покаяние есть завет, договор с Богом об исправлении жизни, говорил преподобный Иоанн Лествичник. Решаясь идти за Христом, заключаем с Ним союз, соглашение: Он вытаскивает нас из болота, но и мы обязаны карабкаться изо всех сил или хотя бы не упираться, то есть не искать в себе достоинств, не придумывать оправданий, не прикрывать безобразие страстей благовидными названиями, одним словом, не выдавать вонючую помойку за цветущий сад. «Братцы! За что купили, за то и продавайте», – призывал старец Леонид Оптинский.

Надо настроиться на долгую дорогу, не надеясь скоро достигнуть совершенства; чтение религиозных книг, подвиги утруждения тела, полнощные моления не слишком ускорят духовный рост, а главное не заменят опыта; только с опытом устанавливаются понятия о духовной жизни и мы постепенно понимаем: цель не в том, чтоб стать паинькой, милой и приятной для окружающих, или найти покой, вверившись чьей-то воле, или перевоспитаться до полной утраты собственного я.

Придется себя связать. «Если ничего не чувствую, зачем оставаться в церкви? Зачем тупо соблюдать правила?», раздражается К. после упрека, что ни одной службы не дотерпела до конца. Устав необходим, он сортирует и упорядочивает жизненные впечатления и открывает перспективу; например, величайшее христианское торжество, праздник Воскресения, Пасху неотвратимо предваряет строгий Великий пост; таково же в общем правило каждой отдельной жизни: «подвизайтесь, совершая всякий труд с радостью, не ослабевая и не расслабляясь в небрежении; дар благодати отмеряется трудами приемлющих его [107].

Не стоит удивляться своим падениям, хотя прошел уже целый месяц или целый год пребывания в Церкви. Одна бывшая дама сразу по крещении бросила курить, а спустя сколько-то времени с горя закурила вновь и пришла в отчаяние. Родственник-христианин успокоил ее: это очень хорошо, иначе ты бы думала, что уже святая. Падениям надлежит быти: наши гнусные порывы, подлые инстинкты, мерзкие привычки пусть выползут наружу, иначе же не узнать, какие внутрь нас гнездятся гады. Кто возжигает огонь (веры), терпит сперва от дыма (страстей), говорила преподобная Синклитикия.


Где сокровище ваше…

А то – в себя, словно в глухой колодец

Гляжу, покуда глаз не изнемог,

И встречно смотрит изнутри уродец -

Раденьем тщетным изнуренный мозг.

Б. Ахмадулина.

«Все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись, – учил апостол Павел. – Нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» [108]. У святых отцов находим созвучные рассуждения; святитель Василий Великий указывает: «Жена, как и муж, тоже имеет привилегию быть сотворенной по образу Божию. Их две природы одинаково почтены, они равны в добродетелях, равны в награде и подобны в осуждении» [109]. Ему вторит Григорий Богослов: «Один Творец мужа и жены, одна персть, оба они – один образ; один для них закон, одна смерть, одно воскресение» [110].

Поэтому женщины не вправе претендовать на льготы, связанные с немощной природой пола, «изнеживаться и ссылаться на то, что слишком слабы для подвигов добродетели и жизни благочестивой» [111]. В Лавсаике, где 25 из 132 глав посвящены женам, приводятся бесценные примеры не только возвышенного, небесного образа жизни, но и поучительные ошибки и заблуждения, главная из которых -подвижничество напоказ, ради суетной славы, которой ищет растленная воля, а не не по духовному расположению и не по любви к Богу» [112].

Очень просто: где сокровище ваше, там будет и сердце ваше; всё зависит единственно от степени приближения ко Христу. Если вера в Него не займет главное место в сердце, разуме и попечениях, если будет только обычаем, придатком к повседневности, инстанцией в выпрашивании житейских благ, ничего доброго не получится, разве что выработается своеобразный тип поведения, именуемый «бабьим благочестием»; вполне ведь возможно в себялюбивом стремлении отличиться исполнять правила, с чувством глубокого удовлетворения от своей праведности вычитывать трогательные акафисты, наслаждаясь собственной религиозностью умиляться и плакать в храме, и при всем том совершенноне вспоминать о Христе.

Проштудировав пятую главу Евангелия от Матфея и приступив к соблюдению изложенных в ней заповедей, мы при честном подходе очень скоро понимаем: сие непосильно. Но неужели Господь, ведающий всё, в том числе и нашу слабость, дал нам неисполнимые заповеди? Нет, Он не станет навязывать Своему созданию нечто чуждое и мучительное; Его заповеди вполне годятся для человеческой природы, какой Он ее сотворил, но вот падшему естеству они кажутся невыносимым бременем.

Бежать, бежать от Египта… Египет это образ привычного нам, те представления, чувства и заблуждения, в которых мы заматерели, закоснели, живя без Бога. Израильтяне тосковали по мясу в котлах, восставали на Иегову, бранили Моисея: сытое рабство казалось предпочтительней пустыни: ведь жила в них одна только плоть, агрессивная и беспощадная.

…Несколько дней ходила с температурой, пока не случился обморок; скорая, больница, градусник зашкаливает, бред и галлюцинации: какие-то черные, мохнатые, невыразимо страшные твари раздирают грудь, вижу свои легкие в лохмотьях и понимаю, что добираются уже до сердца, тогда конец, и кричу: «Господи! Ведь умираю!».

И тут сверху, с неба простираются белые прозрачные руки, задергивают, стягивают ткани, плоть мою, преграждая вход этим страшным, а сердце забирают и уносят ввысь. Мне хорошо, боль прошла, я наслаждаюсь покоем и плачу в полузабытьи… Через сколько-то времени вижу опять прекрасные руки и мое сердце в них, маленькое, сморщенное, серое, как баранья печенка из холодильника… и так брезгливо бросают его мне, и слышу: «Богу не нужно твое ледяное сердце!».

Имя Вера словно само свидетельствует о незаурядной мистической одаренности рассказчицы, сподобившейся удивительного видения. Ей в одночасье открылось то, до чего другие дозревают годами: не обстоятельства, не эпоха, не погода, не друзья, не враги – виной всему этот мерзлый комок, от которого «исходят злые помыслы» [113]; он не оживет, пока мы глядим на себя с полными сострадательных слез глазами и втайне надеемся, как героиня известного романа, что явится некто и скажет: «Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!».

Любая из нас поведает с тихой грустью, что с детства терпела от непонимания и равнодушия, родители не ценили, друзья предавали, подруги платили злом за добро, сослуживцы возводили клевету – волшебное слово, мигом аннулирующее любую критику в наш адрес. «Знал бы ты, сколь я перЕжила!», – возражала пожилая прихожанка священнику, призывавшему ее открывать свои грехи; приятно считать себя невинной жертвой, а порицание решительно отвергать как незаслуженную кару.

Почему иные, даже церковные, предпочитают священнику психоаналитика? Потому что психоаналитик непременно успокоит: он утопит грехи в научной терминологии, сведет к «общей проблеме», наследственности, детским обидам, всё-то объяснит, избавит от угрызений совести, страха наказания и даже не намекнет на «слепоту от неприязни к осознанию внутренних конфликтов», о которой они из опыта пишут в своих книжках.

Бездну времени убивают женщины на бесплодные, бесполезные жалобы, словно надеются получить индульгенцию за свои злоключения. Да, мы не выбирали родителей, соцпроисхождение, генетику, среду; да, мы не можем принудить окружающий мир к любви и состраданию; да, мы сами не знаем чего хотим и привычны больше к плохому. Но в наших силах припасть к Богу, источнику всякой радости, и Он вернет нам загубленную жизнь с избытком [114] – но не иллюзии, не игрушки, не миражи.

Г. при первом же знакомстве огорошивает признанием: «десять лет в рабстве у цыган была!»; ее расспрашивают, ужасаются, возмущаются; при дальнейшем общении обнаруживается: к ворожее она попала не под гипнозом, а из любопытства, по собственной воле осталась в качестве гадалкиной «ассистентки», соблазнившись сытым, беструдным, ленивым существованием, да и теперь, похоже, не столько жалеет о потерянных годах, сколько хвастается экзотическим приключением.

Кухарка, увольняемая из религиозной организации за воровство, патетически восклицала: «Христа тоже гнали!»; самая грубая корысть способна до поры до времени странно уживаться с высочайшим идеалом; но когда-нибудь, если не придет осознание, грех постепенно столкнет к цинизму, убьет всё живое в душе, и женщина превратится в автомат: разговаривает, зарабатывает, наряжается, варит обед, но не ощущает ни веселья, ни печали, ни даже тоски от тусклого прозябания.

Прихожанка на исповеди заливается слезами, а грех называет пустячный, всего-навсего грубым словом обидела сотрудницу; умный духовник наводящими вопросами вытягивает, что семью она развалила, с неверующими детьми не общается, внуков знать не хочет и притом уверена в своей правоте и христианской правильности.

Зато милая весёлая Е., сумевшая и семью сохранить, и детей довести до Церкви, всегда сокрушалась: «Одни ошибки! Погляжу назад: чего только не наворочено, и всё моими собственными руками!». И стишок на эту тему читала, забылся теперь.

Привыкая жить с Богом, мы постепенно приобретаем опыт доверия и отдаем себя в Его волю, как в руки умелого скульптора, отсекающего от уродливой глыбы всё лишнее, чтобы засиял скрытый под пластами мертвого камня образ Божий, в котором и содержится сущность человека, неповторимая драгоценная пред Ним личность. А «пока мы лиц не обрели», нам свойственно сочинять себя по какому-то, не обязательно даже высокому, но чем-то привлекательному образцу, состряпанному из романов и фильмов, и эту карикатуру выдавать за свою неповторимую душу, и внушать ложный образ всем подряд, в том числе и духовнику на исповеди.

Теперь, когда крайности позади, Д. признается, что сначала «из уважения к батюшке» не открывала свои грехи; что-то, конечно, рассказывала, но с большей или меньшей тонкостью сваливала вину на объективные обстоятельства и на кого придется. Но однажды батюшка заявил в проповеди, что ему ближе и дороже те прихожане, чье покаяние глубоко и чистосердечно; тогда Д. принялась наговаривать на себя до полного уничтожения.

А всего-то и нужно: «У меня нет мужа».Ведь могла бы сказать та самарянка: на охоте, мол, или коз пасет, в конце концов даже не очень и солгала бы, имела же кого-то. Но сказала правду, не формальную, а настоящую, выражающую суть отношений: сожитель не был ее мужем. И, несмотря на вопиющее нарушение благочестия, удостоилась великой милости от Христа. Он ведь всё знает, поэтому не ждет от нас успехов с победным рапортом о том, сколько грехов побеждено и сколько еще осталось победить, чтобы получить льготную путевку в царство небесное.

Один английский писатель остроумно заметил, что кроме смертных грехов существуют и смертные добродетели; ангельский фасад нередко скрывает прямо противоположные установки и побуждения. К примеру, М. любому бросается помогать, участливо расспрашивает о проблемах, рекомендует какие-то чудодейственные лекарства; она расцветает, когда просят деньги взаймы, и сама предлагает, ею восхищаются, благодарят, но все без исключения чувствуют, что ее милосердие по тщеславию.

Н. никому не возражает, конфликтов старательно избегает, если рикошетом заденут ее персону, сильно краснеет, но молчит; всегда вежлива, предупредительна, но всем ясно, что это терпение холодно и горделиво. О. замучила домашних патологической чистоплотностью, П. выставляет напоказ свое целомудрие; за спокойным достоинством проступают порой грандиозные притязания, как, может не вполне справедливо, но ярко выразился поэт Б. Слуцкий об одной чрезвычайно знаменитой старухе:

В ее каморке оседала лесть
Как пепел после долгого пожара…
Вселенная (…)
Была сырьем, рудой для пьедестала.

