Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика





Александр Константинович Жолковский
Осторожно, треножник!


Предисловие Наводка на резкость

Эти опусы были написаны в разное время, по разным поводам, в разных жанрах и под разными небесами. Но они вдохновлены единым кругом идей, и их издание под одной обложкой не сводится к суммарной републикации.

Они написаны литературоведом (он же – бывший лингвист и семиотик), но в основном не на литературоведческие, а на, скажем так, окололитературные темы. О редакторах, критиках, коллегах; о писателях, но не столько об их произведениях, сколько о них как личностях и культурных феноменах; о собственном профессиональном опыте как предмете аналогичного рассмотрения; о русском языке и русской словесности (иногда – на фоне иностранных) как о носителях характерных мифов; о связанных с этим проблемах нашей филологии, в частности о трудностях перевода; а иногда и о собственно текстах – прозе, стихах, анекдотах, фильмах, – но все в том же свободном, а не строго научном ключе.

Одна из целей книги – продемонстрировать актуальность филологии как взгляда и на вещи, лежащие за ее профессиональными рамками. Уже укоренилось понимание, что мы живем в мире знаков, стереотипов, мифов. Согласно Хайдеггеру, не мы говорим языком, а язык говорит нами, и это верно также для языков в переносном смысле – языков искусства, культуры, эпохи и т. д. В начале было слово, а с оглядкой на Аристотеля, слово присутствует в начале, середине и конце.

Словесная, поэтическая, культурная мифология – неизбежная оболочка и форма нашего существования. От нее нельзя освободиться полностью, но желательно хотя бы понимать, в каком мифе ты живешь, в какую игру играешь. В конце концов, от этого зависит – до известной степени – делаемый человеком на каждом шагу выбор. Как, в согласии со своей выбороцентрической мифологией, говорят американцы, узнав о чьих-нибудь неудачах: Wrong choices! («Неправильные выборы/решения»; в переводе на русский язык и мифологию – «Туда ему и дорога!»).

Даже однажды разоблаченный, миф умело мутирует, как вирус, приспосабливающейся к антибиотику. Все усилия Толстого в «Войне и мире» были сознательно, иногда до тяжеловесности прямолинейно, направлены на развенчание – подрыв, остранение, осмеяние – принятого эпического понимания истории, на ее принципиальную дегероизацию. И как же «Война и мир» трактуется сегодня, как проходится в школе? Как роман-эпопея! За что боролись, на то и напоролись.

Один из детских рассказов Зощенко называется «Не надо врать!». Действительно, врать нехорошо, а главное, вредно, потому что сам начинаешь верить. Но врется – вольно или невольно. Правда же глаза колет. Сатиру, критику, демифологизацию мы инстинктивно не любим, даже понимая, что вещи это нужные, так сказать, санитары леса.

Главный козырь литературоведения и, соответственно, литературоведческого взгляда на мир – умение правильно читать. Правда, в наш постмодерный век возможность объективного знания всячески оспаривается. Эпохи самоуверенного рационализма и разъедающего релятивизма постоянно сменяют друг друга. Лейбниц надеялся сделать наши рассуждения точными, как математические формулы, «чтобы… иметь возможность в споре с оппонентами просто сказать: “Давайте посчитаем, и посмотрим, кто из нас прав”». А Гёте устами Вертера сказал: «На этом свете человек редко понимает другого». Или, как воскликнула много лет назад одна дама в ответ на призыв внести в расточаемые ею безмерные похвалы своему сынишке элемент объективности: «А кому нужна эта хваленая объективность?!»

Речь не идет, конечно, о владении какой-то последней спасительной истиной и еще менее о намерении пасти народы. Объективность – дело скользкое. Претендовать можно разве что на подрыв торжествующих стереотипов.

Недаром чуть ли не единственным признаком, на котором сходятся разные определения реалистического письма, является отталкивание от условностей предшествующего стиля. То есть реализм, объективность, истина – это «не то, что вы думаете». Постоянно возникает задача наведения на резкость – в противовес диффузному, невнимательному, инертному, замыленному зрению и вообще повторению привычной жвачки.

Чтобы преодолевать стереотипы, надо ясно понимать, в чем они состоят. Проходя с американскими первокурсниками солженицынский «Случай на станции Кочетовка», приходится сталкиваться с регулярной – для нас удивительной! – реакцией: большинство студентов остаются в полном и совершенно добросовестном недоумении относительно того, был ли задержанный осенью 1941 года лейтенантом Зотовым странный солдат без документов, путающийся в вопросе о новом названии Царицына, немецким шпионом. По ходу совместного разбора удается выявить множество искусно выстроенных автором эзоповских деталей, из которых видно, что нет, не был. Но главным аргументом, объясняющим, почему для советского читателя 60-х годов такого вопроса даже не возникало, становится известие, что шпиономания была общим местом соцреалистического канона, и недавнему лагернику Солженицыну не было никакого смысла пробиваться в печать с еще одним сочинением на тему.

На примере симпатичного лейтенанта Зотова, не сумевшего правильно прочесть симпатичного ему актера Тверитинова и потому обрекшего его на гибель, студенты учатся читать литературу. И обратно, рассказ, подрывающий стереотипы соцреализма и тоталитарного мышления (постановкой стандартного героя советской литературы Зотова под повествовательный удар), – призван был научить читателя по-новому разбираться в жизни. В этом, однако, нет парадокса и вообще чего-либо сногсшибательно нового, такова одна из излюбленных тем литературы, всегда занятой самой собой, но тем самым – искусством чтения в широком смысле.

Например, «Станционный смотритель» Пушкина (впервые адекватно прочитанный М. О. Гершензоном) посвящен неспособности его героя Семена Вырина, мозги которого промыты хрестоматийной «Бедной Лизой» Карамзина и евангельскими притчами о блудном сыне и заблудшей овечке, правильно прочесть – рассмотреть (хотя он и является смотрителем) и понять – происходящее с его дочерью, в результате чего он спивается и умирает, сам явив образ «блудного отца». В какой-то степени – будь то по сознательному замыслу автора или по логике следования литературным канонам – слепым к реальности смотрителем станции Кочетовка предстает и герой Солженицына.

В «Тамани» ошибочное взаимное прочтение друг друга героями составляет стержень сюжета. Печорин воспринимает «ундину» как экзотическую героиню колониально-романтического сюжета, только и ждущую появления столичного героя, чтобы упасть в его объятия, тогда как она интерпретирует его в детективном ключе – как правительственного агента (причем каждый еще и подыгрывает ложной версии другого). В результате коммуникация проваливается, ничего хорошего, да и вообще значительного, не происходит, и все расходятся в разные стороны, отделавшись легким испугом.

Как видим, уроки чтения, преподносимые классиками, строятся на подрыве – деконструкции, демифологизации – некритически усвоенных расхожих представлений. Целью такого подрыва никак не является оригинальничанье и литературное хулиганство. Демифологизация – вовсе не какой-то чуждый западный продукт, подброшенный нам врагами всего исконного, а, напротив, органическая составляющая литературного процесса, наряду с такими его составляющими, как критика и литературоведение. Причем металитературная критика часто вплетается в собственно художественную ткань произведения.

Так, герой «Бедных людей» Достоевского Макар Девушкин, отождествляя себя с «маленьким человеком» русской литературы, остается доволен его изображением в виде пушкинского Вырина, но не в виде гоголевского Акакия Акакиевича, на которого, по его мнению, автор смотрит слишком свысока. Тем самым Достоевский прокладывает путь к преображению «маленького человека» в «подпольного», одаренного способностью к провокационному диалогу.

А в «Селе Степанчикове и его обитателях» Достоевский (как показал Тынянов) поднимает демифологизирующую руку на самого Гоголя, придав многие его черты карикатурной, но и зловещей, фигуре Фомы Фомича Опискина, местного Инквизитора.

Металитературная полемика может носить и менее личный характер, направляя свое деконструктивное жало не на конкретных авторов, а на целые стилистические системы. Вот Зощенко вдруг издевательски сбивается на современную орнаментально-производственную прозу:

...

«Однако автор все же попробует окунуться в высокую художественную литературу.

Море булькотело… Вдруг кругом чего-то закурчавилось, затыркало, заколюжило. Это молодой человек рассупонил свои плечи и засупонил руку в боковой карман. В мире была скамейка. И вдруг в мир неожиданно вошла папироска. Это закурил молодой человек, любовно взглянув на девушку.

Море булькотело… Трава немолчно шебуршала. Суглинки и супеси дивно осыпались под ногами влюбленных.

Девушка шамливо и раскосо капоркнула, крюкая сирень. [1] Кругом опять чего-то художественно заколюжило, затыркало, закурчавилось. И спектральный анализ озарил вдруг своим дивным несказанным блеском холмистую местность…

А ну его к черту! Не выходит. Автор имеет мужество сознаться, что у него нету дарования к так называемой художественной литературе»

(«Сирень цветет»)

.

Скромничает, конечно, а на самом деле проповедует любовь к ней враждебным словом отрицанья.

Не помышляя соревноваться с Пушкиным, Лермонтовым, Достоевским, Зощенко и Солженицыным (разве что с Тыняновым), в предлагаемых читателю статьях и других прозаических опытах я стараюсь руководствоваться, в общем, теми же установками. По мере сил соскребая с литературных и окололитературных явлений покрывающий их хрестоматийный глянец, можно надеяться увидеть, каковы они на самом деле, – во всяком случае, без глянца. Это не значит, что, демифологизируя, например, творчество и жизнетворчество Ахматовой, я имею в виду отказать ей в литературной ценности. Задача у меня иная – по возможности адекватно сформулировать, что же именно говорит она нам своими стихами и всем своим поэтическим мифом, канонизированным нынешней культурой. Вчитавшись в ее семантику, поэтику и прагматику, я прихожу к выводу о ее созвучности консервативной до тоталитаризма российской ориентации на, говоря языком Великого Инквизитора, чудо, тайну и авторитет. Этот комплекс она воплощает с редким совершенством, которому нельзя не отдать должного, но все-таки желательно понимать, что же ты так любишь. Впрочем, и это ведь не помеха. Даже если я прав, можно, в духе того же Достоевского, решить остаться не с истиной, а с Ахматовой.

...

Санта-Моника – Москва

декабрь 2008 – июнь 2009


Силуэты


Любовь экспата

В том, что Тургенев постепенно перебрался в Европу, а в Россию только наезжал, принято винить его злополучную страсть к Полине Виардо.

...

«С первых же слов о семействе Виардо на лице [А. В. Топорова] установилось недовольное, как бы даже обиженное выражение, – и – странное дело – то же остро-ревнивое чувство начинала чувствовать… я [вспоминала Л. Ф. Нелидова]. Теперь я понимаю, что это было несправедливо: каждый человек имеет право взять свое счастье там, где находит его. Но тогда в голове шевелились спутанные мысли, вроде того, что: “Вот наш Тургенев, наш любимый писатель, и какие-то иностранки, ради которых он не живет в России”, и т. д. И как это бывает иногда, может быть, именно наш вид, впечатление от его слов, которое мы не сумели скрыть, подзадоривали Тургенева и заставляли его усиливать то, что он хотел сказать». [2]

Как многие, мемуаристка склоняется к романическому истолкованию добровольного изгнанничества Тургенева и разыгрыванию соответствующих альтернативных сценариев:

...

«Играли ли женщины вообще большую роль в жизни Тургенева? Одна женщина – да, но другие? Не могла же знаменитая иностранка, как ни исключительно богата была ее натура, одна заставить его пережить все те оттенки чувства, изображение которых мы находим в его романах. И с кого-нибудь писал же он своих удивительных русских девушек, своих героинь!..

А между тем надежды на возможность перемены в его судьбе, горячие, хоть и неосновательные, возлагались не одним легкомысленным Топоровым. Были случаи, когда, по словам его близких друзей, что-то как будто бы и налаживалось. Тургенев начинал заговаривать о том, чтобы подольше остаться в России, пожить у себя в Спасском. Молодые и интересные женщины гостили в его деревенском доме. Затевались общие литературные предприятия, начинались усовершенствования по усадьбе и по школе…

Но достаточно было малейшего подозрения там, в Париже, довольно было одного письма оттуда, из “Les Fr?nes” в Буживале, или из rue de Douai в Париже – и все завязывавшиеся связи мгновенно разрывались, и Тургенев бросал все и летел туда, где была Виардо».

Думаю, что дело обстояло сложнее. Прежде всего, сама эта роковая страсть не всем казалась убедительной, во всяком случае поначалу.

...

«– Господа, я так счастлив сегодня, не может быть на свете другого человека счастливее меня! – говорил [Тургенев].

Приход Тургенева остановил игру в преферанс, за которым сидели Белинский, Боткин и другие. Боткин стал приставать к Тургеневу, чтобы он поскорее рассказал о своем счастьи, да и другие очень заинтересовались. Оказалось, что у Тургенева очень болела голова, и сама Виардо потерла ему виски одеколоном. Тургенев описывал свои ощущения, когда почувствовал прикосновение ее пальчиков к своим вискам. Белинский не любил, когда прерывали игру, бросал сердитые взгляды на оратора и его слушателей и, наконец, воскликнул нетерпеливо:

– Хотите, господа, продолжать игру, или смешать карты?

Игру стали продолжать, а Тургенев, расхаживая по комнате, продолжал еще говорить о своем счастьи. Белинский поставил ремиз и с сердцем сказал Тургеневу:

– Ну, можно ли верить в такую трескучую любовь, как ваша?»

(Из воспоминаний А. Я. Панаевой)

После того как были произнесены эти слова (где-то в 1840-х годах), «трескучая любовь» Тургенева претерпела множество перипетий и ко времени, вспоминаемому Нелидовой (три десятка лет спустя), явно выдержала испытание временем. А главное, из отчаянного увлечения заезжей дивой она развилась в целый общественный институт, никак не менее, а, пожалуй, более основательный, чем среднестатистический брак с иностранкой. В семействе Виардо воспитывалась незаконная дочь Тургенева от крепостной женщины, у которой в России, как он понимал, не было перспектив. Со своей стороны, Тургенев полюбил детей Луи и Полины Виардо, как родных. Луи Виардо, известный литературный и театральный деятель, переводил книги Тургенева на французский язык. Салон Виардо был центром интенсивной художественной и интеллектуальной жизни. Во Франции Тургенев сблизился с братьями Гонкурами, Мериме, Флобером, Мопассаном, Доде, Золя, Генри Джеймсом, Гуно и многими другими деятелями западной культуры. Менее всего очевидна как раз степень его близости с самой Полиной (биографы расходятся в догадках), чем подчеркивается несводимость их союза к сексуальной сфере, как бы широко ее ни понимать.

Вот какой социально-психологическая механика французской жизни Тургенева предстала посетившему его под Парижем А. А. Фету.

...

«Во взаимных отношениях совершенно седого Виардо и сильно поседевшего Тургенева, несмотря на их дружбу, ясно выражалась приветливость полноправного хозяина, с одной стороны, и благовоспитанная угодливость гостя – с другой…

– Заметили ли вы, – спросил Тургенев, – что дочь моя, русская по происхождению, до того превратилась во француженку, что не помнит даже слова “хлеб”… Куртавнель… есть, говоря цветистым слогом, колыбель моей литературной известности. Здесь, не имея средств жить в Париже, я с разрешения любезных хозяев провел зиму в одиночестве, питаясь супом из полукурицы и яичницей, приготовляемых мне старухой ключницей. Здесь, желая добыть денег, я написал б?льшую часть своих “Записок охотника”; и сюда же, как вы видели, попала моя дочь из Спасского. Когда-то, во время моего студенчества, приехав на вакацию к матери, я сблизился с крепостною ее прачкою. Но лет через семь, вернувшись в Спасское, я узнал следующее: у прачки была девочка, которую вся дворня злорадно называла барышней, и кучера преднамеренно заставляли ее таскать непосильные ей ведра с водою. По приказанию моей матери девочку одевали на минуту в чистое платье и приводили в гостиную… Все это заставило меня призадуматься касательно будущей судьбы девочки… и [я] изложил [мадам Виардо] все дело… Справедливо указывая на то, что в России никакое образование не в силах вывести девушек из фальшивого положения, мадам Виардо предложила мне поместить девочку к ней в дом, где она будет воспитываться вместе с ее детьми. И не в одном этом отношении, – прибавил Тургенев, воодушевляясь, – я подчинен воле этой женщины. Нет! Она давно и навсегда заслонила от меня все остальное, и так мне и надо. Я только тогда блаженствую, когда женщина каблуком наступит мне на шею и вдавит мое лицо носом в грязь».

В противовес многосторонней и парадоксальной функциональности этого модуса жизни втроем с Полиной и Луи Виардо, на родине Тургенев попадал в гораздо менее конструктивную общественную среду, начиная с конфликтов со «своей» редакцией «Современника».

...

«У Тургенева среди соотечественников было много почитателей, но также и много врагов. Он чувствовал себя в некоторых отношениях непонятым и страдал от этого. Его роман “Отцы и дети” поссорил его и с отцами, и с детьми; его упрекали в том, что он оказал услугу ретроградам. Революционер Герцен был почти единственным, кто защищал его, разъясняя характер нигилиста Базарова. Русская молодежь упрекала Тургенева в том, что он изображал ее одновременно и дикой и развращенной».

(Батист Фори)

Как либерала-плюралиста его отталкивала партийная нетерпимость, будь то слева или справа.

...

«К его приезду в Россию “передовая” печать уж успела обрушиться на “Отцов а детей” и разбранила их, – не совсем удачно… В “Современной летописи” я свел отзывы Антоновича и Писарева: вышло комичное сопоставление, отмена одного приговора – другим. Тургенев был очень доволен этим “опровержением в лицах”, но сам о нападках “Современника” и “Русского слова” не распространялся, как бы махнув на них рукою, и только раз мимоходом сказал:

– Наши любители свободы не допускают свободного отношения к сюжетам и типам. Объективность для них – тоже обида. Отнесись к их героям объективно – они тебя “и заругают”.

Однако брань эта, очевидно, его огорчала. В Москве был тогда зверинец, в зверинце – слон, у слона – корнак, [3] ходивший за ним с его детства и потом почему-то оставивший своего питомца. Как-то этот корнак зашел в зверинец во время представления. Увидев его, слон вознегодовал, вышиб перегородку в стойле, выскочил и бросился на своего бывшего пестуна…, обратив в бегство публику и выломав одну стену в балагане… Хозяин зверинца объяснил внезапную ярость смирного животного тем, что слоны обижаются, когда корнаки их покидают, и при случае мстят… Когда [Ивану Сергеевичу] рассказали “событие”, он провел забавную параллель между обидчивостью слонов и литературных цыплят, потом прибавил:

– Обидчивость в животном царстве – вот тема по плечу нашему брату: или и такой психологией раздразнишь ”Современник”?»

(Н. В. Щербань)

Тургенев реагировал, разумеется, не только на критику в свой адрес, а на российские литературные нравы в целом. Вот как передает А. Я. Панаева его речи, обращенные к Некрасову:

...

«– Чуть появится новичок в вашем журнале, сейчас начинаете кричать: талант!.. Я объясняю это тем, что вы мало знакомы с истинно художественными произведениями в иностранной литературе, а если что и читали, то в слабом переводе, вот вы и впадаете в смешное преувеличивание заурядных вещиц. Не только в ваших пигмеях, но даже в Пушкине, в Лермонтове, если строго разобрать, не много найдешь оригинальных художественных произведений. Когда их читаешь, то на каждом шагу натыкаешься на подражание гениальным европейским талантам, как, например, Гёте, Байрону.

Тургенев более всех современных ему литераторов был знаком с гениальными произведениями иностранной литературы, прочитав их все в подлиннике…

– Да, Россия отстала в цивилизации от Европы, – продолжал Тургенев, – разве у нас могут народиться такие великие писатели, как Данте, Шекспир?…

Тяжко вздохнув, Тургенев уныло продолжал:

– Печальна вообще участь русских писателей, они какие-то отверженники, их жалкое существование кратковременно и бесцветно! Право, обидно: даже какого-нибудь Дюма все европейские нации переводят и читают… Не понимаю даже, как ты [Некрасов] не чувствуешь пришибленности, пресмыкания, на которые обречены русские писатели? Ведь мы пишем для какой-то горсточки одних только русских читателей. Впрочем, ты потому не чувствуешь этого, что не видел, какое положение занимают иностранные писатели в каждом цивилизованном государстве. Они считаются передовыми членами образованного общества, а мы? Какие-то парии! Не смеем высказать ни наших мыслей, ни наших порывов души – сейчас нас в кутузку, да и это мы должны считать за милость… Сидишь, пишешь и знаешь заранее, что участь твоего произведения зависит от каких-то бухарцев, закутанных в десяти халатах, в которых они преют, и так принюхались к своему вонючему поту, что чуть пахнет на их конусообразные головы свежий воздух, приходят в ярость и, как дикие звери, начинают вырывать куски из твоего сочинения! По-моему, рациональнее было бы поломать все типографские станки, сжечь все бумажные фабрики, а у кого увидят перо в руках, сажать на кол!.. Нет, только меня и видели; как получу наследство, убегу и строки не напишу для русских читателей.

– Это тебе так кажется, а поживешь за границей, так потянет тебя в Россию, – произнес Некрасов… – Разве не чувствуется [зарождающееся] сознание в обществе?

– Если и зародилось сознание, так разве в виде атома, которого человеческий глаз не может видеть, да и в воздухе, зараженном миазмами, этот атом мгновенно погибнет… Нет, я в душе европеец, мои требования от жизни тоже европейские! Я не намерен покорно ждать участи, когда наступит праздник и мне выпадет жребий быть съеденным на пиршестве людоедов! Да и квасного патриотизма не понимаю. При первой возможности убегу без оглядки отсюда, и кончика моего носа не увидите!»

Естественное возмущение вызывала у него русская редакторская практика.

...

«Конечно, не нужно будет претендовать на [главного редактора журнала], если он что-нибудь выкинет или изменит, – господа редакторы считают за собою это право изменения и урезывания… Они даже и меня и Толстого изменяют…

Я удивилась.

– Вот и подите. Послал я М. М. Стасюлевичу рассказ “После смерти” – дело идет о молодом человеке, который влюбился в женщину после того, как она умерла, – это психологический этюд. Ну, Михаил Матвеевич нашел это заглавие слишком lugubre и изменил – назвал рассказ именем этой женщины (Клара Милич), а оно и не идет вовсе, потому что она тут лицо вполне второстепенное. А Толстой – личность бесспорно крупная – перестал писать, потому что его не хотели печатать без изменений. И вот еще что: публика в этом случае за редакторов. Издатель-редактор хочет, чтобы его журнал придерживался известного направления. Он, в сущности, прав – он знает, чего требует читающая его публика. А теперь нашей публике ни авторитеты, ни художества не нужны: она требует, ищет известной тенденциозности.

Я вставила, что ее за это осуждать нельзя.

– Прекрасно, но художественности, искусству тут места уже и нет, и редактор режет, изменяет все, что хочет и как хочет… Мы у них вполне в руках и связаны по рукам и по ногам».

(А. Н. Луканина)

Раздражали и ксенофобские инстинкты более широкой общественности.

...

«– Какая теперь на меня руготня идет за мое предложение сбора на памятник [Флоберу]! Газеты, анонимные письма, вырезки из газет сыплются на меня. В одной газете был напечатан целый вымышленный разговор по этому поводу. Один добрый человек вырезал его и прислал мне с собственною поправкою карандашом. Разбор кончается словами: “Что же теперь делать с господином Тургеневым за это предложение сбора на памятник Флоберу?” – “Бить надо!” – прибавил карандашом приславший вырезку. Какая-то дама из Одессы, называя себя моею бывшей почитательницей, пишет мне, что я поступаю нечестно, что я обязан объяснить свой поступок… Меня упрекают, что я забыл Россию, что у нас своим родным авторам нет памятников… И все это из-за нескольких несчастных грошей, которые всякий волен дать или не дать…

– О Русь! сколько в ней грубости, как только поскребешь верхушку. Ну, где бы это было возможно, кроме России? Предположим, что какой-нибудь писатель здесь, во Франции, имел бы друга автора в России и этот друг умер бы, а француз заявил бы предложение пожертвования ему на памятник. Я вполне уверен, что ни один француз ничего бы не дал, но зато никому не пришло бы в голову ругаться из-за этого или обвинять предложившего в нечестности… Хороши эти славянофилы, обвиняющие меня в западничестве. Вот… например, г. Х. с его постыдным процессом с крестьянами… А ведь он славянофил, народник, у него бывают собрания молитвенные с воздеванием рук… И они, эти люди, кричат о том, что народ скажет последнее слово всяческой мудрости».

(А. Н. Луканина)

Тема памятника Флоберу интересно переплеталась с впечатлениями от пушкинских празднований 1881 года.

...

«Как бы то ни было, никогда не бывало, чтобы, съездив в Россию, он не вернулся оттуда опечаленным… Но однажды – это было в 1881 году – Тургенев возвратился очень утешенным: он ездил на открытие памятника Пушкину и стал там предметом бесконечных оваций, особенно со стороны молодежи, с которой долгое время был в ссоре. Однако почти тотчас же он испытал неприятности, когда открыл в России подписку на памятник, который собирались воздвигнуть Флоберу в Руане. Его упрекали за то, что он не подумал о Гоголе, памятника которому тогда еще не было. Его поносили в газетах, и это очень его огорчало».

(Батист Фори)

Хотя в свое время Тургенев серьезно пострадал – отсидел под арестом, а затем был сослан в деревню – именно за похвальное слово недавно умершему Гоголю (кстати, при жизни предпочитавшему России Италию), Гоголем же его и попрекали.

Масла в огонь подливало соседство Достоевского.

...

«На этот раз беседа шла у нас всего более о Пушкинском торжестве в Москве, откуда Тургенев только незадолго перед тем воротился. Сначала ему не хотелось об этом распространяться, так досадно было; но когда он потом услыхал, что я думаю о всем, происходившем на открытии памятника, судя по русским газетам, он мало-помалу разговорился и рассказал, как ему была противна речь Достоевского, от которой сходили у нас с ума тысячи народа, чуть не вся интеллигенция, как ему была невыносима вся ложь и фальшь проповеди Достоевского, его мистические разглагольствования о “русском всечеловеке”, о русской “всеженщине Татьяне” и обо всем остальном трансцендентальном и завиральном сумбуре Достоевского, дошедшего тогда до последних чертиков своей российской мистики. Тургенев был в сильной досаде, в сильном негодовании на изумительный энтузиазм, обуявший не только всю русскую толпу, но и всю русскую интеллигенцию».

(В. В. Стасов)

Мемуаристы едины в своих впечатлениях:

...

«Слово, сказанное Тургеневым на публичном заседании в память Пушкина… было рассчитано не столько на большую, сколько на избранную публику. Не было в нем речи о русском человеке как всечеловеке, ни о необходимости человеку образованному смириться перед народом, перенять его вкусы и убеждения. Тургенев ограничился тем, что охарактеризовал Пушкина как художника, отметил редкие особенности его таланта, между прочим способность “брать быка за рога”, как говорили древние греки, то есть сразу, без подготовления, приступать к главной литературной теме. Не ставя Пушкина в один ряд с Гёте, он в то же время находил в его произведениях многое, достойное войти в литературную сокровищницу всего человечества. Сказанное им было слишком тонко и умно, чтобы быть оцененным всеми. Его слова направлялись более к разуму, нежели к чувству толпы. Речь была встречена холодно, и эту холодность еще более оттенили те овации, предметом которых сделался говоривший вслед за Тургеневым Достоевский. Выходя из залы, Тургенев встретился с группой лиц, несших венок Достоевскому; в числе их были и дамы. Одна из них в настоящее время живет вне России по политическим причинам. Дама эта оттолкнула Ивана Сергеевича со словами: “не вам, не вам!”»

(М. М. Ковалевский)

Неприемлемой для Тургенева была вообще вся российская отсталость, на фоне которой далеко не совершенная Франция казалась оазисом свободы и цивилизации.

...

«Суровое, по-видимому, отношение к Франции не мешало ему любить эту страну как вторую родину, потому что, говорил он, “нигде не живется так легко, не дышится так свободно, не чувствуется так по себе и у себя дома, как во Франции”. Как умный человек, обладавший тонким нравственным и художественным чутьем и разносторонним образованием, Тургенев, ненавидя от души фанатическое византийское славянофильство, приписывающее славянскому или, вернее, русскому племени какую-то провиденциальную роль в истории и стремящееся изолировать его от влияния западной цивилизации…, не мог не видеть национальных особенностей племени и не признавать за ними глубокого культурно-исторического значения. Но в то же время, как человек развитый и европейски образованный, как ум, стоящий выше предрассудков, он всем своим существом был предан европейской цивилизации, европейским политическим идеалам и философской мысли и страстно желал широкого и свободного водворения их в своем отечестве».

(Н. М. [нераскрытый псевдоним])

Русское не было для него синонимом лучшего, духовного, бескорыстного.

...

«Изучение русского характера… постоянно занимало внимание Тургенева. Характер этот, полный богатых задатков, но несформировавшийся, неразвившийся вполне, находящийся в переходном состоянии, представлял какую-то таинственную ширь, в которой трудно было отделить способности от слабостей. Впрочем, с русскими слабостями Тургенев, конечно, был хорошо знаком и не скрывал их. Я помню, однажды он с большой энергией и откровенностью, делающими честь ему, так как речь шла о его соотечественниках, высказался об одной из крупнейших русских слабостей – недостаточном правдолюбии. Может быть, в этом случае возмущалась его личная правдивость».

(Генри Джеймс)

Крестьяне, для которых он старался делать все, что мог, радовали мало.

...

«Даже родной дом больше не привлекал его. Однажды, по его возвращении, я заметил ему, что все мужики, должно быть, рады его видеть каждый раз, когда он приезжает в Спасское.

– Надеюсь, – грустно ответил он мне. – Во всяком случае, они этим пользуются, чтобы выуживать из меня деньги до последнего гроша. В предотъездные дни дом мой бывает наводнен калеками, нищими, лентяями со всей округи. Настоящий “двор чудес”».

(Батист Фори)

В своих претензиях к России Тургенев был по-писательски конкретен.

...

«Кто-то спросил Ивана Сергеевича, не кажется ли ему все русское странным после долгого отсутствия из России. Он ответил, что многое его поражает в первые дни, но что он скоро опять привыкает ко всему русскому, родному.

Помню, как он тогда же или в другой раз сказал:

– В русской деревне я с одним не могу примириться. Это с рытвиной. Отчего во всей Западной Европе нет рытвин?

Я не раз вспоминал эти слова Ивана Сергеевича. Как художник, он одним словом указал на одно из больных мест нашей деревни. В самом деле, что такое рытвина? Это – водомоина, образующаяся по дорогам и особенно, по многочисленным межам на крестьянской земле. Эти межи происходят от чересполосицы, а из рытвин – овраги, такие овраги, что в некоторых губерниях более половины пашни превратились в бесплодную землю.

Рытвины выщелачивают питательные соки земли. Рытвины – это эмблема убожества крестьянского земледелия и нашего земельного неустройства. Рытвины – это морщины земли. Тургенев прав: с рытвиной мириться нельзя.

Вообще западничество Тургенева проявлялось не раз в его разговорах. Так, он говорил:

“Если бы Россия со всей своей прошедшей историей провалилась, цивилизация человечества от этого не пострадала бы”…

Вот еще его рассказ:

– Еду я по Мценскому уезду. Встречается мне телега, а в телеге лежит мужик, избитый и весь в крови.

Ямщик с козел обернулся ко мне и с чувством сказал:

– Руцкая работа, Иван Сергеевич!»

(С. Л. Толстой)

Понятно, что его не могли не забавлять восторги некоторых европейцев по поводу российских порядков.

...

«Я рассказал Тургеневу о моем визите к Ибсену (в Дрездене) и выразил удивление по поводу высказанных Ибсеном симпатий к деспотизму и его восхищения русским императором Николаем I и формой правления в России.

– Это чрезвычайно курьезный факт, – заметил Тургенев, – что многие, живущие в странах со свободными учреждениями, восхищаются деспотическими правительствами. Чрезвычайно легко любить деспотизм на расстоянии. Несколько лет тому назад я навестил Карлейля. Он также нападал на демократию и выражал симпатии России и ее тогдашнему императору. “Движение великих народных масс, движущихся по мановению одной могущественной руки, – сказал он, – вносит цель и единообразие в исторический процесс. В такой стране, как Великобритания, иногда бывает досадно наблюдать, как всякое ничтожество может высунуть голову наподобие лягушки из болота и квакать во все горло. Подобное положение вещей ведет лишь к замешательству и беспорядку”. В ответ на это я сказал Карлейлю, что ему следовало бы отправиться в Россию и прожить месяца два в одной из внутренних губерний; тогда бы он воочию убедился в результатах восхваляемого им деспотизма…

– Тот, кто утомлен демократией, потому что она создает беспорядки, напоминает человека, готовящегося к самоубийству. Он утомлен разнообразием жизни и мечтает о монотонности смерти. До тех пор пока мы остаемся индивидуумами, а не однообразными повторениями одного и того же типа, жизнь будет пестрой, разнообразной и даже, пожалуй, беспорядочной. И в этом бесконечном столкновении интересов и идей лежит главная надежда на прогресс человечества. Величайшей прелестью американских учреждений для меня всегда являлось то обстоятельство, что они давали самую широкую возможность для индивидуального развития, а именно этого деспотизм не позволяет, да и не может позволить. Этому уроку научил меня долгий жизненный опыт. В течение многих лет я фактически веду жизнь “изгнанника”, а в течение некоторого времени я, по воле императора, был принужден жить в своем поместье без права выезда. Как видите, я имел возможность на себе изучить прелести абсолютизма, и едва ли нужно говорить, что опыт не сделал меня поклонником этой формы правления».

(Х. Бойесен)

В неприятии России, по-видимому, и коренилась его приверженность к Франции и – в качестве ее житейского воплощения – к устойчиво институализованному m?nage ? trois с Виардо.

...

«В то время “Новь” вышла еще недавно… о ней еще продолжали говорить. Героиня ее была названа в честь Марианны Виардо [дочери Полины]. Г-жа Виардо, по словам Тургенева, интересовалась его произведениями, хотя несравненно менее, нежели романсами Чайковского. Ее муж – “mon ami”, “мой друг Виардо”, как он его назвал – перевел некоторые из его вещей на французский язык; молодое же поколение [семейства Виардо] совершенно не интересовалось его литературной деятельностью. И тем не менее, смотря на нас оживившимися, ласковыми глазами, Тургенев как бы даже с некоторым упорством продолжал говорить о своей привязанности ко всей семье, интересы которой, по его словам, были ему дороже и ближе всяких других интересов собственных, общественных и литературных. Он уверял, что простое письмо с известием о состоянии желудка маленького ребенка Сlaudie [другой дочери] для него несравненно любопытнее самой сенсационной газетной или журнальной статьи.

– Не может быть. Вы клевещете на себя, Иван Сергеевич, – сказала я.

– Ничуть. Вы ведь совсем не знаете меня. Да вот вам пример: предположим, что каким-нибудь образом мне было бы предоставлено на выбор: быть… ну, скажем, первым писателем не только в России, а в целом мире, но зато никогда больше не увидеть их (он поднял и обратил к нам карточки, зажатые в ладони). Или же наоборот: быть не мужем – нет, зачем! – а сторожем, дворником у них, если бы они уехали куда-нибудь…, я бы ни на минуту не колебался в выборе».

(Л. Ф. Нелидова)

Собственно, таковы же были и устремления его крестьян.

...

«– Когда у меня в Спасском гостил английский писатель Рольстон, – говорил Тургенев, – он, слушая эти горластые песни и видя этих баб, работающих, пляшущих и дующих водку, заключил, что в России запаса физических сил в народе – непочатый край. Но вот история! С Рольстоном мы ходили по избам, где он рассматривал каждый предмет и записывал у себя в книжечке его название; крестьяне вообразили, что он делает им перепись и хочет их переманить к себе, в Англию; долго они ждали, когда же их туда перевезут, и не вытерпели, пришли ко мне толпой, да и говорят: а когда же это мы в Англию-то перекочуем? Барин, что приезжал за нами, нам очень полюбился – должно быть, добрый; мы за ним охотно, со всей нашей душой, куда хошь… А что он приезжал звать нас в английскую землю – это мы знаем.

Веришь ли ты, – заключил Иван Сергеевич, – что мне большого труда стоило их урезонить и доказать всю несбыточность их нелепой фантазии».

(Я. П. Полонский)

Для них это, и правда, была нелепая фантазия, он же вполне мог ее себе позволить на деле – под предлогом жертвенной до мазохизма куртуазной любви к великой иностранке.

Литература

Тургенев в воспоминаниях современников 1969. В 2 т. / Сост. С. М. Петров и В. Г. Фридлянд. М.: Художественная литература.

Эйхенбаум Б. М. 2001. «Мой временник…»: Художественная проза и избранные статьи 20-х—30-х годов. СПб: Инапресс, 2001. С. 100–107.


Острый галльский смысл

[4]

...

Прочитал «Письма» Бальзака. Поучительное чтение. Бедняга! Как он страдал и как работал! Какой пример! После этого невозможно больше жаловаться. Подумаешь о мучениях, через которые он прошел, и невольно проникаешься к нему сочувствием.

Но какая озабоченность денежными делами! И как мало заботы об искусстве! Ни разу об этом не пишет! Он стремился к славе, но не к прекрасному.

К тому же, какая ограниченность! Легитимист, католик, одновременно мечтающий и о звании депутата, и о Французской академии! И при этом невежественный, как пень, и провинциальный до мозга костей – буквально ошеломленный роскошью. А самые бурные литературные восторги вызывает у него Вальтер Скотт.

Я тут немного слукавил. Под видом записи сделал выписку (да простит меня покойный Михаил Леонович!), к тому же, несколько слов опустил, несколько добавил, пару прописных букв заменил строчными, кое-что подредактировал, ну и ставить кавычки уже не стал. Это не я читал письма Бальзака, а Флобер. А я читал уже его письма, в частности это, от 31 декабря 1876 года, так сказать, новогоднее, милое такое. [5]

Строг он не к одному Бальзаку.

...

«Беда Золя в том, что у него система и что он хочет создать школу… Вы не можете себе представить, какие потоки брани я изливаю на него каждое воскресенье… И это лишь свидетельствует о моем добром отношении к этому славному малому. Но ничего не помогает… Ему не хватает двух вещей: во-первых, он не поэт, во-вторых, недостаточно начитан, точнее говоря, невежествен, как впрочем, все нынешние писатели.

Я только что закончил оба тома папаши Гюго – этот сборник куда хуже предыдущего» (2: 191).

Выше критики только абсолютные чемпионы – Гомер, Шекспир, Рабле, Гёте. Даже Данте вызывает брюзжание:

...

«Недавно прочел весь “Ад” Данте (по-французски). Там есть величавость, но как далеко это от поэтов всемирных, уж они-то не воспевали распри своей деревни, касты или семьи! Никакого плана! А сколько повторений! Временами могучее дыхание, но, мне кажется, Данте подобен многим освященным молвой созданиям, в том числе… собору святого Петра… Но сказать, что тебе скучно, никто не смеет. Поэма Данте была создана для определенного времени, а не для всех времен; на ней лежит его печать. Тем хуже для нас, меньше понимающих ее; тем хуже для нее, не дающей себя понять!» (1: 179).

Достается и Вольтеру:

...

«Прочел… “Родогуну” и “Теодору” [Корнеля]. Что за гнусность – комментарии г-на де Вольтера! А глупо как! Между тем был он человеком умным. Но от ума в искусстве мало проку, он мешает восхищаться и отрицает гений… Но ведь так приятно разыгрывать педагога, журить других, учить людей их ремеслу! Страсть унижать… на диво содействует сей склонности у пишущей братии» (1: 181–182).

Тем более нет пощады Ламартину:

...

«Поговорим немного о “Грациелле”. Вещь посредственная, хоть это лучшее, что Ламартин создал в прозе. Есть милые детали… [Но] главное, давайте выясним: спит он с ней или не спит?… Хороша любовная история, где главное окружено такой густой тайной, что не знаешь, что думать, – половые отношения систематически обходят молчанием… Ни одно нечистое облачко не омрачает это голубое озеро! О, лицемер! Рассказал бы правду, как дело было, насколько получилось бы лучше! Но правда требует настоящих мужчин, а не таких, как г-н Ламартин. Что говорить, ангела куда легче нарисовать, чем женщину, крылья скрывают горб… Зато нас угощают тирадой во хвалу… собору святого Петра, сооружению холодному и напыщенному, но коим, видите ли, надобно восхищаться. Так полагается, общепринятое мнение…. Но надо держаться условного, фальшивого. Надо, чтобы нас могли читать дамы. О, ложь, ложь! Как ты глупа!» (1: 175–176).

А вот про Беранже и вкусы передовой публики:

...

«Я присутствовал на банкете реформистов!.. Какая кухня! Какие вина! И какие речи! Ничто не могло бы внушить мне более глубокого презрения к успеху, чем картина того, какой ценой его достигают… Меня тошнило от патриотического энтузиазма… Прекраснейшие творения мастеров никогда не удостоятся и четвертой доли тех рукоплесканий… Как низко ни цени людей, сердце наполняется горечью… Почти во всех речах хвалили Беранже! Не могу ему простить преклонения, которым его окружают умы буржуазного склада… Вареная говядина претит прежде всего потому, что это главное блюдо в буржуазных семьях. Беранже – это такая вареная говядина современной поэзии: всем доступно и все находят это вкусным» (1: 117–118).

Завершает тему пассаж в письме от 9 июля 1878 года:

...

«Ах, бедная литература, где твои жрецы? Кто нынче любит Искусство? Да никто… Самые талантливые думают только о себе, о своих изданиях, о своей популярности! Если бы вы только знали, как часто меня тошнит от моих собратьев! Я говорю о лучших из них» (2: 211).

Не забывает он и на себя оборотиться:

...

«О, Искусство, Искусство! Какая это бездна! И как мы ничтожны, чтобы дерзать в нее спускаться, особенно я! В глубине души ты, наверно, находишь меня довольно противным существом, наделенным непомерной гордыней. О… если б могла ты видеть, что во мне творится, ты бы меня пожалела, – каким унижениям подвергают меня прилагательные и какими оскорблениями осыпают “что” и “которые”!» (1: 114–115).

Письма полны жалоб на мучительную медленность работы над каждой страницей «Госпожи Бовари», но гордыня за всем этим действительно чувствуется, а иногда, наконец, звучит и во весь голос:

...

«Сегодня у меня была большая удача. Ты знаешь, что вчера мы имели “счастье” видеть у себя господина [министра]… Так вот, нынче утром в “Журналь де Руан” я нахожу в приветственной речи мэра фразу, которую накануне дословно написал в “Бовари” (в речи советника префекта на сельскохозяйственной выставке). Не только та же мысль, те же слова, но даже те же нарочитые ассонансы. Не скрою, такие вещи доставляют мне удовольствие. Когда литература по безошибочности результатов уподобляется точной науке, это здорово» (1: 298).

И уж, во всяком случае, литература выше жизни.

...

«Практическая деятельность всегда мне была противна… Но когда было нужно или когда мне хотелось, я ее вел, эту деятельность… и с уcпехом!.. Друзья были потрясены моей наглостью и находчивостью… Ах, когда можешь управиться с метафорой, не так уж трудно морочить глупцов… Что осталось от всех деятелей, Александра, Людовика XIV и т. д. и самого Наполеона…? Мысль, подобно душе, вечна, а деятельность, подобно телу, смертна» (1: 247–248).

Все же иногда действовать необходимо:

...

«Эти разговоры о защите ислама – что чудовищно само по себе – выводят меня из себя. Я требую во имя человечества, чтобы растолкли Черный камень, чтобы пыль от него пустили по ветру, чтобы разрушили Мекку и осквернили могилу Магомета. Это был бы способ поколебать фанатизм» (2: 206).

Но разве можно растолочь символ и пустить по ветру метафору?..

Литература

Флобер Г. 1984. О литературе, искусстве, писательском труде: Письма; Статьи. В 2-х т. / Сост. С. Лейбович; Пер. с фр. под ред. А. Андрес; Прим. С. Кратовой и В. Мильчиной. М.: Художественная литература.


О пользе вкуса

[6]

Неправо о вещах те думают, Мельчук, Кто чтут поэтику последней из наук.

Несмотря на благоговение, которым Пушкин был с самого начала окружен в русской критике и читательском восприятии, его «Станционному смотрителю» (1831) пришлось дожидаться своего по-настоящему проницательного читателя без малого сто лет. Лишь в 1919 году (т. е. в плане русской истории с роковым опозданием на два года) нашелся исследователь, сумевший разглядеть и, подобно библейскому Даниилу, прочесть надпись, спрятанную на самом видном месте сюжета на стене почтовой станции. В своем лаконичном разборе пушкинской новеллы М. О. Гершензон (Гершензон 1919) выявил подлинную суть печальной истории «маленького человека» Семена Вырина.

...

Он показал, что, распропагандированный украшавшими станцию немецкими картинками о злоключениях блудного сына из евангельской притчи станционный смотритель неверно истолковал поведение Дуни как сюжет о блудной дочери – «заблудшей овечке». За свою эстетическую слепоту он понес наказание, исполненное жестокой иронии. Вырин жил недолго и несчастливо и умер от пьянства, явив жалкий образ поистине блудного отца.

Mutatis mutandis, сходная участь постигла и всю его страну, население которой было в большинстве неграмотным, а культурная элита отличалась странными читательскими наклонностями.

Сенсационное сопряжение трагедии России с изысканными текстуальными играми Пушкина (будь то действительными или приписываемыми ему его талмудическими комментаторами) может показаться натянутым. Однако правильность чтения и борьба за власть над ним – вопрос отнюдь не праздный. Характерно, что именно Пушкин был первым приговорен к сбрасыванию с парохода современности (около 1917 года), а в предыдущую революционную эпоху именно его поэзия была объявлена уступающей в ценности сапогам. В 1860-е годы Пушкин как символ искусства для искусства подвергся нападкам со стороны радикальной интеллигенции, выступавшей за новую, утилитарно-дидактическую эстетику. Отказ от пушкинского уровня требований к обработке текста расчистил путь к успеху роману Чернышевского «Что делать?» (1863; далее ЧД), – успеху, историческое значение которого трудно переоценить. [7]

Роман по праву знаменит своей «плохописью». Он столь откровенно и безобразно антихудожествен (да и сам его повествователь непрерывно настаивает на ненужности хорошего стиля), что царские цензоры сознательно пропустили его в печать, рассчитывая повредить таким образом репутации и политической линии автора. Вопреки их ожиданиям, однако, книга стала предметом культового поклонения, опередила по популярности сочинения Тургенева и Толстого и стала расти в цене не в последнюю очередь благодаря ореолу мученичества, которым было овеяно имя ссыльного автора запрещенного таки, наконец, романа. По ироническому замечанию Набокова, «гениальный русский читатель понял то доброе, что тщетно хотел выразить бездарный беллетрист». Герцен нашел, что «гнусно написано», но «с другой стороны, много хорошего, здорового». Эта двойственная оценка, построенная по модной в 1860-е годы схеме «плохой поэт, но хороший гражданин», была впоследствии подхвачена такими великими революционерами, как Кропоткин и Плеханов.

Вскоре, однако, традиции высокомерно-снисходительного отношения к эстетическим достоинствам романа был положен конец – и никем иным, как Лениным. В 1904 году в ответ на пренебрежительный отзыв о ЧД одного молодого большевика Ленин раздраженно заметил:

...

«Я заявляю: недопустимо называть “Что делать?” примитивным и бездарным. Под его влиянием сотни людей делались революционерами. Могло ли это быть, если бы Чернышевский писал бездарно и примитивно?.. Он меня всего глубоко перепахал » ( Валентинов 1953: 103).

То ли «идеологический ценный, хотя эстетически слабый», то ли «идеологически ценный, и, следовательно, эстетически прекрасный», [8] роман в любом случае не был просто очередным политическим трактатом без художественных претензий. В конце концов, его недаром написал автор диссертации об «Эстетических отношениях искусства к действительности». Программное неразличение реальности и вымысла, fact and fiction, выраженное в знаменитой формуле «Прекрасное есть жизнь», составляет самую суть ?criture Чернышевского (Набоков эффектно обыгрывает в этой связи его близорукость). Но оно же лежит в основе всего феномена «советизма».

...

Характерен в этом смысле известный советский анекдот (пародирующий Маяковского): «Мы говорим Ленин – подразумеваем партия, мы говорим партия – подразумеваем Ленин.

И так всю дорогу: говорим одно, а подразумеваем совершенно другое».

Когда Сталин призывал советских писателей отражать «правду», т. е. стахановское движение и другие жанры того искусства перформанса, которым было организованное им строительство социализма, он лишь доводил до логического завершения процесс, начатый ЧД. [9]

Вспоминается также система correspondances, с ходу разработанная Бендером, которого экскурсия милиционеров застала за торговлей псевдобилетами на посещение Провала в Пятигорске: «Членам профсоюза – десять копеек, но так как представители милиции могут быть приравнены к студентам и детям, то с них по пять копеек!».

Если же говорить всерьез, то известно (в частности, из работ Исаака Дойчера), что систематическая подмена одних социально-политических категорий другими, якобы им эквивалентными, совершаемая за благопристойным фасадом двоеречия (doublespeak), определила весь ход развития советского режима. Народ подменяется широкими массами трудящихся, массы – пролетариатом, пролетариат – своим авангардом, т. е. партией, партия – Политбюро, Политбюро – Генеральным секретарем… В народе официальное вранье породило неиссякаемую ответную изобретательность, а на другом конце культурного спектра оно отлилось в разработанные оппозиционной интеллигенцией формы встречной полулжи, известной под названием эзопова языка.

Эзопов язык был также излюбленным орудием Чернышевского. Большинство читателей, воспитанных в советских условиях, без труда, почти машинально настраивались на дискурсивную волну ЧД. Однако в силу тех же обстоятельств обязательное чтение романа вызывало у нас скуку, а никак не эффект остранения. Лично мне потребовались долгие годы жизни среди непробиваемо честных американцев, чтобы наконец осознать, сколь центральную роль во всей структуре ЧД играют стратегии лжи и обмана.

...

Лопухов вызволяет Веру Павловну из тисков старого образа жизни (авторитарной матери-мещанки и перспективы унизительного брака с пошляком), фиктивно женившись на ней. В дальнейшем он разыгрывает самоубийство , чтобы уступить место своему другу и двойнику Кирсанову, следующему мужу Веры Павловны. Затем Лопухов вновь появляется в романе под фальшивым именем Бьюмонта. В финале он женится на Полозовой, спасенной Кирсановым (от смерти, тирании отца и брака с негодяем) с помощью тщательно срежиссированного блефа .

Разумеется, все эти сюжетные ходы основаны на распространенных литературных мотивах. Предложениями руки и сердца с целью спасения несчастной девицы (или попавшего в беду героя) от верной гибели или брака с нелюбимым мировая литература изобиловала и до Чернышевского, начиная с античности (Ахилл и Ифигения) и вплоть до «Юрия Милославского» Загоскина (появившегося год спустя после рождения автора ЧД). То же относится к мнимым исчезновениям, возвращениям под маской другого, жестоким играм на чувствах друзей и врагов и другим нарративным штампам. Но ЧД – не просто беллетристика, а руководство к действию, если угодно, a how-to-book. Сюжетные штампы предлагаются здесь в качестве учебника жизни. Причем не столько повседневной жизни как она есть, сколько жизни, так сказать, в ее революционном развитии, если воспользоваться формулой, вошедшей в культурный обиход несколько позже. Под эзоповой маской семейно-адюльтерного романа ЧД скрывает развернутую программу социальной революции, и в этом контексте принципы его сюжетосложения, последовательно строящегося на пошлом обмане, неминуемо приобретают зловещий оттенок.

Навязчивый синдром беллетризации/фальсификации действительности – беллетризации, выдержанной к тому же в удручающе дурном вкусе, – пронизывает жизнь и творчество Чернышевского. Даже математические выкладки, которыми Н. Г. постоянно подпирал как свои теории, так и картины семейной жизни, собственной и своих героев, на поверку часто оказываются неправильными, выдавая не только небрежность автора в обращении с фактами, но и свою чисто символическую роль знаков «научного контроля» над действительностью. Литературные мечтания Чернышевского и его жажда мешать два ремесла – фабульное и жизненное, при всей их трогательной беспомощности, не так невинны, как может показаться. Беглый обзор некоторых характерных топосов Чернышевского позволит выявить стоящие за ними подспудные личные мотивы, их далеко идущие исторические связи и, что самое важное, их принципиально мистифицированную (и мистификационную) основу.

В своей женитьбе на Ольге Сократовне Чернышевский следовал заветному сценарию спасения «дефектной невесты» с репутацией «падшей женщины». В менее острой форме этому великодушному поступку предстояло быть повторенным Лопуховым в ЧД. Правда, Вера Павловна не была «падшей женщиной», но и она испытывала не столько любовь к своему спасителю, сколько потребность в скорой семейной помощи. За этим благородным жестом и его «разумными» мотивами, угадывается потребность создателя романа в компенсации собственной неполноценности: втайне Н. Г., видимо, считал себя недостойным любви – в силу как крайне скромного запаса сексуальной энергии и опыта, так и низкого социального статуса, недостатка светских манер и т. п. Отсюда нападки в ЧД на романтическую любовь и в то же время преувеличение рыцарского всемогущества «разумного» жениха – Лопухова.

Сложную психологическую пирамиду вымыслов, скрытых мотивов и внутренних самооправданий (rationalizations), на которой держался собственный брак Н. Г. и семейная жизнь двух главных героев его романа, венчают парадоксы феминизма по-чернышевски. Чернышевский одним из первых провозгласил переворот в традиционном распределении гендерных ролей, мазохистски отстаивая и практикуя подчинение мужчины женщине. Интересна при этом та половая трансформация, которую претерпевают действующие лица его излюбленного сценария на пути от реальной жизни к литературному вымыслу.

В реальной жизни вступить в брак против воли деспотичной матери пришлось не О. С., а Н. Г., и таким образом, не она, а он нуждался в «спасении». Этим, возможно, и объясняется его по сути извращенное самоотождествление с интересами своенравной, а то и развратной жены (Ольги Сократовны/Веры Павловны), с одной стороны, и героизация ее мужа-покровителя, с другой. Надо сказать, что терпимость Н. Г. к половой распущенности О. С., граничившая с безразличием и даже откровенным поощрением, допускает более сильное истолкование. Похоже, что Н. Г. подспудно отождествлял свое тайное libido, подавленное почти до полной атрофии, с буйным «я» своей супруги (и – в далее сублимированном виде – Веры Павловны). [10] До столь крайнего самоотстранения и в то же время отождествления вчуже с собственной героиней далеко, пожалуй, даже Флоберу с его знаменитым «Госпожа Бовари – это я»! Как если бы этого было мало, Н. Г. возложил на Ольгу Сократовну еще и роль символической материнской фигуры (surrogate mother), в чьи властные объятия он бежал из не менее деспотических объятий матери родной.

Вялым темпераментом Чернышевского объясняется, по-видимому, еще один характерный для него символический механизм. Обделенный непосредственной эмоциональной реакцией на женщин, Чернышевский разработал методику логического выведения их желанности. Впрочем, «их» в данном случае, скорее всего, преувеличение. Социально и сексуально ущербный, Н. Г. имел дело с очень немногими женщинами, вероятное всего, в общей сложности – с двумя-тремя.

До женитьбы на О. С. женщиной его жизни была Надежда Егоровна Лободовская, «разумно» избранная супруга его приятеля. С помощью «объективных» методов Н. Г. пришел к выводу о ее неотразимости, «доказав» себе, что она превосходит по красоте всех остальных потенциальных кандидаток. Помимо принятия Чернышевским на себя роли младшего партнера-вуайёра (или, в других терминах, трубадура, куртуазно влюбленного в прекрасную даму – жену сеньора), [11] ситуация эта симптоматична еще в одном отношении. В анекдоте сталинских времен Бог, создав Еву из ребра Адама, говорит ему: «Ну вот, теперь выбирай себе жену». «Вычислив», что именно Н. Е., единственная хоть сколько-то знакомая ему женщина, и есть королева красоты Петербурга, Чернышевский в сущности предвосхитил идею выборов по-советски. Кстати, ухаживая в дальнейшем за О. С., он снова должен был прибегнуть к помощи «разума», чтобы убедить себя в том, что он «обязан» жениться на ней. Тем самым он опять с успехом исключил для себя возможность какого-либо выбора и свободы воли, а значит, и контроля над последствиями этой выборной кампании.

Свобода воли, по видимости отбрасываемая Чернышевским в соответствии с неумолимой логикой научного детерминизма, в действительности была для его эмоционально непритязательной личности ненужной роскошью. [12] По своему рыбьему образу и подобию создал он и своих главных героев-мужчин (Лопухова и Кирсанова), да и многих других персонажей – спокойными, рассудительными, податливыми на убеждение. Кроме того, он сделал их похожими друг на друга и потому принципиально взаимозаменимыми. [13] Обесценение индивидуальности естественно вытекало из характера самого Н. Г. и одновременно было созвучно перевоспитательным задачам его утопической программы.

Грубо говоря, то, что, согласно Чернышевскому, нужно делать, сделать можно – при условии, что делаться это будет с послушными экземплярами вроде его самого.

В случае, однако, если бы человеческий материал обнаружил упрямую неподатливость, контроль над ним надлежит установить с помощью самых решительных мер, не исключая насильственных. Выявление манипуляторских стратегий Чернышевского позволяет бросить свет на оборотную сторону его личности – жестокую, своевольную, авторитарную. Эти непривлекательные черты Н. Г. (особенно тревожные в исторической перспективе) связаны с его привычным, менее агрессивным «я» (холодноватым, бесчувственным, неуверенным в себе) – через приверженность к порой лихорадочным, а по большей части пресным идиллическим фантазиям.

Манипулирование людьми, осуществляемое без их ведома, но, разумеется, ради их же собственного блага, пронизывает сюжет ЧД. Оно объявляется необходимой и оправданной мерой («С такими людьми, как тогдашний Полозов, нельзя иначе действовать, как нахрапом, наступая на горло») [14] и образует естественное приложение беллетристической, сюжетно-вымыслительной (fictional) техники к организации реальной жизни.

Фиктивный брак как таковой, например брак Лопухова и Веры Павловны, являет относительно мягкую и безобидную форму манипулятивной подтасовки, ограничиваясь обманом матери невесты, ну и, конечно, общества в целом. Но по крайней мере будущими супругами этот трюк совершается вполне сознательно, без взаимного обмана.

Сильнее элемент жесткой манипуляции представлен в мнимом самоубийстве Лопухова, которое причиняет Вере Павловне настоящую боль, вызвав у нее (правда ненадолго, лишь до прихода Рахметова) тяжелое чувство вины. Таким образом, ложным оказывается не только сам факт самоубийства, но и то великодушие, с которым оно якобы совершается.

Еще бесцеремоннее манипулирование, учиняемое Кирсановым по отношению к его коллегам-врачам, Полозовой и ее отцу.

...

Кирсанов ничтоже сумняшеся рискует здоровьем и жизнью Полозовой – будучи врачом, он предлагает дать своей практически здоровой пациентке яд.

Когда, как водится у Чернышевского, все кончается хорошо и ее отца оповещают о примененной уловке, «Полозову… отчасти страшновато слышать, как отвечает Кирсанов на его первый вопрос: – Неужели вы в самом деле дали бы ей смертельный прием? – Еще бы! Разумеется, – совершенно холодно отвечал Кирсанов… – И у вас достало бы духа?.. Вы страшный человек!.. – Это значит, что вы еще не видывали страшных людей, – с снисходительной улыбкой отвечал Кирсанов, думая про себя: – Показать бы тебе Рахметова». [15]

Во время разговора с Кирсановым Полозову «рисовалась… другая картина… берейтор Захарченко сидит на Громобое… и Громобой хорошо вытанцовывает под Захарченкой, только губы у Громобоя сильно порваны, в кровь». [16]

Между прочим, жестокости Рахметова, образующие таким образом вершину революционного активизма в ЧД, повествователем никак не конкретизируются – дискурсивный жест, призванный одновременно усыпить бдительность цензора и в то же время многозначительно пощекотать нервы понимающему читателю.

Возвращаясь к Кирсанову, заметим, что его сценарная и режиссерская работа напоминает жутковатые постановки Петеньки Верховенского, весьма вероятно, разработанные Достоевским в ответ на ЧД. Правда, есть существенное различие – игры Верховенского кончаются трупами, но и Чернышевский обнаруживает нездоровое пристрастие к тому, что можно назвать argumentum ad mortem. Более того, как притворное самоубийство Лопухова, так и блеф с отравлением Полозовой имеют своим общим жизненным прототипом историю женитьбы самого Чернышевского.

...

Как известно, Н. Г. проигрывал идею самоубийства – про себя, да и вслух, намекая на это своим родителям, – на случай если бы они, в особенности мать, попытались помешать бракосочетанию. Все, разумеется, сошло благополучно, с одним нюансом в стиле Достоевского (или даже Сомерсета Моэма, см. его рассказ «Луиза»): мать и бабушка Н. Г. умерли за несколько дней до свадьбы, которая, тем не менее, состоялась в назначенный день.

Легкость, с которой Чернышевский обращался со смертью в своих литературных и житейских сюжетах, соответствует его прохладному темпераменту и неясному различению фантазий и реальности. Как его готовность к самоубийству, так и его социальное прожектерство (основанное иной раз на вооруженном шантаже) выдают глубокую недооценку уникальности человеческой жизни – естественное следствие мышления в чисто бутафорских категориях, подменяющих полнокровную жизнь сюжетным реквизитом. Если человеческая личность, да и сама жизнь, легко поддаются конструированию, переделке, операциям взаимозамены и т. п., то с той же легкостью они допускают и принесение в жертву.

Высокомерное пренебрежение к «другим» (о нем речь еще впереди) не является у Чернышевского просто побочным компонентом литературного мотива манипулирования. Убеждение, что некоторые люди более равны, составляет краеугольный камень всякой конспираторской этики, которая позволяет небольшой группе лиц, не представляющих никого, кроме самих себя (ср. оруэлловскую Внутреннюю Партию), присвоить себе право решать за всех остальных.