Покаяние предполагает внимательную жизнь: нужно следить за своими поступками, чтобы не только зафиксировать грех, но и покопаться в нем, с целью обнаружения его корня, истоков и связей с другими падениями. Мы по природе склонны вычеркивать из памяти, аки не бывшее, все неприятное, грязное, дурное, неудобное для самолюбия, и в воображении виртуозно трансформировать угодливость в смирение, мстительное торжество в чувство справедливости, а злобу в праведный гнев. Вспоминается Т., которая ликовала когда ее присная соперница сломала ногу: «Бог за меня ее наказал!», и Ю., которая «всех любила», но каждый раз, когда уходя с клироса искала сумку, платок, ручку, подозревала, иногда и вслух: «украли!», и Л., которая при обсуждении не то церковных обновленцев, не то, наоборот, диомидовцев, мечтательно молвила: «убить бы их всех!».

Существуют симптомы, указующие на внутреннее неблагополучие; скажем, продолжительная депрессия свидетельствует о скрываемой под разными личинами скуке, неудовлетворенности, пустоте, а под всем этим – непомерные претензии. Замечено: женщины, страдающие тяжкими физическими увечьями, иногда врожденными, не позволяют себе кукситься и унывать, наоборот, удивляют бодростью духа и силой характера. В повести С. Дурылина «Сударь кот» суровой строгости матушки Иринеи, которая, находясь «в искушении», тщетой разумела все утешения видимого мира, противопоставлена счастливая улыбка молодой женщины-калеки, радующейся весне, травам и цветам: «у Бога ни суеты, ни тщеты нет», отвечает она унылой монахине. Одна старица предлагает тоскующим девицам, вечно недовольным плаксам, каждый вечер на листке бумаги записывать поводы благодарить Бога за прошедший день. Пробуждение, наступающее с осознанием душевного омертвения, мучительно, но когда-нибудь надо же проснуться, перестать притворяться и начать жить.

Самарянка обрадовала Господа искренностью. Но мы предпочитаем «приличия», тщательно пряча, даже от себя, мириады мелких пакостей из-за их кажущегося нам уродства, неблаговидности, несообразности измышленному идеалу, и тем самым загоняя их поглубже внутрь, где они продолжают гнить и отравлять нас, причем и физически. Известно, что болезни желудка свидетельствуют о неудовлетворенных амбициях, а ком в горле о беспринципности: «глотаем» всё, избегая конфликта; ревматизм и артроз от ропотливости нрава, вызывающей перенапряжение мускулов, а сердце болит от преизбытка обиды, злости, раздражения, и так далее; кому интересно, может почитать специальные книги, их пруд пруди. Легче признаться в убийстве (аборте), потому что есть лазейка оправдаться неблагоприятными материальными и прочими обстоятельствами, чем в зависти, лживости и кокетстве, которые невозможно мотивировать «объективной необходимостью».

Стыдно раскрыть старые как мир компрометирующие нас тайны; кто покается в предательстве, к которому так склонен наш пол: вот А., прикрываясь неодолимой правдивостью, пересказывает начальнице что говорят о ней за чаем; В. хвалится осведомленностью о мыслях и чувствах дочери: нашла тайник, куда девочка прячет дневник, и регулярно его инспектирует; м. К. сообщает священнику на исповеди критические отзывы о нем игумении; кто считает грехом злостное любопытство, сугубо женскую болезненную жажду совать нос в чужие дела; Е., к примеру, страшно обиделась, когда сотрудница беззлобно заметила ей: «небось не уснешь, пока всё не выведаешь»; кто расскажет на исповеди о предосудительном интересе к мужу подруги: «ничего же не было», оправдывается М. Кто повинится в испепеляющей ревности, порождающей ненависть, ярость, изощренную мстительность.

Память человечества сохранила эпизоды совершенно однотипных вероломных преступлений, совершенных представительницами прекрасного пола: царица Коринфа Антея воспылала страстью к Беллерофонту, а когда юноша отверг ее притязания, оклеветала его перед мужем. Федра, жена Тесея, воспылала страстью к пасынку Ипполиту, а когда юноша отверг ее притязания, оклеветала его перед мужем. Жена Потифара воспылала страстью к Иосифу, а когда…(см. выше). Дело, очевидно, не в страсти, она мгновенно по неудавшемся соблазнении оборачивается отвращением, а в специфике женского самолюбия, которое не прощает пренебрежения и особенно отвержения высказанных чувств. Рекорд, очевидно, принадлежит Медее, убившей собственных детей ради мести их отцу, изменнику Язону.

Стыдно признаваться в грязном воображении, трусости, интриганстве, жестокости. Но именно стыд и оказывается самым целительным средством, если только мы не наловчимся преодолевать его, уговаривая себя перед исповедью: «все так делают… я не грешнее других». Необходимо принять это горькое питье, эту чашу позора, в которой не видно дна. Лицемеря и скрывая симптомы, мы препятствуем Врачу в лечении нашей души; болезнь тогда развивается во всё более усложненной лжи, обессиливающей личность: фальшивое Я непрочно, неустойчиво, и в конце концов не тронутая покаянием природа мстит безумием, унынием, отчаянием, вплоть до сумасшествия и попыток суицида.

И пожалуйста не говорите, что наказывает Бог! Возможно, и Ева после грехопадения нашла миллион оправданий: например, зачем это Он понавешал тут красивых плодов, которые нельзя есть, почему дал мне безвольного мужа, который позволил себя уговорить, и, наконец, совсем уж безотказное, все дочери Евы усмиряют им разбушевавшуюся совесть: такой уж Он меня создал!


О православных ведьмах

К тому ж они так непорочны,

Так величавы, так умны,

Так благочестия полны,

Так осмотрительны, так точны,

Так неприступны для мужчин,

Что вид их уж рождает сплин.

А.С. Пушкин.

Заметьте: все протестные акции в виде голодовок на пороге церкви, крестных ходов, хождений с плакатами, чего бы они ни касались: открытия храма, ИНН, безнравственного фильма по телевизору, в защиту епископа Диомида – исполняются «матушками», как принято именовать прихожанок. Любопытный феномен: новообращенные, в особенности женщины, отличаются чрезвычайной активностью и даже агрессивностью.

Возвращаясь из Крыма, Н. оказалась в купе с обаятельной девушкой, студенткой; обе мгновенно прониклись взаимной симпатией, сообразили совместный ужин. Н. перекрестилась перед едой… и вдруг милая курносая мордашка неприязненно вытянулась: «Вы верующая?!».

Дело объяснилось: ее старшая сестра несколько лет назад крестилась.

«Религия делает людей черствыми, – жарко уверяла девчушка, – вообще лишает их человеческого облика! Сидит целый день, закупорившись в душной комнате, и нависает над нами со своим молитвенником, как паук… Слезами исходила по Сербии, голодала из-за какого-то храма, ездит к многодетным, всем бросается помогать… Но я всё время знаю, чувствую как постоянный упрек: сама она всех несчастней! спит на досках, лишила себя любимого театра, само собой, кино и телевизора, не ест мяса, молока, яиц; прямо чувствую: душа её иссохла от обиды на весь мир за то что он не такой, как надо ей и ее Богу, ну и мы виноваты, мы тоже не такие! У-у, эти похоронные вздохи на меня глядя, молчание, полное порицания, хлопанье дверью, если включаем музыку; дышимтолько когда ее нет, хоть бы в монастырь что ли ушла. Ненавижу! Ой, не её, а то, что сделало её пугалом для всех!»…

Мрачное мировоззрение, грустно признать, совсем не редкость для нынешних православных. Вера становится тяжким бременем, поводом к самоистязанию, сплошным запретом: нельзя почитать «светскую» книгу, поужинать в ресторане, посмотреть зловредный телевизор. Часто жесткий аскетизм руководствуется подсознательным вполне языческим страхом: за всё надо платить, радость непременно обернется несчастьем, боженька накажет. Подросток устал за уроками, хочет погулять, а мама назидает: «в Евангелии не сказано, что нам положено отдыхать». Дочка просит красивое платье, а мама покупает нечто серо-бурое: «нам не пристало выделяться». Малышка тянется к мороженому, а папа: «нельзя, незачем гортанобесие развивать!».

А «церковные бабки»! Чистая публика неизменно предъявляет их как безотказный аргумент, мотивируя свое пребывание вне Церкви. Этот контингент хорошо известен; в прежние времена, когда храмов было мало, они преодолевали тесноту с помощью иголочки: тык направо, тык налево, и все расступаются, освобождая ей законное намоленное место. А уж «хозяйки», то есть церковницы, те, которые в штате!

«Смотрю я, Катя, – заглядывает она за киот, а Катя уже бледнеет, – не любишь ты Матерь Божию!». Это она пыль где-то там нашла, а Катя вся съеживается, но ничего, потом отыграется на Зине. Они, не отдавая в том себе отчета, прекрасно знают, чего хотят и к чему стремятся, но на языке неизменно благочестивая патока: «спаси Господи», «мир вашему дому», «ангела за трапезой», «оставайтесь с Богом»; на простой вопрос «придешь ли завтра» закатят глаза: «как Господь управит».

Ревностны они, всё «исполняют», по тыще поклонов кладут, все молебны отстоят, все акафисты знают и какому святому о чем молиться: от головы Иван-Крестителю, от покражи Иван-Воину, от зубов Антипе, а уж земелька с Матренушкиной могилки от всего помогает, и если соседям или сослуживцам на столы по чуть подсыпать, они болеть начнут и от тебя отстанут.

В одном чеховском рассказе умирающий в степи казак просит у проезжих, супругов, возвращающихся с пасхальной службы, кусочек кулича, но жена отказывает, потому что «грех свяченую паску кромсать».А в повести Марко Вовчка помещица по обету неугасимую свечу пред иконами жгла, а если она гасла по недосмотру дворовой девчонки, приставленной караулить огонь, последнюю нещадно пороли, потому как препятствует барыниной набожности.

Каждый осудит такое «христианство», и нельзя вроде не осудить. Однако погодим бросать камни, подумаем сначала, отчего подобное смещение приключается; не общая ли тут наша беда. Душа взыскует горнего, а дольнее ополчается, имея союзником мою же плоть и кровь, и неодолим соблазн примирить одно с другим, укоротить необъятное, вырвать из него доступные собственной нищете частности и в «исполнении» их находить искомое удовлетворение.

Трепеща и робея в преддверии мантийного пострига, инокиня И. неутешно плакала, не находя в себе ничего достойного Отчих объятий, а старушка монахиня Л. уговаривала: «Ну чё ты, чё ты? ничё страшного: правило читать один час занимает, а на службу-то всяко приходится ходить».

В одной деревне храм, по словам жителей, «три девки спасли»: когда в тридцать восьмом приехали взрывать, они легли под стены и душераздирающими голосами вопили-причитали, готовые, после ареста и исчезновения всего причта, к тому, что и с ними вместе взорвут, не постесняются. Кричали очень громко, напугали нквдэшников? Или Господь увидел, что храм действительно нужен им – и сохранил? В 1993 году одна из них была еще жива: сидела на лавочке, в новой плюшевой жакетке, насупленная, всех мимоходящих провожала мрачным подозрительным взглядом; священник ругал ее: «Нюрка! Ты ж дочерей совсем заела!». Но Господь-то… не забыл же?

Рассказывала В. Е.: в те еще годы молилась она однажды на Страстной в битком набитом храме, вдруг падает в ноги зеркальце и разбивается на мелкие дребезги, а стоящая рядом «хозяйка» шипит ей в ухо: «Собирай! твоё ведь!»; она, В.Е., еще выглядела дамой. Что делать, собрала и осколочки в карман сложила. А через полгода на улице бросается к ней та «хозяйка»: «Прости Христа ради! оговорила я тебя: моё зеркальце-то было».

Обе прослезились. В. Е. получила урок и вывела формулу: самый плохой верующий лучше самого хорошего неверующего. Но и после того она натерпелась всякого. «Рожу-то умой, что, с накрашенными губами ко кресту пойдешь?!». А она не красилась давно уж. «Глянь, на каблуках пришла, как поклоны-то ложить будешь?!». Надев же умеренной длины юбку, чулки «в резинку» и полуботинки, услышала вслед: «Ну артистка!».

Она, конечно, кипела, но, перебурлив, пеняла себе, что в сути-то они правы, а насчет хамства ей один сельский батюшка враз объяснил: «Их грех не твоя забота, а что грубо, так видать ты иначе не поймешь».

Интеллигенцию, хлынувшую в Церковь по окончании коммунизма, сильно возмущают такие вещи: они образованные, продвинутые, они в курсе: Бог есть любовь и, следовательно, молящиеся Ему обязаны испытывать к пришельцам исключительно ласку и эту, как её, терпимость. Осуждая «обрядовую веру», «уставное благочестие» и бестолковых теток, замотанных в немодные платки, они провозглашают необходимость поголовной катехизации, будто христианству можно научить на курсах.

Бабки что ж! Они на Страшном суде неграмотность свою предъявят, их ханжество означает, как давно заметил Константин Леонтьев, только лишь истовую, до мелочности, преданность внешним символам церковного культа и вовсе не содержит притворства, т. е. лицемерия; а как оправдаться прочитавшим сорок тысяч книжек, изучавшим теологию, практикующим агапы, но отнюдь не изжившим ярость и ненависть к инакомыслящим? Как выкрутятся объехавшие всех старцев и побывавшие при всех святынях с одной-единственной, смутно сознаваемой, но тщательно маскируемой установкой: и душу спасти, и креста не нести; креста, который состоит отнюдь не в пролитии крови, а всего-навсего в терпении того, что противоречит нашей пламенной любви к себе? На какие утонченные извороты и подделки мы не пускаемся, втискивая христианство в узкие, зато свои собственные рамки личного и тем уже приятного бытия!

Несомненно, существует и цветет ядовитым цветком феномен специфически женского лукавства. Мужчина, быть может, не всегда может распознать грех, готов утаить его, умолчать о нем на исповеди, но он совершенно не способен виртуозно выворачивать факты наизнанку, мастерски вуалировать и оправдывать собственные вопиющие пороки: А., многократно уличенная в лени, объясняла свое неучастие в приходских трудах и заботах… преимуществом Марии перед Марфой, а В., по той же лени на горе родителям бросившая институт, утверждалась на изречении апостола: «знание надмевает».к

К. ночью при свече, всё как у больших, с упоением читала акафисты, утром конечно не встать, позвонила на работу, сказалась больной, ее мигрени широко известны; выспавшись, вышла подышать воздухом, прошлась по магазинам; и совесть молчит.

Н. Постом пришла в мирские гости, весь вечер в центре внимания: «ой, что ты, я ничего этого не ем… ну может быть, картошечки… если в микроволновке… ой, что ты, без масла, просто испечь, без масла!».

«А. И. такая хорошая!» – восторгается М.; «Неужели? Дай Бог, чтоб ты не ошибалась» – мгновенно реагирует О., заводя глазки вверх, на небеса, испуская вздох такой тяжелый, словно А. И. человека убила и скрывает.

Т., замечая малейшее неодобрение, немедленно дает отпор, но с нежной, беззащитной такой улыбкой: «Дорогая, молитесь Иоанну Богослову, и он смягчит ваше сердце!».

Е. выступает в роли кого-то вроде старухи Хлестовой из «Горя от ума»: сходу режет в глаза правду-матку, все обходят ее за километр, а она уверяет, что страдает за прямоту, а не за обыкновенное вульгарное хамство.

Помнится фраза героини в пьесе Сартра: ты подл, как баба!Как не признать её правоту: только женщина умеет беспощадно и хладнокровно словом ранить насмерть. Подростком Л. гостила в семье подруги своей матери, и эта подруга, вероятно, предвидя в ней угрозу для всегда подозреваемого мужа, однажды при гостях, разглядывая фотографии, небрежно обратилась к ней: «И папа у тебя красивый, и мама; ты-то в кого ж?». Л. комплексовала несколько лет; угловатая, зажатая, с выражением угрюмой обреченности перед миром, враждебным к уродам, она и впрямь росла уродом; со временем отец деликатными маневрами вывел ее из амплуа дурнушки, но она никогда не забыла давний приговор, до старости болезненно пеклась о своей внешности и жадно ловила комплименты.

Слово мощное оружие и часто в этом качестве и применяется. К. рассказывала о соседке в старой московской коммуналке: все боялись её как огня, потому что при зарождении скандала она наносила превентивный удар по самому больному и сокровенному, используя секреты, выведанные в периоды перемирий, так тепло изображаемые в сентиментальных советских телефильмах.

Ну а в монастыре; когда перед праздником все сбиваются с ног на общей работе, С. незаметно удаляется, а появляется к обеду и на вопрос, где была, потупляет взор и еле слышно, будто против воли, шепчет: «я молилась…» обидчики, если найдутся, пошутят, осудят, тут она мгновенно заливается слезами, всхлипывая: «никто меня не понимает, никто!»; понять, как известно, значит простить, то есть принять, оправдать и не возражать, что бы она ни вытворяла. Продолжением может стать демонстративный побег под лестницу или на чердак, собирание чемодана, тут уж все в тревоге, обидчики просят прощения и слышат в ответ: «оставьте меня в покое!»; в итоге С. победила и надолго избавлена от порицаний.

Е. на откровении помыслов игумении умеет со слезами восхититься ее мудростью, а затем пожаловаться на непосильность назначенного послушания и добиться облегчения; или как бы невзначай признаться в душевной брани на мать В. за то, что та осудила матушку. Благообразная и богобоязненная ведьма куда страшнее традиционной, старой и беззубой, в ступе, с метлой.

Еще и еще можно приводить примеры изощренного лицемерия, или, по-церковному, лукавства «женщин, утопающих во грехах, водимых различными похотями, всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины» [115]. Кровь стынет в жилах, когда читаешь эти обличения апостола. Не я ли, Господи?

Едва переступив порог церкви, мы уже удивляемся, какие кругом грешники, и бесстрашно обличаем их с намерением немедленно обратить и спасти. Одна особа из начинающих пришланавестить старого больного профессора и с порога возмутилась: «Как вы можете в среду бутерброды с сыром есть! Вы же скоро умрете и пойдете прямо в ад!». Что он подумает о христианах, ведь они, это решительно всем известно, должны всегда проявлять доброту и сострадательность. Так и попадаем в категорию тех, о ком в Евангелии говорится: из-за вас хулится имя Божие у язычников.


В рай можно войти только с другими

Душа чему-то противостоит -

безверью ли, тоске иль вырожденью,

но ей, как одинокому растенью,

в чужую тень склониться предстоит.

Олег Чухонцев.

М. крестилась в конце января, и вскоре наступил Великий пост.

«Тошно было, враг сильно нападал»…- «Каким образом нападал?» – «Известно каким, помыслами: сущий, мол, мрак это христианство, и без него люди живут. Тогда Господь меня и поманил: показал во сне рай. Там всё такое… зеленое и золотое; но главное: все любят меня и я всех люблю!».

Конечно, ничего совсем уж неожиданного нет в этом сне: как ни скудны в Священном Писании сведения о рае, все знают, что Царство Божие есть мир абсолютной гармонии, красоты, любви и правды. Но, дочери Евы, мы вожделеваем присвоить и съесть «приятное для глаз», стащив на землю. Господь окрылил нас стремлением к совершенству, «к почести вышнего звания», но мы, вслед за праматерью внимая посулам лукавого, выбираем лживое как боги и подобно ей, чрез магию запретного плода, ожидаем похитить что полагается по статусу богини. А что же приличествует богине? Властительство? Безмятежный покой? Всеобщее поклонение? Исполнение любых желаний? Или, как формулирует кошка Томасина, она же богиня Баст, в трогательной повести Гэллико, «у нас, богов, нет ни добра, ни зла, одна лишь наша воля»?

Поколение последних двух десятилетий, благодаря всеобщей примитивизации, похоже, вплотную приблизилось к кошачьему идеалу: читать разучились, музыкой считают Бритни Спирс, кинематографический супер для них дебильные американские комедии, а духовный Паоло Коэльо; нравственных тормозов не существует; иногда кажется, что остались одни животные инстинкты и простейшие потребности.

«Я нуждаюсь в гармонии больше, чем в еде, питье и сне», – признавалась одна весьма женственная женщина, певица и киноактриса Марлен Дитрих, выражая общую для нас жажду. Но гармония без Бога… не представляется ли нам стройный порядок мироздания, в центре которого Я, непреходящий объект любви и благодарности? Мироздание может быть урезано до семьи или ограничиться мамой, подругой и собакой, или даже одной собакой, но чтобы в центре обязательно Я. И тешимся иллюзиями, и всю-то жизнь заботливо рисуем, лепим и украшаем убогую цитадель, кукольный дом, населенный игрушками; пусть не настоящий, но он мой, он мне уютен, потому что я в нем хозяйка.

Воображаемую себя легко окружить воображаемой действительностью и наделить всеми воображаемыми возможностями и добродетелями; примерно так защищается от жизни романтичная Бланш Дюбуа из пьесы «Трамвай «Желание» Теннесси Уильямса. В воображаемом мире без каких бы то ни было усилий и трудов приобретаются красота и успех, богатство и слава, престиж и всеобщее восхищение. Мечтать не вредно, говорит поговорка; может быть, до определенного предела, пока человек считает мечту вершиной, которую предполагает одолеть. Но мечтательство греховно и вредно, когда основано на пассивных фантазиях и ложной самооценке; со стороны иллюзий: «Я да не смогу!?», а со стороны реальности – страшно выйти из тени: вдруг ничего не получится и призрачным надеждам придет конец, останется одна безнадежность.

Не по той ли причине столько женщин к сорока годам остаются одинокими и неприкаянными: избегают замужества, шарахаются от монастыря, бдительно охраняя детские грезы, в которых всё еще представляют себя писательницей вроде Дарьи Донцовой, певицей образца Ларисы Долиной, благодетельницей страждущих типа мать Тереза. А на самом деле в этой бессмыслице день за днем попусту расточаются ресурсы души. Личность в изоляции не собирается, не растет; питаясь только собой и собственными предвзятыми ощущениями, она остается незрелой, инфантильной, раздробленной и безответственной.

Отношения с человеком, любым, ближним, дальним, требуют внимания и заботы. Браки, например, распадаются потому, что никто не хочет страдать, наступая на горло своему эгоизму. Впрочем, страдают всё равно: сначала от укоров совести, потом от одиночества, от бесплодных сожалений.

Болезненные конфликты могут быть преодолены только за собственный счет, если решиться понести чужое бремя [116], пощадив мужа, ребенка, соседа, сослуживца, если принять огонь на себя. Избегая страданий, избегаешь, в сущности, подлинной жизни, подлинных отношений, а получаешь искусственное, измышленное существование при личных амбициях. Без конфликтов и внутренних противоречий живут только ангелы.

Привыкнув коптить небо без Бога, мы не ощущаем Его присутствия в мире и, если честно, нас это устраивает: когда Он далеко, мы вправе не считать наши пристрастия грехами и поступать согласно своим желаниям, надеясь создать рай здесь, на земле; очень и очень многие именно по этой причине откладывают свое обращение на потом, тянут до глубокой старости, хотя давно догадались, что Бог есть и ответ держать когда-нибудь придется.