Позднее, уже в Сибири, Чернышевский написал пьесу, которой дал красноречивое название «Другим нельзя». В пьесе разрабатывалась ситуация гармоничного брака втроем (двух мужчин и одной хорошей женщины, любящей обоих). Оговорка относительно «других» могла быть уступкой цензуре и принятой морали, но, вообще говоря, добрые намерения в сочетании с установкой на конспирацию и с эзоповской ментальностью образуют как раз ту горючую смесь, из которой возгорается пламя авторитаризма. Представление, будто хорошим людям (при, по выражению монтера Мечникова, взаимном непротивлении сторон) нет нужды подчиняться «условностям закона», неизбежно приводит к новым, более жестким законам и условностям – процесс, проанализированный такими мыслителями, как Оруэлл и Дойчер.

Элитарность, скрытая за эгалитарным фасадом «рассказов о новых людях», просматривается – пророчески! – и в правилах распределения жилплощади (одном из главных камней преткновения, обнаружившихся в ходе построения социалистических утопий ХХ века, каламбурно овеществивших второе значение слова утопия, «не-место, место которого нет». Важнейшим пунктом освободительной программы ЧД было обязательное разделение квартиры «новой семьи» на его комнату, ее комнату и комнату, общую для обоих. Этим гарантировалась территориальная неприкосновенность (privacy) каждого из супругов и, как не устает подчеркивать повествователь ЧД, в первую очередь жены. Требуется внимательное чтение «мелкого шрифта» романа, чтобы понять, как на самом деле в нем обстоит дело с жилплощадью и женской privacy.

Хотя все участницы швейного кооператива Веры Павловны получали одинаковую зарплату (а сама она, в духе будущего ленинского партмаксимума, настояла на том, чтобы ей платили меньше, чем другим), «девушки»-белошвейки, общим числом около двадцати человек, жили в коммунальном жилище, по двое, по трое, а то и больше в комнате. Отдельные комнаты стоили дороже, но некоторые их все же имели, в частности, Настя Крюкова (проститутка с добрым сердцем, спасенная Кирсановым и некоторое время любимая им), которая отличалась острым чувством стыдливости. Иными словами, «девушки», которые спокойно могли позволить себе отдельные комнаты, по-видимому, не нуждались в privacy, – в отличие от Насти и, разумеется, Веры Павловны, каковые, в силу своего привилегированного положения героинь романа, являлись, так сказать, членами Внутренней Партии Новых Людей. [17]

Примеры установки Чернышевского на исключительность легко умножить. В сущности, она следует из содержащегося в тексте утверждения, что в момент написания романа на свете есть лишь небольшое число «новых людей», и из роли, отводимой в идеологической концепции романа «особенному человеку» – Рахметову. На уровне дискурса та же претензия на превосходство проявляется в нескончаемых интеллектуальных поединках умного рассказчика с глуповатым «проницательным читателем». Впрочем, последний представлен достаточно понятливым, так что назойливое выпендривание повествователя маскируется позой благожелательного просветительства.

Фигура «проницательного читателя» возвращает нас к основной теме статьи. Итак, что же мы пытаемся инкриминировать Чернышевскому? Похоже, что пониженную эмоциональность; любование идиллическими картинами нестандартных семейных связей; самоотождествление, вплоть до скрытого андрогинизма, с сильной женщиной/героиней; стремление к манипулированию и контролю; использование жанра отступлений в дидактических целях; подачу вредных примеров для подражания в реальной жизни; и т. п. Но в таком случае на скамье подсудимых могли бы оказаться Стерн, Филдинг, Карамзин, Пушкин, Гоголь, Флобер, Уайльд и многие другие, повинные в тех или иных из перечисленных прегрешений. Или, может быть, quod licet Iovi non licet bovi? Однако Чернышевскому в любом случае нельзя отказать в литературном успехе.

Успехом этим он был, как мы помним, обязан гениальному – а главное, конгениальному ему – русскому читателю. Сколь же проницательным оказался этот читатель? Ровно настолько, чтобы, не обращая внимания на дурной вкус книжки, извлечь из нее «политически правильные» (politically correct) идеи и приступить к их осуществлению. А один читатель настолько вдохновился романом, что, взявшись за перо, написал, как сказал бы Хлестаков, «другое “Что делать?”, так то уж мое», – проект создания «партии нового типа», опять-таки заговорщицкой. К сожалению, его ЧД тоже имело успех – до самого недавнего времени. Именно этот исторический дубль и составляет подлинную тему настоящей статьи.

Если бы не восторженный прием, оказанный роману русским читателем, и не то в буквальном смысле сногсшибательное действие, которое его ленинский сиквел произвел на Россию, что можно было бы сказать о ЧД? Сочли ли бы мы его заслуживающим нашего исследовательского внимания? В какой-то степени. Мы, возможно, отметили бы многое из вышесказанного и, более того, с удовольствием и сознанием собственного профессионализма констатировали бы мифологическую панхронность его повествования, его сходство – avant la lettre – с авангардным/концептуальным письмом (в том, что касается преобладания волевого дискурсивного жеста над художественной фактурой текста) и другими типами «плохописи». [18] Однако на сегодняшний день самое интересное в ЧД – это его бесспорная и сокрушительная прагматическая эффективность.

Итак, сформулируем наше обвинительное заключение.

Далекая от реализма как в стилистическом отношении, так и в изображении человеческой природы и общества, замешенная на обмане, манипуляторстве, жестокости и воле к власти, книга выдержана в нормативном духе и претендует на социальное программирование в самом широком масштабе, а потому потенциально – в случае успеха у читателей – опасна.

Что делать с такой книгой? Запрещать ее уже запрещали, и ни к чему хорошему это, естественно, не привело. Вообще, как мы видели, дело не столько в самой книге, сколько в читателях, которым оказались созвучны ее идеологические и эстетические предпосылки. Для них, как и для ее автора, были характерны типично русская переоценка роли и функций литературы и типично шестидесятническая (тысяча восемьсот) смесь революционно-научно-фейербаховского материализма с религиозным в своих глубинных основах и навыках мышлением. Так и получилось, что Чернышевский написал, а читатели приняли – на веру и к действию – его утопический катехизис. Значительная и, в конечном счете, решающая часть русской читающей публики удовлетворилась, увы, той дозой проницательности, которую отвел ей автор.

Не то чтобы не доставало предупреждений и контраргументов. Сразу же вслед за ЧД (1863) появились такие изощренные образцы критической обработки текста, как «Записки из подполья» (1864), «Преступление и наказание» (1866), «Бесы» (1872). Это были более или менее прямые опровержения романа Чернышевского (и тем самым косвенные свидетельства его важности). А задолго до ЧД Дружинин написал «Полиньку Сакс» (1847), главная идея которой заключалась в том, что литературным моделям поведения, даже самым прогрессивным (например, разработанным Жорж Санд в ее популярном в те годы «Жаке»), не надо следовать слепо (Кленин 1992) .

Но еще раньше, как мы помним, аналогичный урок чтения был предложен в «Станционном смотрителе». В каком-то смысле Пушкин предвидел печальную историю успеха ЧД.

...

Вырин – «маленький человек», своего рода разночинец. Его роковая ошибка проистекает из некритического чтения. Слишком буквально понимаемый им текст представляет собой популяризованную версию евангельской притчи – сентиментальные картинки с «приличными немецкими стихами» (вспомним фейербаховские корни Чернышевского). Наконец, его упорствование в ошибочной интерпретации текста объясняется не только его интеллектуальной ограниченностью, но и характерной несамостоятельностью – от Дуни, которая заменяет ему жену и мать (является его surrogate wife/mother).

Ненавязчивые уроки пушкинского повествования состоят в демонстрации принципиальной ненадежности человеческого дискурса; в необходимости отказаться от нормативных, предписывающих стратегий письма, чтения и следования прочитанному; в призыве судить о каждом отдельном случае по особым меркам, исходя из его специфических черт. Держась западного принципа разделения властей, Пушкин ставил себе сугубо ограниченную профессиональную задачу: научить нас не что делать , а лишь как читать , или еще скромнее – как НЕ читать .

Литература

Валентинов Н. 1953. Встречи с Лениным. Нью-Йорк.

Гершензон М. О. 1919. Мудрость Пушкина. М.: Книгоиздательство писателей.

Гройс 1992 – Boris Groys. The Total Art of Stalinism: Avant-Garde, Aesthetic, Dictatorship, and Beyond. Princeton: Princeton UP.

Жолковский А. К. 1995 . Инвенции. М.: Гендальф, 1995.

Кленин 1992 – Emily Klenin. On the Ideological Sources of “Chto delat’?”: Sand, Druzhinin, Leroux // Zeitschrift f?r Slavische Philologie 51 (2).

Паперно 1996 [1988] – Ирина Паперно. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: НЛО.

Престон 1991 – Preston J. Looking back at the Revolution // The New York Review of Books 38 (13) (July 1991): 11–15.

Розанов В. В. 1913 . Люди лунного света. Метафизика христианства. СПб.: Новое время.

Чернышевский 1986 – Chernyshevsky Nikolai. What Is to Be Done? / Trans. N. Dole, S. S. Skidelsky. Intro. K. Porter. Ann Arbor: Ardis.

Чернышевский 1989 – Chernyshevsky Nikolai. What Is to Be Done?/ Trans. and intro. Michael Katz. Ithaca: Cornell UP.

Штакеншнейдер Е. А. 1934. Дневник и записки (1854–1886). М.; Л.: Academia, 1934.

Щеглов Ю. К. 1986. Энциклопедия некультурности (Зощенко: рассказы 20-х годов и «Голубая книга» // А. К. Жолковский, Ю. К. Щеглов. Мир автора и структура текста. Tenafly NJ: Эрмитаж. С. 53–84.


Лучше поздно

[19]

Хемингуэя я прочел по сегодняшним меркам поздновато, в 18 лет, зато сразу в оригинале; да и вообще, тогда, в конце 50-х, это значило, что я впереди автопробега. Почитал я и о нем и узнал, в частности, что сам он любил «Записки охотника», «Севастопольские рассказы», а также романы Джозефа Конрада. Одному приятелю, Конрада не читавшему, он сказал, что тому повезло, что ему еще только предстоит знакомиться с Конрадом, причем уже будучи взрослым.

Мне повезло не только с Хемингуэем, но и с Достоевским. В сталинской школе его не проходили (в учебнике о нем было петитом – как о факультативном авторе), дома у нас его почему-то не было, и читать его я стал тоже только в университете, но не по программе – на романо-германском русскую литературу не проходили, – а для удовольствия.

Удовольствие это, все знают, сомнительное. С одной стороны, здорово, а с другой, противно, – уж очень люди мерзко выглядят. Так что Сталина (и Горького: «больная совесть наша Достоевский») понять можно.

В любом случае, согласно Коровьеву,

...

«чтобы убедиться в том, что Достоевский – писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было! [20] Как ты думаешь? – обратился Коровьев к Бегемоту».

Особенно поздно прочел я «Братьев Карамазовых», – уже в своей американской профессорской ипостаси. Удовольствие (опять-таки, как говорится по-английски, смешанное) оказалось еще более острым. [21] К тому времени я уже был вооружен бахтинской теорией полифонического романа и вполне сознательно наслаждался (и учил наслаждаться студентов) «Преступлением и наказанием», где расколотому сознанию героя вторит многоголосое эхо остальных персонажей.

Какой роман Достоевского самый главный – «Преступление» или «Братья», – окончательный вердикт не вынесен. «Братья», к сожалению, слишком затянуты и разбросанны. Толстой с годами писал короче (и бесплатнее), а Достоевский – длиннее. Но удовольствия начинаются с самого начала.

Пересказывать сюжет вряд ли требуется, но велик соблазн привести стихотворную миниатюру покойного Льва Лосева (тоже американского профессора русской литературы), изложившего его в 72-х словах, набранных в строчку:

...

Своими словами (пересказ)

Ф. П., владелец вислых щёчек, поставил сына, блин, на счётчик! Вся эта хрень произошла там из-за бабы, не бабла. A C. был полный отморозок, немало ругани и розог он сызмалетства получил. Сработал план дегенерата: он разом и подставил брата, и батю на фиг замочил. Всё, повторяю, из-за суки. Тут у другого брата глюки пошли, а младший брат штаны махнул на хиповый подрясник и в монастырь ушёл под праздник. Ну, вы даёте, братаны!

Прежде чем быть замоченным, Федор Павлович, один из излюбленных Достоевским карнавальных шутов, всячески развлекает окружающих своими провокационными речами. Вот (в первой же книге первой части, в гл. IV, «Третий сын Алёша»), он допытывается у самого христианнейшего из своих сыновей насчет технического оснащения ада:

...

«Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего? Железные? Где же их куют? Фабрика что ли у них какая там есть? Ведь… иноки… полагают, что в аде например есть потолок. А я вот готов поверить в ад только чтобы без потолка; выходит оно как будто деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то-есть… Ну, а коли нет потолка, стало быть нет и крючьев. А коли нет крючьев, стало быть и всё побоку, значит опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то чт? ж тогда будет, где же правда на свете? Il faudrait les inventer, [22] эти крючья, для меня нарочно, для меня одного, потому что если бы ты знал, Алеша, какой я срамник!..

– Да там нет крючьев, – тихо и серьезно приглядываясь к отцу, выговорил Алеша.

– Так, так, одни только тени крючьев. Знаю, знаю. Это как один француз описывал ад: J\'ai vu l\'ombre d\'un cocher, qui avec l\'ombre d\'une brosse frottait l\'ombre d\'une carosse… [23] »

Тут уже слышатся несколько голосов: на сцене – Федора Павловича и Алеши, а за сценой – по меньшей мере двух философских традиций (Церкви и Просвещения). А немного позже (в третьей книге, гл. IV «Контроверза») к голосам Ф. П. и Алеши добавляются три других: старого слуги Федора Павловича Григория, носителя незамысловатой православной веры; сына Ф. П. рационалиста Ивана; и незаконного сына Ф. П., его будущего убийцы Павла Смердякова, еще одного зловещего шута, доводящего атеистическую идеологию до оправдания убийства.

Смердяков впервые выступает тут на сцену и предстает изощренным софистом – вдруг заговорившей валаамовой ослицей. Причем, будучи умелым манипулятором, трикстером, Смердяков помогает автору срежиссировать вокруг единой темы (рассказчик и персонажи так ее и называют: «тема») всю сцену, в которой он сам исподволь подпевает Ф. П., нарочито провоцирует своего воспитателя Григория и старается понравиться своему ментору Ивану и дает Ф. П. возможность позабавиться сталкиванием лбами Ивана и Алеши.

Суть циничной контроверзы (развиваемая Смердяковым апология отречения от веры) очень важна для концепции романа об идейно мотивированном – нигилистском – убийстве отца. Но здесь я хочу обратить внимание [24] исключительно на полифоническое проведение этой темы как таковой, как темы в музыкальном смысле:

...

«Валаамова ослица вдруг заговорила. Тема случилась странная: Григорий поутру… услышал… об одном русском солдате, что тот… попав… в плен и будучи принуждаем… отказаться от христианства…, дал содрать с себя кожу и умер, славя… Христа… Об этом вот и заговорил за столом Григорий. Федор Павлович любил… посмеяться и поговорить хотя бы даже с Григорием… Попивая коньячок…, он заметил, что такого солдата следовало бы произвести сейчас же во святые и снятую кожу его препроводить в какой-нибудь монастырь: “То-то народу повалит и денег”. Григорий поморщился , видя, что Федор Павлович … по всегдашней привычке своей начинает кощунствовать . Как вдруг Смердяков , стоявший у двери, усмехнулся … Смердяков… с самого… прибытия в наш город Ивана Федоровича стал являться к обеду почти каждый раз.

– Ты чего? – спросил Федор Павлович , мигом заметив усмешку и поняв конечно, что относится она к Григорию .

– А я насчет того-с, – заговорил вдруг… Смердяков , – что… никакого… не было бы греха…, если б и отказаться… от собственного крещения своего, чтобы спасти тем самым свою жизнь для добрых дел, коими в течение лет и искупить малодушие.

– … Врешь , за это тебя прямо в ад и там как баранину поджаривать станут, – подхватил Федор Павлович .

И вот тут-то и вошел Алеша. Федор Павлович … ужасно обрадовался Алеше .

–  На твою тему, на твою тему! – радостно хихикал он, усаживая Алешу слушать .

– Насчет баранины это не так-с, да и ничего там за это не будет-с, да и не должно быть такого, если по всей справедливости, – солидно заметил Смердяков .

– Как так по всей справедливости, – крикнул еще веселей Федор Павлович, подталкивая коленом Алешу .

–  Подлец он !.. – вырвалось вдруг у Григория. Гневно посмотрел он Смердякову прямо в глаза .

– Насчет подлеца повремените-с, Григорий Васильевич , – спокойно и сдержанно отразил Смердяков , – а лучше рассудите сами , что… тут и греха не будет.

–  Да ты уж это говорил , ты не расписывай, а докажи ! – кричал Федор Павлович

– Ибо едва только я скажу мучителям: “Нет, я не христианин и истинного бога моего проклинаю…”, как я отлучен, – так или не так, Григорий Васильевич?

Он с видимым удовольствием обращался к Григорию, отвечая в сущности на одни лишь вопросы Федора Павловича и очень хорошо понимая это, но нарочно делая вид, что вопросы эти как будто задает ему Григорий.

– Иван! – крикнул вдруг Федор Павлович, – нагнись ко мне к самому уху. Это он для тебя всё это устроил, хочет, чтобы ты его похвалил. Ты похвали.

Иван Федорович выслушал совершенно серьезно восторженное сообщение папаши.

–  Стой, Смердяков, помолчи на время, – крикнул опять Федор Павлович : – Иван

Иван Федорович вновь с самым серьезнейшим видом нагнулся .

–  Люблю тебя так же, как и Алешку … Коньячку?

– Дайте.

“Однако сам-то ты порядочно нагрузился”, пристально поглядел на отца Иван Федорович. Смердякова же он наблюдал с чрезвычайным любопытством .

–  Анафема ты проклят и теперь, – разразился вдруг Григорий

–  Не бранись, Григорий…! – прервал Федор Павлович.

–  Вы переждите, Григорий Васильевич… и прослушайте дальше… Потому в самое то время, как я Богом стану немедленно проклят-с… я уже стал всё равно, как бы иноязычником, и крещение мое с меня снимается и ни во чт? вменяется, – так ли хоть это-с?

–  Заключай, брат , скорей… – поторопил Федор Павлович

– А коли я уж не христианин, то значит я и не солгал мучителям, когда они спрашивали: “Христианин я или не христианин”… ибо я уже был самим богом совлечен моего христианства…

Григорий остолбенел и смотрел на оратора, выпучив глаза… Федор Павлович… залился визгливым смехом.

–  Алешка, Алешка, каково! Ах ты казуист! Это он был у иезуитов где-нибудь, Иван . Ах ты иезуит смердящий ; да кто же тебя научил? Но только ты врешь, казуист… Не плачь, Григорий, мы его сею же минутой разобьем в дым и прах…

–  Врешь, пр-р-роклятый , – прошипел Григорий…

–  Рассудите сами, Григорий Васильевич , – … как бы и великодушничая с разбитым противником, продолжал Смердяков , – …ведь сказано же в писании…

–  Стой! завизжал Федор Павлович в апофеозе восторга, – … Иван, заруби черту, запиши : весь русский человек тут сказался!

–  Вы совершенно верно заметили , что это народная в вере черта, – с одобрительною улыбкой согласился Иван Федорович .

–  Соглашаешься!.. Алешка, ведь правда? Ведь совершенно русская вера такая?

–  Нет, у Смердякова совсем не русская вера, – серьезно и твердо проговорил Алеша ».

Комментарии, думаю, излишни: каждый из пяти голосов (если не считать рассказчика) звучит отдельно, но все они сплетаются в единый узор, на первый взгляд забавный, однако содержащий в зародыше почти весь расклад предстоящей драмы; нет только Дмитрия.

Совершенство этой конструкции приводит на мысль полифонию в терминологическом смысле. Вот как Моцарт в «Амадеусе», [25] объясняет своему спонсору и тоже композитору королю Иосифу II эстетические достоинства «Свадьбы Фигаро»: [26]

...

« Моцарт . Ваше величество, это… про любовь.

Иосиф . А, опять любовь.

Моцарт . Но это… так ново…, люди будут без ума. Например, у меня во втором действии есть сцена – она начинается как дуэт, просто муж и жена ссорятся. Внезапно входит хитрая камеристка жены… Дуэт превращается в трио. Потом появляется развязный камердинер мужа. Трио переходит в квартет. Затем глупый старик-садовник… – квартет становится квинтетом, и так далее… секстет, септет, октет! Как Вы думаете, сколько времени мне удается продолжать в этом роде?

Иосиф . Понятия не имею.

Моцарт …Угадайте, Ваше Величество. Вообразите максимум, сколько такая штука может длиться, и помножьте на два.

Иосиф . Ну, шесть или семь минут! может, восемь!

Моцарт . Двадцать, государь! Целых двадцать, а?! Двадцать минут непрерывной музыки. Никаких речитативов… Государь, это под силу только опере. В пьесе, если одновременно говорят несколько человек, получается просто шум. Не поймешь ни слова. Но в музыке, могут одновременно говорить двадцать человек, и это будет не шум, а полнейшая гармония».

У Достоевского, конечно, не опера, а «пьеса», так что настоящая симультанность невозможна. Но в остальном слова Моцарта с поразительной адекватностью описывают эффект приведенного выше словесного квинтета на тему контроверзы.

Картину Формана вообще отличает редкое умение изобразить художника в его профессиональном действии, превращенном в драматическое, – а не как загадочного гения, то взирающего на луну (возлюбленную), то бросающегося лихорадочно наносить нечто лунное (любовное) на бумагу. Но это уже другая тема – не что читать, а что смотреть и слушать.


Три инвенции на грани лингвистики и поэтики

[27]

Интересы многих лингвистов нашего поколения, включая юбиляра, постепенно сдвигались от синтаксиса к семантике, прагматике и далее структурной поэтике, а у некоторых – и к постструктурным упражнениям. Предлагаемые заметки посвящены роли языковых тонкостей в обогащении смысла художественного дискурса. В первой, идя от языковых деталей к идейным обобщениям, я держусь строго в рамках текста, написанного, правда, на языке кино, но включающего богатый естественно-языковой компонент; во второй решаюсь – в поисках жизнетворческой сути авторского дискурса – выйти из литературного текста в биографический; а в третьей, ради насыщения «духовкой» довольно-таки несолидного материала, прибегаю к еще более мощным дозам «инвенционизма».

1. Эйзенштейн: власть, магия и перформативы

В «Иване Грозном» хронологически первым проведением центрального мотива – насильственного воцарения Ивана – является один из эпизодов его детства. [28] Сцена развертывается в хоромах Ивана непосредственно вслед за происшедшей в приемной палате демонстрацией сугубой номинальности власти маленького Ивана: вопрос, кому платить за доступ к европейским рынкам, был решен не сидящим на престоле «Великим князем Московским», не дотягивающимся ножками до пола, а – от его имени – громадного роста боярином Шуйским, реальным главой государства. Этому предшествовал приход бояр к власти путем отравления матери Ивана Елены Глинской и (в эпизоде, не вошедшем в фильм) ареста Шуйским ее фаворита Телепнева-Оболенского, напрасно апеллировавшего к подростку Ивану.

В сцене в великокняжеских хоромах гигант Шуйский и миниатюрный Бельский продолжают доругиваться между собой, когда Иван вдруг подает свою первую антибоярскую заявку на власть.

...

«– Никому платить не обязаны!.. Добром не отдадут – силой отберем!.. Сила русская вами расторгована… По боярским карманам разошлась!

Общий хохот. Шуйский нагло, с ногами разваливается на постели: – Уморил еси!..

Иван: – Убери ноги с постели! Убери, говорю. Убери с постели матери… матери, вами, псами, изведенной…

Шуйский: – Я – пес? – Подымаясь: – Сама она – сукою была! – Хватая Ивана за грудки, а затем отбрасывая: – С Телепневым-кобелем путалась, неизвестно, от кого она тобою ощенилась! – Замахиваясь на Ивана жезлом: – У, сучье племя!

Иван, закрываясь от удара: – Взять его!.. Взять!

Вбегают царевы слуги, уволакивают Шуйского. Маленький боярин Бельский в ужасе комментирует:

– Старшего боярина – псарям выдал!

Иван: – Сам властвовать стану… без бояр. Царем буду!» [29]

Драматический и идейный смысл сцены очевиден: зарвавшись в упоении властью, Шуйский унижает Ивана и в официальном, и в личном плане (это, так сказать, его трагическая ошибка); Иван принимает вызов, повышает ставку, мстит за мать и вообще за прошлые и нынешние унижения; привлекши к борьбе с боярами низшее сословие, он делает первый шаг к воцарению. Эпизод подчеркнуто перекликается с двумя предыдущими сценами детства. С самой первой – зеркальностью мести: там Шуйский так же и в тех же выражениях решал судьбу Телепнева: – Взять его! ; [30] и с обеими – мотивом «ноги»: ногам Шуйского на царской постели предшествуют наглядная картинка «ноги коротки» (на престоле), фреска с апокалиптическим ангелом, попирающим вселенную (на стене за престолом), и топтание Телепнева ногами слуг Шуйского (в сценарии).

Сама же интересующая нас сцена выделяется последовательным проведением «собачьего» мотива, в терминах которого развертывается и разрешается вся эта минидрама. Ее сверхзадачей, или, выражаясь по-риффатерровски (Риффатерр 1978) , матрицей, является формула «они собачатся», и юному Ивану удается «пересобачить» бояр.

С точки зрения якобсоновской поэзии грамматики, особый интерес представляет работа Эйзенштейна с перформативными аспектами словоупотребления. [31] Это неудивительно, поскольку иллокутивная сила речевых актов является прямым и естественным аналогом «властной» тематики эпизода, да и всего фильма. Обратимся к перформативной динамике сцены.

Первый осторожный шаг делает Иван, обзывая Шуйского «псом». Красноречивая сценарная ремарка гласит: Сквозь зубы добавляет: …матери, вами, псами, изведенной… Этому сквозь зубы соответствует изощренная синтаксическая структура всей реплики Ивана, начинающейся повелительным Убери . Иван трижды повторяет этот приказ, постепенно, с амебейными повторами, наращивая его более косвенными членами: предложным дополнением (Убери… с постели) , вводным членом (Убери, говорю) , несогласованным определением (Убери с постели матери) и, наконец, приложением (псами) к творительному агента (вами) при пассивном причастии, определяющем это несогласованное определение (…матери, вами, псами, изведенной…) . Тем самым осуществляется, с одной стороны, неуклонное нарастание, а с другой – одновременное приглушение вырывающегося сквозь зубы оскорбления. Собачья кличка появляется, так сказать, задвинутой в самый дальний грамматический угол троекратного приказа – характерный контрапункт типа анализировавшихся Эйзенштейном и, скорее всего, выстроенный сознательно. На приглушение работает и множественное число «собачьей» лексемы: формально приложение псами отнесено к боярам вообще, и его применение лично к Шуйскому как бы еще требует семантической обработки информации.

С такой расшифровки и начинается ответная реплика Шуйского, которого, разумеется, не обманывает грамматическая завуалированность оскорбления. Перчатка брошена, и он ее поднимает. Он – правда, сначала в вопросительной форме (точнее, вопросительно-угрожающей, если не упускать из виду иллокутивного аспекта его речевого акта) – относит оскорбительных «псов» к себе самому, переводя их в единственное число и именительный падеж именного сказуемого – куда уж прямее. В сценарной ремарке он при этом символически превращается в животное: Я – пес?! – заревел Шуйский, зверем с кресел подымаясь; в фильме это реализовано зверским видом и выражением лица Шуйского, облаченного в тяжелые меховые одежды.

Затем Шуйский начинает языковую работу по обращению оскорбления против Ивана. Начинает, так сказать, издалека: в наиболее констативном – изъявительном – наклонении, в прошедшем времени, с третьих лиц и в косвенных падежах (она сукою была, с Телепневым-кобелем путалась) . Однако единственное число и переход на личности сохраняются. Более того, градус оскорбления возрастает, поскольку к простой унизительности отождествления с животным Шуйский добавляет морально-сексуальные инсинуации по адресу матери Ивана и одновременно напоминает ему о своей победе над всеми тремя – Глинской, Телепневым и Иваном – в первой из сцен детства. Тем самым он решительно перекрывает приглушенное – сквозь зубы – упоминание Иваном этого эпизода в словах об изведенной матери.

Подготовив таким образом почву, Шуйский, опять-таки сначала в косвенном падеже и грамматически трансформированной – глагольной – форме (тобою ощенилась) , возвращает «собачью» лексему Ивану. Не дожидаясь, пока Иван произведет соответствующие операции семантического вывода, Шуйский сам в максимально прямой форме – в именительном падеже единственного числа (хотя и собирательного существительного) – по сути называет Ивана не только псом, но и сукиным сыном, чем заодно ставит под сомнение легитимность его притязаний на власть. Грамматический статус его эллиптичного восклицания не совсем прояснен: то ли это предикативное < Ты / вы все —> сучье племя! , то ли аппозитивно-обзывательное <Ах ты>, сучье племя! Второе вероятнее – и по общему ситуативному и языковому (У, …!) контексту, и в свете сопровождающего эти слова замаха жезлом, и в качестве усиленного (переводом в прямую иллокуцию) обращения более косвенной начальной реплики Ивана (…вами, псами…) .

На это предельное повышение Шуйским политических и иллокутивных ставок Иван отвечает – как это будет характерно для него на протяжении всего фильма – еще более превосходящим перформативным насилием. Дважды повторенный императив Взять (его)! замыкает рамку, открытую гораздо более скромным повелением убрать ноги , а в более широком плане – сюжет с отравлением Глинской и взятием Телепнева.

«Собачья» сема в этом решающем акте, на первый взгляд, отсутствует. Правда, в сценарии говорится, что приказ взять отдается псарям, однако визуально, в фильме, статус слуг, хватающих Шуйского, остается неопределенным, и в развитии «собачьего» мотива наступает ретардация. Лишь последующий комментарий шокированного Бельского поясняет зрителю, что это именно псари. Реплика Бельского (в прошедшем времени и изъявительном наклонении) уже сугубо констативна – она лишь резюмирует развязку после максимального напряжения в кульминации. Однако ретроспективный свет, бросаемый ею на кульминацию, крайне существенен в плане речевых актов.

Согласно Остин 1975 [1962] , необходимым условием актуализации перформатива является соответствующий социальный, в частности властный, статус участников ситуации. (Фраза: Объявляю вас мужем и женой действительна лишь в устах священника, мэра и т. п. и лишь по отношению к холостым лицам соответствующего пола, возраста и т. д.) Но борьба за высшую власть и составляет драматический нерв рассматриваемой сцены всего фильма. Иван становится царем – намерение, о котором он впервые заявляет в заключительной реплике сцены – именно благодаря тому, что он решается и оказывается способен на деле «переперформативить» своих противников. В чисто фабульном плане он побеждает Шуйского уже тем, что слуги выполняют его приказ взять боярина. Но его символическое торжество наступает лишь тогда, когда выясняется, что эти слуги – псари, т. е. лица, уполномоченные работать с собаками. Тем самым подтверждается соблюдение ролевых пресуппозиций данного «перформатива» в еще одном – магическом – отношении: схваченный именно псарями, Шуйский как бы на деле оказывается превращенным в того пса , с чисто словесного приравнивания к которому начался словесный поединок, вернее, даже не в пса, а в зверя, которого псари травят собаками.

В масштабе всего фильма этот символический элемент встраивается в контекст целого ряда подобных сем, начиная с «собачьего» лейтмотива в образе Малюты и других опричников. Таковы, в частности, мотивы «охоты на бобра» и «бобровой шапки» в завершающей сюжет «Ивана Грозного» сцене в соборе: образуя аналогичный аккомпанемент к закланию главного представителя боярской партии – Владимира Старицкого, они метафорически превращают его в «убитого охотниками бобра». [32] Параллель подкрепляется эмблематическим соответствием между сценами детства, задуманными в качестве пролога к фильму, и фильмом в целом. В рамках этого соответствия взятие Шуйского псарями предвещает убийство Старицкого, а финальная, вынесенная в зону после событийной развязки, реплика юного Ивана о намерении стать царем служит прообразом статичной заставки к фильму, в которой Иван резюмирует, сидя на престоле, смысл своей борьбы и победы и монархической власти вообще.

2. Ахматова: парадоксы сора, стыда и долженствования

Разговор о власти может быть продолжен на совершенно, казалось бы, неожиданном в этом смысле материале ахматовской поэзии.

Мне ни к чему одические рати

И прелесть элегических затей.

По мне, в стихах все быть должно некстати,

Не так, как у людей.

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,

Таинственная плесень на стене…

И стих уже звучит, задорен, нежен,

На радость вам и мне.

21 января 1940 г. («Тайны ремесла», 2)

Это программное метапоэтическое стихотворение Ахматовой – одно из самых знаменитых. Однако оно вовсе не так бесстыдно-просто и импровизационно, как кажется.

Начать с того, что отмежевание от одичности-элегичности действительно звучит несколько задорно на фоне поэзии Ахматовой в целом, переполненной классическими фигурами и цитатами и пометами знаменательных дат и мест, да и написанной чем дальше, тем более чеканными размерами (Гаспаров 1993[1989]) , – то есть вовсе не ограничивающей свою творческую подпочву лопухами и плесенью на стене.

Собственно, уже отказный зачин Мне ни к чему… и вся риторика «минус-затей» – вполне традиционны и особенно типичны для поэтической позы с установкой на «простоту и подлинность». И действительно, в ахматовской декларации о ненужности затей скрыто присутствует классик из классиков:

Ужель и впрямь, и в самом деле,

Без элегических затей,

Весна моих промчалась дней

(Что я шутя твердил доселе)? —

(«Евгений Онегин», VI, 44)

тем более что Пушкин обыгрывает ту же тему еще раз (причем акцентируя именно уходящую в литературную древность борьбу стилей), когда поминает в «Графе Нулине»

Роман классический старинный <…>

Без романтических затей.

В модернистской поэзии сознательная переориентация с «высокой затхлой литературности» на «низкую, но свежую реальность» может восходить у Ахматовой к Верлену – к его «Искусству поэзии», кончающемуся метапоэтической декларацией:

...

букв. «Пусть твой стих будет нагаданной удачей, растрепавшейся на кусачем утреннем ветру, который несется, благоухая мятой и чабрецом… А все прочее – литература».

Но в таком случае ахматовские запахи, растения, вообще стихи растут не из природного сора, а именно из литературы. Пользуясь словарем другого фрагмента «Тайн ремесла» («4. Поэт»; 1959), игриво обнажающего многие из затей ахматовской поэтики, стихи подслушиваются не столько у леса и сосен, молчальниц на вид , сколько из чьего-то веселого скерцо , и потому вопрос о «неведании стыда» – взятии налево… и направо… без чувства вины – оказывается вовсе не праздным.

Одним из важнейших литературных источников Ахматовой были стихи Михаила Кузмина, у которого она даже позаимствовала предмет своей профессиональной гордости – строфику «Поэмы без героя». Сложные литературные счеты Ахматовой с Кузминым – особая тема, но сора и стыда в них, по-видимому, было немало. Так или иначе, подслушав у него строчки:

Сухой цветок, любовных писем связка,

Улыбка глаз, счастливых встречи две, —

(«О, быть покинутым – какое счастье!..»)

Ахматова шутя выдает их за свои, казалось бы, целиком принадлежащие жизни лукавой:

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,

Таинственная плесень на стене…

Сходства очевидны – от размера, рифмовки и синтаксиса до общей несколько кокетливой эстетики «довольствования малым и случайным».

В общем, далеко не все в ахматовском стихотворении не так, как у людей, но лишь посвященным дано проникнуть в подлинную тайну плесени на стене и, значит, поэтического ремесла вообще. Так, дальнейшие переклички с Кузминым обнаруживаются в привлечении мотивов «плесени» и «стены» из «Подвала памяти», написанного всего тремя днями ранее «Одических ратей» и отсылающего к роману Кузмина «Плавающие-путешествующие» (1915; см. Тименчик и др. 1978: 227–228), а самый образ подлежащего расшифровке узора на стене отыскивается у Леонардо да Винчи ( Тименчик 1989: 22). Этот-то лабиринт аллюзий и должна прикрыть собой таинственная плесень .

Характерная ахматовская стратегия изысканной элитарности, маскирующейся под убогую эгалитарность, уже стала предметом внимания исследователей ( Щеглов 1979; Келли 1994: 220). Не поднимая эту проблему во всей ее сложности, отмечу несколько иное проявление в тексте «Одических ратей» постоянного конфликта между установками на «слабость, непритязательность…» и одновременно на «силу, классичность, власть…».

Строчка По мне, в стихах все быть должно некстати выражает любовь к поэтической нестандартности не только прямыми декларациями (по мне, некстати) и искусной инверсией ( все быть должно вместо все должно быть ), но и своей исключительной – некстати – длиной, особенно по сравнению с усеченной следующей строкой (ср. Тименчик 1975: 213). Однако за этим неконвенциональным фасадом скрывается железная поэтическая дисциплина.

Прежде всего, своей перегруженностью строка отклоняется от принятых норм в сторону не только импровизационной анархии, но и классической, «ломоносовской» полноударности. Перед нами, так сказать, элегический 5-стопный ямб с одическими ударениями на каждой стопе. Еще интереснее, что «воля к власти и порядку» выражена в этой зацитированной в лоск строчке и впрямую, хотя и оставалась до сих пор не замеченной. Что значит спрятанное на видном месте слово должно , как не жесткую программу тщательного отделывания небрежности? Впечатление, производимое лица необщим выраженьем авторской музы, Ахматова не пускает на самотек: в отличие от ненавязчивых поражен бывает мельком свет и ее почтит небрежной похвалой , [33] ахматовское некстати оксюморонно вводится под конвоем категорического быть должно . Рукой мастера верленовская «растрепанность» фиксируется в виде «естественной», якобы необщей, не как у людей, а на самом деле «должной», образцовой, волосок к волоску, прически.

О «железном» начале в ахматовской поэтике уже писалось. Известно замечание Маяковского об одном декламировавшемся им стихотворении Ахматовой, что оно «выражает изысканные и хрупкие чувства, но само оно не хрупкое, стихи Ахматовой монолитны и выдержат давление любого голоса, не дав трещины» ( Коваленко 1992: 167). Существенно, однако, что художественным построением является и «хрупкость» самих чувств, а точнее – поз, ахматовской лирической героини, как о том писал уже в 1915 году Н. В. Недоброво ( Недоброво 1989[1915] ):

...

«…очень сильная книга властных стихов… Желание напечатлеть себя на любимом, несколько насильническое… Несчастная любовь… своею способностью мгновенно вдруг исчезнуть внушающая подозрение в выдуманности… Самое голосоведение Ахматовой, твердое и уж скорее самоуверенное… свидетельствует не о плаксивости… но открывает лирическую душу скорее жесткую, чем слишком мягкую, скорее жестокую, чем слишком слезливую, и уж явно господствующую, а не угнетенную…

Не понимающий… не подозрева[ет], что если бы эти самые жалкие, исцарапанные юродивые вдруг забыли бы свою нелепую страсть и вернулись в мир, то железными стопами пошли бы они по телам его, живого, мирского человека; тогда бы он узнал жестокую силу… по пустякам слезившихся капризниц и капризников».

С этими формулировками, поразительно предвосхищающими гройсовское соотнесение ницшеанского художника-авангардиста и вождя-тоталитариста (см. Гройс 1993 ), не спорила и сама Ахматова, ценившая статью Недоброво и с благодарностью следовавшая ее урокам.

Наличие за лопухами и лебедой железной силы, недаром снискавшей Ахматовой репутацию повелительницы, королевы, богини и статуи; ее постоянная и все возраставшая озабоченность своей славой и борьбой с соперниками; сознательная работа над ретушированием собственной биографии, включая правку воспоминаний о ней современников и даже писавшихся и лепившихся с нее портретов; одним словом, напряженная деятельность по самопрезентации поэтической личности ААА как властной в самом своем кенозисе харизматической фигуры – вот в чем состоял тот реальный, нуждавшийся в сокрытии и сложной сублимации сор, из которого росли ее стихи и весь тщательно мифологизированный текст ее жизнетворчества, – а отнюдь не в безобидной лебеде, стыдиться которой, действительно, было бы ни к чему. В этой подмене нешуточной подоплеки жизнетворчества таинственностью плесени на стене и кроются подлинные тайны ахматовского ремесла.

Что касается лебеды , то в стихотворении 1940 года она вырастает опять-таки не столько из подзаборного сора, сколько из собственных ранних стихов: На коленях в огороде Лебеду полю («Песенка», 1911). Этот знаменитый образ – знаменитый, в частности, благодаря оригинальности использования декадентской поэтессой маски простой полольщицы – стал одной из сигнатур Ахматовой, и, разумеется, проблема его «подлинности» вызывала напряженное любопытство поклонников. В разговоре с Лидией Чуковской Ахматова «авторизовала» соответствующую «органическую» – жизненную, детскую, эмоциональную, природную – историю создания «лопухов и лебеды»: «Это с детства… в Царском, в переулке… в канаве росли лопухи и лебеда… я так их с тех пор люблю» (см. Чуковская 1989: 119, запись 20 июня 1940 года). Но в другой аудитории великая мастерица поз и автоиронии могла разыгрывать и противоположные, сугубо литературные роли: «Анна Андреевна как-то вызвалась помогать [в прополке лебеды]: “Только вы, Наташенька, покажите мне, какая она, эта лебеда”» ( Гинзбург 1991: 133, запись 1927 года). [34]

Литературность литературы, а тем более акмеистической поэзии, – не большая новость. Жизнетворческая практика (пост)символистов от Вяч. Иванова до Маяковского – вещь тоже хорошо известная. В общем виде осознана, пожалуй, и возникающая на их пересечении опасность буквального приятия эстетико-политических затей этих харизматических учителей жизни. Наше читательское наслаждение поэтическими масками Блока и Маяковского не означает приятия их в качестве образцов для подражания – делать бы жизнь с кого.

В случае Ахматовой амбивалентная ориентация одновременно на сверхсерьезных магов Серебряного века и на безыдейного протея-Пушкина скрадывает настойчивость учительских претензий и одновременно повышает их действенность и священность. Тем более назревшей представляется задача переставить стихи Ахматовой из красного угла обратно – на книжную полку.

3. Еврейский анекдот: точки зрения и теология

От демифологизации высокой поэзии обратимся к противоположной задаче – ремифологизации текста в низшем из прозаических жанров.

«– Рабинович, почему вы дома сидите в галстуке? – Ну, знаете, а вдруг кто-нибудь придет?

– Почему же вы тогда сидите в одном галстуке?

– Ай, ну кто ко мне придет?»

Тут все, как в анекдоте вообще и в типовом еврейском анекдоте в частности: нелепость и автоирония; неожиданный поворот к демонстрации голого тела; еврейская фамилия и призвук акцента (Ай, ну…). Но одна черта – особенная. Заметить ее помогает современное внимание к дискурсу – к тому, кто, что, зачем и от имени кого говорит.

Амбивалентная игра с «приходом/неприходом» потенциальных гостей проведена не только в фабуле, но и на уровне нарративной рамки. Анекдот построен в форме диалога между героем и некой вопрошающей инстанцией. Этого интервьюера можно воспринимать как более или менее бестелесную повествовательную условность (ср. в пушкинском «Отроке» то ли Божий, то ли авторский глас свыше: Отрок, оставь рыбака… ). Но можно видеть в нем и физически конкретного собеседника. Однако в таком случае проблематичность прихода гостей снимается: к герою уже «кто-то» пришел и уже созерцает его во всей его телесной определенности и неприглядности. [35]

Кто же этот загадочный посетитель? Явно не член семьи и не близкий родственник, ибо к хозяину он обращается на вы и по фамилии. Значит ли это, что Рабинович, так и не одевшись, впустил в дом постороннего – несмотря на свое еврейское недоверие к окружению (могут прийти вдруг, а могут и вообще никогда не прийти)? Если так, то, действительно, не только мысли, но и поступки Рабиновича воплощают его провербиальную амбивалентность. Более того, доводят ее до абсурда, поскольку он обсуждает вероятность виртуального прихода с уже пришедшим реальным посетителем, да к тому же невозмутимо толкует с ним о коде одежды, уже нарушив и продолжая нарушать этот код самым вызывающим образом. [36]

Абсурд, несомненно, витает над текстом, но не обязательно в буквальном смысле абсурдного – то есть безумного – поведения реального персонажа. Абсурд вообще склонен именно витать, а не реализоваться буквально. Обращение по фамилии, да еще и по фамилии номер один в еврейских анекдотах, естественно интерпретировать не столько как речевую характеристику малознакомого посетителя, сколько как цитатное обозначение типового, «масочного» персонажа данного жанра, а тем самым – как метаотсылку к этому типу текста. Интервью о сидении в галстуке берется не у первого попавшегося конкретного еврея по фамилии Рабинович, а у «Рабиновича из еврейского анекдота».

Но тогда бестелесной повествовательной условностью оказывается не только интервьюер (как в нашем первом предположении), но и сам интервьюируемый персонаж. Причем условностью даже более специфической и интересной, нежели просто «Рабинович из еврейского анекдота». Дело в том, что среди форм талмудического умствования распространен вопросно-ответный жанр диалога с раввином, и на его фоне наш анекдот может читаться как своего рода современный диспут с Рабби Новичем, так сказать, с неким новичским раввином.

Тем более что чисто «земная» трактовка этого текста как еще одного еврейского анекдота грешит чрезмерной однозначностью, противопоказанной подлинному абсурду. Скорее, действие анекдота разворачивается – витает – где-то между «землей» забот о галстуке и прочих деталях туалета и «небом» метаигры с жанром. Интервьюер соотносится с Рабиновичем одновременно и как Высшая Инстанция (ср. гётевских Господа и Мефистофеля в «Прологе на небе»), и как более или менее равноправный ему персонаж (подобный Мефистофелю, взаимодействующему с Фаустом в самой трагедии). Эта двойственность вторит амбивалентностям на других уровнях, но, пожалуй, не сгущает, а разрежает атмосферу абсурда, поскольку частично мотивирует ее метаориентацией анекдота на философию самого жанра.

Бог, Дьявол и Философия поминаются здесь не всуе. В конце концов, центральной темой данного анекдота в любом его понимании является проблема одиночества, а если выражаться на языке экзистенциализма, проблема человеческой «заброшенности». Ее решение находится именно на путях общения с Высшей Инстанцией, которая и выступает в роли необходимого человеку Другого, завязывая с ним диалог, а впрочем, оставляя ему право не доверять ее призрачному метаприсутствию.

Бог как Идеальный Другой – общее место современного околопсихоаналитического дискурса. Но в «богоискательской» интерпретации этого анекдота можно пойти и дальше, усмотрев в нем непосредственную парафразу одного из наиболее авторитетных религиозных текстов.

...

«…И открылись глаза у них обоих, и они узнали, что наги они, и собрали листья смоковницы, и сделали себе пояса. И услышали они голос Яхве-Бога, прохаживавшегося по дневному ветру, и спрятались Человек и его жена от Яхве-Бога среди деревьев Сада. И воззвал Яхве-Бог к Человеку, и сказал ему: “Где ты?”. И он сказал: “Твой голос я услышал в Саду и испугался, ибо я наг, и спрятался”. И Он сказал: “Кто поведал тебе, что ты наг? Не от дерева ли, от которого Я велел тебе не есть, ты поел?..”» (Быт. 3: 7—11; Учение 1993: 59).

В этом контексте детали истории с Рабиновичем обретают знаменательные параллели. Голос загадочного вопрошателя соотносится с голосом Яхве; галстук – с новым костюмом Адама; абсурдность поведения Рабиновича – с нелепостью попыток Адама спрятаться от глаза Божия; туалетные колебания Рабиновича – с двоякой трактовкой наготы Адама (невинной до и постыдной после грехопадения); а чувствующаяся за непоследовательностями и колебаниями экзистенциальная тревога Рабиновича – с сознанием вины (первородного греха), постигающим Адама и его потомков.

…Академику Я. Б. Зельдовичу приписывается следующая острота:

...

«Почему большевики пишут бога с маленькой буквы? Потому, что они боятся, что если его написать с большой, то как бы он и на самом деле не засуществовал».

Этим орфографическим доказательством бытия Божия я вдохновлялся, развивая свое, нарратологическое.

Литература

Гаспаров 1993 [1989] – Gasparov M. L. The Evolution of Akhmatova’s Verse // Anna Akhmatova. 1889–1989. Papers from the Akhmatova Centennial Conference, June 1989 / Ed. Sonia I. Ketchian. Oakland, CA Berkeley Slavic Specialties, p. 68–74. (Рус. вар.: Литературное обозрение, 1989, 5: 26–28).

Гинзбург Л. Я. 1989. Ахматова (Несколько страниц воспоминаний) // Воспоминания об Анне Ахматовой / Сост. Виленкин В. Я., Черных В. А. М.: Советский писатель. С. 126–141.

Гройс Б. 1993 [1988]. Стиль Сталин // Гройс Б. Утопия и обмен. Стиль Сталин. О новом: Статьи. М.: Знак, 1993. С. 11—112.

Иванов Вяч. Вс. 1976. Очерки по истории семиотики в СССР. М.: Наука, 1976.

Келли 1994 – Kelly Catriona. Anna Akhmatova (1889–1966) // Kelly Catriona. A History of Russian Women’s Writing. 1820–1992. Oxford: Clarendon Press. Pp. 207–223.

Коваленко С. А. 1992. Ахматова и Маяковский // Царственное слово. Ахматовские чтения, вып. 1 / Сост. Н. В. Королева, С. А. Коваленко. М.: Наследие, 1992. С. 166–180.

Недоброво Н. В. 1989 [1915]. Анна Ахматова // Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. М.: Художественная литература. С. 237–258.

Остин 1975 [1962] – Austin J. L. How to Do Things with Words. Cambridge: Harvard University Press.

Риффатерр 1978 – Michael Riffaterre. Semiotics of Poetry. Bloomington: Indiana University Press.

Тименчик Р. Д. 1975. Автометаописание у Ахматовой // Russian Literature, 10/11: 213–226.

Тименчик Р. Д. 1989 – Тименчик Р. Д. После всего. Неакадемические заметки // Литературное обозрение, 5: 22–26.

Тименчик и др. 1978 – R. D. Timencik, V. N. Toporov, T. V. Civ’jan. Akhmatova i Kuzmin // Russian Literature, 6 (3): 213–305.

Учение 1993 – Учение. Пятикнижие Моисеево / Пер., введ. и комм. И. Ш. Шифмана. М.: Республика.

Чуковская Л. К. 1989. Записки об Анне Ахматовой. Книга 1. 1938–1941. М.: Книга.

Щеглов Ю. К. 1979. Черты поэтического мира Ахматовой // Wiener Slawistischer Almanach, 3: 27–56.

Эйзенштейн С. М. 1971 . Избранные произведения в 6 т. Т. 6. Киносценарии. М.: Искусство.


Две версии страха

[37]

Во время показательной встречи с английскими студентами в мае 1954 года, то есть уже год спустя после смерти Сталина – главного источника того, что при его жизни эзоповским шепотом иногда называли «Госстрах», – на вопрос об отношении к «ждановскому» постановлению 1946 года два его главных героя ответили по-разному. Зощенко сказал, что уже и тогда не согласился, о чем и написал Сталину, Ахматова – что считает постановление совершенно правильным. Зощенко потом острил: «Эх! – обошла меня старуха!.. Столько лет шли ноздря в ноздрю!..». [38]

Две противоположные реакции на один и тот же вопрос, заданный в одной и той же обстановке, очень характерны и имеют, как кажется, прямое отношение к теме «страха». Интерпретация их в этом плане естественно принимает форму вопроса: кто из двоих больше боится? На первый взгляд, Зощенко смело говорит, что думает, Ахматова же трусливо вторит директивам власти. Распространено и другое толкование, более тонкое. Оно состоит в том, что Зощенко был человеком по своему складу, в сущности, советским, добросовестно старался воспитать из себя советского писателя, воспринимал себя как такового и потому не мог не отстаивать своей официальной, союзписательской репутации, то есть поступил в данном случае не столько смело, сколько вынужденно, буквалистски-оборонительно. Ахматова же с самого начала чувствовала себя вне советской системы, что и выразила своим ответом, формальным, высокомерно отчужденным, в духе de quoi je me m?le? (по-русски это будет что-то вроде: «стану я разбираться в сортах дерьма»), а позволить себе такое, хотя бы и вполголоса, было своего рода эзоповской бравадой.

Мой тезис состоит в том, что обоими движет один и тот же глубинный фактор (недаром они «шли ноздря в ноздрю»), а именно страх, но выступает он в двух разных вариантах, условно говоря, комическом у Зощенко и трагическом, или, точнее, стоическом, у Ахматовой. Позволю себе приблизительную французскую параллель: Мольер и Расин оба разрабатывали одну и ту же центральную тему классицизма – установку на «норму, порядок, долг», только у Расина она выражалась в трагедии «неправильной» любовной страсти, а у Мольера – в осмеянии курьезных отклонений, причуд, вроде жадности Гарпагона или мании дворянства Журдена.

Страх, конечно, относится к числу базовых единиц психологического словаря. Зощенко, со своим неофитским фрейдизмом, охотно это формулировал:

...

«Прежние творцы воспроизводили “вещи”, а новые творцы воспроизводят свои душевные состояния… В психической жизни две основные эмоции – страх и радость. Преобладание одной из этих (случайное) создает характер». [39]

Его автопсихоаналитическая повесть «Перед восходом солнца» целиком построена на выявлении собственных детских страхов и травм, их роли в его взрослой жизни и обсуждении возможных разумных – «научно-медицинских» – способов их преодоления. В своей книге о Зощенко [40] я исхожу из гипотезы, что «страх» – преимущественно в форме «беспокойства, недоверия» – является ключом к личности и творчеству этого писателя. В свою очередь, биографы Ахматовой отмечали возможное влияние на формирование ее стоически самоотреченного мироощущения детских травм, в частности, от страданий ее матери из-за измен мужа и последующего развода. [41] В моих ахматоборческих работах проблематика страха рассматривалась преимущественно по линии темы «оппозиционный Сталин в юбке» – то есть терроризирования «Анной Андреевной» кружка ее приближенных. [42] Такой «террор», направленный вовне, можно, наверно, трактовать как преломление и сверхкомпенсацию собственных внутренних страхов. Но здесь я сосредоточусь исключительно на самих этих пассивных страхах Ахматовой, примеры которых, естественно, умножаются по мере ее подпадания под действие реального сталинского террора и проявляются во всем, вплоть до боязни перейти улицу.

Начну с Зощенко. В его рассказах центральная тема «беспокойного недоверия к миру» разрабатывается в комическом ключе, как правило, от противного, часто по сюжетной схеме: «сначала доверие, спокойствие и повышенная уверенность в безопасности (условно: «гарантированный покой») – потом провал доверия и подтверждение страхов – и, наконец, обретение нового покоя в безнадежно низкой точке (условно: «мертвенный покой»). [43]

...

Таков, например, сюжет рассказа «Зубное дело» – про Егорыча, который, будучи застрахован, не беспокоится, что у него «зубное дело покачнулось», но после отказов в обслуживании («у вас зубы выпали не подряд») и попыток выполнить условия страховки путем выламывания собственных зубов, наконец, смиряется и успокаивается («остатний зуб специальной щеточкой чистит»).

В «Иностранцах» герой, заглотавший на дипломатическом приеме куриную кость, держится уверенно, как ни в чем не бывало, боясь потерять лицо и потому проявляя фарсовое мужество; лишь выйдя за дверь, он позволяет себе заспешить – помчаться на извозчике в приемный покой (!).

А в «Не надо спекулировать» врачиха, потерявшая мужа, думает, что это «ерунда», но потом убеждается, что это «далеко не ерунда, женихи по свету пачками не бегают»; правда, в финале проваливается не столько ее доверие, сколько самоуверенность ее антагонистки – корыстной молочницы, у которой врачиха перекупает ее собственного мужа, мошеннически выданного ей на время.

Герой «Расписки» Сережка Хренов берет у девушки расписку, что в случае чего у нее не будет к нему претензий, говоря, что так он будет чувствовать себя с ней свободнее, поскольку давно присматривается к этой стране и знает, чего бывает; в результате освобождения его libido от страхов у них рождается ребенок, но, несмотря на гарантийную расписку, судья все-таки приговаривает Хренова к тому, чего он опасался, – уплате алиментов.

У Ахматовой лирический сюжет тоже может строиться на контрасте между надеждами и безнадежностью, страстью и бесстрастием, но смысл риторической фигуры обратен: поражение известно заранее, так что его парализующее ожидание и мужественное, но и омертвляющее, приятие окрашивают всю картину. Пример – знаменитое стихотворение 1915 года, посвященное Н. В. Недоброво: «Есть в близости людей заветная черта…».

Есть в близости людей заветная черта,

Ее не перейти влюбленности и страсти, —

Пусть в жуткой тишине сливаются уста,

И сердце рвется от любви на части.

И дружба здесь бессильна, и года

Высокого и огненного счастья,

Когда душа свободна и чужда

Медлительной истоме сладострастья.

Стремящиеся к ней безумны, а ее

Достигшие – поражены тоскою…

Теперь ты понял, отчего мое

Не бьется сердце под твоей рукою.

Это типичная Ахматова, с ее стоическим неверием в возможность счастья, так что «мертвенность» пронизывает изображение самой любви, так сказать, не дожидаясь разлуки, смерти или постановления ЦК. Присутствует и контрастный мотив – смелое, «раскольниковское» устремление к переходу ограничительной черты. Присутствует и даже в каком-то смысле определяет структуру стихотворения, которое строится на постепенном нарастании и все большей и поэтической дерзости переносов, акцентирующих стиховые и синтаксические границы, проецируя тему «граничной черты» в формальный план текста.

...

В I строфе переносов нет; во II их два, заметных, но не вопиющих (года /… счастья; чужда /… сладострастья) ; а III строфа, где речь заходит о трагическом достижении заветной черты, представляет собой целый букет переносов. Текст прерывается сильными паузами после безумны (конец предложения), после ее (конец строки), после достигшие (конец второго однородного подлежащего перед тире – эллипсисом сказуемого), после понял (конец главного предложения) и после мое (конец строки). Разрывы воспринимаются тем острее, что переносы совмещены с инверсией: ее достигшие вместо нормального достигшие ее; мое не бьется сердце вместо мое сердце не бьется . Инверсии создают мощное тяготение, устремление вперед, тенденцию к преодолению остановок. Тем самым иконизируется противоречие между стремлением к близости и непереходимостью черты близости.

Заключительный анжамбман поддержан структурной цитатой из «На холмах Грузии…»: И сердце вновь горит и любит – оттого , Что не любить оно не может. При этом Ахматова обостряет перенос как синтаксически (не просто отчего , а отчего мое ), так и семантически – переосмысляя пушкинскую концовку в сторону полной пессимистической безнадежности: у Пушкина, несмотря на паузы и общую сдержанность тона, даже в разлуке сердце… горит и любит , у Ахматовой сердце героини не бьется даже под рукой присутствующего тут же партнера. [44]

Подобная «мертвенная любовь» – ситуация в поэтическом мире Ахматовой нередкая; [45] ср.:

...

Сочинил же какой-то бездельник, Что бывает любовь на земле… Но иным открывается тайна, И на них почиет тишина… Я на это наткнулась случайно И с тех пор все как будто больна;

Мне даже легче стало без любви;

Исцелил мне душу Царь небесный Ледяным покоем нелюбви;

Отошел ты, и стало снова На душе и пусто и ясно;

Сердце бьется ровно, мерно… Мне не надо ожиданий У постылого окна И томительных свиданий… Вся любовь утолена;

Что ему ничего не надо, Что мне не в чем ему отказать;

Я знаю, ты моя награда… За то, что я не говорила Возлюбленному «Ты любим»;

По-новому, спокойно и сурово, Живу на диком берегу;

Забвенье боли и забвенье нег – За это жизнь отдать не мало;

Разлуку, наверно, неплохо снесу, Но встречу с тобою – едва ли;

Ты давно перестала считать уколы – Грудь мертва под острой иглой, И напрасно стараешься быть веселой – Легче в гроб тебе лечь живой….

Амбивалентный образ любви/нелюбви, встречи/невстречи, касания/отчуждения пластически иногда выражается конкретным жестом, в частности – жестом рук:

...

Как непохожи на объятья Прикосновенья этих рук;

Он снова тронул мои колени Почти не дрогнувшей рукой;

Как беспомощно, жадно и жарко гладит Холодные руки мои.

В нашем стихотворении этот жест, опирающийся на долгую традицию русской и европейской прозы (интертекстуальный принцип, отмеченный уже первыми исследователями Ахматовой), [46] вынесен в финальную пуанту.

Заметное место среди ситуаций «фаталистического приятия мертвенности» занимают прямые констатации «страха»:

...

«Любовь» (название стихотворения)… верно и тайно ведет От радости и от покоя… И страшно ее угадать В еще незнакомой улыбке;

И мне понятен серых глаз испуг, И ты виновник моего испуга. Коротких мы не учащаем встреч. Так наш покой нам суждено беречь;

Я с тобой не стану пить вино, Оттого что ты мальчишка озорной;

Мне же лучше, осторожной, В них и вовсе не глядеть;

Я очень спокойная, только не надо Со мною о нем говорить;

В том доме было очень страшно жить… Ни то, что оба молоды мы были… Не уменьшало это чувство страха. И я над ним смеяться научилась;

Сегодня мне письма не принесли… Я слышу: легкий трепетный смычок, Как от предсмертной боли, бьется, бьется, И страшно мне, что сердце разорвется, Не допишу я этих нежных строк;

Только страшно так, что скоро, скоро Он вернет свою добычу сам;

Страшно, страшно к нелюбимому, Страшно к тихому войти;

Страшно мне от звонких воплей Голоса беды… Надо мною только небо, А со мною голос твой;

Любовь всех раньше станет смертным прахом, Смирится гордость, и умолкнет лесть. Отчаянье, приправленное страхом, Почти что невозможно перенесть.

Возвращаясь к «страхам» Зощенко, среди упреков по адресу моей модели его мироощущения был и такой: «Я лично знал Зощенко. Он был очень храбрый человек». Действительно, вопрос о месте «смелости» в зощенковском мире «страха, беспокойства и недоверия» вполне законен, особенно учитывая воинскую карьеру Зощенко – георгиевского кавалера. Каково же это место?