Евангелие требует отказаться от общепринятого и приятного способа существования по прихотям, или по страстям, как их именует подвижническая литература; таково первое необходимое условие спасения. Страсть по-гречески пафос; от «пафоса» патология, болезнь; термин хромает, потому что позволяет трактовать «болезнь» как нечто внешнее, от нас не совсем зависящее: оступился – перелом, простыл – грипп, потеплело – давление, бес попутал – согрешил.

Психологическое понятие эговлечения выражает суть гораздо точнее, подчеркивая источник влечений-болезней-страстей: эго, Я; «яшка», говорил преподобный батюшка о. Алексий Мечев. Становится яснее, почему терпят неудачу попытки победить прежде чревоугодие, затем сребролюбие, а после ополчиться на тщеславие: эти головы принадлежат одному дракону, они быстро отрастают снова, пока не убит сам дракон, жаждущий для себя, гребущий под себя, живущий ради себя, денно и нощно соблюдающий свой интерес. Вот главный враг наш – эгоизм, по-православному самость. Эго, как какой-нибудь диктатор захватывает власть над человеком и, подобно раковой клетке подчиняя себе весь организм, губит жизнь безвозвратно.

Грехи наши сплетены в тугой клубок, и так срослись с самым существом, и так виртуозно прикидываются добродетелями -дифференцировать их непосильная задача. Ну например: когда от А. ушел муж, она быстро достигла 90 кг веса. Квалифицировать сие как невоздержание в пище глупо: утешаясь вкусненьким, она восстанавливала душевное равновесие. Б., наоборот, ушла от стареющего мужа-безбожника: нашла наконец повод избавиться от обузы; В., напротив, не уходит от мужа, сквернавца и развратника, рекламируя свое терпение по апостолу Павлу, а на самом деле трусит остаться без средств и привычного комфорта.

Наша интуиция прекрасно знает, что нам нужно и полезно, душа стремится к полноте и глубине, чистоте и правде, смирению и любви; но эго жаждет денег, сытости, развлечений, престижа и власти. Мы неистощимы в изобретении благословных оправданий: когда свет не мил, надо пойти купить хоть катушку ниток, хоть кусок мыла и получить облегчение; сребролюбие ли тут? Появились новые эпидемические женские болезни: «покупочная терапия», «шопинг», «тратоголизм», развивающиеся на почве эгоистической потребности немедленно утешить себя в случае психологического дискомфорта; «хорошее настроение можно купить!» – кричит реклама, и мы покорно штурмуем супермаркеты, чтобы нахватать кучу никому не нужных вещей и расстроиться пуще прежнего из-за собственной глупости.

Поздней ночью мать ждет не дождется сына; конечно, обзвонит все больницы и морги, верующая еще прочитает акафист, а если покается потом, то разве в маловерии. А в сущности в этот момент она судорожно оборонялась в страхе: если что… то как же я?! И спешила успокоить себя, любимую. После разрыва с женихом Н., жестоко страдая, уехала из родного города, с глаз долой; мать, не терпя разлуки, ежедневно терзала ее звонками и жалобами: «У меня был сердечный приступ! скорую вызывали!».

Живет на свете Г., совершенно непроницаемая для критики и самокритики, каждое воскресенье исповедуется и причащается, считает этот «график» своим неукоснительным правом, гарантирующим систематическое поступление благодати. Закончила богословские курсы; духовник отговаривал, но она металлическим голосом возразила: «Ну уж в этом никак не могу с вами согласиться!». Г. целеустремленно управляет своей жизнью, решительно сметает все возможные препятствия, сходу отвергает все возражения; складывается впечатление, что в церковь она ходит, чтобы закрепить стабильность житейского благополучия и обезопасить себя на самом высоком, небесном уровне; она всегда настороже, в обороне, напряжена, снедаема внутренним мраком, т.е. находится в прелести.

Обычная женская реакция на чужую беду: «Ах, я так расстроилась!». Мы всегда готовы проявить сострадание: какой благородный повод покрасоваться в центре событий без всякого ущерба, а то и с прибылью для собственной гармонии.

Греческое определение Церкви «экклесия» означает «собрание всех вместе в единство», единство верующих во Христе с Богом и между собой, в противополжность падшему миру, где грех разделяет людей; «возлюбим друг друга!» этот возглас за каждой литургией выражает самую суть церковной жизни. Ужасным извращением следует считать уход в этакую индивидуалистическую «духовность»: исповедь, например, сводить к поводу «излить душу», с упоением вещать о своих мнениях и недоумениях, о семейных, служебных, социальных «трудностях», пожаловаться на одиночество, на «плохих» окружающих, на условия быта, толкающие ко греху, выплеснуть мрак накопившейся злобы и утопить в мелочах главное, ради чего установлен чин покаяния: осознание собственного эгоцентризма, теплохладности и вследствие этого оторванности от Источника благодати.

Чтобы встретиться с Богом, нужно выйти из себя, выцарапаться из этой глухой, без окон и дверей, темницы, где тебя никто никогда не найдет! Моллюск в раковине, возможно, не желает, чтоб его беспокоили, но жемчужина образуется только потому, что его мантию раздражают посторонние частицы.

…Свой сон о рае М. Л. поняла так, что Господь определит нас «по интересам», по сродству душ, в теплые компании, и лишь лет через десять осознала: там, у Него, просто нет эгоистов!

О том же говорил А. С. Хомяков: в ад каждый идет сам по себе, а в рай можно войти только с другими.

Пока не научимся смотреть внутрь себя, мы подвержены соблазну вести злорадное наблюдение за другими прихожанами и заключать с удовлетворением: они не лучше, а то и хуже меня. Такая позиция в высшей степени неплодотворна! Ко Христу ведь идем, а не к соседям, а у Него нет недостатков.


Перекувырнуться, чтоб похлопали .

Я знаю, я хорошая,

я принцу пара,

принцесса на горошине

земного шара.

Вера Павлова.

Самолюбие наше – корень всему злу; оно, пишет преподобный Амвросий, если дотронуться до него пальцем, кричит «кожу дерут!»; на клиросах почти всегда накаленная атмосфера: всякое замечание регента встречает отпор в форме обид, слез или оскорбленного молчания; зато там, где нам оказывают уважение, мы способны вытерпеть любые неудобства. Конечно, постоянно стоять на цыпочках не больно-то удобно, зато вроде возвышаешься над всеми, стремясь превзойти и в кратчайшие сроки стяжать ореол святости. В. А., например, любит намекать на исключительную заботу о ней Промысла Божия, рассказывает про экзамен, который сдала чудом, ничего не уча, про чертеж, который опять-таки чудом смогла вовремя предъявить начальству, наконец, сотни раз, про то как она опоздала на рейс, а самолет разбился.

В исповедальне Лавры паломница с жаром повествует о своей загружености на приходе: и в лавке торгует, и газету составляет, и по властям бегает, помолиться времени нет! Жалуется на усталость, но когда духовник советует всё это решительно сократить ради единого на потребу, глядит на него, как на несмышленыша: «Что вы, батюшка, я же так нужна!».

Сладостное ощущение незаменимости и власти порождает широко распространенный на приходах конфликт: «Вровень с настоятелем хотят быть», – вздыхает один священник; «да нет… чуток повыше», – поправляет другой.

Но отказ от положения, которое кажется слишком высоким, вовсе не является признаком смирения: как правило, он означает опасение, как бы на новом месте не вылезло наружу несоответствие, болезненное для нашего самолюбия. «Не беда, – писал старец Оптинский Макарий монахине, которая боялась согласиться на место казначеи, – не справишься, так сместят». Вот простота! Кому она доступна?

Монахиня Л., поставленная начальницей скита, отупев от слез и тяжких дум, машинально листала под руку попавший том святителя Феофана Затворника, и в глаза ей бросилась фраза из его письма: «Нет никого пригодного к своей должности, даже водовоза…».Бедная Л. рассмеялась и вдруг поняла, что все ее муки от высокоумия, от выдуманных идеалов, к достижению которых она возомнила себя готовой. Другая монахиня, адресат преподобного Амвросия, по смирению отказалась от послушания и так изводилась потом, что старец уличил ее в двоедушии: «Иное ты мне писала, а иное думала. На словах была покойна, а на деле беспокоилась, что лишилась казначейской чести и сопряженного с нею значения в монастыре».

Тщеславие просто одна из форм, в которую переливается наш эгоизм. Грех этот присущ в той или иной степени всем земнородным; у мужчин он обычно проявляется в наивной похвальбе, ради компенсации кажущейся своей малости или неудачливости; будучи распознан после чтения соответствующего текста у Лествичника, при самонаблюдении он проходит, как детская болезнь. Наше же тщеславие сравнимо разве что с повиликой, неистребимым сорняком-паразитом: не имея собственного корня, она обвивает любое растение, какое встретится, и губит его, иссушая.

Мы с раннего детства смотрим на себя чужими глазами, оцениваем со стороны, желая, конечно, быть объектом восхищения: «свет мой зеркальце, скажи…». Маленькая девочка, примеряя новый наряд, лепечет в экстазе: «Какая па-а-а-тя!». Она спела, ей похлопали, спела еще, похлопали; наконец, когда репертуар исчерпан, объявляет: «Теперь я перекувырнусь, а вы опять похлопаете!». Наивное хвастовство извинительно, ради простодушия, но детство проходит, а готовность хоть перекувырнуться, но чтоб похлопали, сидит в нас чуть ли не до гробовой доски.

Погоня за красотой приносит уйму волнений, тревог и трудов и уносит массу времени, проводимого в магазинах, примерочных, парикмахерских и дома перед зеркалом. Мы с детства чувствуем, что внешность первое средство самовыражения и утверждения собственной индивидуальности, поскольку ведь и судят о нас прежде всего по одежке. Таков один из вариантов славолюбия, состоящий «в охорашивании тела и щеголянии нарядами» [117].

Косметика употреблялась уже в Древнем Египте: применяли сурьму, яркую помаду, глаза подводили зеленым, украшались татуировками, пользовались духами и ароматными маслами, и за века до новой эры, т.е. Рождества Христова, «снадобья для подкрашивания лица» считались злокозненными хитростями, свойственными лживому женскому роду. Преподобный Иоанн Дамаскин (VIII век) называл обольстительницами тех, кто раскрашивает свое лицо подобно цветущему лугу, румянит щеки разными тонами, белит лицо крахмалом, подводит черным глаза, украшает шею, руки, волосы золотыми украшениями, использует различные благовония. Но, увы, во все времена благочестие терпит поражение в состязании с стремлением женщин к красоте, как они ее понимают.

Сам Шерлок Холмс пасовал перед женской загадочностью и признавался в досадной ошибке: заподозрил даму на основании явного беспокойства при виде сыщиков, а оказалось, она просто не успела попудрить носик. Однажды (XIX век) во французской женской тюрьме провели эксперимент: ввели форму трех моделей, в зависимости от репутации; в короткое время все заключенные заслужили право носить платье самого изящного покроя, проявив образцовое поведение [118]. Женщина следит за собой при всех обстоятельствах, даже на войне в окопах, даже переживая тяжелую утрату: ночь напролет рыдает об умершем муже, но затем густо смазывает лицо питательным кремом, а на похороны является во всеоружии тщательного макияжа.

И никто никогда не достигает полного покоя и удовлетворения, поскольку безукоризненного идеала достичь не удается. К тому же эталон красоты в разные эпохи круто менялся. Когда-то ценили дородность, пышность форм, выражение плодовитости; сегодня царит олицетворяющий успешность культ подтянутости, стройности, ради которой иные готовы питаться исключительно обезжиренным творогом и листиками салата [119]. Предпочтение сухощавости отражает, конечно, спад уважения общества к материнству, а вслед за тем стремление женщин затушевать тело и выглядеть свободной, гибкой, волевой, хозяйкой собственной судьбы.

Одежду называют формой, которую дух придает телу во вкусе времени; форма эта капризна и причудлива: скажем, древние египтянки, от царевен до крестьянок, одевались в узкие льняные платья, украшенные бусинами; в Византии носили туники и накидки из сукна, льна или шелка; в VII веке вошел в моду заимствованный у агарян skaramangion, нечто вроде камзола с воротником; богатые модницы щеголяли в нарядах из очень тонких тканей, хотя Церковь не одобряла их прозрачность. Одежда стоила так дорого, что передавалась по наследству.

Средневековая аскетическая скромность сменилась обнаженностью Ренессанса; в XVII веке костюм приобрел чудовищные излишества: длиннющие шлейфы, на голове невообразимые башни из волос (под париками водились насекомые), кринолины, декольте; появился высокий каблук. Буржуазная эпоха принесла некоторое упрощение, демократизацию одежды: отказались от подобного панцирю корсета из рыбьей кости, от нижних юбок и кринолинов [120].

Российская мода, вполне согласная с европейской, в XVIII веке диктовала огромные фижмы, корсеты, парики; после войны 1812 года тяжелые платья сменились на французский манер легкими туниками в античном стиле, с большим декольте, без рукавов; на балах демонстрировались пышные прически, диадемы, дорогие кашемировые шали; к 30- 40-м годам появились невероятно пышные рукава, кружева, мантильи, шляпы и бархатные береты с перьями.

А взять ХХ век: полногрудых кустодиевских купчих 1910-х годов сместили мужеподобные комиссарши в скрипящей коже и красных косынках; в 40-е преобладали блондинки в широкоплечих пиджаках, а в 60-е худосочные бабетты в мини-юбках и длинных свитерах, с прическами, в СССР именуемыми «вшивый домик». В 70-е гонялись за кримпленом, а в конце 80-х синтетика валялась на помойках: стали предпочитать «cotton 100%».

Прошли советские времена, когда приличную одежду доставали в комиссионках или у спекулянтов; сейчас можно купить почти всё, но пока мало кто умеет нарядиться красиво, к месту, оригинально, с сохранением неповторимой индивидуальности. Если автор XIX века считал власть моды повальным безумием, что бы сказал он сейчас о браслетах на щиколотке, татуировках и пирсинге! Глупые девчонки мгновенно реагируют на писк моды, и бегают зимой без шапки, в коротких обтягивающих курточках, тоненьких брючках, с голой спиной, в нашем-то климате!

Вкус и культуру шиком не заменишь; если дама весьма средних лет в супермодном нежно-сиреневом платье от кутюр,щелкнув жвачкой, бросает спутнику: «ну ты меня реально достал, блин», а затем опрокидывает полфужера водки – она выбросила деньги на ветер. Внешность бывает обманчива, но негативные черты характера и поведения на ней непременно отражаются.

Обратившись к Церкви, приходится отказаться от брюк, декольте, мини-юбок, зато носим о-очень длинное, изощряемся в платочках, шарфах, покрывалах, т.е. просто меняем стиль, но по-прежнему выделяемся из толпы и всё с той же придирчивостью разглядываем себя в зеркале. Почему? Одежда придает уверенность; в чем? В том, что я… ну… привлекательна. Кого-то хочешь привлечь? Св. Иоанн Златоуст гремел на эту страстишку, называл ее тягчайшим грехом, считал, что модницы «расставляют силки»и причислял их к блудницам, будь они и девы.

«Выхожу из машины, – рассказывает м. С. – и встречаю восхищенный взгляд малышки лет четырех-пяти: «Ой, тетя, какая вы нарядная!». Монашеская одежда в самом деле прекрасна, и сознается такою; вот интересный случай: послушницу, умиравшую от неизлечимой болезни – в храм на коляске возили – ради утешения одели; она тут же поднялась, больше не ложилась и жива до сих пор, уже монахиня. Вдобавок форма обязательно возносит над толпою, поэтому может играть роль, противоположную своему назначению. Но если «случайный взгляд из-под платка» (А. Блок) разжигает любителя приключений, то взгляд из-под апостольника… ну все равно что евангельская жена-прелюбодейка, спасенная Христом от побиения камнями, тут же изобразила бы, «как ей сродно, как увлекательно паденье» (А. Фет), делая глазки Самому Учителю.

Тщеславие лишает свободы. Всемирно знаменитая певица по-настоящему заболевает, когда ее по какой-то причине не приглашают на праздничный концерт в Кремль, а бывшая деревенская тетка распаляется до корвалола, не досчитавшись в очередном письме с родины привета от троюродной сестры. Успех у других, порой неосознанно, становится главной целью всей жизни: очаровывать, пленять, расшибаться в лепешку, чтобы непременно нравиться; и, бывает, мужчины ни при чём: кого-то болезненно задевает нерасположение чужой собаки или кошки!

З. взяла к себе на несколько дней четырехлетнюю крестницу; престарелая свекровь всяко демонстрировала неудовольствие против «чужого ребенка» в доме и лишнего беспокойства. Умненькая девочка сразу направилась к ней: «бабушка, ты устала? ты болеешь? можно я тебя поцелую?». Реакция оказалась совершенно предсказуемой: «Какое чудное, воспитанное, ласковое дитя! Когда она еще к нам приедет?».

Иные шастают по выставкам, премьерам, одолевают непроходимые авангардистские романы, чтобы в подходящем обществе небрежно уронить фамилию или цитату и тем засвидетельствовать участие в служенье муз. Православные с той же истовостью посещают престольные праздники, всех архиереев и знаменитых батюшек в лицо узнают и сплетничают про них, как про артистов, демонстрируя посвященность в высшие церковные секреты.

Хлестаков хвастает с упоением, без определенной цели, а мы большей частью стремясь вызвать зависть. Еле живая, на больничном одре, еле слышным голосом: «Если б ты знала, сколько стоила операция… зато, конечно, профессор… всё на самом… высоком уровне…».

Когда рассказывают о романах и флиртах, козыряют отнюдь не достоинствами покоренного, а поражением многих соперниц: важно предпочтение перед другими, первенство, да и о духовниках говорят совершенно в тех же выражениях, что и о поклонниках: «я-то прямо в келью к нему иду, он меня любит»; «он (известный старец) сказал: вы не такая как все, вы сами можете советовать». Впрочем, может, и сказал, только вот интонация осталась за кадром.

Страшно сказать, даже грязь свою мы пускаем в оборот, «торгуем исповедью», по выражению преподобного Ефрема Сирина; даже грехи используем, чтобы произвести впечатление исключительности: никто в целом свете не достигал столь бездонной глубины падения! И пухлые тетрадки исписываем литературно обработанными излияниями, которые вдохновенно, с выражением, часами, всхлипывая в нужных местах, декламируем духовникам.

О. Александр Ельчанинов пишет о старушке, считающей себя окончательно благоустроенной религиозно, как она комментировала прочитанное: «Ах, вот это совсем моя мысль, это надо выписать!». М. Д. продвинулась дальше: превознося известную древнюю высокодуховную книгу, она восклицает: «Почему не я ее написала? Это я должна была написать!».

И. К. говорит, что, с детства зная за собой изнурительную страсть числиться впереди всех, особо молилась о ее преодолении, «и как же Господь смирял!». Однажды воспитательница в детском саду громогласно попросила забрать дочку на неделю домой, потому что у нее вши. И. едва не грохнулась в обморок: у моего ребенка! вши! неприлично! На третий день И. обнаружила их и у себя самой, но реагировала уже более или менее спокойно: что ж, дело житейское, бывает. Потом ей пришлось перенести операцию; в больнице каждый день сплошь состоял из унижений, поскольку все процедуры совершались над беспомощным телом абсолютно против ее воли. «А раньше наивно считала: все у меня под контролем, хозяйка своей жизни!». Вот уж что правда, то правда – умному всё полезно.

Святитель Григорий Палама считал тщеславие самой тонкой из всех страстей; оно порождает зависть и уготовляет место для гордости, а гордого трудно образумить, он становится неисправимым, ибо это диавольское падение [121]. Искреннее, тяжкое, упорное тщеславие делает нас безнадежно одинокими и слепыми, ибо видим только себя, слышим только свое, меряем мир и людей исходя из отношения к себе; это уже другая ступень вверх по лестнице, ведущей вниз.


За стеной

Я дьявола за то люблю,

Что вижу в нем – мое страданье.

Зинаида Гиппиус.

Официальное издание Ватикана L`Osservatore Romano опубликовало статью о гендерных особенностях в сфере греха. Автор, кардинал, утверждает, что мужчины склонны главным образом к плотским слабостям: похоти и обжорству, а женщины более подвержены душевным грехам: гордости и зависти. Поэтому в аду мужчин ожидает сожжение в сере, а женщинам предстоит изощренная пытка колесованием.

Загробными ужасами можно пренебречь, поскольку ни в Священном Писании, ни у Отцов Церкви о них ничего не сообщается, а сера и колесование заимствованы у Данте; можно также усомниться и в корректности метода: исследование заключалось в анализе исповедей. Нельзя ли допустить, что испытуемые мужчины просто не добрели еще до осознания согрешений более утонченных, чем пьянство и прелюбодеяние? Признаем однако: если численное преобладание в преисподней женщин под вопросом, их подверженность вышеозначенным грехам бесспорна и подлежит рассмотрению.

Вот полезная для самоиспытания сентенция из романа Джейн Остин: гордость и тщеславие разные вещи, хотя этими словами часто пользуются как синонимами. Человек может быть гордым, не будучи тщеславным. Тщеславие связано с мнением других людей, которое нам хотелось бы, чтобы они составили о нас, гордость же с нашим собственным о себе мнением.

До тридцати лет Н., хотя красота ее привлекала многих, так и не вышла замуж; попытка устроиться в монастыре превратилась в сплошной кошмар: при любом обращении к ней, самом дружелюбном, она краснела и бледнела, легкое замечание мгновенно исторгало слезы, а чтение за трапезой, когда публично исправили ее ошибку, завершилось бурными рыданиями, до судорог и обморока.

Клинический случай, да! Но, несомненно, многим из нас знакомо гнетущее состояние загнанности, порождаемое той же самопоглощенностью: устала, никто не ценит, не понимает, не любит; всем без исключения свойствен мерзейший способ поставить на место любого, кто имел неосторожность ранить или только задеть женское самолюбие: остекленевший взгляд в сторону; на вопрос «что с тобой?» принужденный ответ сквозь зубы «все нормально», тоном, выражающим холод и презрение: проклятая мелочная бабья мстительность, разрушающая семьи, отравляющая детей, во мгновение обличающая, какова в действительности цена нашим разглагольствованиям о прощении, кротости, милости и прочих высоких истинах христианства!

Тоскливая угрюмость, дурное настроение выдают тот же порок; «Трагическое миросозерцанье / Тем плохо, что оно высокомерно» – очень точно заметил поэт (Александр Кушнер). Конечно, женская гордость не посягает на крайности: ну там завоевать мир или изменить его посредством единственно верного учения; она, напротив, предпочитает замкнуться во внутренней тюрьме, оградиться стеной от всего, что может угрожать единственно дорогому, своему «я»; застенчивость скрывает мертвую пустыню снежной королевы, свободную от каких бы то ни было обязательств, не возмущаемую чужим страданием, глухую к воплям о помощи; под маской сдержанности, скромности, загадочной молчаливости таится угрюмое надменное чудовище, равнодушное ко всему на свете, кроме собственной особы.