Помимо всякого рода «научных», «диетических» и т. п. способов преодоления страха, особые надежды возлагаются Зощенко-писателем на нерасчетливую, отчаянную, дерзкую, но в то же время твердую, волевую, «рыцарскую» смелость (условно: мотив «удивительная смелость»). [47] Таково в рассказе «Серенада» (включенном в «Голубую книгу») поведение прыщавого студента, снова и снова вступающего в неравный бой с силачом-водолазом, который в конце концов оказывается морально раздавлен и признает свое поражение. Таков в исторической части того же раздела «Голубой книги» – «Удивительные события» – римлянин Муций Сцевола, для доказательства своей непреклонности сжигающий на огне правую руку (причем между двумя эпизодами есть текстуальные переклички). Таков же был и знаменитый отпор, данный самим Зощенко его официальным хулителям в июне 1954 года. Выступая на проработочном собрании в Ленинградском Доме писателя, опальный автор с вызовом отстаивал свой отказ в недавней беседе с английскими студентами признать правильность ждановских поношений. Как вспоминал Даниил Гранин:

...

«Оказалось вдруг, что Зощенко не обороняется, не просит снисхождения, он наступал. Один против всей организации с ее секретарями правления, секциями, главными редакторами… Его пригласили на трибуну, чтобы он публично склонил голову и покаялся… “Я могу сказать – моя литературная жизнь и судьба при такой ситуации закончены… Сатирик должен быть морально чистым человеком, а я унижен, как последний сукин сын… Я не собираюсь ничего просить. Не надо мне вашего снисхождения, – он посмотрел на президиум, – ни вашего Друзина, ни вашей брани и криков… Я приму любую иную судьбу, чем ту, которую имею”… Не раздавленный, он сказал то, что хотел… он отстоял свою честь. Впервые кто-то осмелился выступить против одного из Верных Учеников [т. е. Жданова] Продолжателя [т. е. Сталина]. Еще не было ХХ съезда. И слово каждого из них не подлежало сомнению. Это была победа. Ясно было, что она дорого обойдется ему. Но цена его не занимала. Его уже ничто не останавливало». [48]

«По свидетельству очевидцев, – пишет, дополняя свидетельство Гранина, Ю. В. Томашевский, – Зощенко заканчивал выступление в состоянии, близком к обмороку. Выкрикнув последние слова, он выбежал из зала». [49]

Я привожу эти примеры в главе, посвященной рассказу «Монтер», герой которого тоже ведет себя с «удивительной смелостью», подобно еще ряду персонажей комических рассказов и самому Зощенко – ребенку и юноше – перволичному персонажу «Перед восходом солнца». Полагаю, что такое мужество не только не противоречит центральности «страха» для личной и художественной мифологии автора, а составляет ее органическую часть. Зощенко смел именно потому, что знает свой страх и борется с ним.

Среди «страхов» Ахматовой была и боязнь одиночества (документированная показаниями многочисленных мемуаристов), которая выливалась, в частности, в нежелание жить в отдельной квартире, вплоть до готовности переезжать на новое место только вместе с соседями-стукачами. По-зощенковски «коммунальные» обертоны этой истории иронически обострялись тем фактом, что сам Зощенко входил в состав писательской комиссии и хлопотал об улучшении жилищных условий Ахматовой.

Другой «зощенковский» момент в биографии Ахматовой – эпизод с вселением в гостиницу во время триумфальной поездки в Италию в 1964 году в связи с получением премии Этна-Таормина:

...

«Горничная открыла номер, – вспоминает сопровождавшая Ахматову Ирина Пунина [возможно, не самый объективный свидетель. – А. Ж. ], – это была маленькая комната с одной кроватью посередине. Накапливавшиеся в Акуме усталость и раздражение передались и мне, я сказала, что не потерплю такого издевательства, спущусь вниз выяснить недоразумение. Акума, не желая меня отпустить, перешла на крик: “Не смей! Откуда ты знаешь, может быть у них принято спать на одной кровати!!!” Я пошла к администратору, все… быстро уладилось… В четыре часа Сурков и Брейтбурд обещали прийти за Анной Андреевной… Никто не пришел… Я позвонила Суркову – никто не ответил. Я хотела спуститься вниз – Акума не отпустила. Нельзя было ее оставлять… [В окно] я увидела Симоновых и еще знакомые фигуры. Я пыталась позвать их… но с высоты восьмого этажа ничто не доходило до шумной площади… Надо было что-нибудь узнать, но оставить Акуму одну в таком состоянии было невозможно… В номер по ту сторону холла (который мы должны были занимать) кулаками стучали Брейтбурд и Симонов… Из этого Акума потом сделала… новеллу… о том, как Брейтбурд и Сурков… решили, что мы сбежали…

В тот вечер многие пришли поздравить Анну Андреевну. Быстро заполнилось все пространство небольшого номера… Анна Андреевна благосклонно принимала поздравления, сохраняя спокойную величественность. Я достала водку и закуски… данные нам в дорогу… черный хлеб, который… купила в Бресте… Непринужденное, почти озорное веселье особенно чувствовалось после официального торжественного чествования… [В] номере гостиницы… собравшиеся чувствовали себя свободно, стоя пили водку… [И]тальянцы скоро ушли. У оставшихся разговор постепенно оживлялся…» [50]

Тут, как говорится, комментарии излишни – все до боли знакомо. И из собственной практики, да и из Зощенко, например, из рассказа, где герой, чтобы получить номер в провинциальной гостинице, притворяется испанцем:

...

«Я стою в надменной позе, а у самого поджилки трясутся… – Но, говорю, их бин ейне шамбер-циммер Испания… Падеспань.

Ох, тут портье совершенно обезумел…: – Испания, падеспань.

И у самого, видать, руки трясутся. И у меня трясутся. И так мы оба разговариваем и трясемся… В общем, я был доволен, что получил номер…» [51]

Чтобы Зощенко – не его персонаж, а он сам – не выглядел на фоне Ахматовой таким уж героем, вот страницы из воспоминаний его вдовы о его последних днях. Обратим внимание на словарное и семантическое гнездо «беспокойство».

...

«И все шло так хорошо! И вдруг Валя [сын] привез бумагу – извещение из Министерства социального обеспечения о том, что ему присуждена наконец персональная пенсия республиканского значения в размере 1200 рублей и что ему надлежит явиться за получением персональной книжки в Горсо.

Известие о пенсии радостно взволновало [Михаила]. Говорил со мной много на эту тему. Говорил, как это хорошо, что дали наконец пенсию, что можно будет спокойно жить, не боясь за завтрашний день. Можно будет, когда восстановится здоровье, спокойно работать. И мне показалось, что, действительно, вот наконец придет покой , мир, радость. Что он отдохнет от всех волнений, спокойно проведет лето в Сестрорецке, что воздух, покой и питание вернут ему наконец утерянное душевное равновесие.

На второй или третий день после получения извещения о пенсии Валерий привез ему бумажку из сберкассы – предложение явиться за получением пенсии по такому-то адресу, “имея при себе паспорт, пенсионную книжку”, и – приписка карандашом в конце – “справку от домоуправления о заработке за март месяц”.

Когда Валя подал ему это злосчастное извещение и он, разорвав конверт и прочитав записку, ничего не сказал мне, у меня почему-то вдруг упало сердце. Какое-то темное предчувствие закралось в душу.

Я ничего не сказала, ничего не спросила – не знаю почему. Спустилась вниз… Вскоре и он пришел туда, сел – я так хорошо это помню – на мое место, протянул мне конверт и стал говорить о том, как взволновала его эта приписка, что, очевидно, его заработок (получение в мае денег за госиздатовскую книжку) будет учитываться и он будет лишен на какое-то время пенсии.

Напрасно я уверяла его, что это – стандартная справка, что к персональным пенсионерам это не относится, что, кроме того, требуются сведения за март – т. е. за месяц перед назначением пенсии… очевидно, для проверки правильности размеров назначенной пенсии (для обыкновенных пенсионеров), что не может быть такого абсурда, чтобы писателя принуждали жить на 1200 рублей, что тогда было бы бессмысленно присуждение пенсии.

Все напрасно, беспокойство и волнение не покидали его.

Напрасно успокаивали его и Валя, и Леля (сама пенсионерка), а затем приехавшие в воскресенье Таня и Маруся Баранова (адвокат, знающая все законы) – все было напрасно.

А в первый день получения этой злосчастной записки он проговорил со мной на эту тему до 3-х или 4-х часов ночи – все строил разные предположения, догадки, то успокаивал себя, то вновь начинал волноваться – и это несмотря на то, что обычно он ложился в постель уже в 10 часов, и вечернее молоко пил уже в постели, а не позднее половины 12-го я прощалась с ним и целовала его на ночь.

И вот в таком волнении прошло дней пять.

Сначала он думал сразу же ехать в Ленинград, но хорошая погода и мои уговоры удержали его до понедельника – намеченного им по приезде срока поездки в город.

А ведь после болезни ему нужен был полный покой!

И я хотела дать ему немного успокоиться , отдохнуть, а затем думала обратиться в курортовскую поликлинику, вызвать хорошего врача, посоветоваться серьезно о его состоянии.

Но в понедельник он все же собрался ехать в город.

Как я отговаривала его от этого! Убеждала, что он может дать доверенность Вале и тот привезет ему книжку, что потом он может написать заявление в сберкассу и деньги ему будут присылать в Сестрорецк – все напрасно!

А на мои уговоры в последний день он ответил: “Что, ты не знаешь моего характера? Разве я смогу быть спокоен , пока не выясню все?”

Кроме того, он говорил, что ему нужно принять ванну, заплатить за квартиру и коммунальные услуги.

Я возражала, что последнее можно поручить Вале – платит же он за свою комнату! – или, в крайнем случае, Дусе [Слонимской]. Все напрасно!

Он решил ехать…» [52]

Вернется Зощенко через несколько дней – персональным пенсионером, но смертельно больным человеком, и вскоре умрет. Чего в этой поездке больше – «страха» или «удивительной смелости» – не знаю, но история опять-таки совершенно «зощенковская».

…Что и говорить, товарищи Ленин и Сталин и другие товарищи нагнали страху на советских людей, в том числе и на писателей. Но классиками советской – подсоветской, подсталинской – литературы дано было оказаться тем, которые уже заранее, с детства несли в себе этот заряд страха, недоверия, отказа от счастья. [53]

Одна рецензия на мою книгу о Зощенко заканчивается так:

...

«Книга “Михаил Зощенко: Поэтика недоверия” вышла в свет, как бы обрамленная целым рядом вызвавших изрядный резонанс статей Жолковского, посвященных жизнестроительным стратегиям Ахматовой. По мнению ученого, миф об Ахматовой был создан ею самой с помощью разработанной системы подавления и подчинения близких людей и установления тотального, естественно, в пределах ее возможностей, контроля над мнением окружающих. Хорошо известно, что ждановское постановление навсегда поженило в русской литературе Зощенко и Ахматову. Принимая во внимание возраст Жолковского, мы, разумеется, вправе рассматривать появление этого постановления как инфантильную травму, определившую структуру его литературного подсознания. Соответственно, образы двух главных героев его последних работ можно рассматривать как сильную, властную, доминирующую мать и слабого, неуверенного в себе и запуганного отца. Не приходится сомневаться, что такие детские комплексы не могли не сказаться самым серьезным образом на всем литературном поведении ученого…». [54]

Неужели и правда, дело в собственных страхах «ученого» и их агрессивно-компенсаторном проецировании на родительские фигуры классиков?!

Литература

Гранин Д. 1995. Мимолетное явление // Воспоминания о Михаиле Зощенко / Сост. Ю. В. Томашевский. СПб: Художественная литература. С. 495–496.

Долинский М. З. 1991 . Документы. Материалы к биографической хронике // Михаил Зощенко. Уважаемые граждане / Подг. М. З. Долинский. М.: Книжная палата. С. 32—144.

Жолковский 1994 – Alexander Zholkovsky. To Cross or Not to Cross: Akhmatova\'s «Sacred Boundary» // Approaches to Poetry: Some Aspects of Textuality, Intertextuality and Intermediality. / Ed. Janos Petofi and Terry Olivi. Berlin and New York: Walter de Gruyter. Р. 248–264.

Жолковский А. К. 1995 . Страх, тяжесть, мрамор: из материалов к жизнетворческой биографии Ахматовой // Wiener Slawistischer Almanach, 36: 119–154.

Жолковский А. К. 1997. Ахматова и Маяковский: К теории пародии // In memoriam. Сборник памяти Я. С. Лурье / Сост. Н. Ботвинник и Е. Ванеева. СПб.: Атенеум / Феникс. С. 383–394.

Жолковский А. К. 1998а . К технологии власти в творчестве и жизнетворчестве Ахматовой // Lebenskunst – Kunstleben. Жизнетворчество в русской культуре XVII–XX вв. / Еd. Schamma Schahadat, Munich: Otto Sagner. Р. 193–210.

Жолковский А. К. 1998б. К переосмыслению канона: советские классики-нонконформисты в постсоветской перспективе // Новое литературное обозрение, 29: 55–68.

Жолковский А. К. 1999 . Михаил Зощенко: Поэтика недоверия. М.: Языки русской культуры.

Жолковский А. К. 2002 . С историей накоротке // Он же. Новые виньетки // «Звезда», 1: 169.

Зорин Андрей 1999. О чем пел соловей [рец. на: А. К. Жолковский . Михаил Зощенко: Поэтика недоверия. М.: Языки русской культуры, 1999] // Знамя, 12: 212–214.

Зощенко В. 1995 – Зощенко Вера. Последние дни // Воспоминания о Михаиле Зощенко / Сост. Ю. В. Томашевский. СПб.: Художественная литература. С. 581–583.

Зощенко Михаил 1987. История с переодеванием // Он же. Собрание сочинений в трех томах. Т. 3 / Сост. Ю. В. Томашевский. Л.: Художественная литература. С. 425–427.

Зощенко М. М. 1994. Из тетрадей и записных книжек // Лицо и маска Михаила Зощенко / Сост. Ю. В. Томашевский. М.: Олимп-ППП. С. 105–194.

Пунина И. Н. 1991. Ахматова на Сицилии // Воспоминания об Анне Ахматовой / Сост. В. Я. Виленкин и В. А. Черных. М.: Советский писатель. С. 663–669.

Чудакова М. О. 2001 . Избранные работы. Т. 1: Литература советского прошлого. М.: Языки русской культуры.

Чуковская Лидия 1997 . Записки об Анне Ахматовой. Т. 2 (1952–1962). М.: Согласие. С. 93–94.

Щеглов Ю. К. 1996. Черты поэтического мира Ахматовой // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. М.: Прогресс-Универс. С. 261–289.

Эйхенбаум Б. М. 1969 . О поэзии. Л.: Советский писатель.

Reeder Roberta 1994 . Anna Akhmatova: Poet and Prophet. New York: St. Martin\'s Press.


О Якобсоне

[55]

Роман Осипович Якобсон (1896–1982) был, судя по всему, великим человеком – одним из немногих, с которыми мне довелось немного познакомиться. Мой упор на «немногое» – не игра в стилистическую неловкость паче гордости. Величие по определению не может быть повседневным – иначе пропадают избранность и дистанция, необходимые для должного восприятия. Возможно, не меньшими заслугами, чем Якобсон, обладают люди, знакомые мне гораздо ближе, но нет пророка в отечестве своем. Величие, как и красота, в значительной степени – is in the eye of the beholder, «в глазу наблюдателя».

В моих глазах и глазах нескольких поколений советских филологов именно сочетание «отечественности» и «иностранности» окружало Якобсона пророческим ореолом. Если не считать памятной со школы строчки Маяковского о неведомом Ромке Якобсоне , впервые я услышал о нем от моего учителя В. В. Иванова, а потом и от моего старшего друга и будущего соавтора Игоря Мельчука. Услышал, начал читать и вскоре зачислил себя в его заочные ученики и последователи. Но я позорно пропустил его в его первый доступный для меня приезд в сентябре 1958 года, когда он был в Москве на IV Международном съезде славистов и по инициативе В. Ю. Розенцвейга принял участие в заседании по вопросам теории перевода в МГПИИЯ, где с ним познакомились многие из тогдашних и будущих структуралистов; особенно он выделил, кажется, Мельчука. (До этого, впервые после тридцати с лишним лет отсутствия, Якобсон приезжал еще в 1956-м – на подготовительное заседание оргкомитета Съезда.)

Во второй на моей памяти приезд, кажется, в 1959 году, Якобсон выступал в Институте языкознания – в угловом особняке на Волхонке, на углу Кропоткинской, ныне Пречистенской, площади, где теперь Институт русского языка. На этот раз я оказался на высоте и заранее занял место в имевшем переполниться зале.

Якобсону было 63 года – возраст, который давно не кажется недосягаемым. Темы его лекции я не помню, но помню, что он полемизировал с уже входившим в моду Хомским, что могло быть в жилу обоим направлениям тогдашней московской лингвистики – как официальному традиционному, так и молодому структурному.

Двойственно, с дипломатически отмеренной смесью эпатажа и комплимента, прозвучал и незабываемый пример, приведенный им в подтверждение опять-таки не помню какого тезиса. Из структуры английского (и любого западноевропейского) предложения God is good ( Deus bonus est и т. п.) возможен схоластический вывод Therefore, God is , и потому это, так сказать, грамматическое доказательство существования Божия занимало видное место в западной теологии. Русское же предложение Бог добр таких возможностей не предоставляет, и отсюда соответствующий пробел в русской богословской традиции.

На этом, однако, докладчик не остановился. Насладившись шокирующим впечатлением, произведенным на атеистическую поневоле аудиторию, он продолжал приблизительно так:

– Впрочем, грамматические средства русского языка вполне позволяют построить фразу Бог всегда был, есть и будет добр и – при желании – сделать из нее вывод, что Бог всегда был, есть и будет .

Шла ли речь о проблемах описания русской глагольной связки, о важности семантики и синонимического перифразирования (в пику Хомскому) или о чем-либо еще, было, в конце концов, безразлично. Соль приведенного примера и его разбора состояла, прежде всего, в провокационном поминании имени Божия и тем самым в программной реабилитации богословских и вообще мировых измерений филологии (сам Якобсон, насколько я знаю, не был религиозен). Еще одной сверхзадачей этого театра одного актера была демонстрация могущества грамматики, в частности – русской, особенно в руках такого виртуозного мастера ее анализа, как еврей-эмигрант, профессор славянской филологии Гарвардского университета. Во всяком случае, так это было воспринято мной и другими «нашими».

Поразила нас также ораторская манера Якобсона. Она была именно ораторской, броской, величественной уже по своему интонационному рисунку. (Сходное впечатление оставили впервые услышанные в те же годы публичные выступления Шкловского, Кирсанова и некоторых других людей 20-х годов, оттаявших в ходе хрущевской оттепели.) Удивил – и заставил разнообразно задуматься – и густой, нимало не скрываемый русский акцент в английском языке, что-то вроде: Гот из гут, зеэрфор Хи из . Впоследствии я узнал ходившую в кругах западных филологов шутку о Якобсоне, который «свободно говорит по-русски на семи языках». (В Америке же мне пришлось столкнуться с более или менее единодушным отрицательным мнением носителей языка о стиле его научного письма.)

Этот акцент у «русского американца», да еще и великого лингвиста, тем более – великого фонолога, чья теория акустических дифференциальных признаков была последним словом тогдашнего структурализма, давал обильную пищу для размышлений. (Кстати, когда я после девятилетнего отсутствия, 1979–1988, впервые приехал в Москву из Лос-Анджелеса, моим друзьям-коллегам тоже почему-то очень хотелось, чтобы я оказался говорящим по-английски без акцента.) Отчасти акцент даже возвышал Якобсона, так сказать, не дававшего себе труда притворяться американцем, но главным образом, конечно, не то чтобы снижал, но как бы приближал его, придавал его величию человеческие черты, делая его более доступным для подражания. Как говорится в еврейском анекдоте о сравнительных шансах для христианина и иудея стать богом, «одному из наших это удалось».

Ощущение невероятного и все же осуществившегося контакта с человеком, которого и о котором мы только читали (в частности, у Шкловского в «Zoo» – про то, как в легендарные 20-е годы «Роман, со своими узкими ногами, рыжей и голубоглазой головой, любил Европу»), трудности, чинимые ему в связи с приездами в СССР, удручающие перестраховочные отказы и задержки в издании его трудов (в переводе которых мы участвовали), вплоть до запрета на упоминание его имени в печати (мне лично пришлось столкнуться с этим в журнале «Вопросы философии» в 1970 году), проработка, которой подвергся В. В. Иванов, в частности, за свою связь с ним, – все это придавало его имени дополнительные магически раскрепощающие обертоны. Ходили, впрочем, и менее героические рассказы о том, что будто бы Якобсон закидывал удочку насчет возвращения на родину – при условии, что его изберут в Академию и назначат директором Института языкознания, но что советское начальство на это не пошло.

Неофициальное влияние Якобсона, его имени, идей и работ было уже тогда несомненным. Когда в 1959 году формировалась наша Лаборатория машинного перевода, одно время шли переговоры о поступлении туда старшим научным сотрудником (с собственной ставкой от Министерства высшего образования) некоего влиятельного молодого доктора наук – слепого. Помню, как он пришел знакомиться с нами, непочтительной и, в большинстве своем, неостепененной гольтепой, и, желая одновременно и себя показать, и к нам подольститься, спросил эдаким свойским тоном: «Вы, ребята, под кого работаете? Под Якобсона?» Мы действительно работали немного под Якобсона, немного под Сепира, немного под Трира, немного под Карнапа, немного под Маргарет Мастермен (из Cambridge Language Research Unit), но ощущали мы себя молодыми гениями и дали ему понять, что такая ограничительная научная прописка, объявленная, к тому же, полублатным тоном, нас не устраивает. У него хватило прозорливости, чтобы больше к нам не заявляться.

Еще раз Якобсон приезжал, вместе с женой, Кристиной Поморской, в 1964 году, на Международный съезд антропологов. Я об этом не помню ничего, но история с тайным от него походом Кристины к Шкловскому, которого она в это время переводила, и с переданным через нее, а затем демонстративно отвергнутым Якобсоном подарком (книгой Шкловского «Лев Толстой», 1963) описана и проанализирована Омри Роненом в «Новом литературном обозрении» № 23.

Следующий визит состоялся в 1966 году, причем опять по приглашению не какой-либо советской языковедческой инстанции, а Международной психологической ассоциации, которая избрала местом проведения своего очередного конгресса Москву, так что вопрос об участии Якобсона был опять вне компетенции советских властей. В том же году в Тарту проходила Вторая Летняя школа по Вторичным моделирующим системам, и Лотману удалось «пробить» поездку Якобсона в Тарту, которая и состоялась под «наблюдением» приставленного к нему… В. В. Иванова. А в промежутке В. В. решил устроить Якобсону и Кристине встречу с цветом молодой московской лингвистики и возложил на меня почетную роль хозяина этого приема.

Летним днем – дата в принципе установима, но я ее не помню – у меня на Метростроевской улице (ныне опять Остоженке), 41, кв. 3, собрались В. В. Иванов, В. Ю. Розенцвейг, И. И. Ревзин, А. А. Зализняк, Е. В. Падучева, И. А. Мельчук, Л. Н. Иорданская, Б. А. Успенский, В. А. Успенский, В. М. Иллич-Свитыч (вскоре погибший), В. А. Дыбо, Г. Чикоидзе и другие, всего человек двадцать. Встреча была очень оживленная.

Те из наших лингвистов, которые за три года до этого побывали на Международном конгрессе лингвистов в Софии, вспоминали о встречах там. В частности, Мельчук, который до свержения Хрущева, дела Синявского и Даниэля и подписантства еще был выездным, описывал, как они с Кристиной отправились осматривать какой-то монастырь, за что ему в дальнейшем влетело от руководителя делегации и институтского начальства как за нежелательную связь (!) с женой Якобсона и тем самым с империалистической агентурой. Мельчука даже вызывали в КГБ и допытывались, почему Якобсон выдвигал его кандидатуру в председательствующие одного из заседаний и пригласил на ужин с американской делегацией.

На Остоженке Якобсон рассказывал о событиях большей (а впрочем, всего лишь двадцатисемилетней) давности – о своем бегстве через Данию, Норвегию и Швецию из оккупированной Гитлером Европы. Что-то совершенно экзотическое, особенно для живших за железным занавесом, он сообщил о том, как болезненно он переносит частые поездки с лекциями из одного конца света в другой – из-за разного набора микробов в пище, воде и воздухе разных континентов. Это было опять нечто великое – непрерывный globetrotting, но в то же время сугубо человеческое – болезнь. Не ручаюсь за свою память, но, кажется, тут же (или на банкете в «Арагви», который ему в тот же день устроили грузины – Тамаз Гамкрелидзе, Гурам Рамишвили и другие) он продемонстрировал, как пьется «матросский тост»: водка наливается в узкую рюмку, рюмка захватывается губами, голова запрокидывается, рюмка осушается и тем же манером – без рук – возвращается на стол.

Так я, наконец, познакомился с недосягаемым кумиром и даже получил в подарок два оттиска с надписями: «Новейшую русскую поэзию» (1921) со словами: …на память о детском труде посвящает автор , и «Поэзию грамматики и грамматику поэзии» (1961) – …на память о московских встречах . Якобсон, которого я теперь мог разглядеть вблизи, был более или менее лыс и сед, но рыжина проглядывала в цвете лица и глаз. Он запомнился своей необычайной для семидесятилетнего человека энергией. Роста он был чуть выше среднего, с большой головой, большим носом, крупными, слегка навыкате глазами (один косил) и огромным лбом. Он был элегантно одет и держался то слегка согбенно, то неестественно прямо – кажется, ему приходилось носить корсет. (Снова посмотрев недавно фильм Годара «Презрение», 1963, с Фрицем Лангом в роли самого себя, я отметил их поразительное внешнее сходство; Ланг, 1890–1976, еврей по матери, родился в Вене, бежал в Париж в 1933 году и переехал в Штаты в 1935-м.)

В августе 1968 года я правдами и неправдами оказался в Варшаве (Польша тогда была нашим окном в Европу) и на полуптичьих, с советской точки зрения, правах участвовал в очередном симпозиуме по семиотике. На него съехались многие звезды семиотического и лингвистического небосклона – Эмиль Бенвенист, Умберто Эко, Юлия Кристева, Кристиан Метц, Освальд Дюкро, Ферруччо Росси-Ланди, Калверт Уоткинс и другие. Среди гостеприимных хозяев выделялись Стефан Жулкевский, Мария-Рената Майенова, Ежи Курилович, Анна Вежбицка.

Ждали Якобсона. Кристина, будучи полькой, воспользовалась случаем и приехала «домой» заранее. Он же должен был со дня на день прибыть из Чехословакии, где читал лекции.

Людям, знающим – а тем более пережившим – историю тех лет, слов «август 1968» и «Чехословакия» достаточно, чтобы понять, на сколь роковые минуты пришлось открытие симпозиума, состоявшееся 24-го августа. Р. О. позвонил Кристине из Праги и сказал, что не едет. Выглянув утром 22-го из окна гостиницы, он испытал чувство гротескного d?j? vu: повторилось случившееся в 1938-м – с той небольшой разницей, что тогда танки были немецкие. Следующий звонок был уже из Парижа.

В течение полутора десятков лет после встречи в Москве мое знакомство с Якобсоном было заочным и косвенным. Для сборника статей по лингвистической типологии (1972) я перевел давно боготворимую в структурных кругах статью Якобсона о шифтерах, причем отстоял именно такой перевод английского термина (shifters), причастившись роли нарицателя имен. Переводы работ Якобсона пробивались в печать с трудом; большим энтузиастом этого дела была Муза Александровна Оборина, редактор из «Прогресса». Отдельные статьи появлялись – благодаря ее помощи и усилиям Иванова, Мельчука и других – то там, то сям, но до основательных сборников («Избранные работы», 1985; «Работы по поэтике», 1987) было еще далеко. Целый сборник (подготовленный и отредактированный Мельчуком) был загроблен в 1970-м году Н. С. Чемодановым и М. М. Гухман; Якобсону был выплачен договорный гонорар в сумме 840 рублей (примерно равной трем месячным зарплатам старшего научного сотрудника со степенью). И это при том, что на Западе в издательстве «Mouton» тем временем выходили его семитомные «Selected Writings».

Якобсон очень дорожил каждой публикацией на родине. Однажды он передал, что хотел бы получить экземпляр сборника «Структурализм: “за” и “против”» (1975), где, наконец, была напечатана в России (в переводе Мельчука) его программная статья «Лингвистика и поэтика», а в заглавии сборника слышался отзвук его полемики со Шкловским. Помню, как счастливы мы с Мельчуком были послать ему в подарок «что-то, чего – редкий случай! – у Вас нет, а у нас есть». В ответ он прислал изданный им и его учениками том писем Трубецкого.

Работы Якобсона в области как лингвистики, так и поэтики оказали на меня сильнейшее действие. В частности – идея (усвоенная мной через призму мельчуковской интерпретации), что наборы значащих грамматических категорий, различные в разных языках, образуют сетки значений, обязательных к выражению независимо от интенций носителей этих языков. Этот принцип я взял на вооружение как лингвистический аналог концепции поэтического мира (совместной со Щегловым), согласно которой поэтический мир есть система идиосинкратических для автора инвариантных мотивов, реализующая его центральный инвариант – единую тему его творчества. С запозданием прочитав классическую ныне статью Якобсона о пушкинском мотиве статуи, я обнаружил там многие из «своих» идей чеканно сформулированными еще в год моего рождения: статья была впервые опубликована по-чешски в юбилейном пушкинском 1937 году и лишь в 1970-е годы вышла во французском и английском переводе; русского издания ей пришлось ждать до 1987 года!

Особенно захватила меня задача осмыслить с точки зрения инвариантов подаренный мне разбор «Я вас любил», знаменитый своим вызывающим формальным ригоризмом, рассмотрев его, в частности, на фоне полемического контрразбора Шкловского (1969). Один из черновых вариантов своей работы я послал в Гарвард К. Ф. Тарановскому, с просьбой, если можно, показать Якобсону. Тарановскому статья не понравилась, о чем он со свойственной ему прямотой мне и написал (отметив, что хороши в ней главным образом цитаты из Пушкина, «перечитать которого всегда приятно»); о Якобсоне же упомянул как-то глухо.

В 1976 году Тарановский проводил саббатикал (и отмечал свое 60-летие) в Москве. Он регулярно участвовал в Семинаре по поэтике, собиравшемся у меня дома, а всего через четыре года, осенью 1980-го, я в качестве новоиспеченного иммигранта оказался его гостем в Арлингтоне (рядом с Кембриджем, где расположен Гарвардский университет). Тарановский организовал мое выступление в Гарварде, и среди слушателей своей лекции – о поэтическом мире Пастернака, обильно уснащенной ссылками на Якобсона, – я с радостью, переходящей в смятение, увидел Р. О. и Кристину. Надо сказать, что их присутствие не было само собой разумеющимся (к этому времени Якобсон был уже на пенсии и находился в сложных отношениях со своей бывшей кафедрой, Кристина же вообще работала не в Гарварде, а в MIT) и потому было особенно лестным. А после доклада, имевшего смешанный успех (не исключаю, что отчасти из-за его проякобсоновского направления), Кристина пригласила меня, вместе с Тарановским, к ним на ланч в один из ближайших дней.

Тарановский реагировал на приглашение с какой-то преувеличенной радостью и смущением. В ответ на мои расспросы он в конце концов признался, что он этого не ожидал и что, значит, Якобсон меня «простил». Я был изумлен, ибо не знал за собой ни малейшей вины. Тарановский сказал, что теперь, наверно, он вправе открыть мне, что Р. О. был сердит на меня за попытку совместить в моей статье о «Я вас любил…» положения его анализа с конъюнктурными возражениями Шкловского. Как я понял, к этому времени само имя Шкловского стало в якобсоновском окружении своего рода табу, а уж упоминание о нем и о Якобсоне в одной и той же фразе было совершеннейшим кощунством. Тем драгоценнее становилось каким-то образом (благодаря эмиграции? добрым отзывам Иванова, Мельчука, Тарановского? установкам доклада?) заслуженное прощение.

Когда в назначенное время, к 12 часам дня, мы приехали в Кембридж, на Скотт стрит, 8, нас встретила Кристина. Самого Р. О. дома не было – рано утром он уехал выступать на какую-то конференцию (кажется, по проблемам языка, мозга и афазии) в одном из многочисленных соседних университетов. Вскоре он появился, веселый, восьмидесятичетырехлетний. За столом я стеснялся и помалкивал, а они с Тарановским перебрасывались полушутливыми рассуждениями о том, кто более повинен в присуждении докторской степени и, значит, выдаче путевки в жизнь, одному из их общих учеников (nomina sunt odiosa), оказавшемуся еще большим – и очень занудным – якобсонианцем, чем сам Якобсон.

Постепенно осмелев (хотя дискуссия, свидетелем которой я только что оказался, должна была бы послужить мне предупреждением), я спросил Р. О., почему он по отдельности разрабатывает идею смысловых инвариантов, например, в статье о статуе, и идею грамматики поэзии, например, в статье о «Я вас любил…», но не сводит их в единую теорию инвариантных мотивов, предметных и стилистических. Он по-авгурски ответил в том смысле, что не все же делать самому, надо что-то оставить и другим. Я молча кивал, но про себя всерьез принял это как своего рода завещание. В дальнейшем я попытался развить соответствующую аргументацию в статье о пастернаковском «Ветре», писавшуюся с посвящением Якобсону, а вышедшую в 1983 году с посвящением памяти обоих – поэта и одного из его проницательнейших исследователей.

Больше я Якобсона не видел, но перед смертью он меня «благословил». Как мне рассказывали, его закулисный положительный отзыв («Надеюсь, в Корнелле на этот раз не упустят удачной возможности», – по-видимому, с намеком на неудачу со взятием туда Мельчука тремя годами раньше) сыграл свою роль в получении мною заветной tenure.

Закончу одним эпизодом слегка вне хронологии, относящимся, впрочем, к собственно американской жизни Якобсона и к посмертной судьбе его наследия. В 1975 году в Америке вышла книга молодого постструктуралиста Дж. Каллера – критический обзор основных идей, направлений и фигур структурной поэтики (Culler 1975) . Якобсону в ней была отведена целая глава, в которой сначала излагались, а затем подвергались деконструкции важнейшие положения его литературоведческой концепции. Главная мысль Каллера состояла в том, что научность якобсоновской теории – как и всякой гуманитарной модели, претендующей на объективную истину по естественнонаучному образцу, – остается проблематичной. Налицо якобы жесткая схема, подкрепляемая, однако, не доказательствами, а силой все той же интуиции, то убедительной, а то и не очень. Аспирантка из Корнелла, привезшая мне в подарок книгу Каллера, рассказала свежую академическую сплетню. Будто бы Якобсон позвонил Каллеру по междугородному телефону и целый час раздраженно выговаривал ему за непонимание его работ и некорректность аргументации. Меня в этой истории – при всех поправках на неизбежный шум в канале многократной изустной передачи – поразило, что великому Якобсону, находившемуся в зените международной славы, оказалось столь важным мнение малоизвестного оппонента.

Телефон и впрямь оказался испорченным довольно сильно. Запрошенный по электронной почте, Каллер сообщил мне, что история со звонком – апокриф. По его мнению, она явилась искаженным отражением уязвленно-язвительной полемики Якобсона с рядом его критиков-постструктуралистов, в том числе с ранним, журнальным вариантом его, Каллера, главы. В 20-страничном Postscriptum’е к французскому изданию своих работ по поэтике Якобсон обрушился на оппонентов, обвиняя их в эстетической глухоте, но ни одного их них не удостоил называния по имени.

Так или иначе, к середине 70-х годов в издательстве «Mouton» вышло уже три огромных тома «Избранных трудов» Якобсона. Его слова оказалось достаточно, чтобы на европейские языки была переведена пропповская «Морфология сказки», дожидавшаяся этого три десятка лет и вот теперь, благодаря Якобсону, наконец обретшая новую жизнь. Известность Якобсона перешагнула далеко за рамки русской филологии (едва ли не во все отделы которой он внес свой вклад), да и общей лингвистики, поэтики и семиотики. К нему прислушивались инженеры-акустики, психологи, физиологи и антропологи, в том числе ставший его соавтором Леви-Стросс. Американские коллеги и аспиранты научились не коверкать его фамилию, и вместо напрашивающегося «Джейкобсон», шикарно, с сознанием причастности к таинствам европейской культуры, произносили ее с начальным «Йаа-» (правда, ударным на английский манер). Почему же его так сильно задела критика Каллера и других?

Оставляя в стороне разговоры о по-российски авторитарном темпераменте Р. О., я хочу предложить несколько иное, отчасти интроспективное понимание ситуации. По целому ряду причин, признание – публикации, переводы, издания, собственная школа, высокая цитируемость – пришло к Якобсону сравнительно поздно. Свою роль тут сыграли и двукратная эмиграция (из России в Европу, из Европы в Штаты), и периферийность славистики на мировой лингвистической арене, и долгая борьба как с традиционной филологией, так и с другими ветвями структурализма (копенгагенской, американской), и непринятость в американском университетском истеблишменте, особенно тогдашнем, интердисциплинарной ориентации, трактовавшейся как дилетантизм.

Усугубляли положение его происхождение и специальность. Как эмигрант из Советской России он был лишен возможности опереться на поддержку покинутой родины и даже былых соратников – отсюда, возможно, и острота реакции на приспособленческие маневры Шкловского. А как русист и славист свою борьбу за переворот в науке Якобсон вынужден был вести на одном из самых ее рутинных участков. Особенно это касается Америки, где преподавание русского языка и литературы было делом разного рода полупрофессиональных выходцев из России (вспомним многочисленные набоковские шаржи на эту тему).

В результате, достигнутый наконец успех (в какой-то мере даже и на советском фронте) мог восприниматься им не только как заслуженный и завоеванный в упорной борьбе, но и как новаторский, дерзкий, ранний – «первый». Увенчанный лаврами мэтр (профессор Гарвардского университета, автор многотомного собрания сочинений, и прочая, и прочая) сочетался в Якобсоне с полным молодежного задора футуристом-революционером. Если угодно, в этом можно усмотреть еще одно проявление характерного для русской культуры отставания-ускорения, сделавшего, например, Пушкина классицистом, романтиком и реалистом в одном лице.

Такое совмещение этапов и самосознание борца с консервативной традицией оставляли Якобсона неподготовленным к критике «слева», от представителей новой научной парадигмы, как бы из будущего, – критике, продиктованной не оборонительным рефлексом дремучего непонимания, а изощренной, усвоившей и релятивизировавшей уроки структурализма постструктурной рефлексией. Этому вторило, делая удар особенно чувствительным, то, что наносился он из области не отсталой славистики, а новейшей общей теории литературы, причем как раз тогда (в условиях достаточной опубликованности и распространенности основных трудов) и там (в книге «постороннего» наблюдателя, озаглавленной «Структурная поэтика»), когда и где следовало, казалось бы, ожидать желанной, законной и окончательной канонизации структурализма, в частности якобсоновского. Открытым для пересмотра вдруг оказалось не только содержание, то есть семантика, его работ, но и их прагматика – ставшая уже привычной роль новатора в науке. Это могло болезненно подействовать на самый обнаженный экзистенциальный нерв его незаурядной личности.

После смерти Якобсона задача опубликования и популяризации его наследия легла на учеников во главе с Кристиной. Они справились с этим прекрасно. Но хранение огня уже ввиду своей по определению консервирующей природы редко бывает свободно от оборонительных тенденций к фракционности и мумификации. Впрочем, сегодня помнится не столько это, сколько часовой телефонный разговор (осенью 1986 года) через весь континент с Кристиной, уже знавшей о близости своей смерти и потому говорившей – о Якобсоне, Маяковском, науке, себе, мне и наших спорах – с поистине последней прямотой.

Глава, вписанная Р. О. Якобсоном в историю науки, была оригинальной, многогранной, значительной, но – не последней. Еще при его жизни началось неожиданное переосмысление его наследия, причем не только в критически-негативном духе, но и в творчески-позитивном. Так, на первый план среди его работ по поэтике внезапно выдвинулась работа о мотиве статуи в жизни и творчестве Пушкина, оказавшаяся созвучной постструктурному выходу из имманентного текста в разнообразные – психологические, биографические, мифологические, социальные – аспекты прагматики дискурса. Можно ожидать, что карта обследованных Якобсоном территорий будет еще долго уточняться и перекраиваться, как под знаком его монологических предначертаний, так и под действием очередных волн непредсказуемой диалогизации, склонных тревожить вечный сон великих деятелей – ради продолжения разговора.

Якобсон против этого, возможно, не возражал бы. Недаром среди его любимых произведений были «Медный всадник» и «Кроткая».

Литература

Culler Jonathan 1975. Structuralist Poetics. Cornell UP.


Красное и серое

[56]

Как-то в начале 70-х мы с Мельчуком, работая у меня дома и обнаружив, что в холодильнике ничего нет, пошли обедать – «на ланч»! – в кафе «Прага». Мне импонировала и сама эта западная идея, Игорь же согласился по необходимости, с условием, что по дороге (минут 20 спортивной ходьбы в одну сторону) мы продолжим обсуждение словарных статей. В кафе нас быстро обслужила «моя» официантка Тамара Ивановна, но главный сюжет был не в этом.

За одним из столиков сидел джентльмен – иначе не скажешь – лет тридцати в красном пиджаке. Красном я говорю приблизительно – пиджак был стильного цвета бордо с серовато-коричневым отливом и, вот не помню, может быть, еще и с серебристой многоугольной звездой – как бы орденом старых времен – на груди. Был ли он блейзером неведомого заморского клуба, частью театрального костюма или вольной прихотью художественной натуры, оставалось догадываться. На обедавшую публику он производил сильное действие – судя по доносившемуся со всех сторон неодобрительному шепоту. Каково же было мое удивление, когда оказалось что реакцию эпатированных советских обывателей разделяет и мой прогрессивный учитель и старший товарищ! Детали полемики, заслонившей на обратном пути проблемы структурной лексикографии, опускаю; аргументация Мельчука сводилась к простой мысли, что заниматься надо делом, а не финтифлюшками, моя – к чуть более замысловатой апологии разнообразия, которого в немытой России как-никак дефицит.

Прогрессивная русская интеллигенция вышла – столетием ранее – из слоев мелкого духовенства и унаследовала его идейный аскетизм. [57] С тех пор в нашем национальном самосознании воцарился пуританский функционализм, подавлявший все «ненужное», каковое, культивируясь тайно и иногда прорываясь наружу, принимало крикливые формы. Отсутствию среднего класса соответствовало отсутствие в широкой, казалось бы, русской душе нейтральной средней зоны между питающими друг друга крайностями греха и послуха. Забавно, что в 90-е годы именно красные/малиновые пиджаки стали эмблемой новорусского беспредела.

Себя я, при всем моем вольномыслии, увы, сознаю плотью от плоти той же ментальности и одеваюсь не многим интереснее своих коллег. После презентации «Эросипеда» [58] опальный Эдуард Лимонов (который пришел с двумя телохранителями и выступил очень интеллигентно) сказал мне, что давно не видел сразу так много людей в пыльных пиджаках. Сам он носит все исключительное черное, но это уже другое дело – haute couture, черное на черном, – в таком ходит и высоколобый, постмодерный во всех отношениях Борис Гройс.

Угрюмая стандартность костюмов была одним из бросавшихся в глаза иностранцам признаков homo sovieticus’а, чей взор, в свою очередь, ранила пестрота увиденного за границей. Уж я, на что прозападный отщепенец и плюралист, и то, оказавшись на первом этапе эмиграции в Вене, долго не мог взять в толк, зачем столько разных марок автомобилей!

Самый яркий образец посконности в области туалета являла на моей памяти Лидия Яковлевна Гинзбург. Те несколько раз, что я с ней встречался, она была в светлосером (кажется, в полоску) платье-рясе-халате с воротником и карманами. На ее короткой располневшей фигуре оно сидело колоколом (ассоциацию с Герценом я не планировал, но он таки был одним из ее любимых авторов; знаменателен, кстати, сплав в названии его журнала церковных и революционных элементов) и могло показаться не по росту большой мужской гимнастеркой. Ее короткая стрижка курсистки ? la Чернышевский дополняла образ революционера вне пола и возраста, за которым стояли целые эпохи нигилизма, народовольчества, революций, репрессий, блокады и дальнейших нивелировок и, как выяснилось, еще и «неоднозначная» сексуальная ориентация. С серебряными седыми волосами на большой голове, морщинистым лицом и пронзительным взглядом маленьких голубых глаз почти без ресниц, она выходила за грань человеческого, слишком человеческого, напоминая то ли какого-то тролля, то ли причудливый волшебный гриб. (Недавно прочел, что грибы генетически ближе к животным и человеку, чем к растениям.)

В каком-то смысле эта посконность была, конечно, – несмотря на противоречие в терминах – яркой, потому что никто другой так не одевался. Возможно, непрезентабельность ее, как сказали бы сослуживцы Акакия Акакиевича, капота , была сознательным авангардистским вызовом выученицы формалистов и закаленной блокадницы окружающим совмещанам. Но факт оставался фактом: платье было по-приютски серое и всегда одно и то же. На нем лежала неизбывная печать тридцатых годов во всей их честной бедности и преданности единому институциональному решению человеческих проблем. Оттуда ведь и демонстративный аскетизм Ахматовой, [59] и френч-толстовка Солженицына, [60] не говоря уже о Сталине и Мао Цзедуне и всей созданной ими детдомовской культуре.

Я понимаю, что некоторых читателей начинает раздражать бестактность подобных снобистских танцев на костях хлебнувших горя поколений. Но моя речь вовсе не клонится к унижению наших героев сопротивления (я многому научился у Л. Я., люблю цитировать Ахматову, вырос на Солженицыне), дело идет о нас самих, о том, в какие одежды рядимся мы сегодня. Жесткий лагерно-блокадный опыт сводит все к контрасту черного и белого и учит отмахиваться от семицветности радуги и одежды Иосифа – «Нам бы ваши проблемы!».

Не случаен настойчивый интерес Гинзбург-литературоведа к историческому детерминизму, роли культурных институтов, зависимости личности от общества (пусть не обязательно в марксисткой упаковке). [61] Это тоже черта тридцатых годов (которые, боюсь, возвращаются). Красноречиво и систематическое умолчание – в интимных записях! – о собственной личной жизни, в том числе о проблемах, связанных с запретной сексуальной практикой. Это можно понять – как продукт подсоветской конспирации, но «прямой разговор о жизни» (так озаглавлено предисловие к самому полному на сегодня изданию ее нон-фикшн [62] ) в результате искривляется: внешняя цензура порождает внутреннюю, что у интеллектуала не может не приводить к мистификации сознания. Самоцензура чувствовалась уже в том подчеркнуто обезличенном третьем лице мужского рода, от имени которого ведутся многие рассуждения в автобиографических записках Гинзбург. [63] Оправданием (и оригинальным художественным приемом) служила, конечно, установка на объективность, научность, на отказ от самолюбования, но тем самым происходило вытеснение интимного, особенного, своего – в соответствии с исповедуемым историзмом. Невообразимый внеземной пхенц в сермяжном кафтане пытался отредактировать себя под закономерный продукт социальных норм.

Рассекреченные лишь недавно фрагменты ее записок, посвященные теме «женской инверсии», [64] как будто подтверждают мою гипотезу. Там Гинзбург объявляет лесбиянскую любовь не заслуживающей отражения в литературе – и, надо понимать, в записных книжках – на том основании, что она по сути ничем не отличается от иной, «нормальной». Это (как и ношение серого платья), разумеется, ее человеческое и писательское право, но волевое подавление личного начала, «неправильностей», выходящих за пределы уже одобренного обществом, – налицо. Странные записки, ориентирующиеся на идеал подцензурной газеты или заранее отфильтрованного – в согласии с идейным заказом – социологического трактата!

Ну, странные, так странные, хотите – читайте, не хотите – не читайте. Какая есть. Желаю вам другую (Ахматова). Однако последнее время намечается тенденция к канонизации Л. Я. Гинзбург в качестве нашего русского чуть ли не Пруста. [65] Возражать как-то неудобно, но все-таки ближе к Прусту у нас был, наверно, Бунин, кстати, отстаивавший – в своей наиболее прустовской вещи, «Жизнь Арсеньева», – наблюдательность, не отягощенную гражданственными стереотипами:

...

«Писать! Вот о крышах, о калошах, о спинах надо писать, а вовсе не затем, чтобы “бороться с произволом и насилием, защищать угнетенных и обездоленных, давать яркие типы, рисовать широкие картины общественности, современности, ее настроений и течений”! […] “Социальные контрасты!” – думал я едко, в пику кому-то, проходя в свете и блеске витрины… На Московской я заходил в извозчичью чайную, сидел в ее говоре, тесноте и парном тепле, смотрел на мясистые, алые лица, на рыжие бороды, на ржавый шелушащийся поднос, на котором стояли передо мною два белых чайника с мокрыми веревочками, привязанными к их крышечкам и ручкам… Наблюдение народного быта? Ошибаетесь – только вот этого подноса, этой мокрой веревочки!..» [66]

Производя Бунина в Прусты, я, пожалуй, зарвался – поддался порыву в духе речи Достоевского о Пушкине. А между тем, вот что писал приятель Пушкина о Гоголе и его поклонниках:

...

«Мне кажется, что всего любопытнее в этом случае [речь идет о “Выбранных местах из переписки с друзьями”. – А. Ж. ] не сам Гоголь, а то, что его таким сотворило […] Как вы хотите, чтобы в наше надменное время, напыщенное народною спесью, писатель даровитый […] не зазнался […]? Недостатки книги Гоголя принадлежат не ему, а тем, которые превозносят его до безумия, которые преклоняются перед ним, как пред высшим проявлением самобытного русского ума, которые налагают на него чуть не всемирное значение […Г]лавная беда произошла от его поклонников […] Но знаете ли, откуда взялось у нас на Москве это безусловное поклонение даровитому писателю? Оно произошло оттого, что нам понадобился писатель, которого бы мы могли поставить наряду со всеми великанами духа человеческого, с Гомером, Дантом, Шекспиром, и выше всех иных писателей настоящего времени. Этих поклонников я знаю коротко, я их люблю и уважаю: они люди умные, хорошие; но им надо во что бы то ни стало возвысить нашу скромную, богомольную Русь над всеми народами в мире, им непременно захотелось себя и всех других уверить, что мы призваны быть какими-то наставниками народов…» [67]

Разумеется, чтобы писать такое в России, надо располагать либо справкой (от Государя), что ты сумасшедший, либо, на худой конец, американским паспортом. Добавлю только, что в отличие от Гоголя, Гинзбург не «зазналась», даже когда к ней пришла запоздалая слава, и чаадаевские стрелы я с тем более чистой совестью переадресую ее поклонникам.

Приложение

Между жанрами

(Л. Я. Гинзбург)

Выпишу поразивший меня сразу и не перестающий интриговать фрагмент из «Литературы в поисках реальности»:

...

«Есть сюжеты, которые не ложатся в прозу. Нельзя, например, адекватно рассказать прозой:

Человек непроницаем уже для теплого дыхания мира; его реакции склеротически жестки, и о внутренних своих состояниях он знает как бы из вторых рук. Совершается некое психологическое событие. Не очень значительное, но оно – как в тире – попало в точку и привело все вокруг в судорожное движение. И человек вдруг увидел долгую свою жизнь.

Не такую, о какой он привык равнодушно думать словами Мопассана: жизнь не бывает ни так хороша, ни так дурна, как нам это кажется… Не ткань жизни, спутанную из всякой всячины, во множестве дней – каждый со своей задачей… Свою жизнь он увидел простую, как остов, похожую на плохо написанную биографию.

И вот он плачет над этой непоправимой ясностью. Над тем, что жизнь была холодной и трудной. Плачет над обидами тридцатилетней давности, над болью, которой не испытывает, над неутоленным желанием вещей, давно постылых.

Для прозы это опыт недостаточно отжатый, со следами душевной сырости; душевное сырье, которое стих трансформирует своими незаменимыми средствами».

В этом отрывке из «Записей 1950—1970-х годов» загадочно все, начиная с жанра. Уже писалось о сочетании в текстах поздней Гинзбург литературоведения с мемуарной и собственно художественной прозой. Но здесь перед нами еще и некие квазистихи, за процессом не-написания которых мы приглашены наблюдать. Это метастихотворение в прозе блещет множеством поэтических эффектов.

Тут и образная речь – теплое дыхание мира , и аллитерации – простую, как остов , чуть ли не рифмы – всячины /задачей/плачет , и игра вторичными смысловыми признаками – в тире можно прочесть и как в тИре , и как в тирЕ , тем более что эти слова взяты в тире, а за ними следует в точку . И, конечно, как водится в настоящей поэзии, текст перекликается с другими текстами, он не только о жизни, но и о литературе, поправляет и переписывает ее. Явным образом цитируются слова Мопассана, а где-то в подтексте звучит то ли Пастернак – душевное сырье (ср. Вся душевная бурда в «Лейтенанте Шмидте»), И вот он плачет (ср. И наколовшись об шитье С невынутой иголкой, Внезапно вспомнит всю ее И плачет втихомолку из «Разлуки»), то ли Мандельштам (ср. то же душевное сырье с Пою, когда гортань – сыра, душа – суха… ). А боль, которая не болит, тоже, кажется, откуда-то, не из Ахматовой ли? Ловишь себя на подозрении – экзаменует?! В то же время, несмотря на грамматическое 3-е лицо, чувствуется, что лирический герой – сама Гинзбург, что мы читаем ее собственные стихи – получерновик, полуподстрочник, полуавторецензию.

Характерно уже первое слово фрагмента – медитативный зачин Есть… (ср. Есть речи – значенье Темно иль ничтожно… Лермонтова и богатейшую последующую традицию вплоть до Есть ценностей незыблемая скала… Мандельштама и Есть три эпохи у воспоминаний… Ахматовой). Характерно и следующее за Есть отрицание: ЕСТЬ… которые НЕ ложатся… (ср. у Ахматовой Есть в близости людей заветная черта, Ее не перейти влюбленности и страсти… ). Вообще, риторика отрицания пронизывает весь отрывок: не ложатся, нельзя, непроницаем, не такую, не бывает, непоправимой, не испытывает, неутоленным, недостаточно отжатый, незаменимыми . Прием этот широко распространен в поэзии, которая любит говорить о том, чего нет, – вспомним пушкинский «Талисман» и многочисленные мандельштамовские Я НЕ… (…слыхал/увижу… услышу/ войду… Оссиана/Федры/в стеклянные дворцы… ). Намек на позитивный просвет в пелене негативности наступает лишь в самом конце: незаменимые средства отрицательны по форме, но идеально положительны по сути; впрочем, здесь они, как утверждается, отсутствуют.

Авторская речь Гинзбург полна противоречий. За нельзя рассказать следует рассказ; речь идет о «неотжатости опыта», но читаем мы нечто обобщенное, почти формульное. Последний парадокс особенно существенен. С одной стороны, происходит некое эмоциональное вдруг , человек плачет , текст отдает болью, холодом, судорожностью. С другой, все это дано в высшей степени отчужденно, как бы из вторых рук, с двойной поэтической подменой: субъективного 1-го лица объективным 3-м и биографического женского литературным неопределенно-мужским (человек, он) .

Испытанным орудием литературного отстранения от «сырья» является техника рамок и точек зрения. В нашем фрагменте обрамление даже двойное. Внешнюю рамку (первый и последний абзацы) составляют рассуждения о стихах и прозе. Внутри нее изображен человек, сначала непроницаемый для мира, но затем приходящий в движение. Этот толчок заставляет его (и нас) заглянуть еще глубже, внутрь следующей рамки (которую я выделил абзацами – вторым и предпоследним; у Гинзбург вообще весь текст сплошной) и увидеть свою долгую жизнь . Впрочем, собственно «жизни» мы не видим и там: даже в самой глубине серии рамок автор находит опять-таки биографию , да к тому же плохо написанную . Эта плохо написанная , но тем не менее непоправимая , картина вызывает сильнейший эмоциональный взрыв (развивающий первое судорожное движение ). Прорвав внутреннюю рамку, он соединяет прошлое и настоящее, после чего, тоже на негативной ноте, замыкается и внешняя рамка (увы, дескать, не стихи!).

Три плана связаны друг с другом не только прямыми эмоциональными скрепами, но и изящным параллелизмом. В двух внутренних, «житейских», планах описывается трудная жизнь (в одном плане долгая, вся, в другом – один теперешний судорожный момент). На самой внешней рамке этому вторят авторские ламентации по поводу непомерности художественной задачи и зависти к другому роду искусства, что, кстати, является еще одной риторической фигурой из репертуара поэзии.

Само по себе обилие поэтических приемов не делает, конечно, этот отрывок стихотворением в строгом смысле. Как писали формалисты, в частности один из учителей Гинзбург – Ю. Н. Тынянов, важна доминанта, главный конструктивный принцип текста. Каков же он?

Лиричности фрагмента противостоит его крайняя абстрактность, формульность, установка на научность, воспринимающаяся, особенно в разговоре на душевные темы, как сухость и наукообразие. Текст пестрит беззастенчиво научной лексикой: адекватно, реакции, склеротически, некое психологическое событие, биография, тридцатилетней давности, трансформирует… Подобная терминология естественно мотивирована литературоведческим статусом книги в целом и ее автора. Но в контексте лирической темы и риторики отрывка эта терминология активизируется, воспринимаясь как свежий эффект вторжения в поэзию интеллектуально-прозаического начала. А это значит, что внепоэтический – «научный» – элемент находит себе место в поэтической структуре текста, причем вполне в духе известного историко-литературного принципа прозаизации поэзии.

Особенно интенсивным процесс прозаизации стал в ХХ веке, выразившись, в частности, в двух разных, если не противоположных, установках: на концептуальную схематизацию текста (у футуристов и др.) и на «неумелое письмо» (в сказе и сходных явлениях, от Зощенко до Лимонова); у Хлебникова находим обе эти установки сразу. Гинзбург, конечно, ближе к первой из них (металитературному концептуализму), но у нее представлена и вторая – плохо написанной биографии подходят неадекватная проза, «сырость» и «недостаточная отжатость».

Разумеется, все сказанное – не более чем научное объяснение в любви, попытка зависти, приступ anxiety of influence («страха влияния»? – Шишков, прости). Л. Я. Гинзбург не оставила нам возможности метавозвыситься над ее текстом. В нем уже все есть – человек в поисках утраченного времени, персонаж в поисках автора, критик в поисках жанра. Единственное, на что можно претендовать, это на роль благодарного ценителя находок, не по-пикассовски прикинувшихся поисками.

P. S. Лидия Яковлевна прочла первый вариант разбора, я успел учесть ее замечания, и она одобрила окончательный текст.

Литература

Бунин И. А. 1996. Собрание сочинений в 8 т. Т. 5. Жизнь Арсеньева. Произведения 1924–1931 / Сост. А. К. Бабореко. М.: Московский рабочий. С. 235–236.

Гинзбург Лидия 2002. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб: Искусство-СПб.

Гинзбург Лидия 2007. «Никто не плачет над тем, что его не касается»: Четвертый «Разговор о любви» Лидии Гинзбург / Публ. и вступ. статья Эмили Ван Баскирк // Новое литературное обозрение, 88: 154–168.

Жолковский Александр 2003. Эросипед и другие виньетки. М.: Водолей Publishers.

Жолковский Александр 2008. Прощание с Матреной // Он же. Звезды и немного нервно. Мемуарные виньетки. М.: Время. С. 283–285.

Зорин Андрей 2005. Проза Л. Я. Гинзбург и гуманитарная мысль XX века // Новое литературное обозрение, 76: 45–68.

Кушнер А. С. 2002. Прямой разговор о жизни // Гинзбург 2002. С. 5–8.

Франк С. Л. 1990 [1909]. Этика нигилизма // Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции Н. А. Бердяева и др. / Предисл. М. Гершензона. М.: Новости (Репринтное переиздание 1909 г.). С. 150–184.

Чаадаев П. Я. 1991. Письмо кн. П. А. Вяземскому из Москвы, 29 апреля 1847 года // Он же. Полное собрание сочинений и избранные письма в 2 т. Т. 2. Письма П. Я. Чаадаева и комментарии к ним. Письма разных лиц к П. Я. Чаадаеву. Архивные документы. М.: Наука. C. 198–204.

Чуковская Лидия 1997. Записки об Анне Ахматовой в 3 т. М.: Согласие. Т. 2. 1952–1962.


О Мельчуке

[68]

Юбилейные воспоминания – род прижизненного некролога. Впрочем, в нашем случае подобный жанр имеет определенные преимущества, ибо речь в сущности пойдет о «другой жизни», чуть ли не о предыдущей инкарнации, о том, что умерло и живет лишь в памяти. Здесь шумят чужие города, и поминать про Китеж, про битвы, где вместе рубились они, и про прустово ложе нашего прошлого стоит разве затем, чтобы поэта в нем законопатить. А уж там вырвется ли он, подобно дыму, из дыр эпохи роковой и т. д., – не нам судить. Все это было давно и неправда, и, как говорится, кто мы и откуда, когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете нет. Итак, несколько штрихов и эпизодов в глубоко прошедшем времени, в plus-queperdu, из жизни человека, который был a legend in his own time.

За безупречно украинским «Игорь Мельчук» скрывался огненно-рыжий еврей Иегошуа (то есть Иисус, как он с гордостью пояснял), похожий на Романа Якобсона и Вуди Аллена. Он в буквальном смысле слова не мог молчать и пребывать в неподвижности; отсюда, наверно, лингвистика и походы. На заре туманной юности он был положительным героем стенгазеты филфака «Комсомолия» («Человек, Который Знает 10 языков, 100 песен и 1000 анекдотов»). О его научной славе распространяться не буду, но когда «мельчуки» шли «в поход» («Надо пройти!»), Игорь мог несколько раз в течение одного воскресенья встретить в лесу знакомых – отдельных лиц или целое туристское кодло. С ним все хотели быть, говорить, быть им замечены, взяты с собой. Однажды в поход явилось 108 человек, с детьми и собаками.