Оно может зайти далеко и стать опасным: именно застенчивые, по наблюдениям психологов, тиранят своих близких, третируют беззащитных; с виду скромные и незаметные, они втайне лелеют злобные мечтания и празднуют триумф, обретая над кем-нибудь власть; именно такие становятся фуриями революции, лагерными надзирательницами, палачами «Красных бригад», а теперь шахидками, террористками, превосходящими мужчин в жестокости. Сравнительно недавний факт: неприметную молчаливую старушку, ютившуюся в бедном домике на краю поселка, разоблачают как главу секты сатанистов, совершающих ритуальные убийства. Милостью Божией надо считать, что их, как правило, поражает безумие: человеческие попытки бессильны сокрушить демонскую твердыню.

Психологи ввели в обиход термин «нарциссические расстройства» [122] и связывают их бурное развитие с ответом психики на торжество безбожного гуманизма; по терминологии К. Г. Юнга, «коллективное бессознательное» в человечестве, отвергающем Творца, постепенно трансформировалось, пока к концу второго тысячелетия не начал вырисовываться образ грядущей катастрофы; речь идет «об угрозе со стороны сознания; эта угроза состоит в феномене гиганта, иначе говоря, в гордыне сознания: нет ничего превыше человека и дел его» [123].

Нарциссизм, разновидность самости, которым страдает множество женщин, подобно смертельному вирусу распространяется всё шире и действует всё страшнее. Пораженный им человек недоступен для окружающих; он слеп, оценивая других людей, потому что судит их совсем не объективно, а руководствуясь одним критерием: отношением к себе самому. Баррикада, воздвигаемая гордостью, исключает возможность эмоционального общения, разве что говорить будут только о нем, притом только хорошее; малейшая критика ведет к агрессии и прекращению диалога. Именно дамы, пораженные нарциссизмом, озабочены поиском доброго старца, который станет выслушивать их бесконечные повествования о себе и покрывать любовью неизжитые, тяжелые, разрушительные страсти.

Парадокс: гордость, самый губительный из грехов, совсем не просто распознать, а значит изобличить, открыть на исповеди и тем обрести возможность если не стать другим человеком, то во всяком случае начать меняться. Самолюбие и самомнение, конечно, знает за собой каждый, но кто признается в одержимости собственной персоной? кто фиксирует для исповеди раздражение, когда в храме «какой-то придурок торчит впереди» и заслоняет обзор? когда директор «опять выискал» ошибку в отчете? когда начальница «пристает с дурацкими претензиями»? когда ребенок «мешает отдыхать»? Кто задумывался, почему неохота спрашивать дорогу на улице? И почему, нагрубив матери, так и тянет оправдаться ее бестактностью и назойливостью?

Гордые люди – несчастные люди. Они почти всегда в депрессии, не видят в жизни цели и смысла, не развивают творческие способности, хотя нередко обладают весьма значительным потенциалом. Ведь Нарцисс любит не себя, а свое отражение, некий мифический образ, неземное совершенство, недостижимый идеал; реальность, в которой невозможно быть всегда и во всем лучше всех, подобную личность лишает сил, парализует и ввергает в пропасть безнадежности [124].

Так, можно сказать, пропала Л.; пятнадцать лет назад без всякой веры, даже не крещенная, она явилась в монастырь, чтобы «попробовать и это»: к тому моменту, не обиженная умом, талантами и внешностью, Л. успела окончить технический вуз, самоучкой освоить несколько иностранных языков, побывать замужем, кроме того, занималась музыкой, много читала и писала стихи. Симптомы нарциссизма, хотя термина такого мы тогда не ведали, проявлялись в ней весьма отчетливо: чрезмерная ранимость, подозрительность, обескураживающая душевная холодность, остужающая любые попытки дружеского общения, и яростное сопротивление воображаемым попыткам «залезть ей в душу».

Удивительно: при отталкивающем высокомерии она, похоже, ненавидела себя и выбранный способ бытия и втайне, а иногда и вслух, завидовала другим, способным в простоте души радоваться жизни, но никогда не согласилась признать, что с поразительным упорством держится за то, что противоречит ее же личному интересу. Пишет из города на Волге ее сестра: Л. неоднократно покушалась на самоубийство, периодически лечится в психиатрической больнице, постоянно пьет таблетки, живет в одиночестве, ни с кем не дружит, книг не держит, только сидит в полумраке, под градом убийственных ритмов ужасающей рок-музыки, и уже не пытается выйти из темницы своего больного, гипертрофированного «я».

Д. монахиня, но пострижена и живет в миру, потому что нынешние монастыри-«колхозы» не отвечают ее возвышенным духовным запросам; книжница, она всё знает, теоретически; пишет в газеты против архиереев, читает лекции по нравственному богословию, энергична, обаятельна сокрушительной искренностью и горячностью; вызывающе-игривым тоном вдруг объявляет: «У меня совсем нет органа послушания!». Она мечтает создать «собственный» монастырь, уже и правила строгие составила по древним образцам, хотя, признаётся, сама жить по ним никогда не пробовала.

Другая, тоже мирская монахиня, создает целое учение о «безжизненности» и отсталости «традиционного» монашества, о целесообразности приспособить его к нуждам современности, к жертвенному служению в школах, больницах, тюрьмах. Доброе дело, но зачем же постриг принимать? Давать обеты, не содержащие ни словечка о долге перед страждущим человечеством, но, наоборот, обязывающие к отречению от мира, пребыванию в монастыре до последнего издыхания, целомудрию, послушанию даже до смерти и «вольной в общем житии сущей нищете»?Может быть, монашество привлекает таковых как видимый знак христианского совершенства: живущие в миру, в отличие от монастырских, апостольник под серый платок не прячут: зачем скрывать от толпы от толпы свою отстраненность, принадлежность к ордену избранных.

Конечно, в активной благотворительно-миссионерской деятельности все добродетели сияют и вознаграждаются: и люди хвалят, и журналы пишут, и автомобили дарят, как превознесенной миром матери Терезе. Какое может быть сравнение с монастырем, где тебя именно за образование сошлют на коровник, а в ответ на стоны и недоумения скажут: «терписмиряйсявсехлюби»; какая же выгода для «гармонии» день за днем и год за годом взращивать сокровенного сердца человека, и, хотя он еле жив, заставлять его молиться, то есть кровь проливать, и никогда, никогда не знать успеха, проваливаться на каждом экзамене и, малодушничая, отступать, и всё опять начинать сначала!

«Я утешился, увидевши из письма вашего, что вы уже не так умны, как были прежде», – целительная ирония святителя Игнатия много открывает о той, кому адресована, и не только о ней. Умничанье обыкновенно предполагает, что мы яростно отстаиваем свою гармонию, собственные взгляды и привычки, даже если они вступают в очевидное противоречие с христианством; в наше время, когда для женщин не только светское образование почти обязательно, но открыто и богословское, им очень даже есть что предъявить, если не согласны.

Нам, таким ученым, таким оригинальным и ярким, совсем не подходит православная доктрина смирения, которое, при отсутствии опыта, отождествляется с трусливым соглашательством и рабством, и, ополчаясь на нее, мы толкуем о божественной свободе, о непозволительности замораживания живой души уставами и об уникальности собственного пути в подчинении непосредственно Христу.Вся беда от слишком широких кругозоров, заметил святитель Феофан Затворник.

Что окажется в нас несогласное с заповедями Божиими и правилами святоотеческими, в том должно приносить покаяние и смиряться пред Богом и людьми, а не придумывать новые правила в свое оправдание. Так говорил великий старец преподобный Амвросий Оптинский.


В сетях искания совершенства

Много в жизни я встретила зла,

Много чувств я истратила даром,

Много жертв невпопад принесла.

Каролина Павлова.

«Женщины с их большим сердцем имеют большую ревность к духовному: они много не раздумывают, верят и идут дальше. Что же делает диавол? В то время как они, имея такое сердце, могли бы много преуспеть, диавол в конце концов похищает его у них». Эту горькую правду схимонах Паисий подкрепляет ярким примером: «Как-то одна женщина прислала мне одеяло. Оно было всё изукрашено. Она там сделала вышивочку, вышивочку, а потом еще нашила кружева, кружева, кружева. Бедненькая! Сколько радости она испытала, когда делала все эти вышивки и кружева, тогда как я радовался,когда обрезал ножницами все эти украшения и выбросил. Эта женщина не чувствовала радости о Христе, но находила ее в вышивке». Вот: до Бога, как говорится, далеко, а вышивка – оно и благочестиво, для батюшки же ладила одеяльце, и приятно, поскольку приобщает к творчеству, а главное, доступно и понятно.

Приезжие дамы прикладываются к чудотворной иконе, привычно, не проявляя никаких эмоций, но услышав, что риза украшена драгоценными камнями, надолго впиваются в нее оценивающим взором.

Почему бы это: у мощей преподобной Матроны в Покровском монастыре всегда клубятся толпы людей, они молятся, распевают акафисты, восславляют и умоляют, иконы Матронушки в руках, медальоны с ее изображением на груди. А в Сретенском монастыре, в той же Москве, покоятся мощи митрополита Илариона (Троицкого): священномученик, богослов, можно сказать, учитель Церкви, он, как никто другой, способствовал восстановлению в 1918 году патриаршества; здесь тихо, никакого хорового пения, ни ажиотажа, ни возбужденных тётенек с иконами. Ответ прост: житие преподобной обещает исцеление, материальную помощь, преуспеяние в делах, короче, изобилие земных благ, вот и гремит радио на Курском вокзале, дескать, не проходите мимо, тут недалеко раздают здоровье и счастье. Велик соблазн «в этой только жизни надеяться на Христа» [125], воспринимать Церковь как таблетку от боли, защиту от скорби, панацею от страдания.

С., художница, придя в храм, переключилась на христианские сюжеты: рисует ангелочков, вербочки, свечечки, досконально разбирается в иконописных школах и направлениях, в комнате все четыре стены увешаны иконами; но сама она ничуть не изменилась: тот же апломб, то же самоупоение, тот же богемный «устав»: вдохновение посещает на рассвете, поэтому попасть в храм на литургию нет никакой возможности.

Р., с первых шагов покоренная церковным пением, поставила задачу попасть на клирос и добилась своего. Она круглосуточно занята интригами, воюет то с регентшей из-за низкого тона, то со старостой из-за низкой оплаты; знакомой, предложившей поехать на престольный праздник в новопостроенный храм, надменно отвечает: «Я каждый день в храме!».

Как легко, отвлекаясь на мелочи, мы забываем о цели, и чем благочестивее выглядят мелочи, тем обычнее затуманивается, тускнеет цель. Диавол имеет огромный опыт в этой области; начиная от первого грехопадения, когда сыграл на Евиной любознательности, он для нашего погубления умело использует наши же достоинства, добрые качества, присущие нам от природы. Бог наделил мать всех живущих общительностью, отзывчивостью, а мы отзываемся на зов сатаны, веря, что у какой-нибудь колдуньи, в какой-нибудь секте или каком-нибудь центре с научным названием нас немедленно облагодетельствуют и перекроят из глупых в умные, из бедных в богатые и из дурнушек в красавиц.

Господь вложил в нас, как средство защиты, потребность послушания, мужу, а мы слушаемся кого попало, но чаще и охотнее того, кто льстит: становимся рабами лжепророка, которого единственное достоинство длинная борода, или лжестарца, который всего-навсего выделил нас из толпы, заворожил звучными словами и, потащив за рукав, пообещал спасать.

Господь одарил нас высокой способностью понимать и ценить прекрасное – и как же далеко от Него уводит нас пресловутый эстетический вкус! Мы не удовлетворяемся необходимым; обретаясь где угодно, в поезде, в больнице, на необитаемом острове, в кратчайшие сроки обрастаем уймой новых вещей, в которых еще вчера нимало не нуждались; даже нестяжательницам-монашкам трудно сохранить равнодушие к пожертвованным цветастым тряпкам, которых им уж точно не надеть никогда; но не имеют сил отказаться, если навязывают пусть и ненужное: платочек, рубашечку, носочки; завтра ведь не предложат!

В мшелоимстве не каемся, да никто и не знает, что именно так называется неистребимая женская ненасытность, страсть к обилию лишнего, в том числе и вещичек, функция которых радовать глаз, создавать уют, пробуждать воспоминанья или символизировать лирические склонности хозяйки; сувенирчики, вазочки, салфеточки и прочие безделушки никак не служат нам, поскольку без них можно обойтись; это мы служим им, вытирая пыль, переставляя с места на место, проветривая и прилагая душу: «Ах, я так люблю эту штучку… настоящий дрезденский фарфор!».

Сколь бездарно проматываем мы деньги и время, гоняясь за фирменным, изысканным, дорого стоящим, стремясь выглядеть, угождая моде или престижу, то есть своему тщеславию, и незаметно для самих себя становимся послушницами диавола, как говорит цитированный нами старец афонский Паисий. Хотим оживить свой дом цветами, идем купить вазу для них и когда выберем самую красивую, уже не помним о цветах.

Как многие новоначальные, В. отождествила Православие с древней Русью, музейной атрибутикой, даже сельский дом купила по случаю, решив отказаться от цивилизации; упоенно мечтала печь хлеб, белье стирать на речке, подбрасывать в огонь дрова и засыпать с Иисусовой молитвой. Энтузиазма не хватило и на один сезон: избу, хоть круглые сутки топи, насквозь продувало; магазин далеко, телевизор плохо показывает, ведро утопила в колодце, ногу подвернула на худом крылечке; помочь некому, зимовало только три старушки да двое всегда пьяных мужиков, поговорить не с кем, кроме батюшки-монаха, но тот, отслужив в воскресенье, незамедлительно исчезал на неделю. В. измучилась и вконец разочаровалась; так-то бы ладно, но, самое обидное, она сошла с дистанции, не завершив урока, не пересмотрев своих романтических бредней, не отказавшись от самолюбования; только проклинает деревню, жалуется и оправдывается: «даже священник (предыдущий) запил в этой глуши!».

Придя в Церковь, мы концентрируем усилия на выполнении отдельных предписаний, с бухгалтерской скрупулезностью ведем учет молитв, поклонов и прочих духовных деяний, словно ежемесячно подаем отчет в небесную канцелярию о наших достижениях, забывая, что главное в христианстве не посты, не богослужения, не каноны, а Христос, не сказавший: если хочешь войти в жизнь, соблюди правило, но – соблюди заповеди.

«Она не слушает меня! – рыдает Л. И. – Год на исповеди не была! Является ночью! Хамит! Пахнет вином и табаком! О! Что мне делать! Я пять акафистов и три кафизмы в день читаю, что же еще?!». Это она о дочери; та, войдя в возраст, не захотела подражать маминому благочестию, живет как хочет и страшно огорчает Л. И., а та еженощно встречает ее в дверях площадной бранью и била бы, если б не опасалась получить сдачи. Л. И. каждую субботу исповедуется; она глубоко страдает и раскаивается: в том что не умеет сдерживаться и грешит словесно; она искренне видит беду лишь в дочери и никогда не вспоминает, как изливала на нее всякую боль и злость, шантажировала недельным молчанием, угрожала сдать в детский дом, обвиняла в своих неудачах: «если б ты не родилась, я в аспирантуру пошла бы!», а теперь ропщет на Бога, для Которого столько трудится, а Он не слышит и не перевоспитывает ее ребенка!

«Ну нет! – возражает Т., когда священник просит ее присмотреть за рабочими, отделывающими приходской дом, – я нагрешу с этими лоботрясами!». Батюшка выбрал Т., т.к. она держит солидное правило, посещает все службы, записывает грехи, читает духовные книги, ведет занятия в воскресной школе; но при всем том, Т., очевидно, считает лично себя застрахованной от греха, если искушение не последует со стороны.

Попавшись, по выражению старца Амвросия, в сеть искания совершенства, мы усиливаемся беречься от греха, достигать правильности, чтобы любоваться ею, нравиться себе и другим, и ваза наша остается порожней без главного, для чего предназначена. «Установив порядок о пище и сне, вы этим так довольны, так довольны», -отвечает святитель Феофан Затворник на письменный отчет одной подвижницы и затем рекомендует прежде всего «внутренность свою распалять любовью ко Господу, а внешние подвиги сами собой устроятся» [126].

«Вот основание пути к Богу, – говорит преподобный Макарий Египетский, – с великим терпением, с упованием, со смиренномудрием, в нищете духовной, с кротостью шествовать путем жизни… заповеди, предписывающие это, суть как бы путемерия и знаки царского пути, который шествующих ведет в Небесный град» [127]. Да и все святые отцы в тех или иных выражениях советуют: живи по Евангелию и тем познавай себя; день за днем будет открываться горькая правда, постепенно дойдешь до полного нуля, и тогда проси Бога наполнить эту пустоту Своим содержанием. Кажется, как ясно и как просто!

Но не многие идут этим путем, мучительным для нашей самости и гармонии. Как людоедка Эллочка, мы хотим мигом перекрасить облезлого кролика и выдать его за (модную нынче) шиншиллу: четки до полу, потупленные глазки – вот и смирение, три канона да еще с акафистом – вот и молитва, лужа слез на исповеди – вот и покаяние. Ищем не чистоты сердца и послушания воле Божией, а показной праведности, почитаемой у людей, сочиняем фальшивые чувства, подобно персонажу Е. Соловей в фильме «Неоконченная пьеса для механического пианино»: прикидываемся жалостливыми, добрыми, щедрыми, словно такими родились. Но всё это лишь прекрасные порывы, кратковременные и бессильные, поскольку питаются исключительно фантазиями, тщеславием и амбициями.

Е., переходя от духовника к духовнику, никак не найдет подходящего, потому что каждый в чем-нибудь с ней не согласен. Приехала в монастырь, возраст далеко не пенсионный, но: «посуду мыть не могу, аллергия», на огороде «жарко», на скотном «коров боюсь», на просфорне «нарушен теплообмен», псалтирь читать «тяжело, ночью вставать иногда приходится». Но главный вопрос, которым Е. мучает себя и других, не касается личных немощей, она упорно доискивается внятного извещения «воли Божией» о ее безусловном спасении конкретно в данном монастыре.

Мало кто готов воспринять правду о себе. Новоначальная К. с первых церковных шагов отметала всякие замечания, даже наставления священника прерывала на полуслове: «я мяса почти не ем», «я никогда не обижаюсь», «я всё понимаю». Между тем она беззастенчиво хвасталась своей практичностью: помнила все счастливые случаи, когда удавалось бесплатно полечиться, обсчитать домработницу, принудить подругу помогать по дому, а сослуживца быть у нее на побегушках. В то же время ее чуткая натура болезненно реагировала, если порицали даже не ее, а кого-то, в ком, по-видимому, узнавала себя, и тогда она с полными слез глазами восклицала: «Ах, зачем вы осуждаете!»; и в конце концов в любой ситуации вымогала сочувствие.

Героиню, которая слыла неимоверной святошей и терроризировала всех грозными обличениями с цитатами «от Писания», автор, не помню, Моруа или Мориак, вынужден ввергнуть в прелюбодеяние: в ужасном падении она только и начинает прозревать как христианка. Ибо «лучше быть грешником и видеть себя таковым, нежели быть по наружности праведником и видеть себя таковым», утверждает святитель Игнатий [128].

Вся праведность наша «якоже порт нечистыя» [129]; не так уж редко послушание Божьей воле не согласуется или даже вступает в противоречие с общепринятой моралью. В 20-е годы прошлого века одна молоденькая женщина, крестьянка, на глазах которой расстреляли мужа, бежала в Москву; с ребенком на руках она не могла, как прочие, устроиться на завод или в домработницы, скиталась по вокзалам; в церкви познакомилась с пожилым вдовцом и вышла замуж, несомненно, по расчету; совесть никогда ее не обличала, наоборот, она считала, что Господь уподобил ее Своей сроднице Руфи. Вспомним Фамарь, обманом зачавшую от свекра [130] и Раав, иерихонскую блудницу, по вере в Единого Бога завоевателей спасшую их разведчиков [131]- эти не самые добродетельные женщины избраны Промыслом в праматери нашего Спасителя! Не в том воля Божия, чтобы творить добро, а в том добро, чтобы творить волю Божию.


Работа над собой

Я чувствую: мое спасенье близко,

Но чтоб спастись, я должен умереть.

С. Липкин.

Поскольку «образ Божий почитается в мужчине и женщине одинаково, пусть будут равночестными и добродетели их, и проявление благих дел».Так говорил святитель Василий Великий; он пошел и дальше, основываясь, вероятно, на жизненном опыте, в частности, очевидно, наблюдая аскетическое самоотвержение женской части своего семейства: «Как может мужская природа состязаться с женской, проводящей жизнь в лишениях? Как может мужчина подражать выносливости женщины во время поста, ее упорству в молитве, обилию ее слез, прилежанию в добрых делах?» [132].

Действительно, когда удается присущую женской натуре жажду любви, нежности и заботы сфокусировать в стремление к Небесному Жениху и в прекрасном безрассудстве ради Него забыть себя, отвергнуть все мирское – тогда рождаются мученицы и преподобные. Отчего же первоначальная ревность угасает, отчего не все, и далеко не все, становятся святыми?

Может быть, мешает пресловутая женская эмоциональность; мы бесконечно терзаем духовников напористыми вопросами «как спастись» и «что делать», но в глубине души, т.е. на самом деле, желаем исполнения собственных наивных и мелочных фантазий; в нашем сердце живет личное представление о Боге, а не Сам Христос, совершенно конкретно сказавший «соблюди заповеди». И порой «подвиги», которые мы пробуем совершать по житийным образцам, становятся уловкой, попыткой получить за свои усилия гостинцы от Всевышнего. Хочется праведности, идеала, тоска по Богу имитируется в понятиях юридизма или психологизма, т.е. того же эгоизма.

На Троицу, первую или вторую в жизни, М. пришла к ранней литургии и ждала, что снизойдет Дух Святой; потом осталась на позднюю и опять ничего не произошло. Каждый год в Троицын день она вспоминала тогдашнее разочарование и наконец поняла, чем ценен полученный урок: у Бога нет расписаний, времен и сроков, всё что мы имеем – дары, которые Он дает, если желает и когда пожелает. Та же М. испытала нечто сверхъестественное в совсем не подходящих условиях, на рынке, совершенно неожиданно; пришлось отойти в угол, поставить на пол сумки и отвернуться к стене, чтобы скрыть струящиеся по лицу слезы. В тот день она закупала провизию к проводам сына в армию; Божие утешение, как ей открылось позже, предваряло грядущую скорбь от разлуки.

Словом, не следует мучить себя и других недоумениями, бесполезно суетиться, надеясь достучаться до небес и получить оттуда гарантию вышнего благоволения; лучше дать место времени и довериться Богу; неверный образ Бога, который мы рисуем по своему образу и подобию, наделяя злопамятностью, брюзгливостью и мстительностью, порождает массу глупостей. «Господь не такой жестокий, как мы», говаривала одна старушка. Нельзя никогда допустить смрадную мысль: Он не простит! – что бы ты ни натворила, даже такое, чего сама не простила бы никогда и никому.

В святцах встречаются бывшие блудницы, которые, покаявшись, стяжали не только прощение, но и великие божественные благодеяния: кроме Марии Египетской, преподобномученица Евдокия (в инокинях Евфросиния, память 1/14 марта), блаженная Таисия (10/23 мая), преподобные Феодора (11/24 сентября), Пелагия (8/21 октября) и Таисия (8/21 октября). В «Житии святых Василия Нового и Григентия епископа» упоминается некая старица: «в молодости своей по внушению сатанинскому впала она в непотребство, однако вернулась в гавань раскаяния и, поскольку подвизалась богоугодно, была удостоена дара предвидения, который Бог дает искренне кающимся» [133].