Тогда была популярна какая-то американская социопсихологическая анкета, включавшая вопрос: «Помогаете ли вы старушкам на улице?». Так вот, однажды наша очередная встреча для совместной работы сорвалась из-за того, что он взялся вызвать «скорую помощь» старушке, кем-то подобранной на улице и оставленной у него на руках. «Скорая» не приезжала, старушку нельзя было бросить…

Еврейское счастье преследовало его самого и его знакомых, и его долг был «управиться». Когда одного его приятеля (отнюдь не ближайшего друга) сбила машина, оставив на дороге практически в виде груды разрозненных костей, не кто иной, как Мельчук сделал все, что было нужно, чтобы собрать его по частям и поставить обратно на ноги. Помощь какого-то совершенно незаменимого и недоступного хирурга он обеспечил, явившись к нему (после ста безрезультатных звонков) на дом, где застал его в залитой водой квартире (лопнули трубы), и вычерпав вместе с ним всю воду. Я уж не говорю о бесчисленных лингвистах, которым он совершенно бескорыстно – и напрасно, учитывая их серость и неблагодарность, – помогал в работе, подавая идеи, читая рукописи и отвечая на вопросы о смысле жизни и науки. Наверно, треть отпущенного ему времени он провел в коридорах Института языкознания, остановленный за пуговицу по дороге к действительно важным делам.

Как мог такой человек быть не только любим, но и ненавидим?

...

Однажды он шумно разглагольствовал в коридоре Института (говорить тихо он просто не мог). Пожилая дама выглянула из своего сектора и сделала ему замечание, он стал возражать, она сказала: «У вас, Игорь, ни стыда, ни срама нет!» – «Ну, насчет стыда не знаю, а срам точно есть. Показать?»

Еще совсем молодой Мельчук делает доклад в Институте, проповедует в храме. Почтенная старая лингвистка, профессор, доктор наук, что-то спрашивает. «Очень, очень неглупый вопрос, – удивленно констатирует Мельчук. – Сейчас отвечу».

Как-то раз он пожаловался мне, что один видный коллега, которого он, Игорь, по-своему уважает и даже просил прочесть рукопись своей книги, перестал здороваться. Из расспросов выяснилось, что тот книгу прочел, но от замечаний воздержался, сказав, что все это ему не близко, он германист, компаративист и в тонкостях моделирования не разбирается. «Да нет, – сказал Мельчук, – мне как раз интересно мнение среднего лингвиста».

Разумеется, такой стиль поведения – да еще в сочетании с научным новаторством и политическим диссидентством – не мог привести ни к чему хорошему. Мельчук был постепенно отторгнут системой как инородное тело, несмотря на огромные заслуги, популярность и готовность идти на компромиссы. Один забавный пример. Был период, когда он – неофициально и бесплатно – руководил договорной работой лаборатории, где реализовывалась (на военные деньги) модель «Смысл – Текст». Ректор института, однако, так ненавидела Мельчука и так боялась то ли его дурного влияния, то ли ответственности (это было после подписантства 1968 года), что запретила ему физически бывать в лаборатории. Она взяла честное слово с нашего шефа, что «ноги Мельчука не будет в Институте». Запрет (напоминающий сталинское запрещение Ворошилову как английскому шпиону бывать на Политбюро) соблюдался.

А потом, конечно, он устал от компромиссов, взбунтовался. Последовало письмо в «Нью-Йорк Таймс» в защиту Сахарова, часовое, вдохновенное и свободное выступление на языковедческой конференции в ИЯ (1975?) с лейтмотивом: «Давайте поговорим о нашей науке так, как будто мы не на конференции, где много посторонних (кивок в сторону начальства), а где-то на воле», и наконец, отъезд, то есть смерть, воскресение, реинкарнация, как угодно…

Был и Гефсиманский сад. Из толпы друзей, учеников, поклонников, накормленных, излеченных, воскрешенных, в общем никто не восстал против его увольнения из ИЯ «по профнепригодности». Да и заключительный аккорд той жизни был вполне в духе легенды. Когда он в последний раз махал друзьям со знаменитой галерейки в Шереметьеве, случившийся рядом совершенно посторонний провожант воскликнул: «Позвольте, но ведь это Мельчук?! Разве он уезжает?»

На моем горизонте Мельчук впервые появился в пятьдесят втором году. Я стал думать о поступлении на филфак, и мама сказала, что позовет «своего рыженького», который одновременно блестяще учится на филфаке МГУ и у нее в Музучилище (в Мерзляковском переулке), хотя времени для занятий у него почти нет.

Он провел у нас вечер, потешая всех рассказами об университетской жизни, в частности о том, как Петька Палиевский (будущий русит, замдиректора Института мировой литературы) на экзамене никак не мог удовлетворить преподавательницу марксизма-ленинизма, которая перебивала его громовым: «Неверно!» каждый раз, как он пропускал хотя бы одно слово в сакраментальной фразе из «Краткого курса»: «В 1934 году, после злодейского и подлого убийства Сергея Мироновича Кирова…»

Знание этого источника требовалось тогда (при жизни его автора – лучшего друга студентов) безупречное, и Игорь пронес его через всю жизнь. Когда в 1967 году «Вопросы литературы» напечатали нашу со Щегловым статью (в дискуссии о кибернетике и литературоведении), Мельчук, услышав, что этому способствовал редактор отдела теории некто Ломинадзе, вскричал: «Морально-политический урод?» – «Почему? Симпатичный дядька». Оказывается, в «Кратком курсе» есть упоминание о «моральных уродах типа Шацкина и Ломинадзе», причем последний – отец нашего редактора. Забавно, что знакомство с Ломинадзе, приведшее к публикации, началось тоже с соответствующей цитаты. Обратиться к нему посоветовал В. В. Иванов, сказав: «Есть у них один чудесный грузин…»

Провожая Игоря в тот первый вечер к метро, я задал ему неизбежный юношеский вопрос о счастье. Не колеблясь ни секунды, он ответил:

– Счастье это знать, что нужно делать, и делать это. Например, для меня счастье в том, чтобы описывать суффиксы испанских отглагольных существительных – cion и – miento.

В дальнейшем смысл жизни, счастье и единственная разумная цель лингвистики состояли в том, чтобы строить алгоритмы машинного перевода, в том, чтобы строить не алгоритмы, а исчисления, в создании модели «Смысл – Текст»… Все прочее каждый раз объявлялось ненужным и даже вредным. Как сказано у Шкловского: «Я верен любви – люблю другую».

Последующее десятилетие Игорь был для меня недосягаемым научным кумиром, а потом еще десять лет мы проработали вместе над нашим «словарем нового типа». Несколько выдержек из разговоров Гёте с Эккерманом.

...

– Игорь, как бы не забыть эту мысль. Давай запишем.

– Не надо. То, что можно забыть, не стоит запоминать.

К лженаучным занятиям он относил всякого рода статистику, веруя исключительно в работающие дискретные модели.

– Только лентяи могут заниматься статистикой.

– Как это лентяи? Подумай, сколько труда и времени уходит на все эти подсчеты.

– Вот-вот, думать лень, они и считают.

Что касается создания работающих систем, то оно прекрасно шло на бумаге, но ввиду особенностей русской жизни все не получало технического воплощения. Одно время нашей любимой шуткой было называть себя братьями Ползуновыми. Была ли она пророческой? Сегодня братья имеют возможность наблюдать, как медленно, но верно их паровоз изобретается американскими Уаттами и Стеффенсонами.

Разумеется, сказать, что не осуществлялось совсем ничего, было бы неверно. Однажды в декабре, то есть в конце финансового года, на оставшиеся неизрасходованными институтские деньги я был командирован в Тбилиси. По рекомендации Игоря я познакомился с Гоги Чикоидзе и все время проводил с ним и его друзьями. Но представители другой ветви грузинского машинного перевода во главе с Гоги Махароблидзе тоже пожелали меня увидеть, поскольку я был чем-то вроде эмиссара Мельчука, которого они очень чтили.

...

В назначенное время я зашел к Махароблидзе в вычислительный центр. В просторной комнате сидела лаборантка; Махароблидзе не было. На стене висел аккуратный список: 31 синтаксическое отношение Мельчука. Я решил дождаться Махароблидзе – девушка сказала, что он ненадолго спустился в столярную мастерскую ВЦ. Она рассказала также, что работает недавно, только два года. За это время она изучила алгоритм русского синтаксического анализа Мельчука и занимается его проверкой – вручную прогнала 60 фраз. Работа интересная, алгоритм хороший, она не жалуется. В общем, стало ясно, что если машина еще не моделирует человека, то человек уже вполне успешно моделирует машину.

А вскоре пришел Махароблидзе, огромный человек, с огромным носом, огромными глазами и огромными губами. В руках он держал какую-то полочку, изготовленную по его заказу для домашних нужд. Он пригласил меня к себе в гости и угостил на славу, поднимая бесконечные тосты за Мельчука, за московскую лингвистику, за машинный перевод и вообще за прогресс науки.

Вера в этот прогресс была основным кредо Мельчука. Философию он считал ерундой, но делал это, конечно, с определенных философских позиций, исповедуя крайний и вполне оптимистический рационализм. (Недаром одна знакомая сказала про него, что он, хотя и анти-, но настоящий ленинец.) Философия, религия, всякие там гуманитарные печки-лавочки – безобидная, а чаще вредная болтовня, ведущая в конечном счете к тоталитаризму. Поэтики никакой нет и быть не может – ну разве что Алику (то есть мне), раз он такой умный, а главное «свой», можно разрешить на досуге это странное времяпровождение, чтобы ему было хорошо и он лучше занимался делом, то есть лингвистикой.

...

Правда, в дальнейшем поэтика лишилась и этого сомнительного оправдания, ибо я переключился на нее full-time. Призывы Мельчука вернуться от этой ерунды к лингвистике и мои извиняющиеся отказы сделались постоянным рефреном наших контактов в эмиграции. Однажды в Лос-Анджелесе, в гостях у особо скучных коллег, когда после обеда нужно было еще, перейдя в гостиную, вести светские беседы за коньяком и ликерами, Мельчук ужасно томился и все свое раздражение обрушил на меня. Он потребовал от меня объяснений, почему я бросил лингвистику. Чтобы снять нависшее напряжение и развлечь публику, я решил опробовать один давно просившийся ответ на этот вопрос.

В своем расщеплении языкового ядра мы в годы кибернетических бури и натиска ориентировались на великий пример гейдельбергских физиков 20-х годов, прославленный в как раз тогда вышедшей книге Д. Данина «Неизбежность странного мира» (1961). Среди них мое воображение поразил Луи де Бройль – молодой аристократ, гурман, донжуан, любитель верховой езды и автомобильных гонок и автор оригинальной статьи о природе света, проложившей путь к важному компромиссу между волновой и корпускулярной теориями. Разрабатывать эту находку во всей полноте и деталях он, однако, предоставил другим (Шредингеру и кому-то еще), а сам вернулся к скачкам и женщинам и вообще забросил физику. Прочитав об этом у Данина, я узнал во французском герцоге свой идеал и тоже возмечтал написать чего-нибудь эдакое, да и оставить бокал недопитым. И, значит, чем удачнее были наши лексические функции, тем эффектнее было ими ограничиться.

Игорь слушал с нарастающим отвращением. «Неужели это правда? Какая гадость, если это действительно так!» Я ответил что-то в том смысле, что все дискурс, и этот нарратив – в том числе. Мельчук же продолжал твердить о гадости.

Чистым нарративом, кстати, оказался и романтический образ Луи де Бройля ? la Рембо, не помню уже по чьей вине – моей или Данина. Реальный Луи Виктор де Бролье получил Нобелевскую премию, прожил долгую научную жизнь, написал классические труды по физике и вообще явил собою скорее прообраз Мельчука, нежели кого другого.

Что касается меня, то свой дебройлевский проект я осуществил в полной мере. Наезжая в Россию и видя промышленный расцвет апресяновского лексического холдинга, я чувствую себя Остапом Бендером, вернувшимся в Черноморск миллионером и наблюдающим бурное функционирование Гособъединения Рога и Копыта («Вот навалился класс-гегемон – даже мою легкомысленную идею использовал для своих целей»), и вновь поражаюсь объясняющей силе любимого романа.

Возвращаясь к Мельчуку 70-х годов и его взглядам на науку, лингвистика тоже хороша не всякая. Так, например, какая может быть польза от занятий Арона Долгопольского (талантливого, милого, но странного) ностратикой – гипотезой о родстве языков мира? Зная Игоря и в духе моей роли маркиза Позы при нем («Алику можно»), я однажды предложил ему такую апологию ностратики.

...

На Земле высаживаются представители высшей, разумной цивилизации. Они быстро разочаровываются в человечестве и задумываются, не вывести ли его по-быстрому в расход. О моральном его лице говорить не приходится, но и научные достижения не могут перетянуть чашу весов. «Ну, что вы еще там открыли?» – спрашивают пришельцы. Люди предъявляют синхрофазотроны, генетические коды, лексические функции Мельчука и Жолковского и т. п., но все это мало впечатляет утомленных высшим образованием марсиан. И тут, когда все висит на волоске, вперед выталкивают Арончика, который совершенно завораживает пришельцев рассказом об общем корне слов черный, кара-кум и куро-сиво , а тем самым и о родстве индоевропейских, урало-алтайских и дальневосточных языков. «Ну, если они до этого додумались, – качают головами марсиане, – то, пожалуй их можно оставить на развод». Таким образом беспредметные, казалось бы, занятия Долгопольского приносят ощутимую пользу: спасают человечество, в том числе многосемейного Мельчука с чадами и домочадцами.

Что и говорить, жизнь рационалиста в абсурдном мире тяжела, но иногда преданность прогрессу вдруг окупается.

Помню, что когда он уезжал в эмиграцию (1977), то ограничения и пошлины на вывоз книг, изданных до 1946 года, беспокоили его меньше всего: «Ну что хорошего могло быть написано до 1946 года?!»

Нужны были поистине гротескные ситуации, чтобы поставить его в тупик перед противоречивостью собственных убеждений.

...

Как-то работая у меня, мы сделали перерыв, то есть я лег на диван и поставил «Итальянский концерт» Баха в исполнении Гленна Гульда, а Игорь занялся переписыванием набело. Он не любил работать при музыке, но все же слушал с удовольствием. Во время второй части он, не отрывая глаз от бумаги, сказал:

– Подумать только, что это было сочинено больше двухсот лет назад, в XVIII веке!

Я подыграл ему:

– Ну да, когда не было не только квантовой механики и булевой алгебры, но даже и порядочной теории электричества.

– Вот-вот, – подхватил он, – и ведь это не какие-нибудь там эмоции, а чисто интеллектуальная музыка, логика, разум!..

– Просто непостижимо, как эта обезьяна Бах, фактически еще не слезшая с дерева и к тому же вместо принципа моделирования верившая в дурацкого бога, могла написать столь разумную вещь, приемлемую для тебя! Ты это имеешь в виду?

– Логически рассуждая, да! – Он покрутил головой. – Хмырь болотный, как ты все это придумываешь? Я вижу, ты уже отдохнул, давай работать.

Наверно, именно в противоречии между смехотворно узкими рационалистическими прецептами Мельчука и его страстной, разнообразно одаренной натурой и заключался основной секрет его обаяния. Конечной целью и оправданием «правильных» научных занятий объявлялось создание такого общества, в котором все решения принимают машины, и, следовательно, безопасность и счастье его, Мельчука, детей не будут под угрозой. Гарантировано же это будет тем, что машины создаст он сам. (Возражение, что технический прогресс, наоборот, ведет к конструированию foolproof machines, доступных любому идиоту, террористу и т. д., он с раздражением отметал.) Отсюда недалеко до другой его излюбленной идеи. «Человек это разум. Все остальное в нем от животного, все эти чувства, желания, всякое там подсознательное, искусство и проч. Человечество давно уже было бы счастливо, если бы все руководствовались разумом – как я». Самое смешное, что в действительности он руководствовался не разумом, а тысячью желаний и потребностей, диктуемых всем его существом. В результате он вечно куда-то спешил, опаздывал, писал рефераты в вагоне метро, разрывался на части между разными соавторами, больными родственниками, детьми, изданиями, походами, городами – в буквальном смысле слова жил под огромным напряжением, так что у него, как у какого-нибудь прибора, от перегрузок все время выходила из строя то одна, то другая деталь: ломалась рука или нога, пропадал сон, начинали мучить фурункулы, не поворачивалась голова, разрушались зубы и т. д.

...

Очередной поломкой механизма стала затяжная ангина, которой он пренебрегал, бегая по делам, так что она привела к потере обоняния и вкуса. Тем не менее он продолжал работать, только просил приехать к нему. За работой разговор, естественно, опять зашел о том, что человек это разум. Потом идем ужинать, садимся за стол, Игорь говорит:

– Надо же, все так аппетитно выглядит, а я ничего не чувствую, ни запаха, ни вкуса.

Я говорю:

– Tu l’as voulu: колено у тебя из нейлона, в локте железо, вкус и обоняние потеряны, ты постепенно превращаешься в чистый разум. Чем ты недоволен? Ешь и сознавай, что это нужно тебе для продолжения работы над созданием цивилизации мыслящих машин.

Однако эта программа его явно не устроила. Он усиленно лечился антибиотиками и в конце концов вернул себе утраченные способности.

Помню, что я с определенным удовлетворением наблюдал эту наглядную критику чистого разума. Здесь, конечно, и крылась привлекательность Мельчука. Нестерпимый блеск его научных и человеческих достоинств смягчался как очевидной наивностью его философских установок, так и теми поломками, которые то и дело выводили из строя эту совершенную машину. Чтобы на солнце можно было смотреть, на нем должны быть пятна.

Смягчался его героический облик и стилем его остроумия – что называется, уборнографическим. (У него было прозвище «доктор говнорис кауза» – настоящим доктором филологии он в России так и не стал.) В сколь угодно дамском обществе он из любой точки разговора находил кратчайший путь к унитазу («веритас ин унитаз»). А с некоторых пор к этому добавились и сексуальные заявления самого лихого свойства, полные технических подробностей.

...

Однажды во время лыжного похода в Хибинах (апрель 1966) Игорь пустился в отчаянную похвальбу на этот счет в присутствии некой Наташи, математика и, по словам самого Мельчука, «знойной женщины». Тут, однако, номер со стыдом и срамом не прошел. «Слушай, Игорек, – сказала Наташа, утрированно блатным жестом отбрасывая сигарету и растирая ее ногой на снегу, – чего ты кипятишься? Пойдем проверим». Она мотнула головой в сторону леса. Мельчук, как все сверхкомпенсанты, человек глубоко застенчивый, тут же замолчал, покраснел и совершенно сник.

Одним из литературных мечтаний Мельчука было написать подлинную историю советской лингвистики. (Недавно он опубликовал, как я понимаю, одну из ее глав – воспоминания о своем учителе А. А. Реформатском.) Игорь буквально смаковал различные анекдоты из жизни лингвистов. Как-то раз он пересказал мне следующий диалог между создателем аппликативной грамматики Шаумяном и его учеником Е. Л. Гинзбургом.

...

Гинзбург: Себастиан Константинович, я полагаю, что ваша модель потянет не меньше как на аксиомы Риманова пространства.

Шаумян (удовлетворенно покручивая ус): Да-а, а вы не напомните, в чем… э-э… состоят аксиомы Риманова пространства, а то я что-то не вполне… э-э… удерживаю в памяти?

Гинзбург: Собственно… я… э-э… затрудняюсь, Себастиан Константинович.

P. S. Игорь, с пятидесятилетием тебя. Прими и мою скромную главу и не обессудь, если что не так.


Эссе и разборы


Эссе

Эссе

[69]

Он опыт из лепета лепит

И лепет из опыта пьет.

Недавно мне попалось на глаза признание Тургенева, поразившее своей убедительностью, – ибо знакомое по собственному опыту:

...

«Поэты недаром толкуют о вдохновении, – говорил Иван Сергеевич. – Конечно, муза не сходит к ним с Олимпа и не внушает им готовых песен, но особенное настроение, похожее на вдохновение, бывает. То стихотворение Фета, над которым так смеялись, в котором он говорит, что – не знаю сам, что буду петь, но только песня зреет, – прекрасно передает это настроение. Находят минуты, когда чувствуешь желание писать – еще не знаешь, что именно, но чувствуешь, что писаться будет. Вот именно это-то настроение поэты называют “приближением бога”. Я, например: какой я творец?.. <…> Я только подобие творца, но я испытывал такие минуты…» [70]

Подобных свидетельств много – особенно по поводу зарождения стихов. Недаром Тургенев говорит о поэтах, музе, песнях и в качестве примера приводит хрестоматийный ныне образец «чистой поэзии». Чище, действительно, некуда – стихотворение Фета, хотя и открывается обращением к собеседнику (Я пришел к тебе с приветом) и картиной солнечного утра, но уже со 2-й строки и дальше все откровеннее обнаруживает свою нарциссическую сосредоточенность на собственной речи: за приветом следует четырехкратное Рассказать , замыкающееся сообщением о зреющей песне .

Правда, затем Тургенев делится с собеседницей своим опытом не поэта, а прозаика – рассказывает о возникновении замысла «Аси» и, значит, говорит об искусстве вообще. Не только поэзию имеет в виду и Пастернак, когда вторит Фету в «Охранной грамоте»:

...

«Самое ясное, запоминающееся и важное в искусстве есть его возникновенье, и лучшие произведенья мира, повествуя о наиразличнейшем, на самом деле рассказывают о своем рожденьи».

Все же типичнее такая зацикленность на себе для поэзии – для стихов Фета и Пастернака, а не романов Тургенева и Толстого, где «наиразличнейшего» заведомо больше, чем авторефлексивного. Но есть прозаический жанр, который близок к поэзии своим программным предпочтением внутреннего мира внешнему, нацелен на беспредметные взгляд и нечто , питается собственными соками, плетет шелковую нить из самого себя. Это эссе.

У русского слова эссе короткая история. В словаре Ушакова (1934–1940) его еще нет, [71] – хотя есть эссеист , [72] а эссе к этому моменту уже появилось в первом издании «Большой Советской Энциклопедии» (т. 64; 1934). Далее эссе включается в «Словарь иностранных слов» И. В. Лёхина и Ф. Н. Петрова (3-е изд.; 1949) и, наконец, в академический «Словарь современного русского литературного языка» (т. 17; 1965). В последнем приводится также альтернативное написание эссэ и документирующая его цитата из «Баррикад» П. А. Павленко (1932), где это слово фигурирует в заграничном, но идеологически выдержанном контексте и, на всякий случай, пока в кавычках: «Баррикады» – повесть о Парижской Коммуне, а «непревзойденные образцы корреспондентских “эссэ”» дает не кто иной, как Энгельс.

Основоположником и крестным отцом жанра был Монтень, так и озаглавивший свою многотомную книгу: «Les Essais» (1580). Всего два-три десятка лет потребовалось этому наименованию, чтобы перекочевать в английский – Фрэнсис Бэкон назвал свой капитальный труд «Essayes» (1597–1612), и в 1609 году Бен Джонсон употребил уже и слово essayist . Но в немецкий der Essay был введен лишь в 1860-е годы (Германном Гриммом, сыном и племянником знаменитых братьев), а в русском название этого жанра ожидала непростая судьба.

Соблазнительно думать, что по-русски книга Монтеня могла бы сегодня называться «Эссе». Однако для нас он бесповоротно остается автором «Опытов», как озаглавливались все переводы (начиная с 1762 года). Оригинальная семантика слова опыт придает этому заглавию ауру загадочности, до сих пор располагающую к подражаниям. [73]

В современном языке – да, собственно, уже и в пушкинском – опыты имеют троякое значение: «испытанные события и переживания»; «научные эксперименты»; «попытки, пробы, в частности, литературные». Круг значений французского слова essai примерно таков же. С той разницей, что смысловым ядром этого существительного, как и соответствующего ему глагола essayer , «пытаться, пробовать», является попытка – именно практическая попытка , будь то житейская или литературная, а не ее интеллектуальное осмысление и эмоциональное переживание, приводящее к накоплению опыта (для чего есть слово exp?rience ), и не ее осуществление в порядке опыта научного (exp?rience, exp?rimentation) .

Монтень имел в виду, конечно, предложить читателю свои литературные попытки (пробы пера, наброски, эскизы, этюды, очерки), акцентируя их фрагментарность, неокончательность, некатегоричность, субъективность. Эта «пробность» сродни той творческой авторефлексии, с которой мы начали, – повышенному вниманию не столько к изображаемой объективной реальности или хотя бы к объективному результату данной «попытки», сколько к самому процессу письма. Центр тяжести essai помещается не между текстом и действительностью, а между автором и его текстом. [74]

Но этим субъективность, чтобы не сказать эгоцентризм, монтеневских Опытов не ограничивается. Речь в них идет в основном именно о личности, переживаниях, воспоминаниях, самонаблюдениях и умозаключениях автора, то есть о его внутреннем опыте , [75] чем дополнительно оправдывается русская версия заглавия, – хотя во французском идея exp?rience отсутствует. И совершенно уже безосновательно, благодаря неожиданному стечению лексических обстоятельств, в русское заглавие оказывается привнесен элемент «экспериментаторства», и Монтень обретает несвойственные ему черты естествоиспытателя, еще больше усиливающие магию его облика.

В дальнейшем своем развитии французское essai и английское essay утратили нарциссическую эскизность и стали выноситься в заглавие не только коротких субъективных набросков, но и сколь угодно солидных исследований. Таковы уже «Essays, or Counsels Civil and Moral» Бэкона, переводимые как «Опыты, или наставления нравственные и политические», и двухтомный «Essai sur la litt?rature anglaise» Шатобриана (1836) – «Опыт об английской литературе». А постепенно русские «Опыты» стали применяться при переводе и тех иностранных названий, в которых не было ни слова essai или essay , ни вообще чего-либо «пробного».

Так, оригиналом «Новых опытов о человеческом разуме» (в другом переводе – «…о человеческом разумении») Лейбница являются «Neue Abhandlungen ?ber den menschlichen Verstand» (1703–1704). Немецкое слово Abhandlung значит «сочинение, статья, трактат, доклад», и в нем полностью отсутствует идея «попытки». Оно восходит к глаголу abhandeln , «выторговывать, разрабатывать, обсуждать», в свою очередь, производному от handeln , «действовать, поступать, трактовать, торговать, вести переговоры», и семантически опирающемуся на образ руки (Hand) как органа всевозможных действий и взаимодействий, в частности, работы и торговли. Буквальным переводом Abhandlungen было бы «разработки, рассуждения».

Магнетическая притягательность Опытов в качестве заглавия для престижного иностранного текста приводит иногда к искажениям смысла. Недавно вышел увесистый том Умберто Эко «Сказать почти то же самое. Опыты о переводе» (пер. с итал. А. Коваля; СПб.: Симпозиум, 2006). Это перевод его книги: «Dire quasi la stessa cosa: Esperienze di traduzione», в подзаголовке которой стоят не saggi , принятый итальянский эквивалент (и этимологический двойник) французского essais , а – esperienze . Правильным переводом все равно остается опыт , но уже не в смысле «попыток, эскизов», а в смысле «накопленного опыта». То есть не «Опыты о переводе», а что-то вроде: «Из опыта переводчика / Из опыта работы с переводами». Разумеется, «Опыты о переводе» звучат красивее, – как гласит известное mot, переводы, подобно женщинам, бывают либо красивыми, либо верными (по-французски и по-итальянски «перевод» – traduction, traduzione – женского рода).

Меня, однако, архаизированные опыты , наскоро припорошенные патиной времени, влекут гораздо меньше, чем откровенно пижонское эссе , приблизительным сверстником которого я, оказывается, являюсь. Прочитанный в студенческие годы сборник английских эссе [76] открыл мне манящую культуру сочинений на вольные темы – практически ни о чем. Навсегда запомнились такие заголовки, как: «A Few Thoughts on Sleep», «A Defense of Nonsense», «An Apology for Idlers», «On Doing Nothing». [77] Я даже попытался подражать – произвел на свет эссе о самоубийце, который никак не мог остановиться на совершенном способе покончить с собой, надумал наконец отравиться серой со спичечных коробков и головок, но, занявшись ее наскребанием, так хорошо организовал эту работу, так в нее втянулся, что вернул себе чувство самоуважения и забросил мысль о смерти.

Мой опус не сохранился, так что отстаивать его художественные достоинства не приходится, но в самом замысле что-то было. Не говоря о чисто эссеистской умозрительности подхода к смерти, тема самоубийства прекрасно согласуется с «эгоцентричностью» эссе, его замкнутостью на себя. Самоубийство – это типичный случай самодостаточности, тем более – самоубийство, претендующее на совершенство и осуществление с помощью самодельных средств. В авторефлексивном ключе выдержана и парадоксально сама себя готовящая развязка.

Возвращаясь к названию жанра, нарциссическим совершенством отмечено само слово эссе – почти идеальный палиндром, как бы предающийся самолюбованию в собственном зеркале. Идеальный в произношении и в недолго продержавшемся написании эссэ , – а впрочем, и в принятом, если учесть графику и название буквы Э: « Э (или Е ) оборотное», то есть, обратное к обычному Е (что особенно наглядно в прописном варианте: ЭССЕ). Симметрическому совершенству слова эссе подстать его несклоняемость (оно всегда равно себе), средний род (это центр симметрии, не нуждающийся в Другом) и фонетический средний ряд ([е]). Не последнюю роль в придании эссе ореола самодостаточности играет его этимологическая непрозрачность: в русском словаре оно стоит совершенно особняком, и если с чем перекликается, то только с элитарными заимствованиями типа верже, гляссе, фойе, шале, превосходя их, однако, своей зеркальностью. Все вместе это создает ощущение зауми, глоссолалии, самовитости, блаженной бессмысленности. Заодно снимается налет «пробности» – эссе приобретает черты некого абсолюта.

Столь безупречный продукт – результат многовекового обтачивания в ходе языковой эволюции. Французское essai , фонетически подобное русскому, но графически досадно асимметричное (тем более, во множественном числе), достигло своей относительной зеркальности (два s в середине, два [e] по краям) по мере того, как на устах говорливых галлов с него облетело все то лишнее, чем был обременен его латинский прообраз. [78] Essai – потомок позднелатинского exagium (или esagium ), «весы, вес, гиря, взвешивание, измерение», в свою очередь восходящего к латинскому глаголу exigo, exegi, exactum, exigere (знакомому нам по эпиграфу из Горация к пушкинскому «Памятнику» – Exegi monumentum ).

Exigo состоит из приставки ex- , «из, от», [79] и одного из основных глагольных корней – ago , «двигать, действовать»; в результате, он на редкость многозначен. Среди его значений – «изгонять, вытеснять, лишать, катить, пускать, устранять, пронзать, размахиваться, вывозить на продажу, отвергать, требовать, спрашивать, взыскивать взимать, смотреть за работой, совершать, заканчивать (вот оно горациевское «воздвиг»!), проводить, проживать, переносить, приспособлять, взвешивать, исследовать, оценивать, измерять, обдумывать» – есть и ведущие к esagium и к essai . [80] По мере превращения латыни во французский было утрачено несимметричное деление на приставку и корень, а также отяжеляющие взрывные согласные [k] (в ex ) и [g]. [81] Завершающей метаморфозой и стала реинкарнация французского essai в виде русского эссе .

Все эти рассуждения, конечно, бессильны против прочно занявших свою нишу Опытов . Да моей целью и не было их оттуда выкуривать, поскольку очевидно, что из essai развились два не похожих ни друг на друга, ни на своего общего французского предка, по-разному нарциссичных русских слова – опыт и эссе . Мне просто хотелось – в одну из тех минут, когда чувствуешь желание писать, еще не знаешь, что именно, но чувствуешь, что писаться будет, – дать любимому жанру поговорить о себе.

Литература

Островская Н. А. 1969. Из воспоминаний об И. С. Тургеневе // И. С. Тургенев в воспоминаниях современников. В 2 т. / Сост. С. М. Петров и В. Г. Фридлянд. М.: Художественная литература. Т. 2. С. 62–97.

Фрейдкин Марк 1994. Опыты. М.: Carte blanche. Эссе 1954 – A Book of English Essays / Selected by W. E. Williams. Harmondsworth: Penguin, 1954.


Секреты «Красотки»

[82]

Американский фильм «Pretty Woman» (1990; в российском прокате «Красотка») реализует сразу два родственных сюжета – спасение проститутки клиентом и Золушки принцем. В связи со «Справкой» Бабеля я в начале 90-х как раз занимался топосом проституции в русской (и немного западной) литературе и с тем большим интересом следил за действием. Как-то вечером посмотрел по телевизору два раза подряд.

Оба мотива разработаны очень внятно. Их сцепление держится на клишированном образе проститутки с золотым сердцем (по-английски это великолепная аллитерация: a whore with a heart of gold); Джулия Робертс смотрится отлично; он спасает ее от бедности и проституции, она его – от бизнесменской черствости («She rescues him right back»); ненавязчиво проводится достоевско-постмодерно-феминистская идея Уважения к Другому; а само имя героини – Вивиан – придает ей ауру «живости, жизненности» (вспомним «Доктора Живаго»). Ричарда Гира я всегда недолюбливал (за малый рост и какую-то общую мелковатость – хотя мне иногда думают польстить сходством с ним), но тут он меня не раздражал, и я честно болел за него. Я даже ввел переклички с «Красоткой» в курс «Шедевров русской новеллы» для калифорнийских первокурсников, общий художественный багаж с которыми находить становится все труднее (с Евангелием знакомо процентов тридцать, «Гамлета» читало хорошо если 10–15 %, а о Вальтере Скотте, Мопассане и Генри Джеймсе не слыхал никто).

Одно место фильма бросилось мне в глаза полным выпадением из круга стереотипов. По окончании срока, на который Вивиан была нанята миллионером за кругленькую сумму и во время которого они сблизились, он предлагает продолжить связь – снять ей квартирку, открыть счет в банке и т. п. Заработанные деньги она берет (тогда как русская красавица обычно бросает их в камин, а при отсутствии такового на пол), но на роль содержанки не соглашается: not good enough, это не то, о чем она мечтала, в голове у нее Prince Charming. Она направляется к двери, он ее удерживает и просит провести с ним еще одну ночь, на этот раз не за деньги, а потому что и она этого хочет. Она отказывается и уходит. Дальше все возвращается в привычную колею: он понимает, что не может без нее жить, узнает ее адрес, в последнюю минуту перед ее отбытием в другой город и новую жизнь успевает заехать за ней на белом коне (белом лимузине) и, преодолевая мучивший его всю жизнь страх высоты, карабкается к ней по пожарной лестнице. Поцелуй в диафрагму.

Почему же меня так удивил ее отказ? Не только привлек мое внимание как специалиста по топосу проституции, но и задел непосредственно – видимо, как носителя соответствующей ментальности. В отклонении роли содержанки ничего обидного вроде бы нет: общение с клиентом и заработанные деньги вернули героине чувство собственного достоинства (это один из лейтмотивов фильма – как и, скажем, второй части «Записок из подполья»), и предлагаемый компромисс ее не устраивает. Но отказ от бесплатной ночи любви в привычные рамки русского топоса не укладывается.

Собственно, к этому моменту Вивиан проституткой уже не является – она заработала достаточно, чтобы, как сказал бы Беня, бросить профессию – уехать, продолжить образование и встать на честный трудовой путь. Героя она явно любит, он ее тоже (в конце фильма это подтвердится), и отдаться ему теперь по любви, в порядке свободного выбора свободной женщины, казалось бы, более чем естественно. В чем же дело?

По сюжету – в ее приверженности той сказочно-романтической мечте о принце, которая засела в ее голове с детства, по сути же – в хладнокровном расчете деловой американки, отлично владеющей искусством переговоров. Отказывая ему сейчас, она завоевывает его навсегда. Для чего на наших глазах внезапно превращается из проститутки обратно в девственницу, невинность которой может быть куплена лишь ценой венчания. Ее сердце оказывается золотым в самом буквальном смысле слова. (На этот случай в английском есть выражение «She is a gold-digger» – «Она золотоискательница».)

Сама по себе договорно-финансовая сторона половых отношений не новость. Этому учит литература (все тот же топос – раздел, посвященный уравнению «буржуазный брак = проституция»); фольклор (типа анекдота о женщине, которую мужчина спрашивает, отдастся ли она ему за миллион? – да; а за сто рублей? – за кого вы меня принимаете?!; да нет, мы оба понимаем, что вы такое, просто торгуемся); американская юриспруденция (с ее понятием prenuptial agreement – договора о разделе имущества в браке и при разводе); и личный опыт (к собственно проституткам мне обращаться не приходилось, но с каким-то количеством женщин разной степени обеспеченности и материальной заинтересованности я за долгую жизнь дело имел). И все-таки во взаимном бескорыстии что-то есть. Best things in life are free.

Вообще, вызывает недоумение, почему он решает на ней, как надо понимать, жениться. Об их религиозных и семейных ценностях в фильме не было ни слова, – как и о планах иметь детей. Ее curriculum vitae к браку не располагает. По-чернышевски и толстовски спасать ее тоже не надо – она уже спасена. По ее словам, только замужество избавит ее от сплетен и приставаний циников, – так это вряд ли: всегда найдется, кому припомнить ее прошлое. Тем более что ее любовь к герою до сих пор была сугубо и последовательно продажной.

Вынуждает его к браку мертвая хватка героини, не замечаемая им не случайно, а в результате перевоспитания, которому Вивиан подвергала его на протяжении фильма, отучая от жесткого обращения с противниками. Он и отучился, размяк и, боюсь, не догадается составить толкового брачного контракта, необходимого для ограждения его миллионов. Но, чем черт не шутит, может, одумается, и тогда продолжением «Красотки» станет «Невыносимая жестокость» («Intolerabe Cruelty», 2003) братьев Коэн, с Джорджем Клуни и Кэтрин Зета-Джонс.

Литература

Жолковский и Ямпольский 1994 – А. К. Жолковский, М. Б. Ямпольский. Бабель/Babel. М.: Carte blanche.

Жолковский 2006 – Полтора рассказа Бабеля: «Гюи де Мопассан» и «Справка/Гонорар». Структура, смысл, фон. М.: Комкнига.


Селфless

Бойтесь, дети, гуманизма,

Бойтесь ячества, друзья.

Ильф и Петров

Что, чего еще не можешь ты на русском языке?

Лимонов

[83]

Недавно мне случилось упомянуть о том, что

...

«в советской традиции говорить “я” было не принято. Даже близкие мне коллеги утверждали, что в научных работах нельзя писать “я”, надо писать “мы” или вовсе безличные “думается”, “имеет место” и т. п. Я возражал: позвольте, я это сделал, я за это отвечаю, я могу ошибаться. А писать “мы” – это объективация собственных заблуждений под маской скромности. Конечно, недоброжелатели могут возразить, что мое желание писать “я” просто означает, что от нарциссизма не спрячешься». [84]

От разговора о нарциссизме, действительно, не уйдешь, причем характерно, что и я, потеряв бдительность, с ходу уступил этот термин «недоброжелателям» – как бы признал априорную порочность соответствующего явления. Между тем, не так страшен нарциссизм, как его малюют.

Первым о нем всерьез заговорил Фрейд, [85] но настоящим классиком нарциссологии стал его последователь Хайнц Кохут, согласно которому,

...

нарциссизм является либидинозным дополнением к эгоизму инстинкта самосохранения, присущего всем живым существам. Но европейская христианская культура превозносит альтруизм и заботу о других и осуждает эгоизм и заботу о собственной личности. Преодоление лицемерного отношения к нарциссизму так же необходимо сегодня, как в свое время преодоление сексуального лицемерия, провозглашенное Фрейдом. Следует не отрицать желание личности доминировать и блистать, а понять законность нарциссических сил. [86]

В России соборно-христианские запреты на такое понимание одно время подменялись и усугублялись их светским аналогом – официальным коллективизмом, но так или иначе продолжали господствовать. Моральной цензуре признание нарциссического начала подвергалось даже в вопросе о такой естественной сфере его действия, как поэтическое творчество.

Поучительный пример искусного преодоления этой цензуры – пассаж из очерка «Шопен», написанного в 1945 году Б. Л. Пастернаком, который отличался редким умением, трудясь заодно с правопорядком, по возможности не отступаться и от лица:

...

«Его творчество… всегда биографично не из эгоцентризма, а потому, что, подобно остальным великим реалистам, Шопен смотрел на свою жизнь как на орудие познания всякой жизни на свете и вел именно этот расточительно-личный и нерасчетливо-одинокий род существования». [87]

Очевидная – и для Пастернака программная [88] – нарциссическая сосредоточенность Шопена на себе, своей жизни, биографии, личности и одиночестве объявляется приемлемой путем:

отметания напрашивающегося упрека в эгоцентризме;

подведения под спасительную крышу «реализма»;

демократизирующего приравнивания своей жизни ко всяким человеческим жизням;

и, наконец, богато аллитерированного преображения нарциссизма в «расточительно-личную нерасчетливость», то есть, по сути дела, в его альтруистическую противоположность.

Но и этим эзоповская риторика пассажа не исчерпывается. Шопен для Пастернака [89] – сокровенный идеал, образец для подражания, alter ego, однако прямо высказать подобные притязания значило бы не обинуясь признаться все в том же грехе нарциссизма.

Скрыто нарциссична, по сути дела, вся поэзия Пастернака, в которой, с одной стороны, лирический субъект, согласно Якобсону, последовательно вытесняется и заслоняется окружающим, с другой же, окружающее предстает системой метонимических рефлексов этого субъекта, а иной раз и откровенно принимается его разглядывать, ставя в центр внимания. Ср.:

...

…У плетня, Меж мокрых веток с ветром бледным Шел спор. Я замер. Про меня ! («Душная ночь»);

...

Холодным утром солнце в дымке <…> Я тоже, как на скверном снимке, Совсем неотличим ему <…> Меня деревья плохо видят На отдаленном берегу («Заморозки»);

...

Открыли дверь, и в кухню паром Вкатился воздух со двора <…> Во льду река и мерзлый тальник, А поперек, на голый лед, Как зеркало на подзеркальник, Поставлен черный небосвод. Пред ним стоит на перекрестке, Который полузанесло, Береза со звездой в прическе И смотрится в его стекло. Она подозревает втайне, Что чудесами в решете Полна зима на даче крайней, Как у нее на высоте («Зазимки»).

В двух первых примерах (из «Сестры моей жизни» и «Когда разгуляется») нарциссизм практически не прикрыт (если не считать плохой видимости в «Заморозках»), а в третьем (из «На ранних поездах») налицо изощренная метонимика: в мировое зеркало небосвода вместо автора смотрится береза, которая, однако, догадывается о своем родстве с обитателем крайней дачи , что с зеркальной симметрией возвращает нас к дому поэта в начале стихотворения.

Многоступенчатые перекодировки нарциссического сообщения диктуются здесь заведомой неприемлемостью самолюбования и желанием хотя бы внешне замаскировать его – если не под альтруизм, то хотя бы под скромность. Играет роль, конечно, и христианский слой пастернаковского мироощущения. А в масштабе русской словесности и культуры в целом к подобным околичностям предрасполагает простой факт нехватки соответствующей нейтральной, но недвусмысленной лексики. [90] Иными словами, предлагаемой Кохутом психологической реформе – реабилитации нарциссизма – препятствует один из самых консервативных социальных институтов: язык, институт русского языка.

Давно замечена красноречивая словарная лакуна в точке российского языкового пространства, соответствующей английскому privacy . [91] Лишь в самое последнее время появился некий эквивалент для identity – высокопарно абстрактная «идентичность». [92] Так же плохо с осмыслением по-русски английского self . [93]

В литературе по психологии, в частности в переводах Кохута, [94] для этого уже применяется заново изобретенная самость , к сожалению, страдающая все той же (что и идентичность, но, пожалуй в еще более острой форме) болезнью многозначительного гипостазирования. Самость – слово, подходящее скорее для обозначения некой абстракции (ценности, соотношения и т. п.), а не конкретного явления, объекта, субъекта. [95] В английском самости соответствует не self , а selfhood , снабженное суффиксом абстрактности. Self же – вполне деловое простецкое слово из, как говорится, четырех букв – подобно таким уважающим себя базовым лексемам, как life, love, fuck, cock, cunt, shit.

Словарная статья SELF в англо-русских словарях, в том числе в лучших из них, [96] поражает сложностью и обилием значений, отражая очевидный факт отсутствия в русском языке единого смыслового соответствия. Тут и «свое “я”»; и «склад, совокупность свойств (человека)»; и «сам человек»; и «собственная персона», «собственное “я”»; и «то, что есть в человеке»; и «бытие самим собой»; и «душа»; и «сущность»; и «личность, субъект», «я»; и «индивид как объект своего сознания»; и «эгоизм, собственные, личные, эгоистические интересы». За пестротой окказиональных эквивалентов теряется понимание того, что self – это, говоря попросту, местоимение, подобное русским сам и себя , но оформленное – а главное, осмысленное – английским языком как существительное, то есть как объективированный предмет рассмотрения.

Что делать? Заимствовать? Но тогда, конечно, только в суровой форме селф , а не сельф – без уподобления экзотическим гвельфу, шельфу и эльфу . Правда, будь то с мягким знаком или без, все равно получится слово мужского рода (мой селф, твой селф) . Предпочтительнее, наверно, был бы женский род – по аналогии с личностью, идентичностью, самостью, душой, совестью , [97] а еще лучше средний – по аналогии с мое я, твое сверх-я, лирическое мы, наше все, твое эго, альтер эго, супер-эго . [98]

Но мутации в средний род мешает русская морфология, требующая в таком случае окончания на – о/-е; либидо с этим повезло, а селфу нет, – не писать же селфо . С женской ипостасью морфологически дело обстоит немного лучше: достаточно добавить мягкий знак на конце – по образцу таких почтенных сущностей, как молвь, песнь, казнь, жизнь, смерть , среди которых есть фонетически близкая и притом заимствованная верфь! Моя (твоя) селфь? Психология селфи? А может, попросту селфа (ж. р.)? Анализ селфы? У него проблемы с целостностью селфы? Пока что режет слух, но все, как известно, решает узус.

Можно бы пойти по пути калькирования с помощью чисто русского корнеслова. Самость мы отвергли за чрезмерные претензии, но почему бы не попробовать самь (или себь )? Моя (твоя) самь (себь) . [99] Психология сами (себи)? Проблемы постсоветской сами (себи)? Или, на худой конец, личнь?

Тут мы невольно вступаем на хлебниковско-солженицынскую, а ныне эпштейновскую территорию [100] с ее смелыми неоархаизмами типа ярь и любь , нуждающимися в предупреждениях о рискованности ознакомления с ними лиц в возрасте до 18 лет. [101] Обращает на себя внимание, однако, почти полное игнорирование (как автором проекта, так и его читателями-соавторами) занимающей нас здесь словарной лакуны. Единственное приближение к ней – это выпуск, посвященный теме «речевого эгоизма» – словам осебейщик, осебейник, осебейщица, осебейница, осебейщина , увы, трактующим проблему в традиционно пренебрежительном ключе. [102]

Блистает своим бесселфьем и могучая сфера русского мата, средствами которой, может быть высказано все, о чем болит душа россиянина. Здесь проявления нарциссической энергии если и замечаются, то тоже заранее осуждаются самим языком – негативными коннотациями слов типа выебываться и пиздеть .

Плохо дело. Консервативный язык. Консервативное сознание. Консервативное подсознание (мат). Консервативное новаторство. Срочно требуется селф-промоушн . [103]

Литература

Бейлис Виктор 1992. Реабилитация Фрейда. Бахтин и другие. Завтрак на пленэре. Актеон: Повести. Пьеса. М.: Русслит.

Жолковский А. К. 1970 [ «Отсутствующая структура» Умберто Эко; рецензия]// Вопросы философии, 2: 171–177.

Жолковский Александр 2003. Эросипед и другие виньетки. М.: Водолей.

Кохут Хайнц 2003. Анализ самости: Систематический подход к лечению нарциссических нарушений личности / Пер. и ред. Л. М. Боковиков. М.: Когито-Центр.

Левонтина И. Б. (в печати). Формирование семантического поля персональности в русской лексике.

Новый большой англо-русский словарь 1999 – Новый большой англо-русский словарь / Под общ. рук. акад. Ю. Д. Апресяна. В 3 т. М.: Русский язык, 1999.

Пастернак Б. 1991. Шопен // Он же. Собр. соч. в 5 т. Т. 4. М.: Худож. лит. С. 403–406.

Плотников Н. С. 2008. От «индивидуальности» к «идентичности» (история понятий персональности в русской культуре). Новое литературное обозрение, 91: 64–83.

Кохут 2000 – Kohut Heinz. Analysis of the Self: Systematic Approach to Treatment of Narcissistic Personality Disorders. New York: International Universities Press.

Сейфрид 2005 – Seifrid Thomas. The Word Made Self. Russian Writings on Language, 1860–1930. Ithaca and London: Cornell UP.

Фрейд 1964 [1914] – Sigmund Freud. On Narcissism: An Introduction // Он же. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. Vol. 14. London: Hogarth. P. 69—102.

Фрумкина Р. 2005 // [рец. на кн. Seifrid, Thomas. THE WORD MADE SELF: RUSSIAN WRITINGS ON LANGUAGE, 1830–1930. Ithaca; London: Cornell University Press, 2005]| // Новое литературное обозрение, 76: 400–403.


Меташтрихи в прозе к портрету А. М. Пятигорского

Так запросто же! Дни рожденья есть…

[104]

Фамилия Пятигорский происходит от Пятигорска. Это пишет не Пильняк, это пишу я. Пильняк писал про Волгу и Каспийское море.

Pilny – по-польски «срочный». Я тоже спешу, но дело не в этом.

Название Пятигорска происходит от Бештау. Бештау значит «пять гор». Лермонтов писал Бешту , но это ничего не меняет. Его «пятиглавый Бешту» – двуязычное масло масляное.

Это само по себе не обязательно плохо. Тавтология может быть приемом. Это знали Зощенко, Хемингуэй, Сталин, а лучше всех Пильняк, но это его не спасло. Двуязычие тоже прием, я еще к нему вернусь.

Тавтология – род повтора. Повтор может быть пятикратным. Пятикратный повтор это не только нанизывание, но и замыкание. Возьмите Пятикнижие, Панчатантру, пентаграмму, пять актов трагедии, бешбармак.

Бешбармак значит «пять пальцев». Пастухи едят руками из общей тарелки, вокруг которой они сидят, создавая замыкание.

Можно было бы взять пентатонику, пятитонку, пятистрочную танку. Пятеричные структуры должны быть в тамильском фольклоре, но о них после.

Оструктуренное приемом, пять может быть больше ста. Когда великий виолончелист Пятигорский эмигрировал, его менее знаменитому брату пришлось сменить фамилию. Он стал Стогорским.

Я не знаю, есть ли у Пятигорского брат. Но если есть, ставлю двадцать против одного, что неслучайно эмигрировал не он, а Пятигорский. Отношение «быть братом» симметрично. Поэтому Пятигорский определяется как тот из братьев, который эмигрировал (даже если множество оставшихся пусто).

Обратное не верно. Чтобы стать Пятигорским, недостаточно эмигрировать. Об этом хорошо писать в статье под заглавием «Эмиграция как прием». Такая статья есть – г. Зиника сочинение, но будет другая «Эмиграция как прием», так та уж моя.

Кстати, как писал Тарановский, пятистопный хорей выражает тему пути. Как я когда-то проходил у Иванова, пять, путь и Понт – от одного корня. Coelum non animum mutant qui trans mare currunt. Это я проходил у кого-то другого. Проходить можно по-разному. Пушкинский тропик знойный (как, впрочем, и генримиллеровский) я прохожу до сих пор.

В Пятигорске я практически не был – не считая экскурсии на место дуэли. Но мы где-то писали про «Что случилось с Булькой в Пятигорске». Это детский рассказ Толстого, один из пяти про собаку Бульку. О Толстом много писал Шкловский, но о Бульке у него, кажется, ничего нет. Мы – это мы со Щегловым.

Возвращаясь к Лермонтову, я не уверен, что воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка – не китч. Виновата школа.

Музиль считал, что искусство = жизнь минус китч. Кальдерон считал, что жизнь есть сон. Мы писали, что тема = текст минус приемы. Роберт Фрост сказал, что поэзия – это то, что пропадает в переводе. О поэзии и о том, пропадает ли она, речь впереди.

Две трети лермонтовских стихов – китч. Виноват не он, он их не печатал. Конечно, лучше бы он их сжег, но и это не всегда помогает. Гоголь сжег «Кюхельгартена» не так успешно, как «Мертвые души». Как писал Булгаков, рукописи не горят. Он мог бы добавить, что иногда не горят не те.

В Пятигорск я ездил из Железноводска – как и Лермонтов. Мы жили на одной и той же улице. Он поехал на дуэль из дома № 8 по улице Горького, там есть мемориальная доска.

Стихи Горького тоже китч, но этим никого не шокируешь. Маяковский любил шокировать, но, как сказал Пастернак, его стали насаждать, как картошку. Маяковский любил Пастернака и говорил с ним голосом, предназначенным для женщин. Так же говорил со мной Пятигорский, но, как писал Вийон, где теперь прошлогодний снег? У Пастернака и Вийона тоже много китча, но он остранен. Кто-нибудь должен написать о том, что искусство = китч плюс приемы выразительности, но сейчас речь о другом.

Речь о стихах и о прозе. Шкловский где-то писал, что стихи – это не проза, а проза – это не стихи. Пастернак считал иначе. Он считал, что стихи – это проза, и наоборот. Наверно, об этом он говорил с Белым, но даже Мейерхольд не мог ничего понять из их разговора. Впрочем, проза Белого – это, действительно, стихи. И китч, но это завело бы нас далеко.

Хоть поздно, а вступленье есть.

1

...

«Есть сюжеты, которые не ложатся в прозу. Нельзя, например, адекватно рассказать прозой:

Человек непроницаем уже для теплого дыхания мира; его реакции склеротически жестки, и о внутренних своих состояниях он знает как бы из вторых рук.

Совершается некое психологическое событие. Не очень значительное, но оно – как в тире – попало в точку и привело все вокруг в судорожное движение. И человек вдруг увидел долгую свою жизнь.

Не такую, о какой он привык равнодушно думать словами Мопассана: жизнь не бывает ни так хороша, ни так дурна, как нам это кажется… Не ткань жизни, спутанную из всякой всячины, во множестве дней – каждый со своей задачей…

Свою жизнь он увидел простую, как остов, похожую на плохо написанную биографию.

И вот он плачет над этой непоправимой ясностью. Над тем, что жизнь была холодной и трудной. Плачет над обидами тридцатилетней давности, над болью, которой не испытывает, над неутоленным желанием вещей, давно постылых.

Для прозы это опыт недостаточно отжатый, со следами душевной сырости; душевное сырье, которое стих трансформирует своими незаменимыми средствами».

Это пишу не я. Это пишет Л. Я. Гинзбург. [105] Противореча себе, она пишет прозой. Местами образной – теплого дыхания мира . Местами коннотативной – в тИре можно прочесть как в тирЕ , тем более, что эти слова взяты в тире, а за ними следует в точку! Местами аллитерированной – простую, как остов, чуть ли не рифмованной – всячины/задачей/плачет.

Ловишь себя на подозрении: экзаменует! И вот он плачет… – не Пастернак ли? Боль, которая не болит, – Ахматова? Отжатие душевной сырости – уж, наверно, Мандельштам?!

Но местами идет беззастенчиво научный текст: реакции, некое психологическое событие, тридцатилетней давности, биография… Что это – стихи? проза? метафизическая поэзия? Только не китч. И автор, конечно, сама Гинзбург.

Разбирает любопытство: есть ли у этого фрагмента стихотворный подстрочник?

2

Стихотворный подстрочник прозы – не абсурд. Это теперь бывает и бывает неплохо. Например, вот что получается из черного, как ночь, жадно глядящего на дорогу подстрочника, давно ставшего китчем:

...

«Кто именно вознамерился обесчестить тебя, пожилую жеманницу, фифу, прельстительную недотрогу? А-а, может быть, это тот самый проезжий корнет, что ночевал в номерах, где служила ты в молодости кастеляншей.

Снова – как некогда – вошел он к тебе без стука и, подбоченясь, надменно овладел тобою – без заверений, без клятв, и назавтра – чуть свет – отъезжая в заброшенной грязью пролетке – даже не обернется.

А может, это небезызвестный пройдоха, что дважды стоял у вас на квартире: сначала во дни твоего девичества и в качестве миловидного юного барина, а затем седовласым в чинах военным, когда ты уже овдовела, выдав замуж едва ли не пятерых дочерей.

И оба раза, несмотря сначала на твои капризы, а затем – на свои ранения, делал то, что желал…»

Это из «Палисандрии» Соколова, но разве не то же делал Мандельштам в «Египетской марке», перелагая некрасовские прозаические стихи поэтической прозой?

3

Проза русских поэтов и стихи русских прозаиков. О первой пишут все, о вторых писал В. Ф. Марков. Сам он пишет вызывающе изящной научной прозой, а в свободное от нее время – стихами. Большей частью это «одностроки». Три строчки – уже хайку:

Калифорнийские сосна и пальма

растут рядом

опровергая весь романтизм

Лимонов пишет и стихи, и прозу. Он не любит стихов Бродского. Он называет его «поэт-бухгалтер».

Как говорит Козьма Прутков, мне нравятся очень обои . Я люблю находить у них интертексты.

Лимонов не любит интертекстов. Он говорит, что на его «Жену бандита» повлияла только жена бандита. Поэтому мне лучше не писать, что на «поэта-бухгалтера» повлиял «герой труда» Цветаевой. Лимонов может написать про меня рассказ почище, чем про Шемякина. Зато будет ясно, что на рассказ повлиял я.

Так или иначе, Лимонов не любит стихов Бродского. Он предпочитает его прозу – потому что находит ее слабой. «Иосиф попробовал написать прозу – и что вышло? Проза поэта!..» Проза поэта – куда уж дальше.

4

Под прозой поэта сегодня понимается нечто вроде «Охранной грамоты» и «Египетской марки». Лес метафор и ритмов, correspondances и домашней семантики. Но так было не всегда. Послушаем Тынянова:

...

«Как зыбка грань, отделяющая пушкинские черновые программы от его чистовой прозы, видно из того, что иногда эти черновики становились сами по себе чистовой прозой».

Между прочим, Тынянов – учитель Гинзбург. И вот что он пишет двумя страницами раньше о черновиках стихов:

...

«Прозаические планы, прозаические программы, стиховые черновики – вот краткий перечень этапов и методов его стиховой работы… Анализ прозаических планов и программ для стихов указывает, что… пропасти между ними и окончательным результатом – стихом… не существует… Пушкин намечает в планах и программах опорные фразовые пункты… дальнейшего развития стиховой речи».

Из анализов Тынянова видно, что у Пушкина черновики прозы и черновики стихов похожи. Прозаические наброски к стихам это именно опорные пункты, а не поэтическая речь. Их можно объявить законченной прозой, а можно развить в стихи.

Иными словами, проза этого поэта подобна его стихам не в их поверхностных, собственно стихотворных проявлениях, а на глубинном – программном, архиструктурном – уровне. (О глубинном я писал много, но так поверхностно – никогда.)

Сегодня некоторые программы пушкинских стихов читаются как модернистская проза. Вот план письма Татьяны:

...

«(У меня нет никого)… (Я знаю вас уже)… Я знаю, что вы презираете… Я долго хотела молчать – я думала, что вас увижу… Я ничего не хочу, я хочу вас видеть – у меня нет никого. Приходите, мы должны быть то и то. Если нет – Бог меня обманул. (Зачем я вас увидела? Но теперь уже поздно. Когда…) Не перечитываю письма и письмо не имеет подписи, отгадайте…»

По сравнению с этим «Я к вам пишу, чего же боле» – китч. Белинский не читал Джойса, и его реакция на мои слова была бы, вероятно, склеротически неистовой. Впрочем, Белинский не слыхал и о китче – Сюзан Зонтаг он тоже не читал.

5

И, разумеется, в Татьянином черновике он не нашел бы «состава поэзии». Мысль не моя – так, по мнению Трубецкого, отреагировал бы Пушкин на стихи Хлебникова. Но об этом я уже писал в статье «Графоманство как прием».

Я писал там о Лебядкине, Хлебникове и Лимонове – о том, что Пастернак по другому поводу назвал искусством «писать плохо». Марков назвал это «стихами в образе». Коржавин сказал: «чего уж там – персонажи пишут». «Плохописью» стоит заняться всерьез. Недаром Гинзбург говорит о плохо написанной биографии. «Плохой» биографии идут невозможная проза и неумелые стихи.

То, что глубинно хорошо, может быть на поверхности плохо. Но в эпохи, когда от глубинного не требуется поверхностности, неграмотный, даже ломаный, черновик оказывается поэзией. Например:

1

…видев мир и упование

улыбается она:

не улыбка – это сияние,

праздник своего лица…

Берег его только знаешь,

и сидеть тебе и ждать…

То и песну запеваешь,

и ничем не помогаешь

ему жить и быть и спать.

2

…сладкие ночи майского заката;

там пусто все и весело и вот:

темнеет Бог…. страдающий народ

пришел к нему и брал его как брата.

3

И помнишь ты, как розы молодые

когда их видишь утром раньше всех,

все наше близко, дали голубые,

и никому не нужно грех…

4

…Что будет? Ты не беспокойся,

да от погибели не бойся,

ведь даже смерть только предлог;

что еще хочешь за ответа?

да будут ночи, полны лета

и дни сияющего света

и будем мы и будет Бог.

5

Родился бы я простым мужиком,

то жил бы с большым просторным лицом:

в моих чертах не доносил-бы я

что думать трудно и чего нельзя

сказать…

Это не Лебядкин и даже не Хлебников. Это русские стихи Рильке. Рильке, как известно, гений. Вероятнее всего, гениальны и эти стихи, хотя он их не печатал. (Он, как и Лермонтов, писал их в двух экземплярах, для себя и для нее, – совет, который Сталин подаст автору «С тобой и без тебя».)

Если у стихов гениальный подстрочник, гениальная архиструктура, то они гениальны – на глубинном уровне. То есть архигениальны. Хотя местами и похожи на «Пусть всегда будет мама».

...

Envoi

Есть портреты, которые не ложатся в прозу.

Он не был как выпад на рапире. Опровергая романтизм, он одновременно походил на араба и не походил на его скакуна.

Он был похож на молодого тогда короля Хусейна и на Вия, только гораздо циклопичнее. Он был похож одновременно на Хусейна и на Кухулина.

Возможно, он был похож и на тигров Элама, но тогда о них еще не слыхали.

Он был мягок. Тигр отличается от рапиры мягкостью, и мягкости у него хватило бы на пять тигров.

Пять Тигров, а заодно и Евфратов – ибо в нем было то и то. Он был воплощенное Двуречье. Его устьями можно было бы пить деготь, и деготь казался бы молоком и медом. (Мадхуна кширенача – все, что я помню из санскрита.)

Двуречье, оно же Междуречье, может пониматься и шире. Тогда налево развернется Инд, правей пойдет Евфрат.