Даже самая счастливая и яркая жизнь заканчивается смертью, переходом в иной мир, и ценным оказывается лишь собранное для вечности. По этой причине и существуют правила, ограничивающие сладость жизни, предписывающие воздержание от телесного ради духовного. Свое «не хочу» приходится заменить словом «надо», т.е. подчиниться церковному уставу, научиться слушать старших, имеющих больший опыт жизни в христианстве, воспринять дух терпения, целомудрия и смирения, открыть на практике целительный смысл молитвы и поста. Всё это и означает «работать в винограднике, трудиться над рождиями, т.е. над собою», говорит Григорий Палама и восклицает: «Сколь непостижимо велико человеколюбие Божие! И награду нам обещает и дает – за то что потрудились над самими собою и для себя самих: приидите, говорит, получите жизнь вечную, от Меня богатно подаваемую» [134].


Но когда же, когда наконец произойдет исцеление? И как? И нельзя ли ускорить его с помощью аскетических средств, успешно применяемых святыми? Например, читаем, дева Феврония употребляла хлеб и воду через день, ложем имела узкую доску, молилась ночи напролет; чудная Домнина постоянно проливала слезы, питалась размоченной чечевицей, жила, отказавшись от состояния, в палатке из стеблей мелиссы; игумения Афанасия носила власяницу, спала на каменьях, рыбу вкушала лишь на Рождество и на Пасху; преподобные Марина и Кира 52 года не снимали тяжелых цепей – вериг, гнувших их к земле, трижды выдерживали без пищи Моисеев сорокадневный пост, никогда не мылись и, самое недостижимое для нас, всегда хранили молчание [135]. Они мучали себя не ради «перековки» и безгрешности, а ради любви ко Христу: наказывали тело, чтобы освободить дух, избавившись от плотоугодия, смириться в борениях и через смирение приблизиться к Богу.

Непременно нужно попробовать. Поделилась 3., как она упражнялась в бдении: когда глаза совсем слипались, умылась, как учили, холодной водой, погасила свет в ванной… и проснулась на полу в коридоре уже белым днем. Еще она приучала себя поменьше есть, по рецепту аввы Дорофея постепенно урезая порцию, пока не хлопнулась в голодный обморок прямо на улице.

И. Ф. чуть не повредилась разсудком: чтоб не спать, она, по рецепту современных греков, напивалась кофе и молилась с поклонами; днем раскалывалась голова, колотилось и болело сердце, но И. Ф. всё приписывала козням лукавого и не сдавалась. «Мощь кофеина и азарт полнощный легко принять за остроту ума», предостерегает поэт (Б. Ахмадулина); И. Ф. стали посещать видения: то будто змей из иконы Георгия Победоносца выползти покушался, то кот, живой и ею любимый, из темного угла кулаком погрозил. И.Ф., разумеется, вообразила себя борительницей с духами злобы поднебесной, сыпала духовными советами, намекая на особенные тайные познания: ведь аще у нас подвиги заведутся, тут же одолевает зуд учить и просвещать направо и налево.

Что ж, отрицательный результат тоже результат; И.Ф., полежав в больничке, помягчела, а 3., заливаясь смехом, кстати и некстати цитирует старую лошадь из анекдота, которая пообещала победить на скачках, а пришла последней, и разъяренному – букмекеру что ли – невозмутимо объяснила: «ну, не шмогла». А победа обычно ведет к укреплению самоцена и, стало быть, приносит больше вреда, чем пользы. Критерии «успеха» в земном и христианском понятиях прямо противоположны.

Умеренность нужна во всем; без нее даже то, что служит на пользу, обращается во вред, и всё идет прахом [136]. Утверждает Иоанн Лествичник: насколько вера цветет в сердце, настолько тело успевает в служении. Вера святых двигала горами; они ходили по водам и воскрешали мертвых; поесть значило для них унизиться до вульгарной потребности, а молиться – «возводить мысль к Небу, не вознося с нею ни одной из земных забот». Так пишет преподобный Нил Синайский, и дальше: «прекрасно не осквернять чистого хитона; прекрасно всегда пребывать в чистоте; прекрасно иметь цветущее подобно розе сердце» [137]. Прекрасно читать Нила Синайского! Только не стоит заниматься сравнениями и приходить в ужас; и то сказать: там Нил Синайский, а тут… вошь в юбке!

Признаем с прискорбием: сегодня наставления святых отцов не столько помогают нам, сколько ввергают в отчаяние; мы не просто удалились от них по пути прогресса, а, можно сказать, живем на другой планете: дышим отравленным воздухом, едим отравленную пищу, пьем отравленную воду, получаем отравленное образование, забавляемся отравленными развлечениями и, как инопланетяне, бессильны вместить их способ мышления, не говоря уж о подражании в молитвенном и телесном подвиге.

Святитель Игнатий оценил эту печальную дистанцию более столетия назад и счел необходимым изложить учение великих аскетов в понятиях своего времени; сегодняшнего же человека пропасть куда более глубокая отсекает уже и от XIX века. И некому научить нас, как применять евангельские принципы, если задерживают зарплату, если начальница подалась в сайентологи, если муж мечтатель и бездельник, если детей кроме телевизора интересует только компьютер, если дико болит зуб, если во что бы то ни стало надо втиснуться в уходящий троллейбус.

Положим, ко львам не бросают; безнадежное одиночество среди торжествующей орущей и плящущей пошлости не назовешь мученичеством. И все же легко ли справляться с хроническим утомлением от тягостных серых будней и унылой неопределенностью, отнимающей последние силы! Где уж нам ходить по водам…

Но Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же [138]. Он не возлагает бремена неудобоносимые, не требует отчаяннного героизма и готов сию минуту выудить нас из пучины, как Петра, однако Петр сначала дерзнул, пошел; тут же усомнился, смалодушничал и оступился, а затем помолился, возопил ко Господу и обрел спасающую руку. Надо полагать, потопление много способствовало его самопознанию, но, как показали дальнейшие события, не сделало навсегда неуязвимым; видно, нам суждено тонуть и тонуть, прежде чем научимся верить не себе, а Богу, и, сознавая свое бессилие, всегда вопить к Нему, Всесильному.

«Путь к Господу в нас через нашу греховность, – пишет замечательная подвижница игумения Арсения († 1905). – Через неложное понимание себя человек необходимо придет к Господу, а ища Его в своем чем-нибудь, то есть в своих добродетелях, трудах и тому подобном, не найдет Его, Единого спасающего, а найдет себя». Как же так, возражает в письме П.А. Брянчанинов, брат святителя, разве не сказано, что внутри нас Царство Божие? Вот разница между теорией и практическим знанием; наставница Матушки схимонахиня Ардалиона придавала мало значения количеству поклонов и молитвословий; она порой шокировала сестер, нарушая приличия, пропуская службу или являясь на люди не по форме одетой; юродствуя, она высмеивала упование на правило и давала пример совершенной свободы не только от грубых страстей, но и от всего внешнего, временного в искании Бога вечного. Старица учила не гнушаться требованиями обыденной жизни, не уничижать обстоятельств, в которые она помещает нас, не пренебрегать людьми, с которыми сталкивает судьба; не чуждаться ответственных послушаний, требующих напряжения всех чувств и способностей, и радоваться, когда в суетах и круговерти удобно обнаруживается наша пустая претенциозность, мелочность и сварливость. «В нас что другое есть, кроме греховности? – отвечала игумения Арсения П.А. Брянчанинову; – если она будет вполне сознана, если не ложно поймет человек свою душу, то не поищет нигде опоры, кроме веры, и не увидит ни в чем спасения, кроме как в Едином спасающем». Царство же Божие «обретается в душах чистых и святых и есть конец искания» [139].

Сила этих слов и всей бесценной книги об игумении Арсении – в живом опыте нищеты духа, из которого они родились; в сущности же ее учение ничего принципиально нового не содержит: Православие никогда не приглашало в ослепительные горние выси и не призывало к умерщвлению враждебной плоти, но превыше всех добродетелей всегда ценило смирение, без которого, как говорила достославная амма Феодора Александрийская (†445), не спасет нас ни подвижничество, ни бдение, ни другой какой труд [140].

Смирение же, как мы условились в начале нашего повествования, состоит прежде всего в том, чтобы знать свое место, то есть свершать жизненный путь на тех стезях и в тех пределах, которые назначил женскому полу Бог, не ожидающий от всех одинаково, а кто сколько может. Надрывность помогает мало, а вот «не шмогла» -это по-нашему, это детское признание несамостоятельности и беспомощности без Него; одна девочка так толковала «остави нам долги наша»: хоть я грешаю, но Ты и с грехами люби меня, пожалуйста, Господи.

Неотразимая Анна Петровна Керн, «гений чистой красоты», в ту пору, когда светская чернь, с перевесом на стороне дам, наперебой изощрялась в хлестком злословии, однажды ответила на la repartie vive (острое словцо) своего великого поклонника: «Зачем вы на меня нападаете, ведь я такая безобидная…». И кротостью привела его в окончательный восторг. А сильных, упорных, несгибаемых все равно хвалят за проявленное мужество; была охота присваивать чужое!

Смиряться – значит исполнять не свою, а Божью волю: Господь предназначил женщине быть матерью, конечно, не только в прямом физиологическом значении; имя Ева означает «мать всех живущих»; так вот, если согласиться с этой миссией и, не подсчитывая личной прибыли и убыли, по-матерински служить всякому существу под солнцем, откроется та самая тайна «вечной женственности», над которой бесплодно бьются светлые умы на протяжении всей истории человечества.

Слова, разумеется, редко убеждают; но вот любопытное свидетельство, взятое из интервью министра по чрезвычайным ситуациям. Удивляясь способности наших ребят-спасателей работать в экстремальных условиях по 3 – 5 суток (при установленной для человеческого организма норме 2 – 5 часов), газетчик спрашивает, почему всё-таки это возможно, откуда берутся силы? Министр отвечает вопросом: «Вы когда-нибудь пробовали спасти человека?». А потом рассказывает, как спецназовцы МЧС меняются на глазах, нравственно преображаются, что с религиозной точки зрения вполне достоверно: самоотвержение привлекает милость Божию; в газете об этом, понятно, ни слова.

Дивная мать Амвросия, автор «Жития одной старушки», свершившая свой земной путь как непрерывный подвиг жертвенного христианского служения, вот кто мог бы грамотно ответить любознательному корреспонденту. На войне, еще на Первой мировой, неделями не покидая лазарета, а позже в лагере, уступая свою пайку хлеба умирающему, она вполне испытала блаженное чувство исполненного христианского долга, которое называет «удовлетворением душевным». Она-то молилась и знала, откуда подается спокойная решимость оперировать под бомбами, с пулей в ноге таскать раненых, выхаживать холерных и тифозных; знала также и Кого благодарить за спасенные жизни: «Стрельба прекратилась, наступила полная тишина, и я подняла голову. Слава Богу, осталась жива; надо идти дальше».

Печалятся иные о строгости нашей «трудной веры»; церковные либералы во все времена хотят ее облегчить; вон у католиков имеет место молитвенный минимум, вычитать который каждому по силам, после чего имеешь право с полным спокойствием любоваться собой и самодовольно констатировать: мы сделали все, что назначено; а наша Церковь «предлагает своим чадам максимум, она указует им идеал, которого достигали великие отцы и к которому должны стремиться все верные» [141].

«Только в Церкви узнала, что такое праздник», – говорит Н.Ф. Православие весьма разборчиво по части