Пятикнижие, Междуречье, интертекст, многоязычие, полигамия – you name it, he had it. Несмотря на свои ранения, он делал то, что желал.

Мне не под силу даже плохо написать его биографию. Для этого незаменим пятистопный хорей с ореолом пути.

У него была не улыбка, а сияние – праздник своего лица. Думать трудно и ничего нельзя сказать.

P. S. Кому трудно думать? Кто никак не может ничего сказать? Не Шкловский, хотя фамилия похожа. Как мог бы сказать Гуссерль (и повторить Эко), пишу не я, во мне пишут Шкловский и другие.

Это не страшно. Важно любить Шкловского в себе, а не себя в Шкловском. Это большое искусство.

Искусство, как и прием, в том числе юбилейный, начинается с вешалки. И на ней кончается. Прийти, поздравить и уйти. И жить и быть и спать. Как согласился бы Аристотель, даже у метатекста должны быть начало, середина и конец.


Если бы

[106]

Знакомый со школьной скамьи текст:

«Карл Пятый, римский император, говаривал, что ишпанским язы?ком с Богом, французским – с друзьями, немецким – с неприятельми, италиянским – с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому язы?ку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского язы?ка». [107]

Эта ломоносовская миниатюра [108] – образец удачного риторического построения. Она состоит из двух предложений, которые, модулируя одно в другое, убедительно развертывают мысль автора.

Первое предложение сравнительно коротко, но сразу же задает основной формат рассуждения: вариации на тему о свойствах разных языков. [109] Проведение темы через серию примеров – классический прием, и чем разнообразнее примеры, тем нагляднее демонстрируется универсальность развиваемой мысли. [110] В хрестоматийной строфе из «Пира во время чумы»:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы —

Пушкин набрасывает картины стихийных и общественных бедствий, причем первые включают море и сушу, глубину и поверхность, движение вод и воздуха, а вторые – войну и эпидемию. И все они объединены темой «смертельной, но волнующей опасности», [111] что впрямую формулируется в следующей строфе:

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья…

Благодаря изощренной риторике, парадоксальная идея предстает чуть ли не самоочевидной.

Сходным образом построено первое предложение Ломоносова. Единство обеспечивается общностью схемы: «язык Х идеально подходит для общения с адресатом Y», а разнообразие – списком языков и адресатов. Языки просто различны, адресаты же образуют красноречивый разброс, охватывая такие крайности, как Бог/человек, друг/враг и мужчина/женщина, и, значит, небо и землю, церковную и светскую сферы, мир, войну, любовь, брак. Эта конструкция четко обрамлена (и тем самым дополнительно сплочена воедино): в начале сообщается, что так говаривал автор изречения, а в конце тот же verbum dicendi приписывается сразу всем четырем парам персонажей: говорить прилично .

Синтаксическая схема и словесная рамка – общие, но какова в точности та единая мысль, которая тут выражена?

Какую ударную максиму призваны иллюстрировать коммуникативные особенности разных языков? Ведь весь фокус подобных построений в том, чтобы разноречивый житейский материал подверстывался под дисциплинирующий центральный тезис.

Им могла бы быть ценностная иерархия языков, и соответствующие градации в тексте обнаруживаются. Испанский предстает самым величественным, немецкий – самым низменным, два других располагаются посредине. Но конечная позиция, отданная немецкому (а не испанскому) делает сомнительной адекватность такого прочтения: не клонится же речь к элементарному поношению немецкого языка!

В этой связи интересна редактура, которой Ломоносов подверг известный ему вариант изречения. Согласно комментаторам,

...

«Источником этого сообщения является следующая фраза из весьма популярной в XVIII в. книги французского писателя XVII в. Доминика Бугура (Bouhours) Les entretiens d’Ariste et d’Eugene [Разговоры Ариста и Ежена], вышедшей в свет анонимно в 1671 г. и не раз переиздававшейся:

«Si Charles-Quint revenoit au monde, il ne trouveroit pas bon que vous missiez le fran?ois au dessus du castillan, lui qui disoit, que s’il vouloit parler aux dames, il parleroit italien; que s’il vouloit parler aux hommes, il parleroit fran?ois; que s’il vouloit parler ? son cheval, il parleroit allemande; mais que s’il vouloit parler ? Dieu, il parleroit espagnol» [Если бы Карл V восстал из мертвых, он не одобрил бы, что вы ставите французский язык выше кастильского, – он, говоривший, что если бы ему захотелось побеседовать с дамами, то он повел бы речь по-итальянски; если бы захотелось побеседовать с мужчинами, то повел бы речь по-французски; если бы захотелось побеседовать со своей лошадью, то повел бы речь по-немецки; но если бы захотелось побеседовать с Богом, то повел бы речь по-испански].

Этот текст, цитируемый по парижскому изданию 1737 года (стр. 95), Ломоносов мог прочитать также (в не совсем точной передаче) в Историческом и критическом словаре Пьера Беля (Dictionnaire historique et critique раr М. Pierre Bayle. Amsterdam, 1734, т. II. С. 408)». [112]

Сразу же бросается в глаза, что уничижительную лошадь Ломоносов заменил более достойными неприятельми , чем ослабил антинемецкий пафос цитаты. [113] Подтверждается и сознательный подрыв величия испанского языка, выразившийся в переводе его из финальной позиции (которую кастильский занимал у Бугура/Бейля) в менее выигрышную начальную. [114]

В варианте Бугура/Бейля фраза Карла строилась как аргумент в пользу кастильского в противовес французскому, [115] и ее можно было бы понять как похвалу языку главной составной части его империи. Но родным языком Карла был французский, испанским же он владел далеко не в совершенстве, выучив его лишь по требованию Кортесов, чтобы получить право на испанский трон. Не исключена поэтому скрытая ирония слов о пригодности испанского для разговоров с Богом, то есть для молитв, а не, скажем, для дел земных, политических. Кстати, немецким Карл владел еще хуже, так что лошадиный компонент его афоризма может интерпретироваться и как фигура скромности.

Так или иначе, в ломоносовском изводе четкая иерархия скорее отсутствует, и в качестве общей мысли прочитывается что-то вроде того, что у каждого языка свои особенности, все языки различны и равноправны, так сказать, suum quique, каждому свое. Но это значит, что прием Проведение через разное употреблен тут не по прямому назначению – не как мощный усилитель некого единого тезиса, а как невольная проекция плюралистического наблюдения о разнообразии языков. Не то чтобы первая фраза напрочь лишена была интегрирующего властного начала – оно в ней присутствует, но не столько в тексте, сколько за текстом. Этот голос певца за сценой принадлежит, конечно, автору цитируемого изречения. Его статус главы многонациональной Священной Римской империи, основными языками которой являются перечисленные им и ему подвластные, несомненно излучает ауру авторитетной мощи. Но излучением дело ограничивается, на передний план Карл не выступает – речь не о нем, а о свойствах языков.

Перейдем ко второму, вдвое более длинному, предложению. Оно повторяет, развивает и преобразует смысловую структуру первого, мягко, но решительно подчиняя его себе. Повторение состоит в подхвате общего метасловесного формата (говаривал… говорить прилично – присовокупил бы… говорить пристойно) и в следовании характеристикам четырех языков. Но уже и в этом заметны отклонения.

Прежде всего, исходная схема («язык Х годен для общения с адресатом Y») переформулируется – переводится в более высокий регистр («язык Х обладает ценным свойством Z»). Повышение ранга достигается заменой непосредственных человеческих взаимоотношений ( с женским полом говорить прилично и т. п.) абстрактными категориями (великолепие, нежность, живость, крепость) , варьирующими приподнятое и подсушенное «ценное свойство». Особенно показательно очередное облагораживание немецкого языка – до уровня безоговорочно позитивной крепости. Собственно, первый шаг в сторону сухих абстракций был сделан Ломоносовым еще в первом предложении, где непринужденная повествовательность варианта Бугура/Бейля (если бы ему захотелось побеседовать с дамами, то он повел бы речь по-итальянски…) [116] была облечена им в неопределенные и безличные формы (говорить прилично) . В целом же делается характерный риторический ход: начав с анекдота о Карле, позаимствованного из литературы, Ломоносов соединяет его с другим готовым мотивом – абстрагирующими рассуждениями о свойствах разных языков. [117]

Далее, переход к абстрактным существительным делает возможным присоединение уже чисто декларативных богатства и сильной в изображениях краткости , ни к каким персонажам не привязываемых. Производимое с их помощью расширение списка языков следует опять-таки принципу варьирования: к живым добавляются два древних, а к основным европейским – язык автора высказывания, российский , которому отводится теперь центральное место. Посмотрим, как оркестрован этот важнейший сдвиг.

До сих пор носителями разнообразия были возможности разных языков, а единым стержнем подспудно служила фигура императора – афориста и полиглота. Теперь эта структурная функция обнажается и усиливается, а в качестве ее носителя на первый план выдвигается российский язык . Аккумулировав разнообразные свойства остальных шести, он оказывается своего рода суперязыком, самодержавным властителем языковой империи всех времен и народов. [118]

Узурпация совершается очень дипломатично: две части похвального слова в конфликт не приходят, просто первая исподволь ставится на службу второй. Карл из рассуждения не устраняется, а превращается в рупор идей скрывающегося за ним автора – выпускника Славяно-греко-латинской академии, патриота прославляемого им языка. Чревовещая за Карла, Ломоносов не подрывает ни его авторитета, ни величия испанского языка, в чем и нет надобности, поскольку, как мы видели, уже в первом предложении он предусмотрительно лишил их пьедестала.

Важнейшим орудием риторического поворота становится сослагательная рамка (…если бы…, то, конечно…. присовокупил бы…, ибо нашел бы…) , позволяющая ненавязчиво вложить в уста Карлу нужные утверждения. Ее Ломоносов тоже заимствует из Бугура/Бейля (Если бы Карл V восстал из мертвых, он не одобрил бы…) , [119] но сознательно опускает ее в своем первом предложении (где просто сообщается, что Карл… говаривал ), чтобы тем эффектнее предъявить во втором. [120] Правда, у Бугура/Бейля Карл произносит свое многократно засвидетельствованное высказывание, а сослагательность привлечена лишь для привязки к случаю (обсуждению сравнительных достоинств французского и испанского). Ломоносов же под флагом этой заемной сослагательности протаскивает утверждения совершенно произвольные и, тем не менее, категоричные (чего стоит одно конечно !).

Вынос в финальную позицию именно латинского языка [121] изящно замыкает миниатюру, начавшуюся со слов о римском императоре. Впрямую не сказано, но всей структурой текста внушается представление о закономерном переходе власти, по крайней мере, языковой, к России как преемнице европейского величия во всем его географическом, культурном и историческом объеме. [122] И делается это с опорой на свойства не столько русского языка, сколько применяемого риторического приема, по самой своей природе предрасполагающего к настоятельному проведению единого центрального тезиса, а не к простой трансляции наличного разнообразия.

Литература

Живов В. М. 1996 . Язык и культура в России XVIII века. М.: Языки русской культуры.

Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. 1977. К описанию приема выразительности ВАРЬИРОВАНИЕ // Семиотика и информатика. Девятый выпуск. М.: ВИНИТИ. С. 106–150.

Кусова И. Р. 1975. Иоганн Бёдикер и немецкая грамматическая традиция XVII–XVIII веков. Орджоникидзе.

Ломоносов М. В. 1952. Российская грамматика// Он же. Полн. собр. соч. Т. 7. Труды по филологии. 1739–1758 / Под ред. В. В. Виноградова и др. М.—Л.: АН СССР. С. 389–578.

Рак В. Д. 1975. Возможный источник стихотворения М. В. Ломоносова «Случились вместе два Астронома в пиру» // XVIII век. Сб. 10. Л.: Наука. С. 217–219.

Чалисова Н. Ю., Смирнов А. В. 2000. Подражания восточным стихотворцам: встреча русской поэзии и арабо-персидской поэтики / Сравнительная философия. М.: Восточная литература, РАН. С. 245–344.

Щеглов Ю. К. 1967. К некоторым текстам Овидия // Труды по знаковым системам, 3. Тарту: ТГУ. С. 172–179.

Фишмен 1997 – Joshua A. Fishman. In Praise of the Beloved Language. A Comparative View of Positive Ethnolinguistic Consciousness. Berlin and New York: Mouton de Gruyter.


Кто кого

[123]

1

Одной из революций в лингвистике конца прошлого века было открытие перформативов. В опубликованной посмертно статье «How to Do Things with Words» (1962; букв. «Как делать вещи/дела при помощи слов») Джон Остин предложил различать слова, описывающие наличную ситуацию (констативы), и слова, формирующие ее в соответствии со своим прямым смыслом, – своего рода магические слова-поступки (перформативы).

Наглядный пример, рассматриваемый Остином, – слова священника: «Объявляю вас мужем и женой», которые превращают брачующихся в супругов. Для успеха перформативной акции очень важна облеченность говорящего (в этом случае священника – или мэра, или представителя ЗАГСа) соответствующими полномочиями. Перформатив не просто слово и не просто поступок, а проявление власти. Иногда даже злоупотребление ею, как, например, крик мальчика «Волки!» из известной притчи или провокационный возглас «Пожар!» в переполненном общественном помещении, на который даже не распространяется поправка о свободе слова к американской конституции, ибо это «слово» равносильно команде «Спасайся, кто может!». (Недаром любимым тезисом Маркса о Фейербахе у Ленина был 11-й и последний: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».)

Из идей Остина развилась целая отрасль лингвистики, занимающаяся речевыми актами – типами поступков, совершаемых при помощи языка. Особый интерес теория речевых актов представляет для литературоведения. Поступки, тем более речевые, да к тому же еще и властные, – типичный компонент повествования. Ведь сюжет это, как правило, борьба, и победа зависит от овладения выигрышными силовыми ресурсами, в частности перформативными. Поэтому наука о речевых актах оказывается ценным орудием сюжетного анализа.

В порядке иллюстрации я разберу три фразы – из полицейского кинофильма, из полупристойного анекдота и из образца высокой поэзии.

2

«Полночный бег» Мартина Бреста («Midnight Run», 1988) – остросюжетная криминальная драма. Фильм замечателен не только отменным юмором диалогов и мастерской игрой Де Ниро, Чарльза Гродина и других актеров, но и искусным – поистине полифоническим – плетением интриги, которую двигают взаимно противоположные интересы шести человек. Это: беглый бухгалтер мафии (Гродин), имеющий компромат на ее главаря; сам главарь, стремящийся прикончить опасного свидетеля, прежде чем его заполучит ФБР; агент ФБР, разыскивающий свидетеля; хозяин конторы, бизнес которой состоит в отлове беглых преступников и свидетелей; и два «охотника за головами» (bounty hunters), тайно друг от друга нанятые этим хозяином (один из них – Де Ниро). Важная пружина сюжета – давний счет Де Ниро к гангстеру. Как честный полицейский он в свое время пытался разоблачить его, но вся полиция города была у того в кармане; Де Ниро потерял все – работу, дом, жену, дочь, и вынужден промышлять охотой за головами.

После бесконечных перипетий (все играют против всех, и Гродин то успешно сбегает, то снова попадает в руки то одних, то других, главным образом, – Де Ниро), наступает кульминация. Гангстер попадается в подстроенную Де Ниро ловушку: думая, что тот передает ему компьютерный диск с компроматом и теперь он может замочить Гродина, он с поличным оказывается в руках ФБР.

Тут-то Де Ниро и произносит свою роскошную фразу. Обращаясь к гангстеру, он говорит:

...

«– И еще кое-что, что я вот уже десять лет хочу вам сказать…

– Что?

– Вы арестованы (You are under arrest)». [124]

Смысл его слов понятен: он десять лет мечтал об аресте гангстера, и вот наконец это происходит, причем именно он имеет возможность объявить ему об этом. Однако за простой, вроде бы, ситуацией скрывается изящный контрапункт, своего рода каламбурная игра речевых актов.

Слова «Вы арестованы» потенциально двузначны. В буквальном смысле это бесхитростная констатация того факта, что собеседник находится под арестом. И Де Ниро, конечно, имеет это в виду: он рад, что его заклятый враг и безнаказанный нарушитель закона, наконец, схвачен. Но он имеет в виду и еще «кое-что».

«Вы арестованы» – стандартная формула, произносимая полицейским в момент ареста и имеющая перформативную силу: произнося эти слова, он, в сущности, и производит арест, наручники же являются лишь необязательным внешним аксессуаром. Именно в таком перформативном смысле Де Ниро давно хотел озвучить заветную формулу – его мечтой было самому арестовать гангстера.

В эффектно построенной кульминации это ему и удается, и нет. С одной стороны, гангстер таки да арестован, Де Ниро таки да сыграл в этом ключевую роль и он таки да подает желанную реплику, мстя таким образом своему противнику за прошлые обиды. С другой стороны, все-таки арестовывает мафиозо не он, в должности полицейского он не восстановлен (и значит, перформативной силы его слова не имеют), и вообще, прошлого не вернешь. По-хемингуэевски трезвый, стоический, солено-сладкий полухэппи-энд. Как говорится, you win some, you lose some, в чем-то выигрываешь, что-то теряешь. Венчает же сцену игра с речевыми актами и их властными аспектами: на время узурпировав перформативную формулу, маленький человек (underdog) выходит, хотя бы символически, победителем.

3

Уже несколько лет ходит анекдот о клиенте борделя, сексуальные запросы которого таковы, что профессионалки одна за другой тотчас выбегают из комнаты с криком «Ужас! Ужас!», и за дело вынуждена взяться сама мадам; она появляется из комнаты лишь через час-полтора – с довольным видом и словами: «Ужас, ужас, но не ужас-ужас!».

На письме нет средств передать интонации двух рядовых проституток и их более высоко квалифицированной начальницы, но они, конечно, у всех на слуху. Секрет же их состоит опять-таки в игре с речевыми актами, и здесь подсвечивающей вертикаль власти.

Отчаянные крики «Ужас! Ужас!» не просто эмоциональны. Проститутки как бы говорят: «Такого вынести невозможно, и с этим клиентом мы работать не будем». То есть, с точки зрения теории речевых актов, их слова представляют собой объявление о решении отказать клиенту в услугах, каковое решение тем самым немедленно приводится в исполнение.

Речь мадам состоит из двух частей. Первая («Ужас, ужас…») произносится с подчеркнуто спокойной, даже удовлетворенной, повествовательной, то есть констативной, интонацией. Дескать, да, надо признать, это не фунт изюма, но работа есть работа, и она не лишена своих плюсов. Тем самым подспудно опровергается предшествующее перформативное применение слова ужас . Вторая часть («…но не ужас-ужас!») продолжает полемику уже впрямую, иронически воспроизводя и тем самым окончательно отменяя возмущенные перформативы подчиненных – опять-таки в повествовательно-констативном ключе и к тому же с отрицанием, как мертвую цитату, а не призыв к действию. На этот раз победа остается не за underdogs, а за властной фигурой – хозяйкой. Насколько я знаю, ее антиперформативная реплика уже вошла в пословицу.

4

В 1931 году Мандельштам написал вызывающее по тем временам стихотворение «Я пью за военные астры…»:

Я пью за военные астры, за все, чем корили меня:

За барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня,

За музыку сосен савойских, Полей Елисейских бензин,

За розы в кабине роллс-ройса, за масло парижских картин.

Я пью за бискайские волны, за сливок альпийских кувшин,

За рыжую спесь англичанок и дальних колоний хинин,

Я пью, но еще не придумал, из двух выбираю одно:

Веселое асти-спуманте иль папского замка вино…

Вопреки давлению истеблишмента (корили) , поэт провозглашает тост за всякие буржуазные – западные и дореволюционные – ценности. Тост по своей природе перформативен: это особый речевой акт, наделяющий то, за что он произносится, неким почетным статусом. Однако по условиям этого акта вино должно реально выпиваться, в противном случае тост недействителен. В стихотворении же дается понять, что вина у поэта – по бедности и оторванности от Европ – нет, и он может лишь фантазировать о нем, как и о других перечисленных, но недоступных ценностях. Тем самым тост как бы отменяется, и программное Я пью… лишается магической перформативной силы – остается лишь на бумаге.

Впрочем, оставаться на бумаге – не так уж мало, особенно, если это рукопись великого поэта. Тост как таковой, то есть как описываемый в стихотворении реальный речевой акт, проваливается. Но в качестве принятого в поэзии жанра (вспомним «Вакхическую песню» Пушкина) тост торжествует. [125] В дальней перспективе побеждает нищий поэт.


Горе мыкать

[126]

Формулируя свою поэзию грамматики, [127] с ее акцентом на роли в поэтическом тексте языковых категорий, особое внимание Якобсон уделил местоимениям. В пушкинском «Я вас любил…» для него прежде всего важен местоименный костяк: Я вас – в душе моей – она вас – Я вас – ничем – Я вас – Я вас – вам – другим . Это естественно. Местоимения, особенно личные, находятся в точке пересечения внешнего, объективного сюжета с внутренним, субъективным – собственно лирическим. Да и вне поэзии эти так называемые шифтеры относятся к экзистенциально наиболее существенной части словарного фонда, отражая/ определяя взаимоотношения носителя языка с окружающим миром. Якобсон вторит тут вниманию позднего Витгенштейна и его кембриджских последователей к философии обыденного языка.

Разумеется, поэты и до этих теоретических новшеств были чутки к смысловому потенциалу местоимений и иногда иронически его обнажали. Например, Пушкин уже в одном из лицейских стихотворений, так и озаглавленном «Она» (1817):

...

«Печален ты ; признайся что с тобой ».

– Люблю? мой друг! – «Но кто ж тебя пленила?»

–  Она . – «Да кто ж? Глицера ль, Хлоя, Лила?»

– О нет! – «Кому ж ты жертвуешь душой?»

– Ах! ей ! – « Ты скромен, друг сердечный! Но почему ж ты столько огорчен?

И кто виной? Супруг, отец, конечно…»

– Не то, мой друг! – «Но что ж?» – Я ей не он . [128]

К подобной местоименной поэтике Пушкин возвращается и в зрелые годы, например, в более откровенно лирическом «Ты и вы» (1828), хотя и сохраняющем некоторую степень повествовательной отчужденности – там, где речь идет о ней в 3-м лице:

Пустое вы сердечным ты

Она обмолвясь заменила,

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила.

Пред ней задумчиво стою;

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю!

Интимные коннотации перехода на ты не требуют комментариев, но стоит вспомнить и возможность его проблематизации, скажем, в песне Окуджавы «Зачем мы перешли на “ты”?..» (1969; вольный перевод из Агнешки Осецкой):

К чему нам быть на « ты », к чему?

Мы искушаем расстоянье.

Милее сердцу и уму

Старинное: я – пан, Вы – пани . [129]

Какими прежде были мы

Приятно, что ни говорите,

Услышать из вечерней тьмы:

«пожалуйста, не уходите».

Я муки адские терплю,

А нужно, в сущности, немного —

Вдруг прошептать: « я Вас люблю,

Мой друг, без Вас мне одиноко».

Зачем мы перешли на « ты »?

За это нам и перепало —

На грош любви и простоты,

А что-то главное пропало. [130]

Конечно, это главное могло становиться жертвой чрезмерного интима и в пушкинскую эпоху, но век спустя проблема встала более остро. Тем временем произошли радикальные исторические сдвиги, отразившиеся и на употреблении местоимений, в том числе в поэзии, которая была тут чутким барометром. Вот, например, что было написано в 1910 году:

Мы желаем звездам тыкать ,

Мы устали звездам выкать ,

Мы узнали сладость рыкать .

Хлебников («Мы желаем звездам тыкать…»)

В строго лингвистическом смысле вызов Хлебникова русской поэтической традиции (и вообще русскому языковому узусу) не имеет под собой почвы. Риторическое обращение к божественным, обожествляемым и прочим так или иначе культивируемым предметам (вплоть до коня, кинжала и глубокоуважаемого шкафа), всегда принимало форму 2 л. ед. ч. – вспомним хрестоматийное гоголевское Русь, куда ж несешься ты? И в первую очередь это относилось к звездам. Традиционным примером подобной адресации может служить стихотворение Бенедиктова «К Полярной звезде» (1836):

…Тихо горишь ты , дочь неба прелестная,

После докучного дня;

Томно и сладостно, дева небесная,

Смотришь с высот на меня.

Жителя севера ночь необъятная

Топит в лукавую тьму:

Ты безвосходная, ты беззакатная —

Солнце ночное ему!..

Так что ни о каком принятом и подлежащем отмене выканье звездам речи идти не могло. [131] Что в языковом жесте Хлебникова было действительно новаторским, так это вызывающее – нарочито деромантизирующее и снижающее – описание обращения к звезде на ты именно как тыканья . Просторечный глагол тыкать ( кому или кого ) означает подчеркнуто фамильярное обращение на ты к тем, кому следовало бы говорить уважительное вы . Именно это демонстративное снижение, будь то еще на вы с небесными светилами или уже на ты, постоянно слышится у футуристов:

Эй, вы!

Небо!

Снимите шляпу!

Я иду!

(Маяковский, «Облако в штанах», 1914);

Хватай за ус созвездье Водолея,

Бей по плечу созвездье Псов!

(Хлебников, «Ладомир», 1920–1921);

Эй, Большая Медведица! требуй ,

чтоб на небо нас взяли живьем.

(Маяковский, «Наш марш», 1917)

В хлебниковском стихотворении 1910 года особенно бросалась в глаза подчеркнуто грубая рифменная пара тыкать/ выкать . Напротив, в некоторой дискурсивной тени оставалось при этом лингвистически более стандартное, но не менее программное мы (подхваченное и Маяковским – ср. нас ). [132] Желание перейти со звездами на бесцеремонное ты  было высказано от имени некого собирательного мы , и, как вскоре выяснилось, за сладость совместно рыкать , предстояло расплатиться полным подчинением системе. [133]

Но Хлебникова это мало смущало. Вот его стихи, написанные 21 апреля 1917 года, своего рода апрельские тезисы:

Только мы <…>

Поем и кричим, поем и кричим,

Пьяные прелестью той истины,

Что Правительство земного шара

Уже существует.

Оно – Мы.

Только мы нацепили на свои лбы

Дикие венки Правителей земного шара.

Неумолимые в своей загорелой жестокости,

Встав на глыбу захватного права,

Подымая прапор времени,

Мы – обжигатели сырых глин человечества

В кувшины времени и балакири,

Мы – зачинатели охоты за душами людей,

Воем в седые морские рога,

Скликаем людские стада —

Эго-э! Кто с нами ?

Кто нам товарищ и друг?

Эго-э! Кто за нами ?

Так пляшем мы , пастухи людей и

Человечества, играя на волынке <…>

Только мы , встав на глыбу

Себя и своих имен,

Хотим среди моря ваших злобных зрачков

Назвать и впредь величать себя

Председателями земного шара <…>

Какие наглецы – скажут некоторые,

Нет, они святые, возразят другие.

Но мы улыбнемся, как боги,

И покажем рукою на Солнце.

Поволоките его на веревке для собак,

Повесьте его на словах:

Равенство, братство, свобода…

(«Воззвание Председателей Земного Шара») [134]

Надличное мы быстро приняло столь мрачные социально-политические очертания, что вскоре прославилось в качестве заглавия знаменитого романа Евгения Замятина, в Советской России запрещенного (1920; первая публикация – в Англии, по-английски, 1924). Правда, с языковой точки зрения замятинский текст несколько разочаровывает. Заглавное местоимение никак не вплетено в словесную ткань: герой от начала до конца ведет повествование в 1-м лице единственного числа, хотя и проповедует победу мы .

...

« Я просто списываю – слово в слово – то, что сегодня напечатано в Государственной Газете…

Я , Д-503, строитель Интеграла, – я только один из математиков Единого Государства. Мое , привычное к цифрам, перо не в силах создать музыки ассонансов и рифм. Я …» (Запись 1-я, начало).

«И я надеюсь – мы победим. Больше: я уверен – мы победим. Потому что разум должен победить» (Запись 40-я, конец). [135]

Это не значит, что Замятин совершенно безразличен к местоименному режиму своего романа. Все граждане его Единого Государства с друг другом на вы, и важным поворотом в сюжете становится момент, когда герой-рассказчик Д-503 и его возлюбленная I-330 по ходу развития своих любовных отношений переходят друг с другом на ты, тогда как с другими близкими людьми (своим другом-поэтом R-13 и будущей матерью своего ребенка О-90, а также со своей возлюбленной при свидетелях) Д-503 остается на вы. Переход с возлюбленной на ты знаменует образование нового интимного единства, противостоящего мы-коллективу:

...

«–  Я , кажется, задержала вас

…Ближе – прислонилась ко мне плечом – и мы одно , из нее переливается в меня – и я знаю, так нужно…

Помню: я улыбнулся растерянно и ни к чему сказал:

– Туман… Очень.

–  Ты любишь туман?

Это древнее, давно забытое “ты”, “ты” властелина к рабу – вошло в меня остро, медленно: да, я раб, и это – тоже нужно, тоже хорошо» (Запись 13-я). [136]

Еще раньше влюбленность в I-330 приводит к расщеплению личности героя-рассказчика:

...

«Вечер. Легкий туман….

…У меня была твердая вера в себя, я верил, что знаю в себе все. И вот —

Я – перед зеркалом. И первый раз в жизни… с изумлением вижу себя , как кого-то “его” . Вот я он : черные, прочерченные по прямой брови; и между ними – как шрам – вертикальная морщина… Стальные, серые глаза… и за этой сталью… оказывается, я никогда не знал, что там . И из “там” (это “там” одновременно и здесь, и бесконечно далеко) – из “там” я гляжу на себя – на него , и твердо знаю: он … – посторонний, чужой мне , я встретился с ним первый раз в жизни. А я настоящий, я – не – он …» (Запись 11-я»). [137]

Древние коннотации интимного ты (в духе пушкинского «Ты и вы»), как и расщепление личности на «я» и «он» (? la Достоевский) [138] естественным образом работают на гуманистическую коллизию романа, но отчасти противоречат его центральной теме. В свете последующего исторического опыта отчужденно-уважительный модус взаимоотношений между «номерами», живущими, к тому же в отдельных помещениях, выглядит слишком благополучным. Безликому сплочению дистопического коллектива скорее cоответствовало бы либо напрашивающееся всеобщее взаимное ты , либо какой-то более оригинальный, гротескный местоименный неологизм-неограмматизм, например, мы в значении 1-го лица не только множественного, но и единственного числа.

Подобное мы – и проекцию мыканья от его имени в повествовательный план – применила американская писательница российского происхождения Айн Рэнд (ур. Алиса Розенбаум, 1905–1982) в романе «Гимн» (1938), многое позаимствовавшем из замятинского «Мы». [139] Повествование ведется там явно единичным рассказчиком, говорящим о себе мы , а его переход к я совершается в кульминационный момент обнаружения им этого дотоле неизвестного ему местоимения в старинных книгах, причем сюжетным лейтмотивом коллизии служит поиск им и его возлюбленной слов для объяснения в индивидуальной, а не коллективной, любви.

...

« Наше имя Равенство 7-2521… Нам двадцать один год. Наш рост шесть футов… Учителя и Начальники всегда выделяли нас и, хмурясь, говорили: “Равенство 7-2521, в твоих костях живет зло, ибо твое тело переросло тела твоих братьев”… [140] Мы родились проклятыми. Это всегда порождало в нас запрещенные мысли и недозволенные желания…. Мы стараемся быть похожими на братьев – все люди должны быть похожими. На мраморных воротах Дворца Мирового Совета высечены слова…: “ Мы во всем, и все в нас . [141] Нет людей, есть только великое Мы . Единственное, неделимое, вечное”» (гл. 1, начало).

«Сегодня Золотая вдруг остановились и сказали:

–  Мы любим вас. – Затем, нахмурившись, покачав головой и беспомощно взглянув на нас, прошептали: – Нет, не то. – Они помолчали и медленно-медленно, запинаясь, как ребенок, который только учится говорить, произнесли: – Мы одни, единственные, и любим вас одного.

Душа наша разрывалась в поисках слова, но мы не нашли его….» (гл. 9). [142]

«Это случилось, когда я читал первую книгу, которую нашел в доме. Я видел слово – “ я ”, и, когда понял его, книга выпала из моих рук и я заплакал… Я рыдал, чувствуя свободу и жалость к человечеству. Я понял благословенную вещь, которую называл проклятьем. Я понял, почему лучшим во мне были мои грехи и преступления и почему я никогда не чувствовал за них вины… И вот я позвал Золотую и рассказал ей обо всем, что понял. Она посмотрела на меня , и первые слова, сорвавшиеся с ее губ, были:

–  Я люблю тебя

…И здесь, над воротами моей крепости, я высеку в камне слово, которое станет моим маяком и знаменем… Это священное слово – EGO » (гл. 12, конец).

Надо сказать, что в оригинале поворот от первого, неудачного, объяснения в любви к финальному, успешному, лингвистически не столь эффектен, как в русском переводе, – ввиду отсутствия в английском отдельного слова для местоимения 2 л. ед. ч. [143] Так что, ничего, кроме I love you = Я люблю Вас/вас , современная англоязычная героиня сказать и не может, – в отличие от шекспировской Джульетты, которая при первом полу-знакомстве с переодетым Ромео обращается к нему на you , [144] но при следующем, уже любовном, объяснении, переходит на thou . [145] Кстати, игра с обращением на ты/вы/you пронизывает «Двадцать сонетов к Марии Стюарт» Бродского (1974), в Пятнадцатом из которых отсылка к двойственности английского you обнажается:

…Не то тебя , скажу тебе , сгубило,

Мари, что женихи твои в бою

поднять не звали плотников стропила;

не « ты » и « вы », смешавшиеся в « ю »…

Возвращаясь к Айн Рэнд, повествование от имени мы получилось у нее, в общем, довольно топорным, но тем самым и неустойчивым и, значит, повышающим желанность финальной модуляции в я . [146]

Не то чтобы к роковому 1917 году русская литература не располагала опытом работы с обезличивающим мы . Тема чеховской «Душечки» (1899) – полное растворение заглавной героини в ее партнерах (первом муже, втором муже, третьем, невенчанном сожителе и, наконец, оставленном на ее попечение гимназисте), оборотной стороной которого оказывается вампирическое поглощение ею их личностей (приводящее к смерти обоих мужей, отъезду сожителя и протестам мальчика). Оригинальной словесной проекцией этой темы является обыгрывание местоимения мы .

Сначала в рассказе вводится и укореняется лейтмотивная формула мы с… ( Ванечкой , а затем Васечкой ), сплавляющая Душечку и ее очередного мужа в единую личность:

...

«Вчера у нас шел “Фауст наизнанку”, и почти все ложи были пустые, а если бы мы с Ваничкой поставили какую-нибудь пошлость, то, поверьте, театр был бы битком набит. Завтра мы с Ваничкой ставим “Орфея в аду”, приходите».

«Актеры любили ее и называли “ мы с Ваничкой ” и “душечкой”».

«Дай бог всякому жить, как мы с Васичкой ».

Однако третий партнер (Володичка) раздраженно настаивает на эксклюзивном – исключающем ее – толковании того же местоимения:

...

«Когда к нему приходили гости, его сослуживцы по полку, то она… начинала говорить о чуме на рогатом скоте, о жемчужной болезни, о городских бойнях, а он страшно конфузился и, когда уходили гости, хватал ее за руку и шипел сердито:

– Я ведь просил тебя не говорить о том, чего ты не понимаешь! Когда мы, ветеринары , говорим между собой , то, пожалуйста, не вмешивайся. Это, наконец, скучно!»

Кстати, оборот мы с таким-то , удачно выисканный Чеховым, – идиоматическая особенность русского языка. Поэтому, например, английский перевод бессилен передать лексически полное исчезновение индивидуального я в составе дорогого Душечке двуединого мы (по-английски можно сказать только «Ванечка/Васечка и я» [147] ) и четкость словесного контраста между двумя мы – включающим и исключающим героиню.

При всей изощренности чеховской игры с мы , она является лишь одной из многих деталей рассказа, не становясь его главным повествовательным приемом. [148] Заслуга такого новаторского шага принадлежит Горькому, в том же 1899 году [149] опубликовавшему рассказ «Двадцать шесть и одна. Поэма », целиком выдержанный в 1-м л. мн. ч. Повествование ведется от имени 26 работников пекарни, влюбленных в юную Таню, которую они обожают коллективно и безнадежно, без каких-либо личных притязаний, [150] а потому на пари подставляют местному донжуану, проиграв же, грубо оскорбляют (в финальной сцене, символически реализующей, наконец, мотив группового изнасилования, подспудно заданный заглавием рассказа). Точка зрения мы сохраняется от начала до конца повествования:

...

« Нас было двадцать шесть человек – двадцать шесть живых машин, запертых в сыром подвале, где мы с утра до вечера месили тесто, делая крендели и сушки» (начало).

« Мы окружили ее и злорадно, без удержу, ругали ее похабными словами, говорили ей бесстыдные вещи… Мы , окружив ее , мстили ей , ибо она ограбила нас . Она принадлежала нам, мы на нее расходовали наше лучшее, и хотя это лучшее – крохи нищих, но нас – двадцать шесть, она одна , и поэтому нет ей муки от нас , достойной вины ее !.. Мы смеялись, ревели, рычали… Кто-то из нас дернул Таню за рукав кофты…

Вдруг глаза ее сверкнули; она не торопясь подняла руки к голове и, поправляя волосы, громко, но спокойно сказала прямо в лицо нам :

– Ах вы , арестанты несчастные!..

И она пошла прямо на нас , так просто пошла, как будто нас и не было пред ней , точно мы не преграждали ей дороги. Поэтому никого из нас действительно не оказалось на ее пути. А выйдя из нашего круга, она , не оборачиваясь к нам , так же громко, гордо и презрительно еще сказала:

– Ах вы , сво-олочь… га-ады…

И – ушла, прямая, красивая, гордая.

Мы же остались среди двора, в грязи, под дождем и серым небом без солнца. Потом и мы молча ушли в свою сырую каменную яму. Как раньше – солнце никогда не заглядывало к нам в окна, и Таня не приходила больше никогда!..» (конец).

Как всегда, предупреждение не было услышано. А если и услышано, то превратно понято, например, Блоком – в «Скифах» (1918), где мы опять фатально сплетается с любовью:

Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы <…>

Да, так любить, как любит наша кровь,

Никто из вас давно не любит!

Забыли вы , что в мире есть любовь,

Которая и жжет, и губит!

Мы любим все – и жар холодных числ,

И дар божественных видений <…>

Мы любим плоть – и вкус ее , и цвет,

И душный, смертный плоти запах…

Виновны ль мы , коль хрустнет ваш скелет

В тяжелых, нежных наших лапах? <…>

Пока не поздно – старый меч в ножны,

Товарищи ! Мы станем – братья ! <…>

Поражает перекличка, возможно, не прямая, а чисто типологическая, но от этого не менее красноречивая, с хлебниковским «Воззванием…».

Местоимения не пустяк. Пара неосторожно употребленных местоимений – и недалеко до хруста костей в колесе. Или, по меньшей мере, до полного развала работы, как в «Геркулесе», не находящем применения выписанному из Германии инженеру Генриху Мария Заузе (Ильф и Петров, «Золотой теленок», II, 18):

...

«Заузе писал… невесте…: “Милая крошка. Я живу… необыкновенной жизнью. Я ровно ничего не делаю, но получаю деньги пунктуально, в договорные сроки. Все это меня удивляет”… Генрих Мария решил пробиться к Полыхаеву… Но… попытка эта привела только к сидению на деревянном диване и взрыву, жертвами которого стали невинные дети лейтенанта Шмидта.

– Бюрократизмус! – кричал немец, в ажитации переходя на трудный русский язык. Остап молча взял европейского гостя за руку, подвел его к висевшему на стене ящику для жалоб и сказал, как глухому:

– Сюда! Понимаете? В ящик. Шрайбен, шриб, гешрибен. Писать. Понимаете? Я пишу, ты пишешь, он пишет, она, оно пишет. Понимаете? Мы, вы, они, оне пишут жалобы и кладут в сей ящик. Класть! Глагол класть. Мы, вы, они, оне кладут жалобы… И никто их не вынимает. Вынимать! Я не вынимаю, ты не вынимаешь…»

Впрочем, для осознания собственной невостребованности не обязательно быть иностранцем, – ср. запомнившуюся мемуаристу фразу Пастернака:

...

«Как-то Борис Леонидович рассмешил Анну Андреевну и всех нас такой фразой:

–  Я знаю, я – нам не нужен». [151]

У нас изгоем становится любой.

Особенно гибельна, конечно, связка мыканья с тыканьем, пророчески заявленная Хлебниковым. Но бедой чревато было уже и традиционное одностороннее ты , отмененное первым же приказом Петроградского Coвeтa Рабочих и Солдатских Депутатов (от 1 марта 1917 г.):

...

«… 7)… Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на “ты” , воспрещается…» [152]

Отмененное Февралем, но с тех пор давно вернувшееся в российскую армию.

...

– Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?

– Как стоишь , рядовой такой-то?!

Так что сожаления Окуджавы о переходе на ты (почерпнутые у Осецкой [153] ) вполне понятны и прочитываются как полемика не с Пушкиным, а с окружающим панибратством. В этой связи некоторым противоречием звучит его знаменитая «Молитва», особенно ее кульминационное

Господи мой Боже, зеленоглазый мой! <…>

дай же ты всем понемногу… И не забудь про меня,

которое доводит близость к Богу, коренящуюся в русском языковом модусе обращения к Нему на Ты (стихотворение насыщено такими формами) до предела. Зеленоглазый мой – звучит как ласкательное обращение скорее к любимому мужчине (а то и женщине), нежели к Богу; нарочито фамильярно и сочетание Господи мой Боже , опирающееся на разговорное: боже (ты) мой! Разумеется, у Окуджавы это сознательный поэтический ход, однако некоторое нарушение личностных границ здесь налицо. Но – нарушение, органичное для русского языкового сознания.

Дело в том, что русскоязычная практика обращения к христианскому Богу на Ты (восходящая к древнееврейскому, латыни и греческому) не универсальна. Например, французы адресуются к нему на вы, [154] и, скажем, молитва «Отче наш» выглядит по-французски так:

...

Notre P?re, qui ?tes aux cieux; que Votre nom soit sanctifi?; que Votre r?gne arrive; que Votre volont? soit faite sur la terre comme au ciel. Donnez -nous aujourd\'hui notre pain de chaque jour…

то есть, в буквальном переводе:

...

«Отец наш, [Вы] , который (букв. которые) находитесь на небесах, да святится Ваше имя, да наступит Ваше царствие, да свершится Ваша воля как на земле, так и на небе. Дайте нам сегодня наш сегодняшний хлеб…»

В английской версии той же молитвы сохраняется архаическое местоимение 2 л. ед. ч. thou «ты», но именно в виду своей архаичности оно звучит не обыденно и потому не фамильярно, а напротив, вдвойне почтительно: [155]

...

Our Father which art in heaven, Hallowed be thy name. Thy kingdom come. Thy will be done in earth, as it is in heaven. Give us this day our daily bread…

Как, кстати, и архаичные русские:

...

Отче наш иже еси на небеси… Да святится имя Твое [не твоё! – А. Ж.]… Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

и:

...

О Пресвятая Дево, Матерь Господа Вышняго, Заступнице и покрове всех к Тебе прибегающих! Призри с высоты святыя Твоея на мя грешнаго…

Но в современном русском, в частности в принятой версии молитвы «Отче наш», обращение на ты/Ты неизбежно сокращает почтительную дистанцию, особенно в повелительной формуле Хлеб наш насущный дай нам на сей день (Мф. 6. 11), где лишь архаическое сей отчасти спасает положение.

Возложить всю вину на своеобразие русских местоимений соблазнительно, но уж слишком отдает неогумбольдтианством, логоцентризмом и лингвистическим тоталитаризмом. В языках мира встречаются самые разные системы местоимений. В сомали систематически противопоставлены эксклюзивное «мы» ( annu , «мы, но не ты/вы») и инклюзивное ( ainu , «мы и ты/вы»). А в некоторых языках (в частности в кечуа и в меланезийских) тонкость различений достигает поистине впечатляющих масштабов. Так, в языке Ток Писин имеется семь местоимений 1-го лица, учитывающих категории числа (единственное, двойственное, тройственное и множественное) и включительности/исключительности; например, mitripela значит «они двое и я», а yumitripela – «вас двое и я». [156] А прорабы политкорректности вводят новый местоименный режим в современные европейские языки, настаивая на таких двуполых/бесполых гибридах, как he/she (вариант: s/he ), his/her и т. п. и совершенно игнорируя опыт Хлебникова, Замятина, и Айн Рэнд.

Возможно, именно в ответ на эти эксперименты нечто подобное было пару десятков лет назад предпринято и на русском материале. В «Палисандрии» Саши Соколова (1985), [157] в значительной мере подобно «Гимну» Айн Рэнд, близко к концу романа главный герой осознает сокровенную природу собственной личности (в его случае – гермафродитизм), и повествование переходит из модуса я (1-е л., муж. р. ед. ч.) в модус я=оно (1-е л., ср. р., ед. ч.):

...

«Когда я очнулся , то понял , что тело мое лежит на постели, предельно обнажено и кто-то умело и жадно пальпирует его в четыре руки. Присматриваюсь: то были некто и Мажорет. И он говорит ей : ”Пощупайте здесь, сударыня. Оригинальный анатомический случай – истинный гермафродит”.

“Тем лучше”», – сказала она , пощупав.

И я сказал им: «О ком это вы сейчас говорили? Кто – истинный?»

И он сказал мне: « Вы -с, батенько, вы, сладенькое мое »…

…Взвиться – кинуться анфиладами и галереями, кровезавораживающе вереща – удариться в гневный античный бег бога гнева, запечатленный в массе мозаик. Это следовало проделать немедля – тотчас, не откладывая в долгий ящик. Но – стыд! Густопсовый и муторный, он сковал мне и волю, и члены. И только уничижительный лепет: «Простите, я совершенно запамятовало », – был ответом моим незнакомцу…

…Постепенно пальцы пальпирующих делались все настоятельнее и вкрадчивей, и неловкость моя уступала место телесной радости, плотской неге и, наконец, уступила… бесстыдству. Я млело и блеяло, реяло и пресмыкалось. Я бредило… Мне было либидо… Я стало раскованно, свободно от всяких предубеждений, и даже тот факт, что моя двуединость открылась, не ужасал меня….

И вот, эйфорически изнывая под ласкою настоятельных рук, я бормотало себе: “Свершилось… Отныне пусть ведают все: я – Палисандро, оригинальное и прелестное дитя человеческое , homo sapiens промежуточного звена, и я горжусь сим высоким званием». [158]

Образ соколовского гермафродита-андрогина может восходить к идеям Мережковского и Зинаиды Гиппиус, у которой, кстати, есть программное в этом смысле стихотворение «Ты» (1905). Оно написано в жанре обращения к небесному светилу (вспомним «К Полярной звезде» Бенедиктова) – месяцу/луне, и систематически обыгрывает его грамматическую двойственность в русском языке ( луна , м. р.; месяц , ж. р.) при помощи чересполосицы его описаний в мужском и женском родах. А в финальной строфе этому вторит аналогичная двойственность лирического «я» (широко практиковавшаяся Гиппиус и вне поэзии).

Вешнего вечера трепет тревожный <… >

В облачном небе просвет просиянный

Свежих полей маргаритка росистая .

Меч мой небесный, мой луч острогранный —

Тайна прозрачная, ласково-чистая.

Ты – на распутье костер ярко-жадный

И над долиною дымка невестная .

Ты – мой веселый и беспощадный

Ты – моя близкая и неизвестная.

Ждал я и жду я зари моей ясной,

Неутомимо тебя полюбила я

Встань же, мой месяц серебряно-красный,

Выйди, двурогая, – Милый мой – Милая…

Интересную реалистическую – квазипсихоаналитическую – параллель к гендерной гибридности Палисандра представляет написанное примерно в те же годы стихотворение Льва Лосева (сб. «Чудесный десант, 1974–1985) под программным названием «Местоимения»:

Предательство, которое в крови.

Предать себя , предать свой глаз и палец,

предательство распутников и пьяниц,

но от иного, Боже, сохрани.

Вот мы лежим. Нам плохо. Мы больной.

Душа живет под форточкой отдельно.

Под нами не обычная постель, но

тюфяк-тухляк, больничный перегной.

Чем я , больной, так неприятен мне ,

так это тем, что он такой неряха:

на морде пятна супа, пятна страха

и пятна черт чего на простыне.

Еще толчками что-то в нас течет,

когда лежим с озябшими ногами,

и все, что мы за жизнь свою налгали,

теперь нам предъявляет длинный счет. [159]

Но странно и свободно ты живешь

под форточкой, где ветка, снег и птица,

следя, как умирает эта ложь,

как больно ей и как она боится.

Отдав должное блеску полиморфных экзерсисов Гиппиус, Соколова и Лосева, хочется, говоря языком Окуджавы, кого-нибудь попроще – вроде доброго старого я , сколь мало привлекательным ни кажется оно после Ходасевича:

Я, я, я. Что за дикое слово!

Неужели вон тот – это я ?

Разве мама любила такого,

Желто-серого, полуседого

И всезнающего как змея?…

(«Перед зеркалом», 1924)

Четверть века спустя Ахмадулина предпримет попытку скрестить – на тот же ритмический мотив – это проблемное экзистенциальное я с грандиозным эго романтического поэта в коллективистском обличии рядового советского гражданина:

…Это я – мой наряд фиолетов,

я надменна, юна и толста,

но к предсмертной улыбке поэтов

я уже приучила уста <…>.

Я люблю эту мету несходства <…>

Это я – человек-невеличка,

всем, кто есть, прихожусь близнецом <…>

Плоть от плоти сограждан усталых,

хорошо, что в их длинном строю

в магазинах, в кино, на вокзалах

я последнею в кассу стою…

(«Это я…», 1950)

А образец полного примирения со сколь угодно сомнительным индивидуальным я предложит Лимонов:

Я был весёлая фигура

А стал молчальник и бедняк

Работы я давно лишился

Живу на свете кое-как

Лишь хлеб имелся б да картошка

соличка и вода и чай

питаюся я малой ложкой

худой я даже через край

Зато я никому не должен

никто поутру не кричит

и в два часа и в пол-другого

зайдёт ли кто – а я лежит.

(«Я был весёлая фигура…», 1969) [160]

Лежит, кушать не просит.


Сбросить или бросить?

[161]

1

Фраза о сбрасывании классиков с корабля современности давно вошла в пословицу. Но, как это бывает, не в виде точной цитаты из первоисточника, а отшлифованная народным употреблением.

В манифесте футуристов «Пощечина общественному вкусу» (1912) стояло:

...

«Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности» ( Русский футуризм 2000: 41).

То есть там фигурировал не корабль , а пароход , который воспринимался как знамение технического прогресса (не всегда, правда, успешного, – учитывая недавнюю гибель «Титаника»). Но с тех пор устарел, как устаревает все новое и потому привязанное ко времени, уступив место прекрасно сохранившемуся в языке кораблю .

Кроме того, классиков предлагалось с этого парохода не сбросить , а бросить . Разница, казалось бы, невелика, но она есть. В сбросить важен элемент удаления, наводящий на мысль не столько о реальном сбрасывании ненужного балласта – за борт, сколько о переносном – со счетов, то есть о банальном устранении конкурентов с литературного рынка. Бросить – грубее, потому что сосредотачивается не на удалении откуда-то, а на кидании куда-то, в данном случае, в морскую пучину.

А что имели в виду авторы? Крученых вспоминал:

...

«[Я] предложил: «Выбросить Толстого, Достоевского, Пушкина». Маяковский добавил: «С Парохода современности». Кто-то – «сбросить с Парохода».

Маяковский: “Сбросить – это как будто они там были, нет, надо бросить с парохода…”» ( Русский футуризм 2000: 376–377)

Этот вариант и был принят.

Вслушаемся в аргументацию Маяковского. Сбросить/ выбросить значило бы признать, что «они там были», поэтому надо бросить . Но если их там не было, чего о них тревожиться? Достаточно их на свой «литерный» пароход не пускать. Для того же, чтобы их оттуда, где их не было, бросить , их надо сначала туда доставить. И тогда акция приобретает отчетливый смысл. Речь идет не просто о свержении классиков с литературного Олимпа, а об убийстве (если угодно, эдиповском, в смысле Хэролда Блума), точнее – о казни.

Конечно, это бросить звучит не совсем гладко. Один из тогдашних вождей футуризма, Бенедикт Лившиц, в составлении «Пощечины» не участвовавший, был вообще недоволен стилистикой, да и содержанием манифеста:

...

«[Т]екст… манифеста был для меня совершенно неприемлем. Я спал с Пушкиным под подушкой – да я ли один? <…> и сбрасывать его, вкупе с Достоевским и Толстым, с “парохода современности” мне представлялось лицемерием». [162]

Особенно возмущал меня стиль манифеста…: наряду с предельно “индустриальной” семантикой “парохода современности” и “высоты небоскребов”… – вынырнувшие из захолустно провинциальных глубин “зори неведомых красот” и “зарницы новой грядущей красоты” <…>

С удивлением наткнулся я в общей мешанине на фразу о “бумажных латах брюсовского воина”, оброненную мною в ночной беседе с Маяковским…, только он мог нанизать ее рядом с явно принадлежавшими ему выражениями вроде “парфюмерного блуда Бальмонта”… и уже типичным для него призывом “стоять на глыбе слова мы среди моря свиста и негодования”» ( Лившиц 1978 : 82–83).

Но высоколобый эстет Лившиц, ориентирующийся на французский авангард (Рембо, Малларме, Лафорга) и, сам того не замечая, переправляющий бросить обратно на сбрасывать , просто не отдает себе отчета в природе описываемого им явления. Мешанина пышных штампов и полуграмотных новаций, взывающая к насилию – над языком, классиками, литературными соперниками, читателем, – как раз и составляла суть футуристического переворота.

Особенно любил картины насилия Маяковский (см.: Жолковский 2005 ), желавший «кастетом кроиться у мира в черепе». Он был очень изобретателен в придумывании казней, иногда жестоких до нелепости, предпочтительно с применением техники.

Выбирая,

которая помягче и почище,

по гостиным

за миллиардершами

гонялись грузовичищи.

Не убежать!

Сороконогая

мебель раскинула лов.

Топтала людей гардеробами,

протыкала ножками столов.

(«150 000 000!»; Маяковский 1963, 1: 505–506 )

Пусть из наследников,

из наследниц варево

варится в коронах-котлах! <… >

Пусть будет так,

чтоб каждый проглоченный

глоток

желудок жег!

Чтоб ножницами оборачивался бифштекс

сочный,

вспарывая стенки кишок!

(«Сволочи!»; Маяковский 1963, 1: 300–302 )

Впрочем, традиционная казнь сбрасыванием в воду его тоже устраивала:

Ты <… >

Прикладами гонишь седых адмиралов

вниз головой

с моста в Гельсингфорсе <…>

– о, четырежды славься, благословенная! —

(«Ода революции»; Маяковский 1963, 1: 247 )

Любил он и пароходы, с которыми охотно связывал дух революционного насилия.

В наших жилах —

кровь, а не водица.

Мы идём

сквозь револьверный лай,

чтобы,

умирая,

воплотиться

в пароходы,

в строчки

и в другие долгие дела.

(«Товарищу Нетте, пароходу и человеку»; Маяковский 1963, 2: 151–152 )

Но в роли орудия казни пароход у него встречается, вроде бы, только в «Пощечине…» и еще раз, бегло, – в «Мистерии-Буфф» (II, 14), когда нечистые сбрасывают чистых с парохода-ковчега.

Нечистые <… >

Вооружаются…, загоняют чистых на корму. Мелькают пятки сбрасываемых чистых <… >

Батрак

Ишь, злюка!

Кузнец

Вали ее, ребята, в дырку люка!

Трубочист

Не задохся бы тама —

все-таки дама.

Батрак

Что мямлить! <… >

Кузнец

Товарищи!

Сапогами отшвыривайте кликуш.

(Маяковский 1963, 1: 431–432 )

Потом что-то подобное будет разыграно в фильме «Айболит-66» Ролана Быкова:

...

Бармалей (Быков). Это мой корабль! Я его захватил! Прыгайте все в воду! Айболит (Ефремов). Но… тогда мы все погибнем?! Бармалей . А как же! <…> 1-й разбойник (Смирнов). Лишние вещи – за борт! <… > 2-й разбойник (Мкртчян). Доктор! За борт!

2

Умерщвление с помощью плавсредства имеет почтенную родословную. С древности оно было одним из разнообразных способов применения высшей меры – на стыке сбрасывания (со скалы, башни, минарета… в воду, на камни, в пропасть, в каменоломню…) и утопления (в море, реке, болоте, бочке с мальвазией…), иногда с предварительным зашиванием в мешок. Некоторые из засвидетельствованных историей особо изощренных видов казни наверняка привлекли бы внимание Маяковского, если бы не остались ему, обучавшемуся азбуке с вывесок, неизвестны.

Уникальное по своему техническому уровню корабельное убийство было предпринято Нероном по отношению к собственной матери.

...

«Нерон <…> приказал командующему флотом заманить свою мамашу на особый разборный корабль. Причем корма этого корабля была устроена таким образом, что она могла внезапно отделяться, и все находящиеся на ней падали в воду.

И старуха, которая хотела подальше удалиться от своего сына, с удовольствием, конечно, воспользовалась любезным приглашением и сдуру села на этот корабль. И вдруг она вскоре очутилась в воде <…> Тем не менее <…> [о]на начала плавать и нырять и, хватаясь за деревянные части корабля, все-таки удержалась на морской поверхности. А близкие друзья этой старухи вскоре подоспели и вытащили ее на берег» ( М. Зощенко , «Голубая книга», раздел «Коварство»; Зощенко 2008: 490–491).

История настолько фантастическая, что хочется заподозрить Зощенко (которого с детства преследовала боязнь воды) в выдумке. Однако все это и даже больше находим в «Анналах» Тацита (XIV, 3—10; Тацит 1993: 253–257).

Кстати, распадающийся корабль – был не единственным техническим изобретением, нацеленным Нероном на собственную мать. До этого по его заказу был изготовлен механический потолок, который мог быть обрушен на нее во время сна. Обе конструктивные идеи Нерон, считавший себя великим актером, почерпнул из театральной машинерии. Сплав садизма, искусства, технологии и власти хорошо знакомый.

Другая распространенная в старые времена корабельная казнь – килевание – тоже не сводилась к примитивному киданию за борт, а опиралась на высокоразвитую технологию.

...

«[В] “Остров[е] сокровищ” Стивенсона… пираты вспоминают о килевании <…> [Н]аказанного протаскивали под килем… или вдоль киля. Для этого веревка пропускалась под днищем судна <…> К веревке привязывали проштрафившегося, неожиданно бросали его в воду и протаскивали с одного конца до другого <…> Протаскивание… нередко заканчивалось смертью…, практически всегда днище имело слой ракушек и другие острые выступы, которые буквально раздирали кожу человека. Кроме того, надо было быть недюжинным ныряльщиком, чтобы не захлебнуться во время пути под водой, а ведь бывали случаи, когда канат заклинивало <…> На некоторых древнегреческих изображениях можно видеть, как подобным образом расправляются с пиратами» (http://www.torturesru.net/tortures/methods/keelhaul.shtml).

С появлением пароходов технические возможности применения судов в качестве орудий казни расширились. Так, в Крыму, в частности в Евпатории, с приходом большевиков в январе 1918 года производились массовые аресты и казни.

...

«Обычно… арестованных перевозили с пристани под усиленным конвоем на транспорт “Трувор”… За три-четыре дня было арестовано свыше 800 человек <…> Казни производились сначала только на “Румынии”, а затем и на “Труворе” и происходили по вечерам и ночью на глазах некоторых арестованных <…>

На “Румынии” казнили так:…лиц, приговоренных к расстрелу, выводили на верхнюю палубу и там, после издевательств, пристреливали, а затем бросали за борт в воду. Бросали массами и живых, но в этом случае жертве отводили назад руки и связывали их веревками у локтей и кистей. Помимо этого, связывали ноги в нескольких местах, а иногда оттягивали голову за шею веревками назад и привязывали к уже перевязанным рукам и ногам <…> К ногам привязывали “колосники”» ( Фельштинский и Чернявский 2004: 198, 199).

«Казни происходили и на транспорте “Трувор”, причем со слов очевидца…, перед казнью… к открытому люку подходили матросы и по фамилии вызывали на палубу жертву. Вызванного под конвоем проводили через всю палубу мимо целого ряда вооруженных красноармейцев и вели на так называемое “лобное место” (место казни). Тут жертву окружали со всех сторон вооруженные матросы, снимали с жертвы верхнее платье, связывали веревками руки и ноги и в одном нижнем белье укладывали на палубу, а затем отрезывали уши, нос, губы, половой член, а иногда и руки, и в таком виде жертву бросали в воду. После этого палубу смывали водой и таким образом удаляли следы крови. Казни продолжались всю ночь, и на каждую казнь уходило 15–20 минут. Во время казней с палубы в трюм доносились неистовые крики, и для того, чтобы их заглушить, транспорт “Трувор” пускал в ход машины и как бы уходил от берегов Евпатории в море» ( Фельштинский и Чернявский: 200). [163]

«[В]се арестованные офицеры (всего 46 человек) со связанными руками были выстроены по борту транспорта и один из матросов ногой сбрасывал их в море, где они утонули. Эта зверская расправа была видна с берега, там стояли родственники, дети, жены… Все это плакало, кричало, молило, но матросы только смеялись.

Среди офицеров был мой товарищ, полковник Сеславин, семья которого тоже стояла на берегу и молила матросов о пощаде. Его пощадили – когда он, будучи сброшен в воду, не пошел сразу ко дну и взмолился, чтобы его прикончили, один из матросов выстрелил ему в голову <…>

Ужаснее всех погиб штабс-ротмистр Новицкий, которого матросы считали душой восстания в Евпатории. Его, уже сильно раненного, привели в чувство, перевязали и тогда бросили в топку транспорта “Румыния”» ( Кришевский 1992 [1924]: 107–108).

Характерна как доставка на борт, так и приведение в чувство – в духе бросить , а не сбросить/выбросить . Разнообразны и технические находки, например, топить, привязав к ногам груз.

...

«В конце зимы – начале весны 1918 г. в газетах шли сообщения о <…> красном терроре в Севастополе, где “революционные” матросы провели массовое уничтожение всех офицеров: излюбленным способом было привязывание к ногам обреченных тяжелых камней и сбрасывание их с кораблей в открытое море – говорили о тысячах стоящих на дне моря трупов» ( Толстая 2006: 116–117).

2 марта 1918 года Бунин в Москве записывал:

...

«Читал о стоящих на дне моря трупах, – убитые, утопленные офицеры» («Окаянные дни»; Бунин 2000, 8: 86).

Связующим звеном между традиционными жестокостями типа килевания и большевистским насилием 1918 года могли послужить знаменитые массовые утопления в Луаре «контрреволюционеров» (в том числе священников, женщин и детей) в ходе якобинского террора в Нанте (ноябрь 1793 – январь 1794), иногда включавшие издевательские «республиканские/революционные свадьбы», когда подлежавших утоплению с барж предварительно связывали попарно в непристойных позах. [164]

Но вернемся в 1918 год. Евпаторийские казни попали и в поэзию. У Валентина Парнаха среди стихов на излюбленную им тему модернистской танцевальной эксцентрики есть стихотворение «Танец в мешке» (1922) о подводном danse macabre жертвы такой казни. Приведу его полностью:

В партийных распрях

На Черном море в день облавных расправ

Наспех

Жизнию жизнь поправ

Его бросили в мешок молчать!

– «Скорее камень приладь,

Вяжи, брось в воду. Вот так.

Недорогая кладь,

Всего лишь стоит пятак».

На мешке стерлись знаки

Пароходства Сарандинаки.

Многих отправили на «Алмаз»!

В поисках трупа

Медленно хлюпал

Рыскал по дну водолаз…

Я не знаю законов кинетики!

Кого-то подбрасывал вал

Представленье открылось. Он танцевал

– Пожалте билетики! Что цирк?

Вот вам мешок

Внезапный шок

Почти кувырк

Отличный нырок

Фырк

Прыжок

Хлюп

Оглох

Приступом берет уступ

Танец-переполох!

Карабкался

Барахтался

Шарахался

Распахивался

Вытряхивался —

Как стройно и как нелепо!

Вместо оркестра вода

Такого two-step’а

Мне не придумать никогда!

Упал водолаз! Не действует скрепа

Весь мир для него бурда

Сплошная чахартма

Сплошная чахарда!

Сходит с ума!

Танцующему памятнику вот хорошее

Медно-стеклянное подножие!

Он под водой играл в молчанки.

Он голос свой в мешке скрывал.

Как в лучшем баре – парижанки,

Он танцевал!

(Парнах 2000: 78–79)

Примерно такой балет, видимо, ожидался от Пушкина и K°, только без мешка. Мешки – живым!

Пароход как сценическая площадка для революционного разгула был с программным максимализмом использован соратником футуристов Эйзенштейном в «Броненосце Потемкине», где восставшие матросы с многочисленными вариациями убивают и бросают за борт офицеров.

В частности – судового врача, от которого остается только крупным планом качающееся на шнурке пенсне, символ гнилого интеллигентского прошлого.

На этом фоне скорее гуманно выглядит карательное применение парохода Лениным, не понимавшим футуристических вывертов, но придумавшим осенью 1922 года выслать из страны цвет российской интеллигенции на так называемом философском пароходе, точнее, на двух – «Обербургомистре Хакене» и «Пруссии».

Этот акт массового остракизма, примененного философом на троне к своим оппонентам взамен смертной казни, все-таки ближе – как по смыслу, так и по результатам – к выбросить («за границу, чтобы их тут не было»), чем к бросить («чтобы уничтожить»).

Вообще же, пароход никак не является последним словом науки и техники, и, доживи Маяковский до наших дней, он мог бы разделаться с классиками более решительно.

...

«Сбрасывание с самолета (вертолета). Процедура этой казни очень проста – жертву на достаточно большой высоте выбрасывают из летательного аппарата, и та разбивается при ударе о землю. Эта экзекуция никогда не была внесена в законодательство ни одной страны, скорее, это расправа с целью запугивания. Если жертву сбрасывают в море или в жерла вулканов, то она фактически исчезает бесследно.

Эта казнь применялась на Мадагаскаре в 50-е годы XX века, когда французские колонизаторы так расправлялись с участниками движения Независимости» (http://www.torturesru.net/tortures/methods/plane.shtml).

А в новейшем футурологическом исполнении это была бы расправа ХЭЛа, главного компьютера космического корабля в «2001» Стэнли Кубрика (1968), с астронавтом Фрэнком Пулом, выбрасываемым в открытый космос.

3

Но мы забежали слишком далеко вперед. Зададимся лучше вопросом о непосредственном источнике образа, предложенного Маяковским и поддержанного Бурлюком, Крученых и Хлебниковым.

Уже выдвигалась гипотеза, что архаическим прототипом этого образа могло послужить свержение в Днепр языческого идола Перуна князем Владимиром (Безродный 2000) . Но не сказалось ли одно более свежее впечатление? В годы юности авторов «Пощечины…» гремела знакомая и нам сегодня народная песня «Из-за острова на стрежень…». Ее слова были сочинены Д. Садовниковым в 1883 году на основе как раз тогда опубликованной соответствующей легенды и, возможно, под влиянием впервые увидевших свет пушкинских «Песен о Стеньке Разине» (1826), [165] в первой из которых был такой пассаж:

…Как промолвит грозен Стенька Разин:

«Ой ты гой еси, Волга, мать родная!

С глупых лет меня ты воспоила,

В долгу ночь баюкала, качала,

В волновую погоду выносила.

За меня ли молодца не дремала,

Казаков моих добром наделила.

Что ничем еще тебя мы не дарили».

Как вскочил тут грозен Стенька Разин,

Подхватил персидскую царевну,

В волны бросил красную девицу,

Волге-матушке ею поклонился.

(Пушкин 1977: 300)

Песня на слова Садовникова, с кульминационной строфой (известной в нескольких вариантах):

Мощным взмахом поднимает

Он красавицу-княжну

И за борт ее бросает

В набежавшую волну —

широко пелась уже в 1890-е годы, а затем стала исполняться профессиональными певцами – Плевицкой (есть записи 1908 и 1911 годов), Шаляпиным и другими. Подчеркну, что в обоих текстах – пушкинском и садовниковском – Стенька именно бросает княжну за борт, а не сбрасывает или выбрасывает .

Решение утопить княжну мотивируется – у Пушкина, у Садовникова, в народной песне – той или иной комбинацией пьяного угара, жалоб товарищей на предпочтение, оказываемое бабе , и идеи принести дар/жертву родной реке. (Кстати, в древности смертная казнь, в частности утоплением, была неотделима от ритуального убийства – жертвоприношения богам и духам.)

Утопление персидской княжны, по-видимому, действительно имело место. В «Истории России с древнейших времен» С. М. Соловьева оно кратко упоминается в качестве иллюстрации к характеристике Разина как культурного явления.

...

«Весною 1669 года… персидский флот с 4000 войска потерпел совершенное поражение, только три судна успели спастись с предводителем Менеды-ханом; но сын и дочь его попали в плен к победителям, и дочь ханская сделалась наложницею счастливого атамана. <…>

Во сколько общество образованное требует меры и ненавидит безмерие, во столько необразованное увлекается последним…; выходки слепой силы, бесчувственного насилия всего более его поражают, для него сильный человек прежде всего не должен быть человеком, а чем-то вроде грома и молнии. И… Степан Тимофеевич как нельзя больше приходился по этим понятиям, был как нельзя больше способен обаять толпу… своим произволом, ничем не сдерживающимся. Однажды Разин катался по Волге; подле него сидела его наложница, пленная персиянка, ханская дочь, красавица, великолепно одетая. Вдруг пьяный атаман вскакивает, хватает несчастную женщину и бросает ее в Волгу, приговаривая: «Возьми, Волга-матушка! много ты мне дала серебра и золота и всякого добра, наделила честью и славою, а я тебя еще ничем не поблагодарил!» ( Соловьев 1995 , т. 11, гл. 5).

Есть даже письменное свидетельство очевидца:

...

«Полулегендарное “утопление княжны” произошло в Астрахани осенью 1669 года, когда Разин вернулся из похода в Персию…, во время которого и была пленена прекрасная “персиянка” <…> [Оно] описан[о]… голландским… путешественником… Стрейсом… в его книге…, изданной в 1676 г. в Амстердаме <…> Стрейс с 1668 года работал парусным мастером в России и находился в Астрахани во время разинского бунта. В 1824 в журнале “Северный Архив”… был воспроизведен фрагмент его книги:

“<…> Мы видели [Разина]… на шлюпке…, отчасти покрытой позолотой, пирующего с некоторыми из своих подчиненных. Подле него была дочь одного персидского хана, которую он с братом похитил из родительского дома во время своих набегов на Кавказ. Распаленный вином, он…, задумчиво поглядев на реку, вдруг вскрикнул: – Волга славная! Ты доставила мне золото, серебро и разные драгоценности, ты меня взлелеяла и вскормила, ты начало моего счастья и славы, а я неблагодарный ничем еще не воздал тебе. Прими же теперь достойную тебе жертву! – С сим словом схватил он несчастную персиянку… и бросил ее в волны”» (Смолицкие 2003) .

Обратим внимание, что в этом свидетельстве, современном событиям, полностью отсутствует конфликт атамана с товарищами – он появляется только в поэтических обработках. А в 1908 году он получает мощное развитие в первой киноверсии сюжета. 15 (28) октября 1908 года в Москве с большой помпой и мощным музыкальным сопровождением, включавшим хоровое исполнение песен «Вниз по матушке по Волге» и «Из-за острова на стрежень», был показан первый отечественный игровой кинофильм «Понизовая вольница» («Степан Разин»). [166]

Фильм короткий, он длится (в сегодняшней проекции: http://www.youtube.com/watch?v=Dkl8_iJo0s0) всего 6 мин. 14 сек. (224 м), но за это время развертывается целая драма.

...

Действие начинается с разгула разбойников на воде, в ходе которого Стенька милуется с княжной. Далее идет сцена разгула в лесу, с танцем княжны, а затем заговор разбойников: они решают возбудить ревность Стеньки, подбросив ему поддельное письмо княжны к «милому принцу Гасану», что и делают. Взревновав, Стенька решает покончить с княжной; ее волокут на челн, отплывают от берега, и в последнем кадре он бросает ее в воду.

Лента имела успех, и естественно предположить, что авторы «Пощечины…», любители технических новшеств, ее видели. Для нас важно, что утопление княжны происходит там не в результате спонтанно разгоревшегося спора на челне, а организуется сознательно, со специальным вывозом княжны на стрежень во исполнение приговора, вынесенного в лесу.

Из авторов «Пощечины…» образ Разина, как правило в связке с княжной, особенно волновал Хлебникова, сообщившего футуризму (на его языке – будетлянству) архаический славяно-азиатско-заратустрианский крен и увлекавшегося Персией. Уже в 1913 году, мечтая об установке памятников героям русской истории, он писал:

...

«Персидской княжне, брошенной в Волгу, и Разину – памятник печальный на рейде перед впадением Волги в Каспийское море. И привлекут сердца персов» («Памятники должны воздвигать…»; 1913; опубл. 1985; Хлебников 2000–2006 , 6 (1): 209).

Наиболее развернутая вариация на эту тему – в его поэме «Уструг Разина»:

«…Волга-мать не видит пищи,

Время жертвы и жратвы.

Или разумом ты нищий,

Богатырь без головы?

Развяжи кошель и грош

Бедной девки в воду брось!

Куксит, плачет целый день.

Это дело – дребедень.

Закопченною девчонкой

Накорми страну плотвы <…>»

Богатырь поставил бревна

Твердых ног на доски палубы,

Произнес зарок сыновний,

Чтоб река не голодала бы <…>

«К богу-могу эту куклу!

Девы-мевы, руки-муки,

Косы-мосы, очи-мочи!

Голубая Волга – на!

Ты боярами оболгана!» <…>

Волны Волги – точно волки <…>

И у Волги у голодной

Слюни голода текут.

Волга воет, Волга скачет

Без лица и без конца.

В буревой волне маячит

Ляля буйного донца… и т. д.

(Хлебников 2000–2006, 3: 360–361)

Здесь поэт вчуже любуется Разиным, но в другой поэме он объявляет – плывя в Персию на пароходе! – о желании стать «Разиным навыворот».

Я – Разин напротив.

Я – Разин навыворот <…>

Плыл я на «Курске» судьбе поперек.

Он грабил и жег, а я слова божок.

Пароход-ветросек

Шел через залива рот.

Разин деву

В воде утопил <…>

Что сделаю я? Наоборот? Спасу!

Увидим. Время не любит удил.

И до поры не откроет свой рот…

(«Труба Гуль-муллы»; Хлебников 2000–2006, 3: 302–303)

Правда, полной гарантии своей перековки поэт, как видим, дать не может. Любопытно, что идентификация с Разиным зашла у Хлебникова так далеко, что во время пребывания в Персии у него – в жизни и стихах – появилась собственная персидская княжна – дочь местного хана.

И вот зеленое ущелие Зоргама.

Ханночка, как бабочка, опустилась.

Присела на циновку и

Водит указкой по учебнику.

Огромные слезы катятся

Из скорбных больших глаз. Это горе.

Слабая, скорбная улыбка кривит губы.

Первое детское горе. Она спрятала

Книжку, чтобы пропустить урок,

Но большие люди отыскали ее и принесли <…>

(«И вот зеленое ущелие Зоргама…»; Хлебников 2000–2006, 3: 294) [167]

Примечательны меланхолические тона, в которые окрашен образ ханночки, перекликающийся с печальной Черкешенкой из «Кавказского пленника» Пушкина, кстати, дававшей герою уроки своего языка:

…Поет ему и песни гор,

И песни Грузии счастливой,

И памяти нетерпеливой

Передает язык чужой <…>

Раскрыв уста, без слез рыдая,

Сидела дева молодая:

Туманный, неподвижный взор

Безмолвный выражал укор;

Бледна, как тень, она дрожала <…>

Умолкла. Слезы и стенанья

Стеснили бедной девы грудь.

Уста без слов роптали пени.

Без чувств, обняв его колени,

Она едва могла дохнуть.

(Пушкин 1977, 4: 87, 95, 96)

Освободив Пленника, Черкешенка немедленно топится в реке, которую он только что переплыл.

Возвращаясь к футуристическим вариациям на тему о персидской княжне, упомяну поразительное решение Василия Каменского (кстати, родившегося на пароходе!), которое примиряет благородный имидж Разина с бессмысленностью казни персиянки. В его романе в стихах (отчасти заумных) и прозе (отчасти орнаментальной) «Стенька Разин» (1916) персиянка сама просит Степана бросить ее в Волгу, – до какой-то степени следуя в этом за пушкинской Черкешенкой, а еще больше за гоголевской унтер-офицерской вдовой:

...

«В раскаленной тоске припала знойным телом к Степану Мейран. Она не сводила с него бархатных глаз, будто жадно допивала до дна кубок своих последних минут. Задыхаясь от грядущей неизбежности, она отрывно шептала Степану:

– Пойми, и сделай так. Прошу, повелитель, исполин. Скорей. Пока еще темно. Много вина выпила с тобой. Много счастья. Спасибо, родимый, единственный. Начало мое и конец мой. Песня из сада дней моих. Любовь неземная. Возьми. Подыми на своих сильных руках высоко. К небу. И брось в Волгу. Так хочу. Подари меня Волге. Мне не страшно. Нет. Я тебе буду петь. Слышишь. Буду петь о любви. Скорей. Звезды, что лежат на дне Волги, возьмут меня. Возьмут к себе звезды. Сделай так, повелитель, любимый мой. <…>

На вытянутых руках гордо вынес Степан из палатки полуобнаженную принцессу. Вынес и стал с ней посреди палубы в кругу пира <…>

Принцесса змеинно обвила голыми руками, сплошь изукрашенными золотыми с каменьями браслетами, могучую шею Степана и несводно смотрела с огненной любовью-скорбью в небомудрые детские глаза возлюбленного <…> Степан… отрывно говорил: <…>

– Пришел час разлучный <…> Улетает от нас заморская лебедь-принцесса персидская <…> Волга, Волга, и прими, и храни, и неси, неси бережно с любовью до берегов персидских <…> А ты, принцесса, прости меня – гусляра отпетого <…> Я исполняю мудрую волю твою <…>

Степан поднял с полу свой алобархатный кафтан, завернул в него принцессу, связал узлом кафтанные рукава на ее груди, припал к устам долгим поцелуем, подошел к борту, шатаясь от мученских слез, и со всего размаху кинул принцессу в Волгу <…>

И не стало принцессы» (Каменский 1990: 126–128).

В защиту Каменского (обеляющего таким образом неуемного Стеньку) следует сказать, что параллельно рассказам о карательном сбрасывании литература знает и образы великих самоубийц, бросившихся в море – со скалы, подобно Сапфо, родоначальнице жизнетворческого суицида, или с корабля, подобно джеклондоновскому Мартину Идену (о котором будущий самоубийца Маяковский однажды написал киносценарий).

Самоубийство Сапфо – скорее всего, легенда; она связывает это событие со знаменитой скалой на острове Левкадия.

...

«На острове находится святилище Аполлона и то место – “Прыжок”, которое… подавляет любовные вожделения… [Там] Сапфо впервые…

С неистовой страстью Фаона ловя

Надменного, ринулась с белой скалы,

Тебя призывая в молитвах своих —

Владыка и царь.

<…Х>отя, по словам Менандра, Сапфо первой прыгнула со скалы, [другие] писатели… утверждают, что первым был Кефал, влюбленный в Птерела… У левкадцев существовал… обычай на ежегодном празднике жертвоприношения Аполлону сбрасывать со сторожевого поста на скале одного из… преступников для отвращения гнева богов; к жертве привязывали… перья и птиц, чтобы парением облегчить прыжок, а внизу множество людей в маленьких рыбачьих лодках, расположенных кругом, подхватывали жертву; когда преступник приходил в себя, его, по возможности невредимым, переправляли за пределы… страны» ( Страбон 1994: 428–429).

На чудесное спасение – крылья ветра, помощь богов – как раз и надеется Сафо, готовящаяся броситься с Левкадской скалы в 15-й «Героиде» Овидия. Собственно, нечто подобное, согласно Геродоту, уже случилось к тому времени с ее соотечественником и старшим современником поэтом Арионом:

...

«Арион… решил отплыть в Италию <…> Там он нажил великое богатство, потом пожелал возвратиться назад в Коринф <…> Он… нанял корабль у коринфских мореходов. А корабельщики задумали [злое дело]: в открытом море выбросить Ариона в море и завладеть его сокровищами <…> В таком отчаянном положении Арион все же упросил корабельщиков… позволить ему спеть в полном наряде певца <…> Он обещал, что, пропев свою песнь, сам лишит себя жизни <…> [Он] взял кифару и, стоя на корме, исполнил торжественную песнь. Окончив песнь, он… ринулся в море <…> Корабельщики отплыли в Коринф, Ариона же, как рассказывают, подхватил на спину дельфин и вынес к Тенару. Арион вышел на берег и в своем наряде певца отправился в Коринф» ( Геродот 2006: 17–18).

Пушкин недаром примерял влажную ризу Ариона. Как он сам, так и другие классики, в общем, успешно выплыли – и могут быть найдены в библиотеке любого круизного лайнера современности (так что Кушнеру нет необходимости сходить с него), ср. рекламу российского лайнера «Tolstoy»:

...

«This unique ship… boasts luxurious decor, large, well-appointed cabins, elegant public areas and wide circular stairs <…> Passengers can enjoy evenings in the beautiful Kostroma Lounge or have a drink in the Kostroma Bar. Others can relax in the Pushkin library or listen to a concert or a lecture in Tchaikovsky Hall . The spacious Sun Deck and the smaller Patio Deck are ideal for cocktail receptions. <…> The charming Katrina Restaurant is lined with panoramic windows. Other amenities include the Neva Bar next to the swimming pool, a sauna, beauty salon and souvenir shop». [168]

Литература

Бачко Бронислав 2006 [1989]. Как выйти из террора? Термидор и революция. М.: Новое издательство.

Безродный М. 2000. К вопросу о культе Пушкина на Руси: беглые заметки. http://www.ruthenia.ru/document/242352.html#23_23

Бунин И. А. 2000. Собр. соч: В 8 т. М.: Московский рабочий.

Великий Кинемо 2002 – Великий Кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России. 1908–1919. М.: НЛО. С. 21–25.

Геродот 2006. История / Пер. и примеч. Г. А. Стратановского. М.: АСТ; Хранитель.

Жолковский А. К. 2005 [1986]. О гении и злодействе, о бабе и о всероссийском масштабе (Прогулки по Маяковскому) // Он же. Избранные статьи о русской поэзии. М.: РГГУ. С. 195–220.

Зарубины 2008 – Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. Из истории Гражданской войны в Крыму. 2-е изд., испр. и доп. Симферополь: АнтиквА.

Зощенко М. М. 2008 [1935] – Зощенко М. Собр. соч. в 7 т. Голубая книга / Сост. Игорь Сухих. М.: Время.

Каменский Василий 1990 [1916]. Степан Разин: Роман [Ротапринтное воспроизведение издания 1916 года] // Каменский В. В. Соч. / Сост. М. Я. Поляков. М.: Книга.

Кришевский Н. Н. 1992 [1924]. В Крыму (1916–1918 г.) // Архив русской революции, издаваемый Г. В. Гессеном. Т. 13. [Берлин, 1924; М., 1992, репринт] (http://kfinkelshteyn.narod.ru/Evpatoria/Prihod_Bolshevikov.htm)

Кушнер Александр 2005. Холодный май. СПб.: Геликон-Амфора.

Лившиц Б. 1978 [1933]. Полутораглазый стрелец. Нью-Йорк: Изд. им. Чехова.

Маяковский В. В. 1963. Избранные произведения: В 2 т. / Сост. В. О. Перцов и В. Ф. Земсков. М.; Л.: Советский писатель.

Мельгунов С. П. 1991 [1924]. Красный террор в России. 1918–1923. 2-е изд. Симферополь, 1991 (репринт).

Парнах Валентин 2000. Жирафовидный истукан: 50 стихотворений, переводы, очерки, статьи, заметки / Сост. Е. Р. Арензон. М.: Пятая страна; Гилея.

Песни 1988 – Песни русских поэтов: В 2 т. Т. 2 / Сост. и примеч. В. Е. Гусева. Л.: Советский писатель.

Пушкин А. С. 1977. Полн. собр. соч.: В 10 т. 4-е изд. Т. 2. Л.: Наука.

Русский футуризм 2000 – Русский футуризм: Теория. Практика. Критика. Воспоминания / Сост. В. Н. Терехина, А. П. Зименков. М.: ИМЛИ РАН, Наследие.

Северянин Игорь 1999. Тост безответный: Стихотворения. Поэмы. Проза / Сост. Е. Филькина. М.: Республика.

Смолицкие 2003 – Смолицкий В., Смолицкий Г. История одного песенного сюжета // Устное народное творчество. Вып. 6. С. 52–53. (http://www.a-pesni.golosa.info/popular20/izzaostrova.htm)

Соловьев С. М. 1995. Сочинения: В 18 кн. Кн. 6: История России с древнейших времен. Т. 11–12 / Ред. Н. А. Иванов. М.: Голос.

Страбон 1994. География. В 17 кн. / Пер., статья и коммент. Г. А. Стратановского. М.: Ладомир, 1994.

Тацит Корнелий 1993. Анналы / Пер. А. С. Бобовича под ред. Я. М. Боровского // Он же. Сочинения. В 2 т. Т. 1. М.: Ладомир.

Толстая Елена 2006. «Деготь или мёд»: Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель. 1917–1923. М.: РГГУ.

Фельштинский и Чернявский 2004 – Красный террор в годы Гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков / Ред. Ю. Г. Фельштинский, Г. И. Чернявский. М.: Терра (http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/krasnyjterror1.txt). Хлебников Велимир 2000–2006. Собрание сочинений. В 6 т. / Ред. Е. Р. Арензон и Р. В. Дуганов. М.: ИМЛИ РАН.

Прюдом 1797 – L. M. Prudhomme. Histoire generale et impartiale des erreurs, des fautes et des crimes commis pendant la R?volution fran?aise, Paris.


Тем хуже для фактов

О благих намерениях, трудностях перевода и увдовлении из-за гроба

[169]

Пошлая мысль, что безобразия творятся потому, что начальство (хозяин, декан, царь-батюшка) плохо информировано, не так далека от истины.

Разумеется, играет роль и злая воля. Но информационный зазор образуется даже у злодеев – уверяющих публику, а главное, себя, что они хотели как лучше. Нерон всерьез видел себя великим актером.

Еще интереснее промежуточные случаи.

В старом анекдоте Хрущев – деспот-демагог, но и плут-простофиля – требует от председателя колхоза все более фантастических обещаний повысить надои молока. В конце он спрашивает: «А еще удвоить – можно?» – «Да можно, только уж это, Никита Сергеевич, одна вода будет!»

Вспоминается также литературная притча о короле, решившем творить добро. Увидев из окна, что сбитой с ног старушке никто не помогает, он отдает премьер-министру соответствующее гуманное распоряжение, которое, дойдя по испорченному телефону до рядовых полицейских, приводит к аресту старушки.

Тут возможны высоколобые аналогии с принципом неопределенности – воздействием измерительного аппарата на объект. Но и без них ясно, что для получения ложных сведений необязательно быть страшным деспотом. Все мы немножко деспоты, каждый из нас по-своему деспот.

Наши представления о вещах прискорбно неадекватны. Но не потому, что информации не хватает, а потому, что она находится в ведении культуры, то есть сложного аппарата перекодировок и, значит, искажений.

Начнем с простого случая – литературного перевода. Подбирая примеры из русских классиков для своей англоязычной книги, я был поражен, как редко тот эффект, ради которого привлекалась цитата, наличествовал в английской версии. Получалось, что зарубежный читатель имеет дело не с Лермонтовым, Гоголем и Чеховым, а, так сказать, с Марлинским, Одоевским и Потапенко.

Моя любимая реплика Свидригайлова: «Если вы убеждены, что у дверей нельзя подслушивать, а старушонок можно лущить чем попало, в свое удовольствие…», в солидном академическом издании звучит примерно так: «Если вы уверены, что нельзя слушать у дверей, но любую какую хотите старую женщину можно стукнуть по голове…» («If you are so sure that one can’t listen at doors, but any old woman you like can be knocked on the head…»). В предисловии сообщается, что перевод такого-то (фамилию великодушно опускаю) вполне адекватен и читабелен. (К счастью, есть новый, более точный перевод: «…can go around whacking old crones with whatever comes to hand, to you heart’s content…»)

В результате Достоевский предстает мрачным до слез философом, без тени юмора. Парадоксальным образом, это не только обедняет текст, но и как бы обогащает его – повышает в литературном ранге.

Многие искажения – на совести ленивых и нелюбопытных переводчиков. Но языковой барьер реален. Знаменитая гоголевская фраза: «С этих пор… как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, – и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате…», неизбежно теряет в английском переводе («From that time it was… as if he were not alone, but some pleasant companion of life had agreed to travel the road of life with him – and this companion was none other than that selfsame overcoat with thick quilting…») свои фрейдистские обертоны – ввиду отсутствия категории рода как у шинели = overcoat , так и подруги = companion . Недаром американцам так легко дается политкорректность: заменил he, «он», на s/he, «он/а», и все – согласовывать ничего не надо.

Американские первокурсники, проходящие русскую новеллу в переводе, долго гадают над сексуальной ориентацией персонажей «Без черемухи» Пантелеймона Романова (1927). В оригинале пол рассказчицы и ее соблазнителя очевиден с первых строк: «Мне… больно, точно я что-то единственное в жизни сделала совсем не так…», но в английском переводе гендерные различия нивелируются, и студенты получают возможность усмотреть тут ранний образец голубой прозы. [170]

По знаменитой формулировке Роберта Фроста, «Поэзия это то, что пропадает в переводе». Как видим, кое-что пропадает и в прозе.

Парадокс «престижного обеднения/обогащения» (постигающий Достоевского) – распространенное явление. Особенно радикальны потери при переводе со специфического языка определенного вида искусства (поэзии, живописи, музыки) на общекультурный. Произведение попадает при этом в руки «посторонних» – институтов, ведающих поддержкой, распространением, преподаванием и канонизацией искусства, благожелательных, но обычно глухих к его собственно художественной природе. Проекция в социальную сферу выделяет в нем идеологические аспекты, кооптация в массовую культуру – сюжетные, экранизация – зрелищные, преподавание – дискурсивные, и т. д.

Характерна рассказанная очевидцем история о возвращении грузинского танцора Вахтанга Чабукиани из Большого театра на тбилисскую сцену (конец 1950-х). Театр им. Руставели был каждый вечер переполнен. Поклонники стояли в проходах, фойе, на лестнице, в вестибюле и на улице, передавая из уст в уста весть об очередном феноменальном па. Этот перевод балетных движений на язык заочного восприятия, сводящийся к небогатому репертуару восклицаний, характерен. В кристально чистом виде он являет феномен канонизации художника – выдачи ему одного из одобрительных ярлыков.

Массовое потребление стремится стащить все новое и вообще особенное с котурнов обратно в общую колею. Такое смазывание тонкостей оригинала наглядно демонстрирует, в чем именно состояла оригинальность автора. Помню, как в занятиях поэзией Окуджавы мне помогало режущее слух различие между причудливой мягкостью его собственного исполнения и той по-туристски бодрой, кованой маршеобразностью, с которой его пели мои друзья диссиденты-походники. «Вы слышите, грохочут сапоги…» пелось, шагалось и судилось с точки зрения сапог, хотя, видит Бог, вся соль Окуджавы именно в христианизирующей смене военно-патриотической героики тихой любовью, грохочущих сапог – старым пиджаком.

Увы, искажающий перевод со специфического языка на общекультурный неизбежен.

Однажды мне пришлось отстаивать свой демифологизаторский анализ жизнетворческого имиджа Ахматовой перед ее поклонником-физиком. Я долго не мог объяснить ему мифологичности его реакций. Чему мешает пресловутая «мифологичность», недоумевал он, если его представления об Ахматовой непротиворечивы? К счастью, за противоречием было недалеко ходить. Угадав, что он считает Ахматову вдовой Гумилева, я сказал, что, хотя это ближе к истине, чем назначение на роль вдовы Ленина старой большевички Фотиевой (которым Сталин грозил строптивой Крупской), но все же представляет собой не юридический факт (разведясь с Ахматовой по ее инициативе в 1918 году, Гумилев женился на А. Н. Энгельгардт), а, вот именно, миф. Будучи шестидесятником-правдолюбцем и ценителем доказательств, мой собеседник сдался. Но другой на его месте стал бы упорствовать, говоря, что в высшем смысле Ахматова все равно была вдовой Гумилева (а также Блока и Пушкина), и вообще, тем лучше для мифотворцев и хуже для фактов.

В новом «Фильме об Анне Ахматовой» Анатолий Найман, в свое время с ней близко знакомый, патетически повествует о том, что «у нее расстреляли мужа». Это как во французском каламбуре: «Il est roux et sot , mais pas un Rousseau! » – «Он ру [ «рыжий»] и со [ «глупый»], но отнюдь не Руссо! » Гумилев был мужем Ахматовой, и его расстреляли, но не «у нее». Найман прекрасно это знает, но, как говорится, кого это интересно?! Миф – и благие намерения – диктуют свое.


На фоне мегаформ Памяти омонимиста и ономаста

In the format here, the jokes are given in italics, with the historical and analytic discussion in Roman type… [T]here are many people who will confine themselves strictly to the italic jokes, and will skip all the laborious discussion, the way readers… skip the ‘descriptions’ of scenery… in novels. I only hope there will be no one so unutterably stuffy as to read only the discussion… and to skip all the joke.

Introduction to Легман 1972, I:

11—12

[171]

1

Я не учился у А. А. Реформатского (1900–1978), не служил под его началом, не принадлежал к числу его личных знакомых (в гостях у него был однажды, и то в основном по делу), но его облик ясно стоит в моей памяти. Невысокий, плотный, почти лысый, с круглым татарским лицом и бородкой, в больших очках, с жовиально-иронической усмешкой в глазах и на губах. Надолго задвинутый истеблишментом куда-то на языковедческие задворки, он вновь обрел себя в 50—60-е годы в роли покровителя «новых методов», их отчаянных молодых представителей и цветущих молодых представительниц. Он был очень земной человек, поклонник прекрасного пола, любитель скабрезных историй из собственного и мирового опыта. Знаменитый лингвист, в молодости он отдал дань и поэтике, причем на материале самого непристойного из классиков – Мопассана (Реформатский 1922) , был женат на молодой (полутора десятками лет моложе него) писательнице и сам сочинял шуточные стихи.

В одном из них упоминался я, правда, не под рифмой – под рифму он поставил Д. М. Сегала, к которому подыскал эффектную каламбурную пару:

И Алик Жолковский, и Дима Сегал,

И всякие там Шаумяны

Мне скажут: «Довольно, старик, отсигал,

Смывай потихоньку румяны…» [172]

Никаких «Довольно» я не говорил, но попаданием в поэтическое наследие А. А. хотя бы такой ценой гордился и горжусь.

Однажды мне выпал случай косвенно ответить ему в том же легком жанре. Оказалось, что на манер XIX столетия он пишет посвящения в альбомы дамам, и с одним таким текстом меня познакомила его адресатка. Из четырех строф аналогичного собственного мадригала одну я посвятил А. А., которого щедро зарифмовал, зааллитерировал и запарономасировал по всем известным мне правилам формальной поэтики:

Пусть Вас рифмует Реформатский

С Жорж Санд и Марион Делорм,

Морфемам расточая ласки

На фоне Ваших мегаформ…

А. А. в то время был жив и своего далеко не отсигал (ему было немногим больше, чем мне сейчас), но о его знакомстве с моим опусом и реакциях на него мне ничего не известно.

На праздник его памяти мне хочется явиться с чем-нибудь лишь слегка научным (это соответствовало бы эфемерности наших контактов), зато полновесно обсценным, где высокий полет лингвопоэтических абстракций был бы отягощен низовой материально-телесной конкретикой (в соответствии с установкой А. А. на «абстрактное через конкретное»; Мельчук 1995: 587). Хочется немного повеселить его тень, скорее всего, грустящую там, где несть ни морф, ни форм, а одни только платонические – эмы .

2

Речь пойдет о лимериках. Не говоря уже о типично «реформатском» упоре этого жанра на омонимию и ономастику («“Омонимист и ономаст”, пошутил про А. А. один из его молодых друзей»; Мельчук 1995: 589), он хорош сочетанием тематической рискованности с формальной эквилибристикой, лихость которой не столько прикрывает, сколько иконически разыгрывает содержательную.

There was a young girl of Samoa,

Who determined that no one should know her.

One young fellow tried,

But she wriggled aside,

And spilled all the spermatozoa.

Букв. «Жила-была девушка из Самоа, / Которая решила, что никто не должен познать ее. / Один молодой парень попробовал, / Но она извернулась в сторону / И пролила все сперматозоиды» ( Даглас 1967: 30).

Попытка безуспешна, любовный контакт сорван, драгоценный эликсир льется мимо, но поэтическое антраша попадает в точку. Все зарифмовано не только как полагается (AABBA), но еще и с экстра-изыском: рифменный ряд А-А-А подчеркнуто каламбурен и экзотичен. Его первый, ономастический член (Samoa) экзотичен по смыслу и очевидной фонетической иностранности; второй – каламбурен, будучи составной рифмой, которая при произношении должна к тому же для фонетической точности стягиваться в know’er; а третий представляет собой редкую в английской морфологии форму греческого множественного (на – a ). Совмещение в слове spermatozoa бьющей через край жизненной силы с отдающим книжной пылью грамматическим раритетом делает его замковым камнем всей конструкции. Более того, его длина (пять слогов это в английском языке очень много) образует иконический образ длительности описываемого процесса: вместо того, чтобы плакать над пролитым молоком (что с английской точки зрения бессмысленно – there is no use crying over spilt milk), предлагается наслаждаться поэтическим совершенством его фонтанирования – слог за слогом, капля за каплей: sper-ma-to-zo-a . Как говорится в таких случаях: Чудо! не сякнет вода <…> Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит (об иконике этого пушкинского стихотворения я уже писал [ Жолковский 1996: 81–82]; соображения о spermatozoa вдохновлены эйхенбаумовским анализом слова геморроидальный в начале «Шинели» [ Эйхенбаум 1969: 320]).

Благодаря интенсивному использованию поэзии грамматики (Якобсон 1983) , лимерики оказываются практически непереводимыми, ибо, если поэзия, согласно Роберту Фросту, это то, что пропадает в переводе, то тем более так обстоит дело с поэзией грамматики. Лишь иногда перевод лимериков может удаться – при условии, что усилия будут направлены на воспроизведение конструктивного принципа, а не поверхностных деталей. Так, при переводе лимерика:

There was a young man of Australia,

Who painted his bum like a dahlia.

The drawing was fine,

The color divine,

The scent – ah! that was a failure.

Букв.: «Жил-был молодой человек из Австралии, / Который расписал свою задницу в виде георгина. / Рисунок был хорош, / Цвет – божественен, / Аромат – ах! это была неудача» ( Даглас 19 67: 45)

руководствоваться следует тем важнейшим принципом порождающей поэтики (восходящим к «Философии композиции» Эдгара По; По 1965 ), что художественная структура строится с конца, точнее, с самой высшей точки, еще точнее, с наиболее глубинного решения – с детективной развязки, эмблематической рифмы (типа Nevermore ) и т. п. Часто то и другое совпадает, как в этом лимерике, где переводу подлежит прежде всего финальный оборот с failure , в выборе же страны, цветка и персонажа допустима поэтическая вольность. Приведу собственный вариант перевода:

Один юный [вар.: старый] монах из Тувы [вар.: Москвы]

Расписал свой зад в виде айвы [вар.: ботвы, смоквы].

Рисунок был точен,

Цвет ярок и сочен,

А запах, вот запах – увы!

Главный эффект, в общем, передан, но одна характерная тонкость смазана. Междометие увы! превосходит английское failure в красноречивости непосредственного языкового жеста, но тем самым уступает ему в холодной объективности мета-художественного дискурса, а ведь весь лимерик построен как справка об истории создания произведения искусства, кончающейся творческой неудачей. Более четко мета-художественная тема проведена в следующем лимерике:

While Titian was mixing rose-madder,

His model was crouched [вар.: posed nude] on a ladder.

Her position, to Titian,

Suggested coition,

So he climbed up the ladder [вар.: stopped mixing madder] and had’er.

Букв. «В то время как Тициан смешивал розовую марену, / Его натурщица сидела, скорчившись [вар.: позировала обнаженной], на лестнице-стремянке. / Ее поза вызвала у Тициана / Идею соития, / Так что он забрался на лестницу [вар.: перестал смешивать марену] и овладел ею [натурщицей]» ( Легман 1969: 303).

Ключевым здесь является слово suggested , «вызвала идею», которое может пониматься в смысле как «вызывать ассоциации, подсказывать образы», так и «наводить на мысль, подсказывать действия». Каламбурно реализуя оба значения, текст перескакивает в этом месте из плана чисто живописных задач в план житейский, сексуальный, жизнетворческий. Естественным фоном для этого желанного читателю турдефорса служат общий эротический тонус тициановской живописи, его не ослабевавшая до глубокой старости половая мощь и фрейдистские коннотации подъема по лестнице ( Легман 1969: 456).

3 Разумеется, мета-художественная тематика не обязательна.

A young man from the banks of the Po

Found his cock had elongated so,

That when he’d pee It wasn’t he

But only his neighbors who’d know.

Букв.: «Молодой человек с берегов По / Обнаружил, что его член удлинился настолько, / Что, когда он мочился, / То не он, / А лишь его соседи знали об этом» ( Легман 1969: 45).

Тема расщепления личности и отчуждения от собственных желаний, физических отправлений и даже частей тела – одна из распространенных в литературе. Здесь она мощно усилена с помощью гротескного преувеличения, проекции на излюбленный лимериками орган и мотива «переход границы» (с соседним участком). Этот гиперболический образ «самоотчужденности» может быть удобен как наглядное прояснение сходных, но тонко завуалированных построений в более возвышенной лирике. Например, того нарочитого отстранения лирического «я» от собственных любовных интересов, которым пронизано пушкинское «Я вас любил…», в частности строчки: Но пусть она [моя любовь] Вас больше не тревожит; Я не хочу печалить Вас ничем ( Жолковский 1977: 259–260).

Что касается чисто геометрической гипертрофии мужских гениталий, то она эксплуатируется в лимериках самыми причудливыми способами:

There was a young fellow of Kent,

Whose prick was so long that it bent.

So to save himself trouble

He put it in double,

And instead of coming he went.

Букв.: «Жил-был молодой парень из Кента, / У которого член так вытянулся, что стал гнуться. / Тогда, во избежание хлопот, / Он сложил его вдвое, / И вместо того, чтобы приходить = кончать, он уходил» ( Легман 1969: 64).

Своим печальным исходом эта ситуация напоминает первый пример (с проливанием мимо), но далеко превосходит его в той жестокой иронии, с которой к фрустрации устремлений героя приводят его очевидные достоинства. Не менее интересна сопровождающая эту реальную драму языковая игра. Благодаря каламбуру ( to come значит «1. прибывать, приходить, приезжать; 2. кончать, испытывать оргазм») и проекции в эротический план здесь доводится до скульптурной наглядности контраст направлений движения, обозначаемых глаголами to come и to go («отправляться, уходить, уезжать»). Соответственно, лимерик оказывается непереводимым не только из-за каламбура на come , но и ввиду отсутствия в русской лексике систематической оппозиции глаголов типа come/go, take/bring и под. Зато он может служить наглядным пособием при преподавании этой важной оппозиции, распространенной в западных языках (ср. французские aller/venir ) и образующей известный камень преткновения для русских.

4 Иногда формальная изощренность лимериков проявляется в экспериментировании с границами жанра, формы, рифмы и т. п.

There was a young man from St. Bees,

Who once was attacked by a wasp.

When asked, «Does it hurt?»

He said, «Yes, it does,

In fact, I thought it was a hornet».

Букв.: «Жил-был молодой человек из Св. – Пчел, / Который однажды подвергся нападению осы. / Спрошенный: «Вам больно?» / Он отвечал: «Да, конечно, / И вообще, я думал, это шершень».

Здесь полный распад сюжетного парадокса (в духе прутковской эпиграммы на ханжу, находящего в сыре вкус) и рифменной схемы сочетается с оригинальным эффектом семантической рифмовки: «пчелы – оса – шершень». Она и держит на себе остатки структуры, являя своего рода прообраз поэтической организации свободного стиха.

Другой изящный пример игры со структурными ожиданиями – знаменитое

There once was a lady of Spain,

Who said: «Let us do it again

And again and again And again and again

And again and again and again».

Букв.: «Жила-была леди из Испании, / Которая сказала: “Давайте сделаем это еще [раз], / И еще и еще, / И еще и еще, / И еще, и еще, и еще”», так сказать, эх, раз, еще раз, еще много-много раз.

Интереснее всего здесь то, как предельно бедный текст чисто формальными средствами создает полноценный – богатый – образ темы. Об этом лимерике я уже писал ( Жолковский 1996: 78–79), но ради А. А. кратко повторюсь.

Часть средств работает на самом простом языковом уровне. Так, тематический элемент «регулярная многократность» задан прежде всего символически, т. е. планом содержания знаков-символов – слова again, «опять, еще раз», и фразеологизма again and again, «еще и еще». Но тот же элемент дополнительно разыгран иконически – равномерным и многократным повторением одного и того же слова, причем именно слова again.

Еще один аспект темы реализован приемом, лежащим на грани языковой и стиховой структур: три последние строки и, в частности, все три рифменные позиции в них заполнены исключительно словом again. Тем самым иконически воплощен элемент «только, ничего кроме».

По сути та же структурная конкретизация элемента «только» применена в известном стихотворении Фета, – тоже, кстати, любовном, развивающем сходную тему «тотальной ценности героини».

Только в мире и есть, что тенистый

Дремлющих кленов шатер.

Только в мире и есть, что лучистый

Детски задумчивый взор.

Только в мире и есть, что душистый

Милой головки убор.

Только в мире и есть этот чистый,

Влево бегущий пробор.

(Фет 1979: 210)

Иконическая реализация темы состоит здесь в ряде приближений к «заполнению одним и тем же»: из восьми строк четыре почти точно повторяют первую; использованы только две разных рифмы; ритмические, фонетические и др. структуры концентрированно однообразны; изображаемое пространство камерно и все более сужается к концу. Еще одна престижная манифестация той же схемы – в пастернаковском «Никого не будет в доме…», в строчках Только крыши, снег и, кроме Крыш и снега, – никого ( Пастернак 1990: 361).

Но вернемся к истории с испанской леди. Особо утонченный обертон темы выражен там игрой в соблюдение/несоблюдение поэтической формы лимерика. Соблюдены лишь самые элементарные условия: стандартная 5-строчная схема AABBA, где строчки с рифмой A – длинные, а с рифмой B – короткие. Нарушены же требования, обеспечивающие маломальскую нетривиальность конструкции: рифмы A и B должны были бы различаться фонетически, а рифмующие слова внутри рифменных серий – лексически, но этого нет. Так версификационными средствами прорисована целая контрастная фигура: «элементарность, фундаментальность – si, оригинальность – no».

В сочетании друг с другом и на фоне инвариантной обсценной топики жанра и клишированных любовных коннотаций образа «страстной испанки» выявленные выше формальные конструкции складываются в довольно определенное, семантически детализированное прочтение: «давайте заниматься “этим” регулярно, многократно, и заниматься исключительно им, несмотря на банальность этого фундаментального занятия».

5 Последним рассмотрю лимерик, являющий образец полнокровного совмещения формальных и содержательных компонентов. Он известен в нескольких вариантах, в частности, таких:

On the tits of a call-girl [вар.: hooker] named Gail [вар.: a harlot at Yale]

Tattooed was the price of her tail.

And on her behind,

For the sake of the blind,

Was the same information in Braille. [вар.: She had it embroidered in Braille].

Букв.: «На сиськах девицы по вызову [вар.: дешевки], которую звали Гейл [вар.: девки из Йейла] / Была вытатуирована цена совокупления с ней. / А на ее заднице, / В помощь слепым, / Содержалась та же информация, записанная азбукой Брайля [вар.: По ее заказу она была вышита азбукой Брайля]» ( Легман 1969: 219, 433–434).

Этот текст демонстрирует многообразное карнавальное совмещение противоположностей – всего «низменного, телесного, сексуального, жестокого, продажного, обезличивающего» со всем «возвышенным, абстрактным, гуманным, культурным, эстетичным». Одни из манифестаций этих тематических полюсов достаточно прямолинейны, другие более изощренны, но поражает их богатство и густота на единицу текста.

«Продажность» и «секс» представлены проституткой и прейскурантом (call-girl, price) и ее «материально-телесными», в частности, «нижними», эрогенными зонами (tits, behind) . Помимо собственно сексуальных мотивов, «телесность» – в сочетании с «жестокостью» – выражена также образами татуировки и вышивания по живому телу. Стилистически на «низменность» работает и употребление грубой лексики (tits, hooker, harlot, tail) .

«Гуманность» проявляется в заботе об инвалидах (слепых); «культурность» – в мотивах составления текстов, обработки информации и применения специальных кодов (азбуки Брайля), а также в заказной вышивке (таков смысл конструкции: She had it embroidered… ) и в приуроченности действия к кампусу знаменитого университета (Yale) ; «эстетическую» ноту вносят декоративные аспекты татуировки и вышивания, во втором случае – еще и с элементом «традиционной женственности». Некоторой рафинированностью отмечен выбор в качестве персонажа проститутки высшего разряда (call-girl) , процедура найма которой включает опять-таки информационные процессы (call) .

Особо горячими точками структуры являются, конечно, парадоксальные схождения крайностей. На самом общем уровне это, среди прочего, двоякая природа «абстракций» – то «возвышенных» (информация, коды, забота об инвалидах), то «низменных» (цены на сексуальное обслуживание). Соединительным звеном между ними служит «обезличивающая» сущность общественных учреждений, в одном случае – проституции, в другом – системы социального обеспечения инвалидов. Кстати, взаимодействие этих институтов позволяет лишний раз подчеркнуть их «массовость». Масштабы обслуживания определяются не простым сложением, а, так сказать, перемножением двух чисел – по принципу: каков же должен быть спрос на проститутку, если для одной только слепой клиентуры требуются специальные ценники и наем вышивальщиков?!

Амбивалентности «институализованных абстракций» вторит на уровне фабульной конкретики пикантная двойственность имиджа слепых. С одной стороны, слепые – это типичный пример «слабых, угнетенных, жертв», нуждающихся в благотворительной заботе. С другой, слепые выступают здесь в роли «хозяев жизни и мучителей» – заказчиков и потребителей не только сексуальных услуг, но еще и информационного сервиса, предполагающего сложную садо-мазохистскую обработку тела.

Внимание читателя искусно направлено на кульминационный (в рамках данного сюжета) жест слепых, в котором органически совмещены: интеллектуальный акт чтения по Брайлю; возбуждающее эротическое ощупывание; и проход по следам процесса татуировки/вышивания. И в каждом из этих трех аспектов единого жеста примечательна «отстраненность» от собственно полового акта – имеет место лишь предварительное чтение/ознакомление с ценой, оно же – эротическая предыгра, оно же – ретроспективное освежение в памяти. Таким образом, и на этом материале развертывается близкая сердцу А. А. центральная оппозиция «абстрактное/конкретное», представленная противопоставлением «модальное/реальное». Да и текст в целом построен как статичное descriptio общих условий пользования услугами проститутки, а не как специфическое и динамичное narratio о конкретном случае их оказания. Как и в известной поговорке о подтаскивании и оттаскивании (см. Жолковский 1995 ), непосредственно изображается не секс, а лишь отдаленные подступы к нему, его «модальные рамки».

Важнейшую роль в фокусировке внимания на подразумеваемом финальном жесте ощупывания-чтения (и, далее, на маячащем за ним совокуплении) играет выбор типа инвалидности. «Слепота» работает на подчеркивание одновременно «модальности» акта (в смысле его «неполноценности, невидимости») и его «реальности» (в смысле «физичности, осязательности»). А главное, она создает идеальное пластическое воплощение архетипической модальной ситуации – «вуайеризма».

Вуайер – это тот, кто эротически наслаждается наблюдением за сексуальной практикой других, сохраняя, однако, собственную физическую невовлеченность, а часто и невидимость. Как известно, самой структурой повествования читателю вообще всегда отводится роль вуайера по отношению к персонажам. Но здесь этот обычный читательский вуайеризм удвоен и доведен до максимума благодаря слепоте персонажей, для которых остается незримым, с одной стороны, внешний наблюдатель, а с другой – объект их собственных эротических манипуляций. В результате читательский взор дополнительно заряжается той зрительной энергией, в которой отказано персонажам. С них и через них этот читательский взор переадресуется на объект их непосредственных тактильных усилий.

Противопоставление «возвышенное, абстрактное/низменное, конкретное» эффектно спроецировано в план композиции. Большинство прямых упоминаний о «сексе, ценах, теле, татуировке и т. п.» сосредоточено в двух первых строках, тогда как три последние трактуют об интересах слепых, обработке информации и азбуке Брайля, а в щекотливых вопросах отделываются местоименными отсылками к началу (the same information…). Этому противоречит, пожалуй, лишь появление во второй половине текста «задницы», продвигающее сюжет «вниз» и «назад»; однако этот эффект отчасти приглушается стилистической нейтральностью слова behind по сравнению с tits . В целом, в той мере, в какой «телесность» сохраняется и даже нарастает к концу (например, в виде подразумеваемого ощупывания), она принимает подчеркнуто виртуальный характер – вторя выходу на первый план фабульного мотива «слепоты». Четкость границ между двумя частями композиции поддержана оркестровкой первой на – t– (tits, tattooed, tail) , а второй на – b– (behind, blind, Braille, embroidered) .

Общий композиционный ход от «откровенно физического» к «якобы чисто абстрактному» и в то же время от «верхнего переднего» к «нижнему заднему» намечен уже в пределах первого предложения. Стержнем этого предвестия является слово tail . Его исходное, физическое значение – «хвост»; среди его переносных, но все еще физических значений есть «задница»; здесь же оно употреблено в оригинальном – хотя тоже словарном – переносном абстрактном значении «женщина, ее гениталии и услуги как объект полового потребления с точки зрения мужчины». Будучи названием задней части тела, tail предвещает последующее появление behind ; как указание на род услуг оно предвещает половой акт (остающийся за пределами сюжета); а в своем качестве абстрактного существительного, обозначающего такие категории, как «услуги», «потребление» и т. п., знаменует сдвиг от конкретных tits в сторону безличных модальностей. Аккумулировав таким образом богатый набор функций, оно становится незаменимым компонентом структуры, оставляя мало шансов на переводимость.

Достойной парой к слову tail , не только рифменной, но и семантической, является азбука Брайля вообще и особенно в данном своем применении. Если в tail непосредственный телесный смысл взогнан до абстракции – понятия «половых услуг», то Braille, наоборот, наделяет абстрактный и безличный языковой код осязаемой материальностью, а также персональной конкретностью, замыкая текст лимерика, жанрово вообще ориентированного на ономастические игры, еще одним именем собственным – фамилией слепого создателя азбуки для слепых Луи Брайля (1809–1852).

* * *

Счастливой встречей платонизированной плоти с овеществленной знаковостью, Александр Александрович, я позволю себе закончить эту демонстрацию взаимопроникновений абстрактного и конкретного, мужского и женского, слова и дела, стиля и материала, искусства и похабщины, духа и тела. До новых встреч в эфире! Пароль: langue , отзыв: parole .


Литература

Даглас 1967 – Some Limericks. Collected for the use of Students, & ensplendour’d with Introduction, Geographical Index, and with Notes Explanatory and Critical by Norman Douglas. New York: Grove Press, Inc.

Жолковский А. К. 1977. Разбор стихотворения Пушкина «Я вас любил…» // Известия АН СССР, СЛЯ, 36, 3: 252–263.

Жолковский А. К. 1995 [1994]. Секс в рамках («Нам, татарам, все равно…») // Он же. Инвенции. М.: Гендальф. С. 143–153.

Жолковский А. К. 1996 [1978]. How to Show Things with Words (Об иконической реализации тем средствами плана выражения) // А. К. Жолковский, Ю. К. Щеглов. Работы по поэтике выразительности. Инварианты – Тема – Приемы – Текст. Сборник статей. М.: Прогресс-Универс. С. 77–92.

Легман 1969 [1964] – The Limerick. 1700 Examples, with Notes, Variants and Index, ed. by G. Legman. New York: Bell Publishing Company.

Легман 1972 – G. Legman. Rationale of the Dirty Joke: an analysis of sexual humor. 2 vols. London: Panther.

Мельчук И. А. 1995 [1980]. Памяти Алнександра Александровича Реформатского (16. X. 1900 – 3. V. 1978) // Он же. Русский язык в модели «Смысл <==> Текст». Москва – Вена: Школа «Языки Русской Культуры» – Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 39. С. 583–593.

Пастернак Борис 1990. Стихотворения и поэмы в 2 т. / Сост. В. С. Баевский, Е. Б. Пастернак. Л.: Советский писатель. Т. 2.

По 1965 [1846] – The Philosophy of Composition / Literary Criticism of Edgar Allan Poe / Ed. Robert L. Hough. Lincoln, Nebraska: University of Nebraska Press. P. 20–32.

Реформатский А. А. 1922 . Опыт анализа новеллистической композиции (О новелле Мопассана «Un coq chanta»). М.: Московский кружок ОПОЯЗ.

Фет А. А. 1979. Вечерние огни / Сост. Д. Д. Благой, М. А. Соколова. М.: Наука.

Эйхенбаум Б. М. 1969 [1919]. Как сделана «Шинель» Гоголя // Он же. О прозе: Сборник статей. С. 306–326.

Якобсон Р. 1983 [1961]. Поэзия грамматики и грамматика поэзии // Семиотика. М.: Радуга. С. 462–482.


Разборки


О редакторах

…а то выходит, что я не столько писатель, сколько редактор – то есть окололитературный человек.

К. Чуковский

[173]

Мои отношения с редакторами, в общем, всегда оставляли желать лучшего. Как шестидесятник я был склонен винить Систему и тех, кто ей слишком соответствовал или недостаточно противостоял. Но как честный офицер я самокритично старался обуздывать свое авторское и гражданское самолюбие и идти на конструктивные компромиссы. Неловко признаваться в затянувшейся наивности, но лишь в достаточно зрелом возрасте, напечатав около десятка тысяч страниц, я начал догадываться, что дело тут не столько в Системе и человеческих недостатках – редакторов и моих собственных, сколько в природе самих этих двух институтов, в дальнейшем именуемых Автор и Редактор. Ролевая структура последнего представляет собой нечто вроде трехглавой гидры из Младшего, Ответственного и Главного, соотносительные функции которых станут вскоре очевидны.

Хотя предполагается, что Автор и Редактор совместно делают общее дело, интересы их в общем случае различны, а часто противоположны. Это наглядно выявилось в моем зарубежном, а затем и российском постсоветском опыте, когда мне, по известной пророческой формуле, благодаря отсутствию советской власти, стало как-то легче, но проблема Редактора тем не менее не исчезла. Ибо при всех цивилизующих поправках суть дела не меняется – речь идет о власти. Правда, о власти всего лишь над текстом, но, во-первых, текст – это вовсе не хухры-мухры, а как-никак Логос (особенно в России), и, во-вторых, власть, даже самая мелкая, по замечанию Рассела, «сладостна» («Power is sweet»).

Суть не меняется, но суть – это еще не все, а может быть, и не главное. Бог (и дьявол) – в деталях. Поскольку какая-то власть неизбежна, постольку особенно дороги «мелкие», «формальные», различия между способами ее реализации. Советская власть, в частности власть советского Редактора, поучительна тем, что являет саму идею Власти в заостренном до наглядности виде. Более цивилизованные формы власти, в частности редакторской и издательской, ценны своей процедурностью, узаконивающей и тем самым сглаживающей многие властные проблемы. Особенно же интересны постсоветские феномены, в которых родимые пятна социализма наскоро прикрыты новыми овечьими шкурами.

В одном фельетоне Ильфа и Петрова сказано, что некая статья начиналась, как водится, с академических нападок на царский режим. Я тоже начну со сценок из проклятого прошлого, но ими не ограничусь, а главное, постараюсь показать, что интерес их, увы, не академический. Писать буду без имен, ибо дело не в лицах (иногда, в целях конспирации, я даже меняю пол моих героев), но с датами (историческая привязка важна) и, как говорится, только правду. Все взято «с источника жизни».

…Год 1970-й, кто еще помнит, юбилейный. Готовится выйти книжкой моя диссертация – «Синтаксис сомали». В одном из разделов расcматривается предложное управление, в этом языке очень оригинальное. Примеры взяты из передач сомалийского отдела Московского Радио, где ради сбора языкового материала я работаю на полставки. Одну из конструкций иллюстрирует оборот «памятник Мао Цзедуну» – явление, в то время в Китае и соответственно в мировой прессе актуальное, но в нашей печати неупоминабельное. Звонит издательский Младший – еврей-фронтовик, член партии, человек скорее симпатичный (а ныне покойный). Обращается ко мне по-начальственному на ты.

– Ну что ты там пишешь?..

– Что я пишу?

– Ну что это у тебя там за памятник?

– А-а…

– Ну замени ты его.

– У меня записи подлинные, с радио.

– Ну что ты, ей-богу?..

– Кого же вы хотите?

– Ай, ей-богу…

– Ну хорошо, пусть будет памятник Сталину.

– Ай…

– Тогда Гитлеру?

– Ну перестань…

– Кого же вам надо – Ким Ир Сена? Иди Амина?

– Ай, ей-богу…

– Ну ладно, пишите кого хотели.

– Кого я хотел?

– Вы знаете и я знаю…

– Ну ладно…

Книга вышла, [174] и на стр. 251 можно видеть разные сомалийские обороты на тему о памятнике – кому же еще? – Ленину. Но это, выражаясь по-современному, всего лишь мягкое порно. Да и Мао Цзедуна не особенно жаль. А вот история пообиднее.

…Вторая половина 60-х годов, уже после Синявского и Даниэля, но до Чехословакии. Печатается наша с соавтором статья, реабилитирующая русский формализм. На решающей стадии верстки доброжелательный Младший (отсидевший в свое время в ГУЛаге) приглашает нас к себе и показывает места, которые «не пойдут». Мы будем их исправлять, а он носить к Главному на утверждение. Самого же Главного (чуть ли не члена ЦК), подобно кантовской вещи в себе, нам видеть не дано.

Начинается челночный процесс доводки, этакий раунд эзоповско-киссинджеровской дипломатии.

– Вот вы тут пишете: «…посмотрим, что было сделано в этом направлении русскими формалистами». Этого Он не пропустит.

– Но ведь в этом весь смысл статьи?! Почему вы нам раньше не сказали? Если этого нельзя, мы забираем статью.

– Забирать не надо, но писать об этом на первой странице тоже нельзя. Вы придете к этому где-нибудь в середине или в конце. Он читает в основном начало, а остальное так, пробегает.

– Ну хорошо, тогда напишем: «…учеными ОПОЯЗа». Младший уходит к Главному и вскоре возвращается с известием, что ОПОЯЗ, увы, не годится. Этот эвфемизм давно раскрыт, к тому же заглавные буквы так и лезут в глаза. Тогда мы предлагаем «науку 20-х годов». Но Главного не устраивает и это, ибо получается нежелательное выпячивание 20-х годов как некой идеальной эпохи в укор современности; да и цифры торчат. Мы готовы дать числительное «двадцатых» прописью, но этого мало.

Тут кому-то из нас приходит в голову спасительная мысль – написать что-нибудь совсем неопределенное, например, «…в науке недавнего прошлого». Младший удаляется и – ура! – Главный дает «добро». Дальнейшее перефразирование продолжается уже без челночных операций и сосредотачивается на обеспечении эквивалентности числа печатных знаков в исходном и отредактированном тексте. Каким-то образом – каким, не помню – на этом этапе «наука» заменяется синонимичными ей «учеными». Мы подписываем верстку, где-то там, в мире ноуменов, ее подписывает Главный… Номер идет в печать.

Первым о долгожданном выходе нам сообщает коллега-подписчик. Он вечером звонит по телефону со словами возмущения:

– Что вы наделали?

– А что?

– Вы назвали их «учеными недавнего прошлого». Эйхенбаум, Тынянов и Эйзенштейн, ладно, умерли, но Шкловский-то и Пропп живы и продолжают работать…

Я бросаюсь писать Проппу, у которого недавно побывал, а мой соавтор – звонить Шкловскому, который его привечает. К счастью, «старики» статьей остаются довольны, а на ляпсус смотрят снисходительно – в свое время они прошли и не через такое.

…В конце 1960-х годов ко мне неожиданно обратился вполне «свой» Редактор (Младший) из ведущего интеллектуального журнала с просьбой написать о книге знаменитого итальянского коллеги – тем более что я был единственным ее владельцем в Москве. Я согласился, но заранее оговорил, что никакого марксизма-ленинизма у меня не будет. Младший сказал, что марксизма у них хватает в других разделах, а от меня требуется профессиональная рецензия, которую они спокойно опубликуют без купюр.

Ну, без купюр-то это положим. Статью прочитал Главный, и она ему даже понравилась. (Это впервые что-то мое понравилось Главному с простой крестьянской фамилией типа Дронов.) Но и он потребовал выкинуть множество сомнительных имен вроде Сталина и Троцкого, а также придрался к частоте упоминаний о Романе Якобсоне, разрешив употребить эту крамольную фамилию не более двух раз. Тогда я прибег к криптографии и насытил текст прозрачными отсылками к якобсоновским работам, в том числе к его анализу предвыборного лозунга I like Ike («Я люблю Айка»), протащив таким образом еще и Эйзенхауэра.

Статья постепенно двигалась в печать, когда Младший позвонил мне и от имени уже не партийного Главного, а прогрессивного Ответственного (с, наоборот, незабываемой кавказской фамилией), сообщил, что статью надо будет сократить почти вдвое. Свое фэ я выразил – для передачи Ответственному – в столь язвительной форме, что тот почел необходимым принять меня лично.

Выслушав его аргументы (не помню их, да они и не интересны – дело не в них, а в демонстрируемой ими власти, и отвечать на них можно тоже только силой), я сухо указал ему на историю нашей договоренности о рецензии (размер, содержание, сроки), договоренности, систематически журналом нарушаемой, вопреки его возвышенно-философскому названию и либеральной репутации. Спор затянулся, и Ответственный сказал что-то в том смысле, что он занят. Я немедленно парировал, подчеркнув, что я и сам человек занятой, профессионал (за какового они меня, собственно, и брали), и мне проще выбросить рецензию в корзину, чем продолжать эту дискуссию с людьми, не отвечающими за свои слова. Это был неотразимый ход, и рецензия вышла в заказанном размере.

Я люблю ее. В ней я первым предложил ввести в русский язык слово privacy. (Кажется, оно все еще не позаимствовано, хотя от маркетингов, дилеров и киллеров рябит в глазах.) Итальянец в дальнейшем приехал в Москву и обнаружил знакомство с моей рецензией, в частности – с критикой неточности его методов.

– Ты не обиделся? – спросил я его.

– Наоборот. Итальянские коммунисты любят обвинять меня в чрезмерном техницизме, а теперь я им говорю: Guardate, Mosca! («Смотрите – Москва!»).

Ответственный тоже в какой-то мере прославился, но потом умер. Младший стал уважаемым ученым. Итальянец тоже жив и знаменит донельзя. Главный возвысился было при перестройке, но с тех пор о нем не слыхать. Автор уехал и приезжает ругаться с новыми Редакторами…

Полудиссидентстсво и ученость Ответственного кавказской, как говорится, национальности (дело, разумеется, не в ней) перебрасывают мостик в теперешние времена и нравы, когда диссидентская утопия оказалась у власти (по крайней мере, в СМИ). [175] Вот, кстати, еще одна аналогичная фигура. Опять-таки крупный ученый (ныне покойный), вождь научной школы, Главный Редактор целой престижной серии. Маринует статью года три, потом через Младшего мне удается узнать, что том двинулся, и даже добыть верстку. В ней я обнаруживаю критическую врезку от редакции и отсутствие дорогих мне эпиграфов, причем мой тайный информант сообщает мне, что менять что-либо уже поздно. «Да ты позвони Ему, Он в Москве, у такого-то», – добавляет мой друг-блондин, явно предвкушая назревающее столкновение.

Звоню, застаю с первого раза, требую восстановить эпиграфы.

– Да они вам не нужны. Зачем они вам?

– Во-первых, они кратко выражают суть, во-вторых, я считаю, что их автор незаслуженно забыт или замалчивается. (В частности, вами, – не говорю я.)

– К тому же у нас нет места.

– Позвольте, но моя статья не так уж длинна, лежит у вас давно, и вы ни разу не заикнулись о размере… Места вполне хватит, если вы снимете свою врезку, которая мне действительно не нужна.

– Я бы не выставлял этих эпиграфов.

– Но вы их и не выставляете. Это моя статья, а не ваша.

– Знаете что, я спешу на лекцию и вынужден прервать разговор. До свидания.

– До свидания.

Свиданию, однако, не суждено было состояться, ибо, утомленный истеблишментом и антиистеблишментом почти в равной мере, я эмигрировал. Статья же через некоторое время вышла – с эпиграфами и без врезки. Вопреки официозу напечатать диссидента-отъезжанта было для этого Главного делом чести, доблести и геройства, тут уж не до тонких семиотических разногласий… Поведение, конечно, насквозь советское, и противостоять ему можно лишь более сильным оружием – непостижимой для Редактора-тоталитариста решимостью забрать статью, а то и вообще уехать.

Вот еще аналогичный эпизод, где в роли Главного выступает Проректор по научной работе моего Института (тоже уже покойный; читатель должен понять неизбежно эдиповский – по отношению к отцовским фигурам Редакторов – характер этих упоминаний о смерти). Готовится к печати сборник трудов нашего отдела, с моим предисловием. Год 1964-й, мы молоды, полны научного энтузиазма и вселенских претензий. Эпиграфом к своему предисловию о семантическом подходе к словарю я беру гамлетовское «Words, words, words» («Слова, слова, слова»). Мой непосредственный начальник (так сказать, Младший) сообщает мне, что Главный эпиграфа не пропускает. «В таком случае, – говорю я, – я снимаю Предисловие, а заодно и две другие свои статьи в сборнике». Эпиграф остается.

Уверенность Редакторов советского закала, что это их текст (а не Автора), имеет глубокие социальные корни, идеологические и культурные. С одной стороны, на Редактора была возложена роль партийного комиссара при политически незрелом Авторе-интеллигенте; с другой – ему приходилось «доводить» язык, стиль и интеллектуальный уровень полуграмотного Автора-выдвиженца. («Сирожь, – говорил своему ученому Редактору, моему знакомому, один такой Автор, – ти если найдошь у мэня какую-нибудь мисэл, ти ее нэ вичеркивай, ти ее развэй…» Акцента у него могло бы и не быть, а вот ситуация с отсутствием «мысли» была частой.) Со временем оба типа Автора смешались в сознании Редактора, и он счел себя полноправным хозяином как содержания, так и формы текста. Его абсолютная власть опиралась, помимо эксплуатации естественного авторского желания напечататься, на баснословные тиражи и гонорары официальной печати. (Помню, как ошеломлены были мы с соавтором статьи об «ученых недавнего прошлого», когда получили гонорар из расчета 300 рублей за лист, то есть трех месячных зарплат начинающего специалиста, – за то, что мы написали бы все равно, да еще приплатили бы, если б было чем; тут мы впервые почувствовали подлинную цену Слова.)

Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно. Вот история, происшедшая не со мной, а с почтенным ученым старшего поколения (моим отчимом – Л. А. Мазелем). Молодая женщина-Редактор, его бывшая ученица, решительно правит его статью. Он по возможности соглашается, но во многом отстаивает свой вариант, указывая на возникающие в результате правки несообразности. Она извиняется:

– Знаете, я спешила, исправляла на ходу.

– Простите, но почему же вы полагаете, что вы можете быстро, на ходу, исправить то, что я писал не на ходу, а тщательно обдумывая?..

Тут характерно полное отсутствие какой-либо личной злобы, интеллектуального неуважения или идеологической цензуры: Редактор безмятежно уверена, что делает полезное и доброе дело. Власть въелась в ее клетки и применяется автоматически.

– В вашей статье надо заменить слово «педалирует», – говорит мне году в 1969-м молодой коллега, он же Младший в соответствующем журнале.

По идеологической линии статья, несмотря на отравленность «структурализмом», уже одобрена Главным (евреем, и потому членом не всесоюзной Академии наук, а, выражаясь по-современному, Академии ближнего зарубежья). Он начертал ленинского типа резолюцию: «Печатать, но дать оценку в комментарии от редакции», то есть опять-таки врезке.

(А вот еще курьез из тех же времен и в том же роде. Киевский коллега, занятый в качестве Младшего в некой украинской Энциклопедии, просит меня написать о работах нашей группы, – дескать, мне и карты в руки. Пишу. Печатают, но приятель для смеха присылает автограф-резолюцию Главного, известного официального поэта: «Треба вказати на небезпеку iдеалiстичного потрактування природноi мови».)

Но вернемся к педалированию.

– А что, это слово внесено в какой-то запретный список?

– Нет, просто вы его употребляете не в том смысле.

– Тогда приведите мне, пожалуйста, пример его правильного употребления.

– Ну, может быть, вы и правы, но я бы его не употреблял.

– Но вы его и не употребляете. Его употребляю я. Скажите, Лева, вы как-то подспудно убеждены, что владеете русским языком лучше меня?

– Ну, вы просто не представляете себе, какую галиматью иногда приходится править!

В общем, слово «педалирует» удалось отстоять. О дальнейшей судьбе Младшего у меня сведений нет. Скорее всего, он жив, хотя жизнью это, конечно, не назовешь.

Переходя к постсоветской ситуации, можно начать с метаморфоз, претерпеваемых бывшими носителями официальной идеологии. В разгар перестройки некий Главный спрашивает, нет ли у меня статьи об одном воскрешенном писателе, которому вот-вот исполняется сто лет со дня рождения, а у журнала нет подходящего материала. Такая статья у меня как раз есть, я им ее даю, и она быстро продвигается к выходу. Младший препятствий не чинит, но на стадии верстки Ответственный (тогда еще партийный, в общем не вредный, но удручающе ограниченный и, видимо, снедаемый каким-то внутренним недугом, отравляющим его взгляд на мир), сделав мне различные мелкие замечания (которые я, как всегда, принимаю), вдруг выдвигает содержательное – и какое!

– Вот вы тут пишете о соцреализме и его влиянии на этого писателя.

– Ну и…?

– Но ведь никакого соцреализма не было.

– ???

– Ну, бездарь всякую мы же не будем называть «измом», да еще влиятельным. В общем, это надо убрать.

– Позвольте, мы с вами знакомы почти тридцать лет. То у вас нельзя без соцреализма, то нельзя с ним. А где в вашем репертуаре «можно»? Оно было бы тем более уместно, что власти-то у вас прежней больше нет. И статью просите напечатать вы, а не я, и других журналов полно, и гонорар мой обесценится быстрее, чем номер выйдет. Так что давайте-ка я впишу, что соцреализм понимается в смысле Андрея Синявского и Катерины Кларк.

Тогда это еще звучало провокационно…

Ослабление редакторской власти благодаря фактору рынка лишь очень медленно отлагается в сознании и навыках Редактора. Где-то в начале 90-х дружественный Младший в одном прогрессивном журнале вдруг сообщает мне, что лежащая у них статья (вполне актуальная) не пойдет. Почему? Начальство (Ответственный? Главный?) считает, что у них уже напечатано несколько моих материалов.

– Прекрасно, – говорю я, – не будем перегружать журнал моими опусами. Давайте я отдам статью куда-нибудь еще. Не можете ли вы, уже как мой друг, посоветовать, куда именно лучше всего?

– Ладно, я попробую поговорить с начальством еще раз…

Статья выходит в следующем же номере.

Кстати, дальнейшее взаимодействие (мое и известных мне других Авторов) с тем же Редактором, но уже в роли Главного, вынуждено строиться по той же схеме. Возможно, он и ему подобные полагают, что овладели законами капиталистической конкуренции, не подозревая, что в западном издательском деле (как и на рынке вообще, за исключением разве наркобизнеса) конкуренция давно введена в цивилизованные рамки, избавляющие партнеров от постоянных силовых эксцессов.

Надо сказать, что само наличие у Редактора власти над Автором недостаточно для объяснения его установки на присвоение текста. Тут действует еще один фактор. Подобно тому, как Критик (= Автор) это, как правило, несостоявшийся Писатель (?crivain manqu?), Редактор – это несостоявшийся Автор. Соответственно, его болезненно раздражает настырная плодовитость Авторов, вечно теребящих его по поводу скорейшего опубликования их сочинений. Поэтому, наряду с разнообразными внетекстовыми проявлениями власти (садистическими играми с Автором, вымогательством у него денег, борзых щенков, мелких услуг и т. п.), Редактор с особым упорством направляет ее на «авторизацию» чужого текста.

Некоторые типичные приемы такой авторизации нам уже встретились. Это замена отдельных слов, выбрасывание кусков текста, врезка. С последней мне вновь пришлось столкнуться, когда один уважаемый мной Ответственный, на которого в моей статье было несколько отдающих ему должное ссылок, разразился целым полемическим послесловием. Оно состояло на одну треть из фактографических придирок и поправок, которых он, манкируя собственно редакторскими обязанностями, не высказал мне за те два года, что статья лежала в журнале; на вторую – из аргументов в защиту чести мундира того деятеля советской культуры, о котором у меня шла речь (в старые времена его принято было то хвалить, то травить, то подходить к нему с одной стороны – с другой стороны, но теперь он ненадолго вошел в пантеон новых святынь, и Ответственный, видимо, решил, что моему субверсивному анализу необходимо «дать отпор»); а на третью – из каких-то ревнивых полуприсоединений к моей точке зрения. Мысль, что Автор есть автономная пишущая личность, отдельная от журнала и Редактора и, значит, в отмежевании нет необходимости, как видно, все еще не пустила корней в постсоветском редакторском менталитете. Более того, не выступая более в роли проводника постыдного официоза, Редактор (часто бывший диссидент) тем увереннее и с совершенно чистой совестью вторгается в авторский текст.

Сравнительно недавно мой старый приятель, не замеченный ранее ни в чем таком советском, оказавшись вдруг Ответственным Редактором одного нового журнала, заявил мне по электронной почте, что его настолько «ранит» мое покушение на некие культурные святыни, что он этого в своем журнале не потерпит. Я стал разъяснять ему про принцип Let us agree to disagree («Давайте согласимся иметь разногласия») и т. п. и призывать не злоупотреблять своим служебным положением в личных целях, но проблема была разрешена только силой – когда я на процедурных основаниях (они имелись) добился отстранения его от работы с данной группой материалов. Мы даже помирились, но понять, что соблюдение процессуальных норм важнее содержательных разногласий и что первая задача Редактора – отделить свою личность от своей общественной функции, он так и не смог. Ведь современный российский человек полагает, что наступившая наконец свобода означает полный отказ от каких-либо правил и ответственности – настоящий беспредел. (Как сказала одна моя американская аспирантка, бывшая в Москве на стажировке, «они строят капитализм, а представляют его себе по Марксу – как всемерное ограбление и эксплуатацию кого и как можно». Победил, так сказать, не капитализм, а «Капитал» из семинара по марксизму-ленинизму.)

Кастрирующие ножницы Редактора (не забудем о его отцовской, по Фрейду, природе) безошибочно нацеливаются на самое новое, интересное, оригинальное – словом, живое в тексте. Так, еще в старое время некий Младший, похвалив конкретный разбор, содержавшийся в поданной ему статье, обещал ее протолкнуть – при условии, что я выброшу из нее все свои «теории». «Спасибо, – ответил я, – но я не смогу воспользоваться вашим непочетным предложением. Мне дороги именно “теории”, на которых, кстати, держится понравившийся вам разбор». Тут я понес почти полное поражение, которое смог лишь слегка компенсировать публикацией статьи в другом журнале с последующим преподнесением Младшему (ненавистнику «теорий», хотя и служившему в Отделе теории) оттиска, где ему была высказана благодарность за ценные замечания.

В своих кастрационных действиях Редактор, особенно Младший, часто руководствуется спускаемыми ему «сверху» установками, воплощающими, в полном согласии с Фрейдом, цензуру «сверх-Я», то есть официальной культуры. Однако, для того чтобы служить ее идеальным проводником, недостаточно быть безразличным исполнителем директив. Страсть, чутье и глазомер, необходимые Редактору для ампутации самых живородящих органов текста, обеспечиваются его собственной, личной завистью-ненавистью ко всему тому новому и живому, что отличает Автора от него самого.

Теперешний Редактор, конечно, уже не так страстно лезет в текст, как прежний. У него меньше власти, средств, штата, ему некогда (он работает еще в трех местах и старается провести большую часть времени за границей или хотя бы на даче). Тем не менее, леопард не может переменить свои пятна. Многое ему еще подвластно.

Так, Редактор ревниво отстаивает свою власть над важнейшей частью текста – его заглавием. Написав однажды по просьбе Младшего некие юбилейные воспоминания о нашем с ним общем друге, я вскоре увидел их в печати под заголовком, совершенно уникальным в моем списке публикаций: «Грани таланта». Это было в Нью-Йорке, в диссидентско-эмигрантском кругу, то есть в совершенно, казалось бы, несоветском хронотопе (и решение, наверно, принадлежало Главному, а не моему знакомому Младшему), и тем не менее…

Еще одна подобная история – невозможность (в начале 1980-х годов) получить в библиотеке Корнельского Университета роскошный альманах «Аполлон-77», изданный на собственные деньги Михаилом Шемякиным, сумевшим под одной обложкой собрать чуть ли не всю тогдашнюю литературную и художественную эмиграцию. Причина, как разъяснил мне один видный русский писатель макабрического направления, работавший в этой библиотеке на подноске книг (ныне он в полной славе), – нежелание двух русских женщин-библиотекарш предыдущей, так называемой второй, волны эмиграции выдавать этот «непристойный» том.

А много позднее, уже в начале 90-х, мне пришлось снять свой доклад на международной конференции, посвященной столетию очередного великого русского еврея, поскольку Ответственная за программу недавняя русская эмигрантка сочла недопустимыми мои вполне академические сопоставления этой ныне культовой фигуры с одним современным литератором, для нее и некоторых других одиозным. Дискриминация меня как Автора, а «одиозного» писателя как объекта исследования продолжилась и на собственно редакторской стадии издания трудов конференции. Мой давний знакомец-полудиссидент, выступивший в роли Главного Редактора этих трудов, разделил линию Ответственной. Человек он в высшей степени ученый, но плюрализм у него, скажем так, прихрамывает – его стандартный отзыв о многих писателях: «Он не существует!» (Осенью 1994 года в Лос-Анджелесе он же с пеной у рта отстаивал передо мной прошлогоднюю тогда стрельбу по парламенту, в ответ на что я более или менее предсказал ему «первую» Чечню…) Подобное проникновение дремучих российских нравов в сферу западной культуры можно сравнить с происшедшим в последние годы выходом русской мафии на арену международной организованной преступности.

Но вернемся к собственно редактуре. Власть над заглавием – лишь верхушка айсберга, не растаявшего и после всех оттепелей. Ту же природу имеет, например, понятие «тематического выпуска», в котором характерным образом сталкиваются интересы Автора и Редактора. Автор статьи, естественно, хочет увидеть ее напечатанной как можно скорее – чтобы наконец осчастливить мир своими новыми идеями, прославиться, увеличить список публикаций, продвинуться по службе, получить гонорар, наконец, просто забыть об этой статье и перейти к следующей. Статья, однако, не появляется. Ибо Редактору нужна не отдельная статья, пусть даже отличная, но чужая, а нечто свое. Это «свое» и есть тематический выпуск, составленный Редактором (часто с его предисловием) путем придерживания соответствующих статей. Вместо того чтобы печатать статьи Авторов по мере их поступления, как то приличествует периодическому органу (в буквальном переводе с французского, «журнал» значит «ежедневный», от слова jour, «день»), Редактор предпочитает издать нечто, по возможности приближающееся к собственной книге.

В рамках подготовки тематического выпуска Редактор получает дополнительное право требовать от Автора переработки статьи – подгонки ее к формату выпуска по содержанию, композиции, размеру и т. д. А в худшем случае, Главный может оттягивать публикацию выпуска и специально – с целью позаимствовать у Автора его идеи, «развить» их, применить их к другому материалу и, наконец, свысока рассмотреть их в своем предисловии или иным образом воспользоваться своей безраздельной властью над находящимся в его портфеле текстом.

Более слабой формой утверждения Редактором своей власти над текстом являются всевозможные эзотерические соображения: о «формировании номера», подразумевающие творческую непредсказуемость Редактора, иными словами, его моральное право на полный произвол; о системе рубрик, в которую статья Автора почему-то никогда не укладывается; о принятых размерах материалов – статья может оказаться как слишком длинной, так и слишком короткой; а также об ориентации на читателя, вкусы и потребности которого Редактору якобы точно известны. (Один писатель как-то сказал мне, что послушать некоего знакомого нам обоим Главного, – читатель сидит у него прямо в шкафу, и он в любую минуту может с ним проконсультироваться.)

Еще одна вариация на ту же тему – ссылки на актуальность/неактуальность материала. Как-то уже в новые времена некая Младшая загорелась идеей издать книгу моих статей у себя в общественно-литературном издательстве. Я подал примерный состав сборника, Младшая его одобрила и понесла к Ответственной. Та уверенно отмела несколько статей как неактуальные. Я отказался от дальнейших переговоров, самолюбиво заявив, что то, что актуально сегодня, станет неактуальным завтра, а мои статьи останутся какими были. Разговор происходил в июле 1991 года, то есть за месяц до путча и, значит, полного распада всего, что было так актуально, увы, так долго.

За якобы профессиональным редакторским дискурсом – тематический выпуск, формирование номера, рубрики, актуальность – отчетливо просматривается типичная для бюрократических структур установка на упрочение и расширение собственной паразитарной роли. Ведь с точки зрения здравого смысла очевидно, что всякий журнал интересен ровно настолько, насколько хороши и новы содержащиеся в нем материалы, независимо от их длины, рубрикации и тому подобных следов редакторской деятельности. Как и в случае с правительственными структурами, желательно минимальное и лишь сугубо служебное вмешательство Редактора в собственно производительную деятельность Автора. Редактору достаточно привлечь хороших Авторов и совсем не нужно лезть к ним в «соавторы». Как и в цивилизованной гражданской жизни вообще, разрешено должно быть все, что не запрещено, а не наоборот.

Наряду (и вместе) с подменой авторства, важнейшим орудием редакторской власти является сам тот временной плен, в который попадает Автор, обреченный на ожидание. Чем дольше журнал не печатает статью, тем большей оказывается моральная и эмоциональная «инвестиция» Автора, понимающего, что в другом месте ему опять придется становиться в конец длинной очереди (и хорошо еще, если речь идет не о Редакторе единственного журнала по данной специальности). Редактор, между тем, обнадеживает Автора, сковывая его волю и наращивая свою власть. Не поддаваться этому – целое ницшеанское искусство.

Давным-давно мой учитель (молодой, но уже знаменитый филолог) поразил меня, сказав, что ему надо срочно кончать какую-то статью, а на мой вопрос, что значит «срочно», ответив, что «срочно» – это когда верстка должна была уйти на прошлой неделе. Тогда я воспринял это как очередной ядовитый комментарий по поводу сумасшедшей (и по-сумасшедшему романтичной) советской действительности. Но теперь, с высоты многолетнего опыта, я склонен усматривать в словах шефа формулировку хорошо отработанной технологии борьбы с властью Редактора. С некоторых пор я и сам стараюсь действовать так же: заранее подавать некую «рыбу», с тем чтобы в последний момент подменить ее чем-то новым; в ответ на срочный заказ всучивать именно то, что я в это время пишу; предлагать одну и ту же статью сразу в несколько мест; и т. д.; то есть, в сущности, выть совершенно по-волчьи.

Несправедливо было бы кончить, не коснувшись западной ситуации. Первое, что следует сказать, это что высокая степень процедурной организованности взаимоотношений Автора с Редактором снимает значительную часть напряженки. Получив статью, Редактор сообщает Автору, в какой срок (обычно три месяца) он соберет необходимое число внутренних рецензий (обычно две) и, в случае благоприятных оценок, в какой срок (обычно за год-полтора) опубликует статью. Внутренние рецензии являются вдвойне закрытыми (double blind): Автор не знает, кто Рецензенты, Рецензенты не знают, кто Автор. Для этого Автор, а за ним, если надо, и Редактор, предельно «анонимизируют» статью; Автор знакомится с рецензией тоже в аналогичным образом обезличенном виде.

В современной российской аудитории, сколь угодно либеральной и просвещенной, рассказ о «двойной закрытости» неизменно вызывает недоверчивые смешки, да и вся картина внутреннего рецензирования принимается в штыки как типичный западный вздор. Никто не верит ни в анонимность процедуры («Все равно все всех знают и узнаю?т!»), ни в объективность процесса («Все равно все делается по знакомству!»). Небезынтересны в этой связи два эпизода из моего американского опыта.

Как-то раз один из славистических журналов прислал мне на внутреннюю рецензию статью о писателе, которым я как раз занимался. Мне, конечно, было любопытно, кто ее Автор, но по анонимному тексту я мог составить себе лишь приблизительный научный портрет. Я решил, что это талантливый начинающий ученый, аспирант или молодой «доктор» (Ph. D., по-русски – кандидат). Я решил по-отечески помочь ему и написал, что статья явно заслуживает опубликования, но Автору могут быть полезны следующие примерно двадцать замечаний и советов, каковые я старательно сформулировал. На стандартный вопрос (на бланке отзыва), требую ли я присылки мне переработанного варианта статьи, я ответил, что нет, ибо полностью доверяю Автору. Прошел, может быть, год, и, однажды, раскрыв очередной номер журнала, я увидел статью, которую рецензировал, а под ней – подпись… почтенного коллеги, автора многих книг. Мои замечания были по большей части учтены.

Это к вопросу о «все всех знают». А вот история на тему «по знакомству». Зная (в основном, издали) одного Главного, я предлагаю ему посвятить целую рубрику некой юбилейной теме. Он советуется со мной, кого еще пригласить, назначает сроки. Я подаю статью, она уходит на рецензирование, и в обусловленный срок Главный пересылает два анонимных и прямо противоположных отзыва. Согласно первому, статья никуда не годится, ее бесполезно дорабатывать, а потому Рецензент не дает конкретных советов: статью, по его мнению, надо просто выбросить и забыть. Второй Рецензент, напротив, в восторге как от содержания статьи (каковое излагает с завидной четкостью) и ее стиля; он делает несколько мелких замечаний по композиции и рекомендует статью к немедленной публикации. Эти отзывы Главный сопровождает собственным письмом, где иронически комментирует положение дел в нашей профессии, сетует на трудность своих обязанностей и сообщает, что, пользуясь своей ролью арбитра, решил статью опубликовать.

В двух последующих эпизодах картина американского редакторства предстанет менее идилличной.

Редактор одного из ведущих книжных издательств, в ранге, приблизительно так, Ответственного, по собственной инициативе находит меня и заключает со мной договор на книгу для его серии, мною ценимой. Года два я работаю над рукописью и с небольшим опозданием, осенью (эта деталь окажется важной) подаю ее. Получение издательством внутреннего отзыва (в высшей степени положительного) занимает почти всю зиму и весну, и как быстро я ни дорабатываю рукопись после этого, уже лето – год ушел. Далее рукопись поступает к нанятому со стороны Редактору по Стилю – вроде бы, то, что надо. Стилистическая правка приходит лишь весной и вызывает у меня множество сомнений, которые я, однако, подавляю, будучи все-таки иностранцем. (Игнорирую я лишь опасение Стилиста, что сравнение литературоведа с матадором может не понравиться феминистической общественности как проникнутое «маскулинизмом».) Отсылаю исправленную рукопись и через какое-то время получаю от издательского Младшего невероятное письмо. Он, наконец, добрался до моей рукописи и ясно видит, что Стилист был в большинстве случаев неправ, и вот теперь ему, Младшему, приходится восстанавливать практически все, что я ранее скрепя сердце исправил. Я благодарю его, иронизирую по поводу того, что издательство умудрилось найти Стилиста, владеющего английским хуже иноязычного Автора, и обещаю когда-нибудь предать историю гласности. За этими делами опять наступает лето, а еще год с лишним книга проводит где-то между издательством и типографией (на стадии корректуры я окончательно перестаю разговаривать с Ответственным, но зато Младший работает толково) и выходит ровно через три года после сдачи рукописи.

Что тут можно сказать? Чем так редактировать, лучше вообще не редактировать. Если Рецензенту рукопись нравится, зачем тянуть с отзывом так долго (отрицательный отзыв – другое дело, его нужно аргументировать). Мало того что Стилист никуда не годится, почему-то Младший заглядывает в его правку не до, а после Автора! У меня периодически возникало ощущение, что издание книг не является основным делом всех этих людей. Можно было бы заподозрить, что на самом деле они занимаются отмыванием каких-нибудь наркоденег, но боюсь, что этого им бы никто не доверил, – скорее всего, они просто предаются идеологически выдержанной тусовке… Я даже как-то сказал Ответственному, что они работают, как в России, – с той разницей, что россияне при этом испытывают острый комплекс неполноценности по отношению к своим, как они полагают, суперэффективным американским коллегам.

…Двое известных славистов устраивают международную конференцию по модной теме, под которую получают баснословный грант. Пообещав издать труды конференции, они (уже в роли будущих Редакторов) собирают у участников рукописи; на год забывают о них; кое-как составляют сборник, который к концу следующего года справедливо отвергается неким издательством; сидят на рукописях еще год; и наконец убеждают другое издательство (известное своей медлительностью) принять сборник. Детали опускаю, но на сегодня со времени конференции прошло пять лет, а корректур еще не было. [176]

За это время мой доклад был опубликован трижды – раз по-английски и два раза по-русски. Это естественно – Автор стремится печататься, у Редактора же какие-то другие задачи. В частности, если Редактор это бывший Организатор конференции, то все самое главное им уже достигнуто – престижный грант, конференционная тусовка, огни рампы. Какая скука возиться после этого с чужими текстами!

Отличие от российской ситуации, конечно, налицо. Западный Редактор грешит не столько крутым вмешательством в текст Автора, сколько полным к нему равнодушием. Кроме того, бумага лучше…

P. S. Это было написано летом 1995 года и вскоре появилось в «Знамени» (1996, № 2). Наличие печатного текста позволило отсылать к нему моих последующих Редакторов как к своего рода проекту договора. Один Младший даже сам доложил мне (по электронной почте), что вот, мол, прочел, проняло, и отныне он будет делать хорошо и не делать плохо. Я поздравил его с таким подходом, и в наших деловых взаимоотношениях наступил медовый месяц, но, будучи, увы, лишь Младшим, он, в конце концов, обнаружил свою институциональную природу.

Возникает вопрос (и мне его задавали): неужели на моем авторском веку не попадались и толковые редакторы? Попадались. Называть их поименно не буду, как не называл описанных выше, но искреннюю, хоть и запоздалую, им благодарность выразить рад – вместе с извинениями, что принес их в жертву риторически соблазнительной схеме классовой борьбы между Редактором и Автором. Надо бы написать о них во весь голос – по-гоголевски отвести под это целый второй, да, пожалуй, и третий том…


Эросиздат

[177]

В ходе издания «Эросипеда и других виньеток» (2003) я имел дело с десятком лиц, далее именуемых Издатели, заключал Договора с четырьмя из них и теперь знаю об этом все.

Первый охотно взял книгу, но оказался неспособен читать электронную почту, говорить по телефону и вообще как-либо общаться с облагодетельствованным Автором. Контакты оборвались, когда на вопросы из-за океана он стал истерически орать в трубку. Последний раз на меня так кричали четверть века назад – при оформлении вывоза в эмиграцию 16-томного Пушкина, и я не для того продавал родину, чтобы входить в эту воду дважды.

Между тем, я стал получать лестные послания от Второго, демонстрировавшие отрадное владение электронной почтой. Он предлагал мне метафорические руку и сердце, обещая выпустить большим тиражом полюбившиеся ему в предыдущем издании виньетки, переиздать сборник рассказов «НРЗБ» и печатать все, что я напишу впредь, суля мне и моим потомкам бесперебойное поступление гонораров и с иронией отводя соображения о моей верности Первому Издателю. Но вскоре я смог сообщить ему, что мне присваивается добрачная фамилия Бендер, и начал всерьез, хотя и со смешанными чувствами, прислушиваться к его соблазнительным речам. Смешанными – ибо он был знаменит бесцеремонным обращением с авторами, их правами и текстами. Наши сношения мне пришлось скрывать от друзей, которых с ним уже разделяла юридическая баррикада, и от других порядочных знакомых.

На что я рассчитывал? Ну, прежде всего, на общую свою везучесть, полагая себя достаточно крутым партнером, а его – стороной, безнадежно ослабленной рядом судебных поражений. Греки называли это hybris.

Заключение Договора заняло месяц. Притязания Издателя на вечную любовь я отверг, но четко прописанный брачный Договор (то, что по-английски называется prenup, в котором детально оговариваются условия совместного проживания и последующего развода) в масштабе одного Произведения, которому предстояло появиться на свет не позже, чем через девять месяцев, заключил. Мы подписали его по факсу, и я выслал электронную рукопись. Последовал обмен соображениями о дизайне обложки, причем Издатель проявил чуткое доверие к моим идеям, каковые, расходясь с его собственными, писал он, хороши тем, что они мои и, значит, созвучны тексту, а текст ему нравится. Это была музыка для ушей Автора, заглушавшая все перечувствованное за десятилетия общения с редакторами и убаюкивавшая его в сладостной уверенности, что кого-кого, а его этот Издатель любит и лелеет.

Но тут в атмосфере медового месяца повеяло дегтем. Искусство электронного контакта внезапно изменило Издателю, а после тревожных напоминаний пришло лаконичное извещение, что авиапочтой выслана верстка, до получения которой амуры откладываются.

Верстка прибыла через две недели. В выходных данных Издатель значился как Редактор. Начальные страницы были испещрены пометками, не оставлявшими сомнений, что Издатель знакомится с содержанием книги впервые, а слабое владение русским литературным слогом (не говоря об английском) не мешает ему решительно править текст. Его недовольство Произведением постепенно нарастало и к восемьдесят второй странице достигло точки кипения: «Плохо! Хуже – не годится! Возвращаю текст для доработки». На энергичной подписи правка обрывалась.

Пометав молнии в адрес Издателя, навязавшего мне брачные узы, как оказывается, вслепую, но в конце концов признав, что сам дурак и насильно мил не будешь, я написал ему, что никаких доработок Договор не предусматривает, а предусматривает он оперативную присылку рабочей верстки, но, чего там, ладно, давайте расстанемся по-хорошему. Не получая ответа, я через неделю написал еще раз, а потом и позвонил в Издательство, где меня заверили, что письма до Издателя доходят и он мне ответит. Однако ответа не было.

Приходилось осознать свое положение беременной жены, брошенной наутро после свадьбы и обреченной выслушивать от подруг соболезнования типа «Какой подлец, мы же тебе говорили, куда ты смотрела», а также советы обратиться к юристу, каковым я последовал. Очень милая московская специалистка по авторскому праву подробно проинформировала меня о положении дел в российской юриспруденции и судиться не порекомендовала. Мне и самому это не улыбалось, и я избрал средний путь. Хотя я не догадался внести в Договор существенный, как оказалось, параграф о штрафах за паузы в переписке (в prenup Джеки и Онассиса имелся пункт о минимальной частоте соитий), зато срок присылки первой верстки задал такой, что ждать его истечения оставалось недолго. Приехав к этому времени в Москву, я попытался вступить в контакт с Издателем по почте, по телефону и через курьера, но удалось это только юристке, мгновенно получившей у него документ о расторжении Договора и отсутствии претензий.

Следующим Издателем стал еще один из породы не читающих приобретаемый продукт, чем даже бравировал, ссылаясь на известный анекдот о скрипаче («я эту музыку с детства ненавижу»). Он проявил большую изобретательность в попытках обвести богатого американца вокруг пальца, но не просчитал – ввиду незнакомства с книгой – моей легко предсказуемой реакции.

Он собрал весь синклит своих подчиненных, чтобы, надавив на меня их совокупным авторитетом, навязать выгодный лишь ему Договор.

– Неужели вы станете судиться из-за каждой опечатки? – иронизировал он.

– Ну что вы, все мы люди. Но опечатки опечаткам рознь. Представим, что вы сделаете всего одну опечатку – в моей фамилии на обложке. Скажем, букву л замените похожей. Тут я вам не завидую.

Дело было, разумеется, не в опечатках, а в том, что ушлый кидала думал, что Договор у него уже в кармане, тогда как Автор, задетый за живое его нескончаемым арапством, пришел с твердым решением вообще не уступать. Попытка публично «развести лоха» публично же провалилась – исключительно по невниманию к Автору, его тексту и лица необщему выраженью.

В общем, «Эросипед» выпустил Четвертый Издатель, от работы с которым Автор получил редкое удовольствие и которого совестно упоминать по соседству с остальными. Выход книги приближался, когда на экране компьютера в Санта-Монике я, не веря своим глазам, прочитал письмо от некоммуникабельного Второго. Обращаясь ко мне на «Уважаемый Автор!» и издевательски сочувствуя моей неудаче с Третьим, он просил вернуть ему верстку. Поскольку я приходился ему Автором не более, чем после развода оставался бы женой, я не ответил. Выждав, как когда-то я, неделю, он написал вторично: «Что же Вы учитесь у меня самому худшему – не отвечать на письма? Согласитесь, Произведение Ваше, но верстка-то моя!»

Контакты с ним я доверил юристке. Ее ответ был одновременно кратким, ибо сводился к вопросу, по какой статье Издатель намерен возбудить дело о возврате верстки, учитывая его отказ от претензий, и длинным – на многих страницах вниманию Издателя предлагались выдержки из Кодекса.

Не видя неизбежного мата в один ход, он обратился к ней с письмом, свидетельствовавшим, что и Издатели чувствовать умеют. Оказывается, речь шла не о судебном иске, а о том, чтобы Александр Константинович просто по-человечески вернул ему верстку. Она ответила, что о взыскуемом им «человеческом» законы не трактуют, и все теперь зависит от доброй воли Александра Константиновича: захочет он вернуть верстку – вернет, не захочет – не вернет.

По-видимому, на этот раз был создан текст, доступный пониманию Издателя. Во всяком случае, взывать к моим добрым чувствам он не стал. А ведь как знать, может, он и расшевелил бы их? То ли бывает между разошедшимися супругами! Я вообще-то дружу со всеми бывшими женами, и не только женами.

* * *

В этой документальной заметке я не называю своих персонажей и не стараюсь придать им узнаваемости (кстати, Второго я не видел даже мельком, то есть отнесся к браку легкомысленнее, чем герой зощенковской «Свадьбы»). Дело не в лицах – имя Издателям легион. [178]

По ходу дела я часто недоумевал относительно мотивов их поведения, но задним числом перестал. Ну например, если Второй не читал раннего варианта виньеток, почему он так стремился заключить Договор? Загадка? Да нет, что-то он о них слышал, а главное, хотел монополизировать мемуарный рынок. Почему же он не давал развода? А просто перестал замечать меня – как отпавший вариант. Но зачем ему верстка – что он, боялся, что я как-то использую ее при издании? И тут ничего сложного. Верстка с отпечатками его интеллектуальных и физических пальцев – слишком ценный компромат, чтобы оставлять ее в чужих руках. Печатать это меня отговаривали, предупреждая, что я окончательно погублю свою репутацию и издаваться мне будет негде. Действительно, клеймо «Трудного Автора» – одно из орудий институциональной власти Издателя, который держится так, как будто все время делает Автору одолжение. Но болезненно реагирует на его готовность отнести свое сочинение куда-нибудь еще – по принципу: «Мы оказываем вам услугу, но не допустим, чтобы ее оказал кто-нибудь другой».

Автора объявляют трудным просто за то, что он отстаивает свои интересы. В этом смысле трудным является всякий, выдавивший из себя хоть каплю раба. Автор же, как существо творческое, ранимое, нуждающееся в гонорарах и аплодисментах, тем более не может не быть трудным. Других Авторов, перефразируя товарища Сталина, у нас для вас нет, и в работе с нами, собственно, и заключается профессия Издателя. Хотя, конечно, какой в России профессионализм?! Что же касается распугивания этой публики, то, начиная с какого-то возраста, принято довольствоваться одним-двумя подходящими партнерами.


Ж/Z-97

[179]

Эта статья была вдохновлена предложением составителя сборника Неклюдов 1998 включить расширенный вариант более раннего текста Жолковский 1995б . Сначала я попытался просто снабдить старый текст новыми комментариями (давая их в единой нумерации с прежними примечаниями, но с пометой 19 9 7 ), однако один из комментариев разросся настолько, что его оказалось удобнее выделить в особый раздел – раздел II. В настоящем сборнике я переиздаю ее с сокращениями, но добавляю некоторые примечания с пометой 2009 .

I. Ж/Z: Заметки бывшего пред-пост-структуралиста

Coelum non animam mutant qui trans mare currunt.

Tempora mutantur et nos mutamur in illis.

[180]

Когда в 70-е годы на повестку дня встала эмиграция, В. Ю. Розенцвейг был одним из немногих, указавших на сложность связанных с ней культурных проблем. Он мог говорить об этом мягко, но очень серьезно, – опираясь как на свои исследования в области языковых контактов и интерференции, так и на собственный богатый и трудный межкультурный опыт. [181] Неудивительно, что многие из его опасений подтвердились, хотя мы не сразу отдали себе в этом отчет. Уехав в 1979 году, я с тех пор часто задумывался о проблемах культурной адаптации; свои соображения я изложил на однодневном симпозиуме о советской семиотике (Беркли, март 1989 г.) – в значительной мере под впечатлением идей Б. М. Гаспарова, рассмотревшего тартуский феномен как своеобразную зародышевую форму эмиграции (Б. Гаспаров 1994) . [182]

Ниже следует переработанный вариант моего вклада в эту совместную (с В. В. Ивановым, Д. М. Сегалом, Ю. К. Щегловым и Б. М. Гаспаровым) попытку ретроспективного прочтения московско-тартуской семиотики 60—70-х годов. [183] В отличие от Гаспарова, я сосредоточиваюсь на, так сказать, продолжении того же «текста» – на эмиграции и сопутствующих ей проблемах. При этом наблюдения общего характера я позволяю себе перемежать личными, не столько из нарциссизма, сколько с тем, чтобы придать своим заметкам по возможности романное, а не эпическое звучание. Именно такой хронотоп, с его упором на личное начало и открытость рассматриваемых процессов, я имел в виду задать заголовком и эпиграфами. [184]

Во время моего первого – после десятилетнего перерыва на «безвозвратную» эмиграцию – выступления в Москве (в июне 1988 г., в Институте славяноведения) меня спросили, чем объясняются перемены в моем научном стиле: от былого железного генеративизма к теперешнему, скажем так, эклектическому подходу. Я скромно указал на отрезвляющее действие эмиграции и широкие возможности самообучения, открывающиеся перед новоиспеченным жителем дальнего Запада. Но с тех пор меня не оставляло желание более полно осмыслить суть проделанной эволюции.

Эта эволюция носит сложный характер, складываясь из трех одновременных процессов: исторического сдвига от структурализма 60-х годов к постструктурной парадигме 80-х; культурно-географического перемещения из советской среды в американскую; и личных поисков того, что можно назвать «дискурсивным самоопределением», то есть ответа на вопрос, о чем и как мне бы хотелось писать. [185]

1. Динамика Sturm-und-Drang\'а 60-х годов

Попробуем, воздержавшись от повторения очевидностей, сосредоточиться на дискурсивном аспекте тех славных времен. Хотя говорится, что не стоит спорить о словах, основные конфликты были в значительной мере связаны именно со Словом и присущими ему властными стратегиями. Так, знаменитая в свое время статья Лотмана (Лотман 1967) о превращении литературоведения в «науку» [186] кончалась призывом к усложнению литературоведческого дискурса по естественнонаучному образцу. А мы с Ю. К. Щегловым (далее сокр. Ж. и Щ.), возражая приверженцам эссеистской традиции, предлагали им потягаться с пастернаковским словесным портретом музыки в его эссе о Шопене; прошедших первый, прозаический тур, во втором ждала бы знаменитая «Баллада» («Дрожат гаражи автобазы…»; см. Жолковский и Щеглов 1967а: 80).

Структуралистский переворот носил четко выраженный территориальный характер, претендуя на то, чтобы заменить импрессионистическое словоблудие научно-технической схематизацией. Под пером таких экстремистов, как Ж. и Щ., предлагаемый идеальный метаязык достиг действительно высокого уровня сложности, уподобившись, по остроумному замечанию В. А. Успенского, схемам устройства сливного бачка – непременным украшениям поездных туалетов. Но говоря всерьез, установка на научность, формулы, полные списки, уровни описания, словари и т. д. принесла вполне основательные, хотя и не всегда удобочитаемые, плоды, например, стиховедческие исследования М. Л. Гаспарова, паремиологический индекс Г. Л. Пермякова (Пермяков 1979) и ряд других результатов.

В полном соответствии с законами территориального поведения (и в согласии с теорией литературной эволюции, выдвинутой русскими формалистами), попытка обновления литературоведческого дискурса была предпринята извне академической традиции. [187] Научный метаязык был действительно чужд литературоведению, и поход за его внедрение возглавили представители иных дисциплин – лингвисты, логики, математики, физики; их пятой колонной в литературоведении и были литературоведы-структуралисты. Обороняющаяся сторона уповала на освященную временем онтологическую обособленность своей гуманитарной области, [188] не без оснований надеясь, что в один прекрасный день она либо стряхнет с себя, либо поглотит дерзких пришельцев. В свою очередь, перед «завоевателями» (варягами-западниками) успех их кампании поставил бы типичные для подобных ситуаций проблемы двуязычия: для управления покоренными территориями желательно владение их языком. Особенно остро эта проблема (а значит, и вопрос о самообразовании) встала перед автором этих строк, пришедшим в литературоведение из лингвистики; в дальнейшем она еще больше обострилась в эмиграции, со всей резкостью подчеркнувшей болезненность отчуждения, переходных процессов и приспособления к новой среде.

Противостояние между семиотическим движением и литературоведческим истеблишментом не ограничивалось рамками теории. При всей своей научно-футурологической риторике, это движение было плотью от плоти крестового похода за прошлым, предпринятого советской интеллигенцией в 60-е годы. [189] Культурная позиция, стоявшая за деятельностью московско-тартуской школы, представляла собой целый комплекс установок, в который, наряду с собственно теоретическими исследованиями, входили также: реабилитация запретных литературоведческих школ (формалистской и др.) и запретных авторов (Цветаевой, Мандельштама и др.); и, наконец, непосредственное изучение русской литературы, официальной и неофициальной, которое было задержано сталинизмом и могло быть теперь продолжено с применением как вновь обретенных старых, так и разрабатываемых новых теоретических средств.

Это культурное предприятие часто вынуждено было прибегать к эзоповскому языку (иногда переходившему в снобистский треп), но оно выполняло необходимую и глубоко органичную историческую задачу. В составе указанного комплекса функций на долю теории выпала важная роль – одновременно ведущая и маскирующая. При этом теория развивалась на благодатной почве участия в жизни родной литературы. [190] В качестве примера из личной практики сошлюсь на собственные формализованные описания поэтического мира Пастернака, основанные на идеях Проппа, Якобсона и Эйзенштейна, отливавшиеся в схемы упомянутого выше типа, публиковавшиеся в полумашинописных Препринтах (см. Жолковский 1974, Жолковский и Щеглов 1971–1978, Щеглов 1977 ), но преисполнявшие автора горделивым сознанием исполненной культурной миссии. [191]

Итак, семиотическое движение было сложным социокультурным явлением, а не автономным, чисто теоретическим направлением в науке (если такие вообще бывают). [192] Более того, развиваясь в оппозиционной борьбе с истеблишментом, оно не могло не разделить некоторых его черт – таких, как авторитарный дискурс, сектантский догматизм, ревнивая территориальность, любовь к ритуальным формулам и проч. У Ж. и Щ. сродство с официальной культурной парадигмой приняло, на мой теперешний взгляд, форму сверхцентрализованной модели порождения текста, выведенной из идей Эйзенштейна, который и сам был носителем идеологического детерминизма раннего советского образца. [193] Этот аспект нашего культурного багажа представился мне с неожиданной ясностью, когда при обсуждении одного моего доклада в Корнелле известный деконструктивист (Ричард Клайн) назвал мой подход «телео-, если не теологическим». А в известной степени то, что американский славист-бахтинист Сол Морсон клеймил как «семиотический тоталитаризм», было характерно для всего московско-тартуского движения в целом.

2. Drang nach Westen?

Но вот, по тем или иным причинам, [194] в том числе и по естественной логике экстремизма и аутсайдерства, [195] наступает эмиграция, сопровождающаяся совершенно новым набором альтернатив. Некоторые отличия хорошо известны – свобода слова, плюрализм подходов и т. п.; другие не столь очевидны, например, сосредоточение гуманитариев в университетах, а не исследовательских институтах, примат письменной культуры над устной, разница в структуре русского и английского абзаца и т. д. Ряд отличий – широкое распространение в США структурализма, фрейдизма, мифологического подхода, советологии и т. д. – могут быть отнесены на счет, так сказать, культурной географии. Другие части спектра профессиональных возможностей, открывающихся перед эмигрантом, представляют скорее продукт новейших культурных процессов, подходящих под широкое понятие постструктурализма. Это теории интертекстуальности (Блум, Риффатерр), читательской реакции (Изер, Фиш), деконструкции (де Ман, Каллер), дискурсивных стратегий (Фуко, Жирар) и другие.

Литературовед-эмигрант с удивлением обнаруживает, что большинство его коллег могут квалифицированно проанализировать стихотворение, но что разборы отдельных текстов больше не приняты, причем это не каприз моды – просто, западная, в частности, американская, культура уже усвоила уроки Новой критики и якобсоновского структурализма, которые в России все еще остаются «спорными». Что же касается занятий «неофициальными» советскими авторами, то они составляют естественную часть славистических исследований, свободную от политического риска и связанных с ним эзоповской тактики и героического ореола.

Не является славистика и горнилом теоретических открытий. Как и в России, теоретики группируются на наиболее крупных и культурно значимых направлениях литературоведения, то есть, прежде всего, в сфере изучения родной литературы, в данном случае – англо-американской, а также в теоретически наиболее развитых областях, то есть, благодаря успехам французской школы, – в области романских литератур. Славистика же – это, в первую очередь, региональная дисциплина. Кроме того, в какой-то момент эмигрант вдруг осознает, сколь скромное место в культуре свободной страны англо-саксонского склада, где слово давно утратило магические функции, занимает даже родная словесность, не говоря уж об экзотической русской литературе, а тем более о теоретических основаниях ее литературоведческого анализа.

Перед новоприбывшим все это разворачивает целый веер трудностей и перспектив, сводящихся, в общем, к тягостной для русского эмигранта «проблеме выбора». Необходимость выбирать диктуется непривычным разделением труда, то есть иной группировкой культурных функций в тех нишах американского литературоведческого истеблишмента, которые доступны русскому семиотику.

Основное отличие состоит в раздельности литературной теории и истории литературы, которые были столь счастливо спаяны в движении 60-х годов. Не вдаваясь в подробности и оставляя в стороне исключительные случаи, скажу, что выбирать приходится между работой на ниве русистики, то есть преподаванием и изучением русской литературы, и занятиями теорией – постструктурными, социологическими, семиотическими, феминистскими и т. д. – в лоне кафедр сравнительного литературоведения, программ по риторике, летних школ по семиотике и т. п. Я пробовал и то и другое и, будучи «профессором славянских языков и литератур», иногда преподаю и на кафедре сравнительного литературоведения.

И я обнаружил, что предпочитаю оставить или, во всяком случае, приглушить свои теоретические интересы, лишь бы продолжать писать о русских текстах. Как оказывается, это для меня более ценно, чем споры о теоретических конструктах с людьми, к текстам как таковым безразличными, причем не только к русским текстам, но и к Тексту вообще. Еще в 1920-е годы наука занялась «литературой без имен»; на структуралистских знаменах было начертано «против интерпретации»; постструктурализм же решительно поставил Критика, Читателя и всемогущий безличный Дискурс и над Автором, и над Текстом.

У пресловутой проблемы выбора есть и другие аспекты, в том числе многочисленные практические трудности адаптации, возникающие в любом из альтернативных случаев. Но главным фактором мне представляется глубокий консерватизм русской культуры, русского гуманитарного мышления и, не в последнюю очередь, данного русского эмигранта. Сходные соображения высказывались и по другим поводам; полагаю, что в нашем/моем случае дело не просто в ностальгическом нежелании расстаться с русской почвой, хотя, конечно, и оно играет роль. [196] Еще важнее, я думаю, верность тому поклонению, которым окружены в русской культуре Слово, словесность, литература. Столкнувшись с выбором между престижной, но лишенной волшебства теорией и сравнительно скромным участием в русской литературной ворожбе, даже экстремист-теоретик Ж. оказывается неспособен устоять перед магией. Магическая культурная роль, как выясняется, для него насущнее, чем чисто познавательная теоретическая.

Таким образом, хотя теоретический тоталитаризм и уступает место более трезвому и сбалансированному разговору о русской культуре, но в общем и целом, Drang nach Westen кончается возвращением на блевотина своя – так сказать, к востоку от тартуского рая. Сверхзападничество приводит к своего рода славянофильству.

3. Потери и приобретения

Потери . Пришествие постструктурализма было частично закономерной революцией, а частично – легкомысленной сменой моды, оставившей многие задачи структурализма нерешенными. В особенности это относится к славистике, на которой постструктурализм в результате сказался довольно негативно – при том, что, в сущности, прошел мимо нее. Русское литературоведение (включая советских исследователей, эмигрантов и западных славистов) приветствовало наступление постструктурализма скорее как долгожданное избавление от железных объятий структурализма, нежели как сигнал к овладению еще более трудными премудростями деконструкции. В результате, у русистики не было времени ни своими собственными силами, ни путем усвоения извне встать на уровень важнейших достижений зрелого структурализма. Я имею в виду такие вещи, как систематическое обобщение наследия русского формализма, в частности, в областях нарративистики (Греймас, Женетт, Бремон, Чэтмен), интертекстуальности (Риффатерр) и метапоэтики (Ханзен-Лёве, Стайнер); как семиотика кино (Метц и др.), завершение общей семиотической теории (Эко) и некоторые другие итоги последних трех десятилетий.

Основательные результаты были достигнуты у нас главным образом в теории стиха, то есть в традиционно наиболее формальной области литературоведения. Но в нынешней постструктурной атмосфере мне приходилось слышать от, вообще говоря, вполне уважаемых коллег, что такого рода исследования – «скука смертная». Помню, увы, как, впервые попав на ежегодную американскую конференцию по славистике, я зашел на секцию теории стиха (просто чтобы посмотреть, как выглядит Уолтер Викери, известный мне ранее только по публикациям) и был потрясен зрелищем трех докладчиков, выступавших перед двумя слушателями. Что и говорить, в стиховедческих исследованиях не много plaisir de texte, а от литературоведения в Америке часто ожидается не столько полезное, сколько приятное – fun. [197]

Можно лишь надеяться, что, поскольку многие вопросы литературной теории, в том числе анализ оснований литературоведческого дискурса, остаются пока без ответа, наша наука обратится к их решению на следующем витке своей диалектической спирали.

Приобретения . Дискурс современной славистики сформирован как постструктурной проблематикой, так и традиционными гуманитарными интересами литературоведения, в частности задачами университетского преподавания [198] и книжным рынком. Дело в том, что преподавание, а до известной степени и исследовательская работа, определяются идеалом научного пейпербэка, то есть книги, пользующейся широким спросом в университетских магазинах благодаря включению в обязательную литературу ко многим курсам. Этот дискурс вполне сознательно нацелен на занимательность – для успеха необходимо прекрасное владение техникой повествования и убеждения.

Итак, современная славистика в меру теоретична, но, главное, плюралистична или, если угодно, эклектична – в том смысле, что позволяет себе пользоваться любыми теоретическими средствами, годными для решения стоящих перед ней культурных задач. С американской точки зрения, основная функция славистики – образовательная и медиационная. Для русского же эмигранта славистика является своего рода Лабораторией Русской Литературы и Культуры, со всеми преимуществами и недостатками, вытекающими из безопасной удаленности от места происшествия, то есть неангажированностью, с одной стороны, и периферийностью, с другой. Какая-никакая, а магия, хотя бы и второй свежести.

В плане личного опыта добавлю, что переключение с теории на преподавание русской литературы – прекрасный способ повышения квалификации для такого аутсайдера относительно литературоведческой почвы, как я. Совсем не вредно двадцать раз перечитать «Легкое дыхание» и «После бала» и попытаться объяснить, в чем там дело, еще большим невеждам, чем ты, – американским студентам, [199] а также постараться придать своим наблюдениям читабельный вид. Последнее я и пытаюсь сделать в книге очерков о русской литературе, выросших из моего преподавательского опыта. [200] Docens disco.

4. Консерватизм и перемены

Как я уже говорил, многие проблемы коренятся в консерватизме – русском, советском, славистском, эмигрантском, моем личном. [201] Известна мысль (Д. Мирского), что запаздывание на несколько десятилетий по сравнению с Западом является законом развития русской литературы (не говоря об остальных сферах общественной жизни). Приведу маленький, но свежий [ 1997: в момент написания, то есть в 1989 году] пример. Лишь недавно завершилась тридцатилетняя борьба за доведение до русского читателя основных литературоведческих трудов Романа Якобсона (см. Якобсон 1987 ). Есть, однако, доля иронии в том, что теперь Якобсон для одних с большим запозданием станет объектом культового поклонения, а для других пройдет незаслуженно незамеченным – как устаревший автор (каковым он, в известном смысле, является на Западе, где его успешно превзошли, но вряд ли в России).

Органическое недоверие к новшествам (а также к теориям) заставляет многих из нас вполне по-советски отвергать с порога деконструкцию и другие непривычные системы мышления. Грустно признать, но наиболее смелая интерпретация Хлебникова на юбилейной конференции в честь его столетия (Амстердам, 1985) прозвучала в докладе западного ученого (со знаменательной фамилией Вестстейн). Применив к нашему поэту понятия современной теории повествования, он прочел его как постмодерниста-полифониста, поэтический мир которого построен на отсутствии единого лирического «я» (Вестстейн 1986) .

Поскольку речь зашла о полифонии, отмечу, что роль нашей литературоведческой эмиграции в распространении на Западе теоретического наследия Бахтина оказалась, к сожалению, весьма скромной. Инициативу пришлось взять на себя славистам американского происхождения (Холквисту, Морсону, Кларк, Эмерсон, Тайтунику и др.), не говоря уже о таких ветеранах мирового бахтинского движения, как Кристева и Тодоров. Одна из причин этого, я полагаю, в том, что Бахтин, хотя и воспринимавшийся московско-тартуским движением как часть запретного наследия, взывавшего о реабилитации, сам по себе, с его философскими устремлениями, противоположен «научному» образу мысли. Разумеется, у Бахтина есть преданные последователи в России, которые, чураясь теорий, склонны трактовать его в духе русского религиозного возрождения, но уж они-то менее всего думают о том, чтобы пополнить эмигрантские ряды. В более общем плане я сказал бы, что именно лингвистическая закваска (экс-) структуралистов удерживает их от перехода в лоно постструктурализма, исходящего из философских предпосылок.

Другой аспект теоретического консерватизма проявляется в нашем отношении к интертекстуальности. Русское литературоведение может по праву гордиться оригинальным вкладом, внесенным в эту область Ю. Н. Тыняновым, К. Ф. Тарановским, О. Роненом и мн. др. [202] Однако весьма знаменательно объединяющее их труды – в отличие от западных теорий интертекста – устойчивое нежелание перейти от поиска конкретных перекличек между текстами к более отвлеченному исследованию взаимодействий между целыми дискурсивными стратегиями. Примерами последнего могут служить теория гипограмм Риффатерра, а в России – работы М. Л. Гаспарова о семантических ореолах метров, в свете которых интертекстом для нового текста следует считать не только и не столько отдельное стихотворение-предшественник, сколько всю «память метра».

Исходя из собственного опыта, полагаю, что одним из психологических источников консерватизма является защитная реакция на стресс, связанный с приспособлением к новой среде, в моем случае – с тройной задачей переквалификации в слависта, постструктуралиста и американца. Для того чтобы решиться на подобные метаморфозы, необходима открытость к внешнему миру и возможным внутренним переменам, серьезно угрожающая самооценке и психологической устойчивости личности. А это подогревает желание покрепче уцепиться за привычные защитные механизмы, в частности, за чрезвычайно живучий комплекс непризнанного гения. Как и многие другие пережитки XIX века, этот романтический стереотип до сих пор очень силен в русском культурном сознании и способствует упрямому настоянию эмигранта на собственном дискурсе, уходящему корнями в тоталитарное воспитание и параноидальную психологию осадного положения. [203] С другой стороны, полная открытость, то есть готовность расстаться с устаревшим миро– и, главное, самоощущением ради принятия новой реальности, действительно грозит обернуться беспомощным дрейфом в океане ненужных возможностей.

В первый год моей работы в Корнелле (1980) там выступал моложавый, но уже тогда известный английский литературовед модного марксистско-бахтинского толка (Терри Иглтон). Он должен был встретиться с более молодыми коллегами, но вместо доклада предложил спеть им балладу собственного сочинения о литературной теории – что и сделал. Вообразите, как шокирован был я, все еще исповедовавший привезенную с собой веру в торжество Науки, с одной стороны, и в священную неприкосновенность Поэзии, с другой! Должен сознаться, что, несмотря на выработанную, как мне хочется думать, за последние полтора десятка лет терпимость, я и сегодня предпочитаю баллады Шопена и Пастернака услышанной в тот день.

Справедливость требует, однако, подчеркнуть прискорбную, но неустранимую неустойчивость гуманитарного дискурса, обреченного колебаться между крайностями науки и искусства. Положение обостряется старой как мир проблемой критика как ?crivain manqu?, новым рупором которой оказался постструктурализм, поставивший критика чуть ли не выше автора.

Постструктурализм усовершенствовал традиционную схему взаимоотношений типа Гоголь – Белинский, где критик просто вчитывает свои мысли в сочинения писателя. Писатели-постмодернисты, такие как Борхес, Мишель Турнье или Пригов, сумели ассимилировать литературоведческий модус изложения и вобрать его внутрь своего собственного, образного, и тем самым как бы превзошли, поглотили и отменили литературоведов. Встречный ход сделали критики типа Барта, Синявского и Эко, применившие свое владение теорией для того, чтобы сделаться писателями новой формации. В результате, на границе литературы и критики возникли синтетические жанры и сложилась атмосфера, в которой бывший теоретик Ж. оказывается автором метановелл о профессоре З. [204]

II. Маргиналии аутсайдера (1997)

Событием в тексте называется перемещение персонажа через границу семантического поля.

Ю. М. Лотман

Пусть жизнью связи портятся, Пусть гордость ум вредит…

Б. Л. Пастернак

Речь пойдет об аутсайдерстве не столько относительно советского культурного и литературоведческого истеблишмента (это более очевидная тема), сколько относительно истеблишмента семиотического, – аутсайдерстве, до известной степени сохраняющемся и по сей день. Известно, что раскол бывает тем острее, чем незначительнее разногласия; особенно – в России, с ее неизбывной апорией самовластия/беспорядка. Годы оттепельного энтузиазма не были исключением. Как писала поэтесса тех времен, К враждебности таинственная страсть, Друзья мои, туманит ваши очи . За тридцать с лишним лет московско-тартуского движения фракционных ссор в нем было немало. Их история заслуживает быть написанной обстоятельно; пока что ограничусь конспективным очерком того «раскола», к которому был сам причастен, и постараюсь отдать должное как научно-теоретическим, так и персональным факторам.

Раскол, точнее (чтобы не преувеличивать собственной важности) – откол Ж. и Щ., совершился где-то в середине 60-х годов, когда медовая пора структурной поэтики (отмеченная такими событиями, как горьковская конференция 1961 года, московский симпозиум 1962-го, выход первого тома трудов структурного сектора Института славяноведения в 1962-м, и другими совместными акциями) подошла к концу. Он был следствием более широкого размежевания внутри «кибернетической лингвистики», в рамках которой роль аутсайдера-раскольника играл, при всей центральности, харизматичности и этической безупречности своей фигуры, И. А. Мельчук.

О Мельчуке я писал отдельно ( Жолковский 1995а: 162–170 [205] ); здесь существенно выделить его глубокое убеждение, что всё, кроме разрабатываемой им самим и его непосредственными сотрудниками работающей модели языка, – «ерунда». В лучшем случае (уважаемых им коллег и учителей) – добросовестное заблуждение, чаще всего – безответственная болтовня и игра в научные бирюльки, а в худшем случае (официальной лингвистики) – злонамеренная и вредная халтура. В сочетании с наивным научным утопизмом – верой, что единственная и конечная лингвистическая истина будет добыта в ближайшее время и именно им, с бескомпромиссной личной прямотой и с вызывающей – «демократической» – бесцеремонностью обращения такая позиция неизбежно вела к расколу. Практически это выражалось, например, в полной раздельности как методов, так и публикаций, даже при работе над одним и тем же объектом (русской грамматикой), на словах – во взаимных кулуарных обвинениях научно-идеологического порядка. [206]

Соавторствуя как с Мельчуком – в работе над лексическими функциями и моделью «Смысл – Текст», так и со Щегловым (моим коллегой еще по Лаборатории машинного перевода МГПИИЯ, возглавлявшейся В. Ю. Розенцвейгом) – в разработке сходной модели для поэтики (т. наз. «поэтики выразительности», она же модель «Тема – Приемы Выразительности – Текст»), я оказался, так сказать, в эпицентре обоих назревавших конфликтов. Из работы и общения с Мельчуком я черпал подтверждение собственной ценности как ученого (благодаря тогдашнему авторитету лингвистики среди наук семиотического цикла, личному авторитету Мельчука и успеху наших совместных результатов), перераставшее в полемическую самоуверенность и в сфере поэтики. И это при том, что составной частью «естественнонаучного» мировоззрения Мельчука был полнейший нигилизм по отношению к литературоведению и вообще любым гуманитарным печкам-лавочкам; специальное исключение делалось им лишь для меня лично – в тактических целях («чтобы ты был доволен и лучше занимался делом, т. е. лингвистикой»). В свою очередь, союз Ж. со Щ. усиливал присущие каждому изоляционистские тенденции.

Конфликт скрыто назревал на лингвистической почве. Из нашего «лагеря» пошли разговоры о необходимости объединения всех лучших сил при условии «гамбургского счета», который, как самонадеянно подразумевалось, будет выгоден именно для нас. На уровне лингвистической секции Совета по кибернетике эту идею вроде бы поддержал наш шеф В. Ю. Розенцвейг, но там ей вроде бы воспротивился вождь «славяноведов» В. В. Иванов. Насколько я знаю, ответная позиция более широкого лингво-семиотического истеблишмента состояла в том, что всякая централизация вредит академической свободе, грозя восстановлением тотального административного контроля над наукой. К этому добавлялись слухи о (прошлой и, возможно, сохранявшейся) близости Розенцвейга к «органам» и недовольство тоталитарными метанаучными манерами Мельчука. (По остроумному замечанию одной коллеги, «Мельчук, хотя и анти-, но настоящий ленинец».)

В 1964 году вышел (тиражом 600 экз.) сборник работ Лаборатории машинного перевода по семантике (МППЛ-8), признание ценности которых Мельчуком и повело к его со мной дальнейшему сотрудничеству. Первая же сноска (к заголовку «Предисловие») гласила:

...

«Предисловие написано А. К. Жолковским. В нем излагаются идеи, сложившиеся в ходе работы Лаборатории МП над описанием смысла слов. Помимо сотрудников ЛМП (авторов сборника) в этой работе принимал участие также В. В. Иванов» ( МППЛ-8: 3).

За тщательным разграничением авторских прав – писал Ж., думали и работали сотрудники, участвовал Иванов – стоял молчаливый отказ последнему в (уже тогда привычной для него) роли всеобщего руководителя. Смеховая субверсия его авторитетной фигуры (в духе антихрущевского анекдота о том, как колхозники говорят художникам: «Вам-то хорошо, в вашем-то деле ён, видать, понимаат») вскоре сделалась достоянием кулуарных разговоров в лингво-семиотических кругах, но мой эдиповский ход был одной из первых практических акций.

В 1964 году состоялась первая Летняя школа по вторичным моделирующим системам в Тарту. Я был на нее приглашен, хотя не помню, насколько формально; хорошо помню, что случайно встреченный на станции метро «Охотный ряд» (тогда «Проспект Маркса») В. А. Успенский сказал, что «сделал все, чтобы мы с вами встретились в Тарту». Тем не менее я по тем или иным причинам туда не поехал, скорее всего, просто потому, что не придал этой возможности того эпохального значения, которое задним числом кажется столь очевидным. Это была, конечно, серьезная ошибка. По-видимому, сыграла свою роль врожденная, усугубленная советскими условиями и сознательно культивировавшаяся мной нелюбовь к модным causes и институтам и неумение, в отличие от зощенковского тенора, «сыматься в центре». В первый раз я не поехал сам, а в дальнейшем (до 1974 года) меня уже и не звали, тем более что намечавшийся конфликт пошел в дальнейшую раскачку.

Вторая Летняя школа проходила в 1966 году. В том же году на Международный психологический конгресс в Москву приехал Роман Якобсон, и Лотману удалось «пробить» его поездку в Тарту. А в промежутке В. В. Иванов решил устроить Якобсону встречу с цветом молодой московской лингвистики и возложил на меня почетную роль хозяина этого приема. Летним днем (дата в принципе установима, но я ее не помню) у меня на Метростроевской (ныне опять Остоженке) 41, кв. 4, собрались Р. О. Якобсон, К. Поморска, В. В. Иванов, В. Ю. Розенцвейг, И. И. Ревзин, А. А. Зализняк, Е. В. Падучева, И. А. Мельчук, Л. Н. Иорданская, Б. А. Успенский, В. А. Успенский, В. М. Иллич-Свитыч (вскоре погибший), В. А. Дыбо, Г. Чикоидзе и другие, всего человек двадцать. [207]

С появлением первых «Трудов по знаковым системам» Ж. и Щ. предложили туда статью, реабилитирующую наследие русских формалистов и Эйзенштейна, однако реакция Лотмана была довольно кислой; не исключаю, что он считал, что справится (или уже справился – в Лотман 1994а [1964] ) с подобной задачей и без нас. Статья была сначала отвергнута, а затем все-таки принята (Жолковский и Щеглов 19 67б) , – после нашей жалобы Розенцвейгу на дискриминацию и его вмешательства (на правах председателя лингвистической секции Совета по кибернетике АН СССР). Думаю, что Лотману это вряд ли понравилось и, возможно, вообще укрепило настороженное восприятие «группы Розенцвейга»; во всяком случае, следующей публикации в «Трудах» нам пришлось ждать почти десять лет. Как легко видеть, уже тогда я предпочитал ориентироваться не на барский гнев и барскую любовь, а, так сказать, на права человека, – ставка явно проигрышная, особенно в России.

Летом того же года, оказавшись в Ленинграде (проездом после лодочного похода по Карельскому перешейку), я набрался дерзости позвонить по телефону (который нашел в справочной книге в телефонной будке) В. Я. Проппу. Представившись его поклонником и последователем, я напросился на визит, каковой состоялся 15 июля 1966 года (о чем свидетельствует надпись его рукой на моем экземпляре «Морфологии сказки» издания 1928 года), ранним утром, с 9 до 10 часов утра. Я с горящими глазами объяснял Проппу, как его функции в сочетании с темами и приемами выразительности Эйзенштейна поведут к развитию кибернетической поэтики, а он в ответ сокрушенно говорил, что Леви-Стросс (прославивший его на Западе) не понял, что такое «функция», и опять навешивает ему сталинский ярлык «формализма», что к нему (Проппу) часто обращаются математики, кибернетики и под., но что он во всем этом не разбирается и считает своим долгом учить студентов аккуратно записывать и табулировать все варианты фольклорного текста.

«Вообще, – сказал он тихим монотонным голосом, – я жалею, что занимался всем этим. Вот мой сын – биолог. Он только что вернулся из Антарктиды. Он опускался на дно, видел морских звезд. Может быть, и мне, – с шикарной скромностью заключил Пропп, – посчастливилось бы сделать какое-нибудь открытие».

Тем временем Ж. и Щ. продолжали работать над статьей «о формалистах», развивая ее в изложение своего тогдашнего «генеративного» кредо. По совету В. В. Иванова они обратились с ней в «Вопросы литературы», где, как он сказал, один «чудесный грузин» (С. В. Ломинадзе) решил организовать публикацию материалов о структурализме.

Благодаря посредничеству Иванова произошло и знакомство Ж. и Щ. со Шкловским и предъявление ему машинописного варианта все той же статьи.

Правда, когда в назначенное время мы стали звонить, а затем и стучать в дверь квартиры Шкловского, нам никто не открыл, и мы, проболтавшись некоторое время на лестнице и не зная, что делать, отправились звонить из автомата Иванову, проверяя правильность условленного часа, потом вернулись к двери, но опять безрезультатно и, наконец, ушли, опустив в почтовую щель записку:

...

«Многоуважаемый Виктор Борисович! Приходили в 7:30, но Вас не застали. Должны признаться, что хотя “автоматизм восприятия” явно нарушен, однако “видение вещи” так и не состоялось. С почтением, Ваши Ж. и Щ.»

В тот же вечер Шкловский звонил с извинениями (он задержался у знакомых в том же доме) и приглашением прийти в другой день. Он принял нас очень радушно, много говорил о литературе (в частности, о роли «множественных попыток» в выработке новых стилей), подарил мне опоязовское издание своего «Розанова» (1921) (с надписью «…от виноватого Шкловского. Будем дружить») и в дальнейшем очень привечал Щ., который заинтересовал его своим семантическим, а не чисто синтаксическим, как у него самого, подходом к Шерлоку Холмсу (ср. Шкловский 1929 и Щеглов 1996a ).

Между тем трещина в недрах структурно-семиотического движения продолжала увеличиваться. Очередным расщепляющим фактором послужила моя игрушечная самиздатовская книжечка хохм по адресу коллег. [208] Она была напечатана в четырех экземплярах (машинисткой ЛМП Людой Грачевой) на пишущей машинке, на четвертушках машинописного листа, так сказать, in quarto, сшита простыми скрепками и переплетена в тонкий картон (я увлекался переплетением книг), покрытый красной глянцевой бумагой. Один экземпляр я оставил себе, а три раздарил, и они начали ходить по рукам. Многие из упомянутых обиделись; оригинальнее других реагировала Р. М. Фрумкина, наоборот, заявившая протест против ее неупоминания. В порядке учета читательской реакции я вскоре выпустил «Издание второе, исправленное и озлобленное». По непроверенным сведениям, один экземпляр был при свидетелях уничтожен женой одного из «героев» книги.

Но, как говорится, рукописи не горят. Ксерокопия 1-го издания (врученная мне при моем переезде в Лос-Анджелес профессором Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе [UCLA] Х. Бирнбаумом, который получил ее от Мельчука) и оригинал 2-го (найденный мной в Москве уже после перестройки) лежат передо мной. Гордиться, впрочем, особенно нечем – остроты кружковые, часто однодневные, а то и просто дешевые. На титульном листе значилось:

WHO IS WHO & WHAT IS WHAT IN LINGUISTICS. Справочник Объединения по Металингвистике при АН и КГБ СССР. Изд-во «Красное словцо». М. 1966.

Помимо откровенной жеребятины (типа: «ИБИСТ – специалист по языку ибо. ИБИСТИКА ПОРОЖДАЮЩАЯ – трансформационное описание языка ибо»), справочник вдохновлялся почтенной сатирической задачей осмеяния раздутых претензий, и в мишенях, естественно, не было недостатка.

...

Про одного коллегу говорилось, что он «автор статей, начинающихся словами: “Пусть имеется тезаурус ?”», а затем сообщалось, что «в действительности не имеется (Прим. сост.) »;

про другого, бывшего «технаря», обратившегося в лингвистическую веру в зрелом возрасте и применявшего к языку математическую теорию графов, было написано, что он – «один из крупнейших представителей современной лингвистической графомании (“До этого мужика настоящего графа в лингвистике не было”)»;

про третьего, трактовавшего предложение как «кортеж, или цепочку, слов», утверждалось, что «в лингвистике ему нечего терять кроме своих цепочек», а его «эвристическая методология» описывалась как «обнаружение правильной модели путем полного перебора неправильных»;

про четвертого – что он «не читает чужих сочинений, боясь обнаружить в них плагиат из своих будущих работ, которых, однако, не пишет, имея в виду вскоре открыть то, из чего все остальное получится само»;

про пятого (Мельчука, известного любителя скатологического юмора и вечного кандидата наук) – что он «доктор hovnoris causa»;

КЯЭРИКУ определялось как «модный семиотический курорт»;

МАТЕМАТИЧЕСКАЯ ЛИНГВИСТИКА – как «деятельность, состоящая в том, чтобы применить то, что я знаю из математики, к тому, что я знаю из лингвистики»;

НОВОЕ В ЛИНГВИСТИКЕ – как то, что «легко распознается по хору голосов: “Я делаю то же самое”»;

РИГВЕДЕНИЕ – как «отрасль семиотики, связанная с поездками в Ригу, Таллин, Тарту, Кяэрику (см.)»;

СЕМИОТИКА – как «цепь заседаний и симпозиумов, в повестке дня которых всегда один и тот же вопрос: Разное»; [209]

ЭВКЛИДОВ КОМПЛЕКС – как «комплекс гуманитарной неполноценности лингвиста, проявляющийся в болезненной наклонности к доказательству теорем».

На конфликт со «славяноведами» и лично В. В. Ивановым явно нарывались такие статьи, как:

ДЕРЕВО ТИПОЛОГИЧЕСКОЕ (славянских и иных языков) – липа.

НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ ПРИНЦИП – физическое понятие, которое уже своим названием взывает о применении к лингвистике и поэтике.

ИВАНОВА ДОКЛАД – витрина лингвистики: все есть, все манит и все из папье-маше («Приехал жрец – знаменитый бомбийский браминист – сын Крепыша – Любимец Рабиндраната Тагора – Свечи с Атлантиды – Пророк Самуил отвечает на вопросы публики – Материализация духов и раздача слонов»).

Была осень 1966 года. «WHO IS WHO» ходил по рукам, и одновременно готовилась к печати наша статья, в последний момент украсившаяся полемикой на два фронта – не только против официального и полуофициального традиционного литературоведения, но и против эксцессов

...

«структурной и семиотической мысли […которая] часто не идет дальше более или менее хитроумной транслитерации банальных или приблизительных представлений. Это, в сущности, не удивительно, если учесть, что многие из таких работ являются результатом массовой фабрикации, приурочиваемой ко дням малых и больших семиотических праздников, когда всем желающим предоставляется возможность отлить свои читательские впечатления в научную бронзу» ( Жолковский и Щеглов 1967а: 89). [210]

Зайдя к Иванову по поручению Розенцвейга (готовилась большая статья В. В. о кибернетической лингвистике и поэтике в юбилейный – к 50-летию советской власти – том «Кибернетика на службе коммунизму»), я показал своему учителю эти рукописные материалы («WHO IS WHO» и статью для «Воплей») – с тем, чтобы положить конец закулисности своих нападок. Одновременно произошел и принципиальный разговор. В. В. поинтересовался моим мнением о его статье, где главное место отводилось П. Флоренскому и, слово за слово, я сказал, что предпочитаю «точный», «работающий», поистине «машинный», подход Мельчука размытым рассуждениям о философско-семиотических глубинах (хотя и понимаю диссидентский кайф прославления репрессированного священника под флагом октябрьских торжеств).

Возможно, я был неправ по сути дела и, уж наверняка, при всем почтении к учителю, бестактен, а еще менее простительны были хохмы на его счет в «WHO IS WHO». Но эффект превзошел все ожидания. В. В. в резкой форме прервал со мной отношения и в дальнейшем ни разу, даже после примирения (1968 г., см. ниже), не предложил мне выступить где-либо под его эгидой. В сущности, он объявил меня чем-то вроде врага народа – в рамках своих полуантисоветских возможностей. [211]

Статья Жолковский и Щеглов 1967а , наконец, вышла – в первом номере «Воплей» за 1967 год, рядом со статьями Лотмана и других участников дискуссии. Перипетии ее продвижения в печать я уже описывал. [212]

Помимо реабилитации предтеч структурализма и полемики на злобу дня, эта статья примечательна тем, что в ней были впервые сформулированы – и проиллюстрированы на примере эпизода с аукционом из «Двенадцати стульев» – основные идеи порождающей поэтики: тема как инвариант текста, инвариантность родственных текстов, описание структуры в форме порождения (= вывода темы из текста в терминах приемов).

...

«Можно ожидать, – говорилось в статье, – что функции, формулируемые для отдельного произведения, исходя из его темы (то есть, функции Эйзенштейна…), ввиду идентичности содержания… [однотипных] произведений окажутся идентичными для всей группы, то есть совпадут с функциями в смысле Проппа. Тогда следует ожидать появления литературоведческих работ, в которых “грамматика” инвариантных функций будет иметь объясняющую силу для идейной стороны (Пропп, “помноженный” на Эйзенштейна…)» ( Жолковский и Щеглов 1967а: 88).

Имитация многоступенчатого вывода ильфопетровского «Аукциона» по функциям и приемам выразительности сопровождалась не только «техническими» пояснениями, но и наброском порождения – по тем же правилам – альтернативного варианта. Последний очень понравился Шкловскому: «Похоже вышло», – сказал он Щ.

Полагаю, что сегодня статья заслуживает переиздания – наряду с другими ранними работами (которые не были включены нами в сборник Жолковский и Щеглов 1996 , задуманный как «возвращение на родину» наших русскоязычных западных публикаций, поскольку в свое время они были напечатаны в России и, значит, в принципе доступны отечественному читателю). Но в момент своего появления она повела к дальнейшему обострению раскола. В. В. Иванов, способствовавший ее публикации и тем более, по-видимому, считавший себя обязанным дать отпор нашим отклонениям от генеральной линии семиотической партии, вскоре опубликовал в «Вопросах литературы» собственную статью (Иванов 1967) , где назвал наши порождающие разборы «полупародийными».

В «полупародийности», если понимать ее всерьез, я большой беды не вижу: литературоведение должно моделировать, то есть научными средствами пародировать, свои объекты и, значит, быть в буквальном смысле полупародией. Однако соль этого ярлыка, повторенного в статье с демонстративной многократностью, была, конечно, в том, чтобы объявить деятельность Ж. и Щ. пародией на подлинную семиотику и подать недвусмысленный сигнал к их отлучению от нее. [213] Дело было, разумеется, не столько в самих разборах и «порождающих» идеях, сколько в антитартуских выпадах Ж. и Щ., а также в той трибуне, с которой они были произнесены: «Вопросы литературы» были официальным советским органом, и наши нападки могли трактоваться как донос на семиотику; правда, при таком прочтении контрдоносом оказывались и ответные инвективы в том же издании.

Еще одним событием в шумной истории советской семиотики и структурализма стал организованный осенью 1968 года в редакции «Иностранной литературы» круглый стол по вопросам структурализма с участием В. Б. Шкловского, Б. Л. Сучкова, П. В. Палиевского, Е. М. Мелетинского, В. В. Иванова и многих других, включая Ж. и Щ. Дискуссия была острая, несмотря на заметное сгущение идеологических сумерек брежневской эпохи, особенно после недавнего вторжения в Чехословакию. «Структуралисты» выступали более или менее единым фронтом. [214] Произошло даже формальное возобновление моих отношений с В. В. Ивановым, амнистировавшим меня как собрата по диссидентскому оружию. К сожалению, материалы дискуссии, насколько мне известно, так никогда и не были опубликованы. [215]

В 1970 году в серии Семиотических исследований издательства «Искусство» вышла книга Лотмана «Структура художественного текста» (Лотман 1970) . Под впечатлением очевидной близости научных установок и в общем духе оппозиционерского единства я стал искать путей преодоления раскола. [216] Возможность вскоре представилась (и была упущена) в ходе состоявшегося в том же 1970 году в Тбилиси Симпозиума по кибернетике, включавшего внушительную Секцию лингвистики и семиотики. [217] Там Ж. и Щ. впервые увидели Лотмана. О напряженности нашего отношения к нему говорит следующая запись, сделанная мной по горячим следам.

...

«Личного знакомства не произошло и в этот раз, зато мы слушали его доклад (совместный с Б. А. Успенским, но говорил Лотман) – что-то о семиотике культуры, в том смысле, что культура конституируется ее противопоставленностью не-культуре. Лотман, хотя и заикается, блестящий лектор. Его слушали с большим интересом. Поскольку, однако, на Симпозиуме строго соблюдался регламент (кажется, 20 минут доклад), в какой-то момент поднялся председательствующий, В. Ю. Розенцвейг, и сказал: “Ю. М., у Вас осталась одна минута”. – “В таком случае, я могу не продолжать”. – “Ну зачем же. Сколько Вам нужно времени, чтобы кончить?” – “Десять минут”. – “Как, товарищи, дадим докладчику еще 10 минут?” – Из зала донеслись голоса: “Дадим! Дать 5 минут! Хватит – регламент! Дать 10 минут!..”

Прямо над моим ухом кто-то заорал: “Дать ему, сколько он хочет! Пусть говорит, сколько хочет!”. Я повернулся и увидел, что кричит Щ. “Позволь, – зашептал я, – почему это пусть говорит, сколько хочет? ” Возвращенный моим вопросом на землю, Щ. озадаченно повторил его: “Почему пусть говорит, сколько хочет? Не знаю. Это интересный вопрос. Надо подумать”.

Лотману тем временем было предоставлено 10 минут, и доклад продолжался. Через некоторое время Щ. нагнулся ко мне и, уже сияя улыбкой ученого, готового поделиться явившейся ему научной идеей, сказал: “Почему пусть говорит, сколько хочет? Прекрасно. Могу сказать. Пусть говорит, сколько хочет, потому что то, что он говорит – не страшно ”».

Следующий контакт с Лотманом состоялся во время поездки (году в 1971-м) группы семиотиков во главе с Лотманом в киноархив Госфильмофонда в Белых Столбах. Путь на электричке, а потом и пешком – неблизкий, и времени для общения было более чем достаточно. Из разговоров Ю. М. Лотмана, Б. А. Успенского и Б. Ф. Егорова между собой запомнились многочисленные упоминания об актуальной тогда официозной фигуре А. С. Бушмина (академика, директора Пушкинского Дома) и фраза Егорова, делившегося ближайшими планами работы своего Ученого совета: «Значит, так: у нас, это самое, идут две диссертации. Ну, значит, так: одну мы, это самое, режем…»

Тем не менее, вновь испытав обаяние личности Лотмана, я заговорил с ним о его книге, на которую мы со Щ. собирались написать рецензию в «Вопросы литературы» (см. Жолковский и Щеглов 1972 ). Он подчеркнул, что такая публикация желательна только в том случае, если рецензия будет сугубо положительной. На занимавший меня вопрос о допустимости критики внутри семиотического сообщества он ответил рассуждением, что молодые неокрепшие структуры нуждаются в защитной оболочке, и потому преждевременная свобода критики может оказаться вредной. [218] В то же время он предложил нам подать статью в очередной том тартуских «Трудов», и в дальнейшем, правда, с задержкой, опубликовал ее (Жолковский и Щеглов 1975) . В целом у меня сложилось впечатление, что он, как и я, был бы рад разумному компромиссу; [219] таким образом, если не любовь, то права человека восторжествовали.

Однако я пришел к выводу, что без собственного печатного канала Ж. и Щ. не обойтись, и убедил Розенцвейга предоставить «под поэтику» некоторые из выпусков его серии Препринтов. В этой полумифической, малотиражной и распространявшейся бесплатно серии [220] мы в 1971–1978 годах выпустили восемь работ по поэтике выразительности, впоследствии перепечатанных в том или ином виде в советских и зарубежных изданиях. Их выход способствовал преодолению нашей изоляции – как субъективно (мы перестали чувствовать себя «несуществующими»), так и объективно (в результате возникло наше сотрудничество с коллегами-семиотиками, в частности, Е. М. Мелетинским и Г. Л. Пермяковым).

Вскоре я был приглашен участвовать в очередном, Пятом (или, по новому счету, Первом Всесоюзном) симпозиуме по вторичным моделирующим системам, состоявшемся в Тарту в феврале 1974 года. Ю. М. Лотман и З. Г. Минц были подчеркнуто гостеприимны, и даже предложили мне прочесть в одном из их курсов двухчасовую лекцию на любую тему по моему желанию. [221]

Из тогдашних тартуских контактов особенно поучительным был для меня разговор с З. Г. Минц, которая подчеркнула необходимость учитывать при описании поэтического текста не только бытовые, философские, идеологические и т. п. содержательные темы (стоявшие в центре нашей со Щ. модели), но и, как она выразилась, специфические «темы для литературы», то есть металитературные или иным образом окультуренные и олитературенные. Эту поправку мы со Щ. с благодарностью учли в последующих вариантах модели, детально разработав различие между «темами I и II рода». [222]

Наладившееся в Тарту сотрудничество продолжалось: я оппонировал на дипломной защите М. Ю. Лотмана, участвовал в небольшом симпозиуме (где Б. М. Гаспаров впервые докладывал свою работу о «Мастере и Маргарите» – Б. Гаспаров 1993 ); обсуждалась возможность защиты мной докторской диссертации под эгидой Лотмана. К этому же времени относится организация мной домашнего Семинара по поэтике (1976–1979). В нем регулярно участвовали Е. А. Мелетинский, М. Л. Гаспаров, [223] И. М. Семенко, Ю. И. Левин, Ю. К. Щеглов, Ю. Л. Фрейдин, Т. В. Цивьян, С. И. Гиндин, часто – Т. М. Николаева, О. А. Седакова, Б. А. Успенский, В. В. Иванов, Н. В. Котрелев, спорадически – иногородние Ю. М. Лотман, Б. М. Гаспаров, И. А. Паперно, М. Б. Мейлах, а однажды, по моей специальной просьбе, – и знаменитый своим отшельничеством B. Н. Топоров. Параллельно возникла рабочая группа по структурной мифологии у Е. М. Мелетинского, к участию в которой он привлек, наряду со своими учениками C. Ю. Неклюдовым и Е. С. Новик, и нас со Щегловым.

Но этот пир сотрудничества происходил на фоне и в преддверии нового расставания, хотя на этот раз и не раскола, – отъезда многих в эмиграцию (Д. М. Сегала, Б. М. Гаспарова, И. А. Паперно, А. М. Пятигорского, И. П. Смирнова, Ю. К. Щеглова и других). Подав летом 1978 года заявление о выезде, я оповестил об этом участников Семинара, с тем чтобы они решили, продолжать ли заседания на отныне неблагонадежной квартире (к М. Л. Гаспарову я обратился с машинописным посланием в латинской транслитерации, призванной буквально эмблематизировать мое решение). Но никто не дрогнул, и семинар просуществовал еще год – до моего отъезда – в том же виде и на той же территории, а в дальнейшем, насколько я знаю, перебазировался к Мелетинским… [224]

Литература

Благой Д. Д. 1931 Социология творчества Пушкина. М.: Мир.

Вестстейн 1986 – Westeijn Willem G. The Role of ‘I’ in Chlebnikov’s Poetry (On the Typology of the Lyrical Subject) // Velimir Chlebnikov (1885–1922): Myth and Reality / Ed. Willem G. Westeijn. Amsterdam: Rodopi. P. 217–242.

Б. Гаспаров 1993 [1978] – Гаспаров Б. М. Из наблюдений над мотивной структурой романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» // Он же. Литературные лейтмотивы. Очерки русской литературы XX века. М.: Наука, Восточная литература. С. 28–82.

Б. Гаспаров 1994 [1989] – Гаспаров Б. М. Тартуская школа 1960-х годов как семиотический феномен // Кошелев 1994: 279—94.

М. Гаспаров 1994а – Гаспаров М. Л. Критика как самоцель // Новое литературное обозрение, 6: 6–9.

М. Гаспаров 1994б [1993] – Гаспаров М. Л. Взгляд из угла // Кошелев 1994: 299–303.

М. Гаспаров 2006 – Гаспаров М. Л. Семинар А. К. Жолковского – Е. М. Мелетинского: Из истории филологии в Москве 1970– 1980-х гг. // Новое литературное обозрение, 77: 113–125.

Жолковский А. К. 1970. «Отсутствующая структура» [Умберто Эко] // Вопросы философии, 2: 171–177.

Жолковский А. К. 1974. К описанию смысла связного текста. V. О поэтическом мире Пастернака // Препринты, 61.

Жолковский А. К. 1977. Разбор стихотворения Пушкина «Я ваc любил…» // Известия АН СССР, СЛЯ, 36 (3): 252–263.

Жолковский А. К. 1979а. Инварианты Пушкина // Труды по знаковым системам, 11: 3—25. Тарту: ТГУ.

Жолковский А. К. 1979б. Инварианты и структура текста. «Я вас любил…» Пушкина // Russian Literature, 7: 1—25.

Жолковский А. К. 1983. Поэзия и грамматика пастернаковского «Ветра» // Russian Literature, 14: 241–285.

Жолковский 1984 – Zholkovsky Alexander. Themes and Texts: Toward a Poetics of Expressiveness. Ithaca and London: Cornell UP.

Жолковский 1985 – Zholkovsky Alexander. Poems // Discourse in Literature/ Ed. T. A. van Dijk. Amsterdam: John Benjamins. P. 105–119.

Жолковский А. К. 1991. НРЗБ. Рассказы. М.: Весы.

Жолковский А. К. 1992а. Блуждающие сны. Из истории русского модернизма. М.: Советский писатель.

Жолковский А. К. 1992б. Поэтика Эйзенштейна – диалогическая или тоталитарная?// Киноведческие записки, 16: 118–136.

Жолковский А. К. 1992 в. О трех грамматических мотивах Пастернака // «Быть знаменитым некрасиво…». Пастернаковские чтения. Вып. 1. М.: Наследие / Ред. Е. Ф. Варламова и др. С. 55–66.

Жолковский А. К. 1994а. Блуждающие сны и другие работы. М.: Наука – Восточная литература.

Жолковский 1994б. Text counter Text. Rereadings in Russian Literary History. Stanford: Stanford UP.

Жолковский А. К. 1995a. Инвенции. М.: Гендальф.

Жолковский 1995б [1991, 1992]. Ж/Z: Заметки пред-пост-структуралиста // Жолковский 1995а: 6—17 [Литературное обозрение, 1991, 10: 31–35; Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 33: 283–291].

Жолковский А. К. 1996. О редакторах // Знамя, 1996, 2: 212–220 (а также в настоящем сборнике).

Жолковский А. К. 1997. Из истории вчерашнего дня // Россия/ Russia [Специальный выпуск о 1970-х годах / Ред. К. Ю. Рогов] (а также в настоящем сборнике).

Жолковский А. К. 1999. Михаил Зощенко: Поэтика недоверия. М.: Школа Языки русской культуры.

Жолковский А. 2007а. Who is Who & What Is What on Structural Linguistics // [Фестшрифт к сорокалетию К. Ю. Рогова] www.ruthenia.ru/document/539834.html.

Жолковский А. К. 2007б. Домашний семинар А. К. Жолковского // Семинары ИВГИ (РГГУ) http://ivgi.rsuh.ru/article.html?id=54028

Жолковский Александр 2008. Звезды и немного нервно. М.: Время.

Жолковский А. К. и Щеглов Ю. К. 1967а. Структурная поэтика – порождающая поэтика // Вопросы литературы, 1967, 1: 74–89.

Жолковский А. К. и Щеглов Ю. К. 1967б. Из предыстории советских работ по структурной поэтике // Труды по знаковым системам, 3: 367–377. Тарту: ТГУ.

Жолковский А. К. и Щеглов Ю. К. 1972. В свете современных представлений [рец. на: Ю. М. Лотман. Структура художественного текста] // Вопросы литературы, 1972, 4: 188–194.

Жолковский А. К. и Щеглов Ю. К. 1971, 1972, 1973, 1974, 1976, 19 7 8. К описанию смысла связного текста [I], II, III, IV, VI, VIII. Препринты, 22, 33, 39, 49, 76–78, 104–106.

Жолковский А. К. и Щеглов Ю. К. 1975. К понятиям «тема» и «поэтический мир» // Труды по знаковым системам, 7: 143–167. Тарту: ТГУ.

Жолковский А. К. и Щеглов Ю. К. 1996. Работы по поэтике выразительности. Инварианты – Тема – Приемы – Текст. М.: Прогресс-Универс.

Жолковский А. К. и Ямпольский 1994. Babel/Бабель. М.: Carte Blanche.

Иванов Вяч. Вс. 1967. О применении точных методов в литературоведении // Вопросы литературы, 1967, 10: 115–126.

Иванов Вяч. Вс. 1995. Голубой зверь (Воспоминания) // Звезда, 1: 171–199; 2: 192–207; 3: 155–196.

Козлов Л. К. 1992. Замечания к Жолковскому // Киноведческие записки, 16: 136–139.

Кошелев 1994 – Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа / Сост. А. Д. Кошелев. М.: Гнозис.

Лесскис Г. А. 1994 [1993]. О летней школе и семиотиках // Кошелев 1994: 309–312.

Лотман Ю. М. 1967. Литературоведение должно быть наукой // Вопросы литературы, 1967, 1: 90—100.

Лотман Ю. М. 1970. Структура художественного текста. М.: Искусство.

Лотман Ю. М. 1994а [1964]. Лекции по структуральной поэтике // Кошелев 1994: 11—263.

Лотман Ю. М. 1994б [1993]. Зимние заметки о летних школах // Кошелев 1994: 295–298.

МППЛ-8 – Машинный перевод и прикладная лингвистика. Вып. 8. Работы сотрудников Лаборатории машинного перевода. Труды Института. М.: I МГПИИЯ, 1959–1980.

Неклюдов С. Ю. 1994. Осенние размышления выпускника летней школы // Кошелев 1994: 319–323.

Пермяков Г. Л. 1979 [1968]. Пословицы и поговорки народов Востока. Систематизированное собрание изречений двухсот народов. М.: Наука – Главная редакция восточной литературы.

Препринты – Предварительные публикации проблемной группы по экспериментальной и прикладной лингвистике при Институте русского языка АН СССР. М.: ИРЯ АН СССР.

Риффатерр 1978 – Michael Riffaterre. Semiotics of Poetry. Bloomington: Indiana University Press.

Сегал Дмитрий 1993. «Et in Arcadia Ego» вернулся: наследие московско-тартуской школы // Новое литературное обозрение, 3: 30–40.

Стайнер 1984 – Peter Steiner. Russian Formalism. A Metapoetics. Ithaca and London: Cornell UP.

Тодоров Цветан 1975 [1973]. Поэтика (Перевод с французского А. К. Жолковского) // Структурализм: «за» и «против». Сборник статей / Ред. Е. Я. Басин, М. Я. Поляков. М.: Прогресс. С. 37—113.

Топоров В. Н. 1994 [1993]. Вместо воспоминания // Кошелев 1994: 330–347.

Б. Успенский 1970 – Успенский Б. А. Поэтика композиции. Структура художественного текста и типология композиционной формы. М.: Искусство.

Б. Успенский 1994 – Успенский Б. А. К проблеме генезиса тартуско-московской семиотической школы // Кошелев 1994: 265–278.

В. Успенский 1992 – Успенский В. А. Серебряный век структурной, прикладной и математической лингвистики в СССР и В. Ю. Розенцвейг: Как это начиналось (заметки очевидца) // Festschrift V. Ju. Rozencvejg. Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband 33: 119–162.

В. Успенский 1996 – Успенский В. А. Квазипастернаковское стихотворение «Мельчукам» и его история // Новое литературное обозрение, 17: 355–357.

Цивьян Т. В. 1994 [1993]. Ad usum internum // Кошелев 1994: 348–351.

Шкловский В. Б. 1929 [1925]. Новелла тайн // Он же. О теории прозы. М.: Федерация. С. 125–142.

Шкловский В. Б. 1969. Поэзия грамматики и грамматика поэзии // Иностранная литература, 1969, 6: 218–224.

Щеглов Ю. К. 1977. К описанию смысла связного текста. VII. Препринты, 101–102.

Щеглов Ю. К. 1996а [1973]. К описанию структуры детективной новеллы // Жолковский и Щеглов 1996: 95—112.

Щеглов Ю. К. 1996б [1993]. О порождающем подходе к тематике: поэтика выразительности и современная критическая теория // Жолковский и Щеглов 1996: 20–34.

Якобсон Роман 1983 [1961]. Поэзия грамматики и грамматика поэзии// Семиотика. Сборник переводов / Ред. Ю. С. Степанов. М.: Радуга. С. 465–466.

Якобсон Роман 1987а. Работы по поэтике. М.: Прогресс.

Якобсон Роман 1987б [1937]. Статуя в поэтической мифологии Пушкина // Якобсон 1987а: 145–180.


Иерунда

[225]

Примерно полвека назад на глаза мне, наверно в «Литературной газете», попалась рецензия на какой-то тогдашний роман, о котором не запомнилось ничего, кроме имен героинь, да и то не полностью. Одну звали Ася Иевлева, а другую – Ия, фамилии не помню. Сочетание в одной фразе имени Ия и фамилии Иевлева бросилось мне в глаза, и я тут же поделился им с приятелем, тоже юным филологом. «Да, – с обычной оперативностью отреагировал он, – иерунда какая-то».

В фамилии Иевлева нет ничего зазорного, как и в имени Ия . Но подобные звукосочетания в началах слов редки и потому заметны. А поскольку одно из правил хорошего стиля состоит в нежелательности нагнетания маркированных единиц, то имя Ия и фамилия Иевлева , повторяющиеся в тексте романа, будут резать слух.

Чувство нормы заложено в самом владении языком. Недаром существует и сразу схватывается выражение языковая норма . Согласно Хайдеггеру, не люди говорят языком, а язык говорит людьми. Так что «овладение» состоит, собственно, в затверживании правил, которые нам предстоит соблюдать. Язык это социальный механизм, усваиваемый раньше других, и, уйдя в подсознание, он тем вернее владеет нами. А чуть что, немедленно нас наказывает, выставляя на посмешище. Это излюбленная тема Зощенко: его сюжеты обыгрывают дефекты социальной интеграции персонажей, и, прежде всего, проявления языковой несостоятельности; провал ухаживания за «аристократкой» венчают слова героя: «Ложи, говорю, взад!»

Как и правила уличного движения, языковые нормы можно нарушать, но делать это надо умеючи, – чтобы не попасть под машину и не нарваться на штраф. Толстой, великий деконструктор условностей, назвал свою программную статью по педагогике «Кому у кого учиться писать: крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?», демонстративно нарушив едва ли не все правила стилистики заглавий: его неуемный заголовок состоит почти исключительно из повторов. Но провокационно и содержание статьи, так что заглавие оказывается «говорящим» – по смыслу и по форме.

Наше языковое сознание чутко регистрирует нарушение привычных количественных пропорций, и мы смеемся, потому что, согласно теоретикам комического, в частности Бергсону, смех – это реакция на несвободу поведения, выражающуюся в неодухотворенном, неконтролируемом зацикливании, выдающем власть штампов над человеком.

Чем больше ненужных повторов, тем идиотичнее и смешнее. А. П. Керн вспоминает, что

...

«[Пушкин] рассказывал иногда о своих беседах с друзьями и однажды… передал свой разговор с Крыловым, во время которого… был спор о том, можно ли сказать: бывывало? Кто-то заметил, что можно даже сказать бывывывало . “Очень можно, проговорил Крылов, да только этого и трезвому не выговорить!”»

Тут, помимо головоломной фонетической трудности повтора, работает и смысловая сторона. Суффикс – ыва– уже вносит семантику повторности, и его удвоение доводит итерацию до абсурда.

Вообще, смысловой аспект языковых сбоев, в том числе неоправданных повторов, важен не меньше чисто технического. Особенно чреваты конфузом промашки в приподнятых местах текста, поскольку вторым, если не главным, конститутивным свойством комизма является подрыв претензий на величие, непогрешимость, святость. Зощенковское Ложи взад! смешно и само по себе, но тем более – в контексте культурной вылазки с любовными намерениями.

Из подвалов памяти всплывает еще один фонетический казус типа Ия-Ие . В одной из сцен пьесы Александра Корнейчука «Платон Кречет» (принесшей ему Сталинскую премию), где всё, начиная с имени и фамилии заглавного героя, в высшей степени патетично, герой, будучи разнообразно одаренной творческой личностью ( творческ , как выражался соколовский Палисандр), принимается за создание скульптурного портрета героини. Следует ремарка: (Ваяет ее) . Привожу по памяти, но за точность ручаюсь, – придумать такое не всякому под силу.

Опять-таки, глагол ваять существует, употреблять его не возбраняется, но четырехэтажный дифтонг [ajaje-jejo] требует сугубой осторожности, особенно – в предельно обнаженной переходной конструкции (с женщиной в роли прямого дополнения к глаголу физического действия), в настоящем продолженном времени да еще в контексте высоких, высоких отношений (Ваяет ее? Валяет ее? Паяет ее?) . В общем, как писал поэт, Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую . [226]

Чем выше отношения и торжественнее оказия, тем гибельнее риск словесного срыва. Вот чеховская героиня, души не чающая в муже, получает самую, наверно, знаменитую в русской литературе телеграмму:

...

«“Иван Петрович скончался сегодня скоропостижно сючала ждем распоряжений хохороны вторник”.

Так и было напечатано в телеграмме “хохороны” и какое-то еще непонятное слово “сючала”; подпись была режиссера опереточной труппы.

– Голубчик мой! – зарыдала Оленька. – Ванечка мой миленький, голубчик мой! Зачем же я с тобой повстречалася? Зачем я тебя узнала и полюбила! На кого ты покинул свою бедную Оленьку, бедную, несчастную?..»

На абсурд здесь работает многое – и телеграфный стиль, и загадочное сючала , и общая глупость «душечки». Но цитабельной формулу хохороны вторник делает, прежде всего, ее фонетическая и графическая монотонность: четыре о , в том числе оба ударных; два хо подряд (беспардонно отдающие хохотом); два р и два н ; правильный стиховой размер (3-ст. хорей с симметричными ударениями по краям – вокруг пропуска в середине). А на смысловом уровне эхом этих фонетических редупликаций звучит заключительная реплика Оленьки, сводящаяся к повторению банальных фраз о любви и смерти. В результате массированному осмеянию подвергается самое сакральное – смерть человека. [227]

Но вернемся к йотированным дифтонгам. [228] Особенно взрывчаты в этом отношении уникальные лексические монстры вроде длиннош ?ее и ош ?юю , но не совсем безобидны и рядовые причастия настоящего времени. В деловом тексте они проходят незаметно, а в художественном их подспудный потенциал может быть эффектно активизирован. [229]

В одном из документальных эпизодов «Голубой книги» Зощенко комически педалирует сцену рокового узнавания:

...

«Тут она… засмеявшись серебристым смехом, сказала, что вот, дескать, какой нелепый случай: дочка-то фараона существует сама по себе в Египте, а он вот, персидский царь Камбиз, без ума полюбил ее, ничего общего с дочкой фараона не имеющую. Он полюбил простую девицу из рабынь. Вот что делает любовь с сердцем мужчины».

Кощунственно вмонтированный в речь о возвышенной любви бюрократический оборот ничего общего… не имеющую замечательно читает Сергей Юрский. Он нарочито сухо скандирует его по слогам: не-и-ме-ю-щу-ю , с отчетливым вторичным ударением на последнем – ю . Последним это – ю эффект оказывается не случайно – ключевое причастие, в котором мрачный аккорд [ju-u-ju] следует за тремя слабее окрашенными и не йотированным гласными [e-i-e], Зощенко ернически вынес в конец предложения. Прежде чем предъявить свою продукцию читателю, настоящий мастер тщательно ваяет ее.

Кстати, в своем первом абзаце я нарочно оставил неуклюжие повторы и другие неровности:

...

Полвека наза д – на гла за на верно – рецен зия на ; какой-то роман – иерунда какая-то ; не запомни лось ни чего – не полно стью – не помню ; на глаза мне попа лась – броси лось мне в глаза ; не запомни лось – не помню ; тут же – тоже ; п римерно п олвека – п о п алась; о бычной о перативностью о треагировал он ; поделился им, то есть сочетанием .

Это была как бы задачка по стилистике для читателей, не знаю, многими ли замеченная.

Абзац надо отредактировать – хотя бы вот так:

...

Полвека назад я прочел (кажется, в «Литературной газете») рецензию на роман, из которой запомнились лишь имена героинь, да и то частично. Одну звали Ася Иевлева, а другую Ия, фамилию забыл. Наткнуться в одной фразе на Ию и Иевлеву было нечаянной радостью, и я поделился ею с приятелем, тоже юным филологом. «Да, – мгновенно отреагировал он, – иерунда какая-то».

Простор для совершенствования, конечно, всегда остается.


Из истории вчерашнего дня

[230]

1

В каждое из семи своих советских десятилетий российская интеллигенция была одновременно счастлива и несчастна по-разному. Сначала она слушала музыку революции и писала плакаты про радость своего заката; потом творила, выдумывала, пробовала, наступая на горло собственной песне и ни единого удара не отклоняя от себя; потом хотела труда со всеми сообща, даже в ссылке пытаясь большеветь и любить шинель красноармейской складки; потом час мужества пробил на наших часах, и мы были там, где наш народ, к несчастью, был…

До какого-то времени двусмысленные игры с собственным самовосприятием строились на вытеснении неудобной информации. В 1937-м «мы ничего не знали», и только в 56-м «нам открыли глаза». Но к 70-м годам ссылаться на незнание стало невозможно, и раздвоение психики отлилось в новые позы. Альтернативой полному разрыву с истеблишментом (отъезду, протесту, лагерю), стало полустоическое-полуэскапистское решение «делать свое дело» – не обращайте вниманья, маэстро, не убирайте ладони со лба.

Впрочем, и это новое раздвоение носило характер не столько раскола между группами, сколько внутреннего расщепления личности. В 70-е годы диссидентом можно было быть, так сказать, без отрыва от коллаборационизма. Сложилось некое цельное двоемыслие – уникальный сплав принципиальности и цинизма, суперменства и приспособленчества. Художественным выражением этой эпохи стало эзоповское письмо.

70-е годы начались в 1968-м, с вторжения в Чехословакию, если не в 1965-м, с ареста Синявского и Даниэля, и уже в 1969-м появился рассказ Фазиля Искандера «Летним днем», с редкой емкостью воплотивший новую ситуацию.

...

В курортном кафе рассказчик встречается с западногерманским туристом, который рассказывает ему о своем опыте интеллектуала, пережившего нацизм. В свое время замешанный в студенческих протестах против гитлеризма, он всю жизнь боится разоблачения и ареста. Где-то в начале 1944-го года его вызывают в гестапо и предлагают сотрудничать – доносить на коллег по престижному физическому институту. Не желая, из «интеллигентского предрассудка порядочности», согласиться, но боясь прямо заявить об отказе, он умело лавирует, в частности, говоря, что «в случае враждебных высказываний… учитывая военное время… готов выполнять свой патриотический долг, только без этих формальностей». Его в конце концов отпускают, но вопрос о смысле такой половинчатой «порядочности» продолжает мучить его и вновь возникает в разговоре с рассказчиком.

Дело в том, что слова о «готовности выполнять патриотический долг» не являются чисто риторическим ходом – они отражают фундаментальную двусмысленность жизненной позиции коллаборанта, и власть понимает это не хуже, если не лучше, чем он.

...

«– Однажды [гестаповец] чуть не прижал меня к стене, довольно логично доказывая, что, в сущности, я и так работаю на национал-социализм и моя попытка увильнуть от прямого долга не что иное, как боязнь смотреть правде в лицо. Я уклонился от дискуссии».

Однако и теперь, в беседе с рассказчиком, немец, указывая на невозможность/бессмысленность героического отказа (который он «сравнил бы с нравственной гениальностью», доступной лишь исключительным личностям), продолжает отстаивать пользу своей уклончивой порядочности:

...

«– Нет, порядочность – великая вещь.

– Но ведь, она, порядочность, не могла победить режим?

– Конечно, нет.

– Тогда где же выход?

– В данном случае в Красной Армии оказался выход… [А] без Красной Армии [это] могло бы продлиться еще одно или два поколения. Но как раз в этом случае то, что я называю порядочностью, приобретало бы еще больший смысл как средство сохранить нравственные мускулы нации для более или менее подходящего исторического момента».

Ключевая фраза о нравственных мускулах нации вовсе не однозначна. Практическим успехом в увиливании от вербовки история с гестапо не кончается.

...

Через несколько месяцев герой идет по улице со своим другом-единомышленником, навстречу им попадается тот же гестаповец, и герой замечает, что те двое кивают друг другу. В душу героя закрадывается недоверие, и на какую-то секунду он готов убить своего друга подвернувшимся обломком кирпича. «– Ты видишь, что они сделали с нами», – говорит его друг, и герой понимает, что «нашей давней дружбе пришел конец. Он постыдился сказать, что знаком с гестаповцем, а я… не постыдился подумать, что он может меня предать».

Налицо разрушительное воздействие власти на те самые нравственные мускулы, о спасительном упражнении которых шла речь. Эта линия проведена в рассказе немца с самого начала: когда его уводят в гестапо, он соглашается притвориться перед женой, будто это просто срочный вызов на работу, а затем идти по улице как бы сам по себе, а не под конвоем: «Я уже старался жить по их инструкциям».

Двойственной тактике героя вторит амбивалентная поэтика искандеровского повествования. Главное действие рассказа перенесено из советской России в гитлеровскую Германию, зато в порядке дополнительного сигнала читателю совестливый немец русифицирован – он «с юношеских лет изуча[ет] русский язык… [ч]тобы читать Достоевского».

Вершиной эзоповской иронии является, конечно, пассаж про спасение, приносимое Красной Армией, который своим непосредственным соседством бросает двоякий свет на максиму о нравственных мускулах. А подрыв этой максимы, в свою очередь, наводит некоторую тень и на эзоповскую стратегию Искандера. Все же его (и его представителей в тексте – «авторского я» и вставного рассказчика-немца) умудренное двуличие представлено предпочтительным по сравнению с непробиваемой цельностью еще одного персонажа-интеллигента – фигурирующего на заднем плане рассказа советского «розового пенсионера», самодовольного библиофила и читателя газет, уверенно поминающего Сталина и Черчилля, но абсолютно глухого к смыслу пережитой его поколением истории.

Искандеру удалось без потерь спроецировать современную ему советскую ситуацию на Германию последних лет войны. Тут и престижный институт, за работой которого следит сам фюрер, и тактичная вербовка с учетом материальной заинтересованности, и ощущение близящегося развала империи (фанатический подъем гитлеризма давно позади; на город падают американские бомбы), и анекдоты о фюрере, которыми обмениваются друзья-интеллигенты, и, главное, четкая расщепленность сознания на диссидентские мысли про себя и верноподданнические речи вслух.

Читатели (в том числе автор этих строк) немедленно узнавали в рассказе собственный подсоветский опыт, включая эпизод с вербовкой. Да и взят он, как позднее свидетельствовал Ст. Рассадин, из жизни: в нем Искандер использовал многое из рассказанного ему К. И. Чуковским и самим Рассадиным о том, как их приглашали сотрудничать с КГБ.

Перипетии моего общения по аналогичному поводу с неким «товарищем Василием» и его лубянским боссом укладываются в общем в ту же картину, [231] хотя и остались Искандеру неизвестными. Здесь приведу некоторые другие выдержки из текста моей тогдашней жизни, которые могут, мне кажется, представить интерес как своего рода материалы к истории 70-х годов. Я начну с краткого предъявления «корпуса текстов», а затем перейду к их анализу. Поскольку дело не в конкретной личности, а, так сказать, в досье на среднего инакомыслящего 70-х годов, я условно обозначу этого персонажа буквами AZ.

2

...

(1) С 1959 года AZ работает на переднем крае лингвистики – в Лаборатории машинного перевода (ЛМП) Московского государственного педагогического института иностранных языков (МГПИИЯ). Обследующий ЛМП майор Стрелковский с военной кафедры подчеркивает, что работа над языковой семантикой – дело ответственное, даже опасное: по самой грани идеализма ходите! AZ острит, что в таком случае работникам ЛМП полагается кефир и надбавка за вредность.

...

(2) Майор Стрелковский – не последний военный, с которым приходится иметь дело. Однажды Лабораторию посещает в полной адмиральской форме член ЦК академик А. И. Берг, председатель Совета по кибернетике и покровитель новой лингвистики; коротенького сухонького адмирала сопровождает высокий, полный и глубоко штатский В. В. Иванов, по-адъютантски представляющий ему AZ и других сотрудников. В дальнейшем работа ЛМП над автоматическим толково-комбинаторным словарем (детищем AZ и И. А. Мельчука) ведется по договору с Министерством обороны, надеющимся использовать МП в военных целях. А когда коллега из далекого Сиэттла (проф. Миклессен) просит показать ему (несуществующие) компьютеры, на которых реализуется МП, заведующий (В. Ю. Розенцвейг) возводит очи горе, давая понять, что инстанции, ведающие секретностью, этого не позволят.

...

(3) МП и вообще структурная лингвистика – не только передний край науки, но и рассадник диссидентства. С 1965 года старшие коллеги AZ (И. А. Мельчук, Ю. Д. Апресян) начинают подписывать письма протеста, AZ предлагает присоединиться, но его, как еще не защитившего диссертации, отговаривают: вес его подписи мал, а риск – велик. Защита же диссертации считается среди энтузиастов науки делом несерьезным, карьеристским, и AZ с ней не торопится.

...

(4) В аспирантуру, притом заочную, AZ поступает лишь в 1962 году. Он решает обогатить свою лингвистическую квалификацию чем-нибудь «совсем другим», и под влиянием американских кумиров (Боаса, Сепира, Уорфа), благодаря возможностям, открывшимся в связи с так наз. политикой мирного сосуществования, и по примеру друга (Ю. К. Щеглова), уже занимающегося языком хауса, выбирает сомали. Выбирает по карте, сверяясь с лингвистическими, этническими и климатическими данными. При этом московская африканистика находится в столь зачаточном состоянии, что знание языка не считается существенным условием для поступления в аспирантуру Института восточных языков при МГУ (ИВЯ).

В то время сомали – язык бесписьменный. Его изучение сначала осуществляется AZ в Ленинке, по редким иностранным учебникам и записям устной традиции. Но затем у себя в Институте он случайно сталкивается с сомалийцем – одним из сотен, обучающихся в СССР, и через него знакомится с другими.

...

(5) Первым учителем AZ становится Махмуд Дункаль. Именно в его комнате в общежитии МГУ на Ленгорах AZ впервые видит нейлоновую сорочку, которая быстро стирается и высыхает выглаженной. Первый урок языка начинается с имени учителя – Дункаль, которое значит «ядовитое дерево», а также «герой». AZ не видит общей семантической основы. «Ну как же, – говорит Дункаль, – “убивает много”». «Анчар», переводит для себя AZ.

...

(6) По линии сорочек Дункаль никак не выделяется среди других сомалийцев. Настоящим франтом среди них является высокий красавец Ахмед Абди Хаши, одевающийся исключительно в Лондоне. В дальнейшем AZ работает с ним на радио и на «Экспортфильме», находится в приятельских отношениях (вплоть до предоставления ему своей квартиры для свиданий с приезжей литовкой, объясняя это в домоуправлении и в милиции исследовательскими нуждами), но так и не может отделаться от ощущения собственной неполноценности.

Ахмед занимает видное положение в организации сомалийских студентов и часто рассказывает AZ о ненависти, которой в СССР окружены африканцы. Однажды он возвращается из Баку, с расследования убийства двух сомалийцев на сексуальной почве. Желая отвести от СССР обвинение в линчевании негров, посягнувших на белую женщину, AZ говорит, что азербайджанцы – дикий народ, ходят с ножами и готовы зарезать кого угодно, не обязательно негра. «Что ты мне объясняешь, – отвечает Ахмед, – я сам могу зарезать».

...

(7) Другой сомалиец, Хасан Касем, отказывается заниматься с AZ. Этот низкорослый, со злыми глазами поклонник Ленина презрительно отметает либеральные рассуждения AZ: «Что ты можешь понимать? Ты – маленький интеллигент», – говорит он, не стесняясь ни своего ломаного языка, ни роста и учености AZ.

...

(8) В 1964 году изучение сомали получает новый толчок: AZ поступает на Московское радио – выпускающим редактором на полставки в сомалийскую секцию Редакции вещания на Африку. Сомалийские дикторы, специально приглашенные по контракту из Сомали, и студенты, подрабатывающие на почасовой оплате, записывают передачи на пленку, читая, ввиду бесписьменности языка, с английского или итальянского текста, поставляемого соответствующими редакциями. Выпускающий ведет запись, следя за точностью перевода по русскому оригиналу. Для изучения языка ничего лучше такой трилингвы нельзя и придумать. Завотделом Восточной Африки С. П. Романов, в свое время снятый с более высокого поста, наставляет AZ: «Ты, главное, следи за отрицательными частицами, а то нам всем несдобровать». AZ успокаивает его сообщением о наличии в сомали особого отрицательного спряжения.

...

(9) Сомалийский диктор Абди Хаши – такой же новичок на Радио, как AZ. Он из Могадишо, т. е. из бывшего Итальянского Сомали. Там, где знание сомали подводит AZ, они разговаривают по-итальянски. Ориентируясь на предполагаемый социальный заказ, Абди пытается обращаться к AZ с коммунистическим «товарищ» (compagno Alek). Его простодушное невежество и незнакомство со штампами советской пропаганды служит идеальным стимулом для изучения языка благодаря тщательной и многократной совместной проработке каждого текста.

...

(10) В Сомали только недавно (1960) была провозглашена независимая республика. Абди с гордостью говорит о ее отличиях от других африканских государств. Во-первых, носители разных сомалийских диалектов хорошо понимают друг друга, причем на собственном языке, а не навязанном им колонизаторами. Во-вторых, разные ветви власти – администрация, армия, полиция – находятся в руках разных племенных групп, и потому насильственные перевороты исключены.

Наличие в сомалийском языке трех основных диалектных объединений известно AZ из книг. Однако его вопросы к информантам о вариантах произношения и других языковых различиях натыкаются на возмущенную реакцию: диалекты, племена, трайбализм – это выдумки колонизаторов.

(Пройдет несколько лет, и в 1969 году тотальную власть захватит генерал Мохаммед Сиад Барре, опираясь на обученных в СССР военных. Он введет единую латинизированную письменность. Абди он сделает своим представителем по связям с печатью. Ахмед станет послом в ГДР. В дальнейшем Сиад начнет войну с Эфиопией, будет предан советскими покровителями и свергнут. В Сомали воцарятся голод и анархия, а там и пиратство.)

...

(11) Приглашенные на почасовых началах сомалийские студенты, получив зарплату, вдруг исчезают.

– В чем дело? – спрашивает AZ. – Им что, показалось мало?

– Наоборот, они думают, что этих денег им хватит до конца жизни. На следующей неделе, когда все потратят, вернутся, – разъясняет Г. Л. Капчиц, ученик AZ, теперь тоже работающий в редакции.

...

(12) Не все разделяют это благодушное отношение к сомалийцам. Один из редакторов, некий крестьянского вида Володя, не знающий языка и берущий у сомалийцев интервью по-русски, забрасывая очередную кассету на антресоли над дверью, поясняет удивленному AZ:

– Там они у меня все, голубчики, как один, записаны. Захотят потом отпереться, а у меня, пожалуйста, пленочка. Твой голос или не твой?

...

(13) Подходит время сдачи кандидатского экзамена. Его организация возлагается научным руководителем (Н. В. Охотиной, специалистом по суахили) на самого AZ. Экзамен должен состоять из письменного перевода незнакомого текста, разговора на языке с носителем и грамматического анализа текста. Однако ввиду бесписьменности языка письменный текст взять неоткуда, если не считать немногочисленных материалов в научной транскрипции, которые AZ знает чуть ли не наизусть, так что ни о каком незнакомом тексте не может быть и речи. Сомалиец-информант обещает прийти на экзамен, но не является. Единственное выполнимое условие – пункт относительно «без словаря», ибо сомалийского словаря в то время нет и в помине. Возглавляет комиссию прогрессивный, в свое время битый за формализм профессор-руссист П. С. Кузнецов – неизменный экзаменатор и оппонент по структурной лингвистике, африканистике и вообще всему «новому». А вскоре AZ поручают преподавание сомали как второго языка для студентов-амхаристов. На вступительной лекции AZ выражает надежду, что к концу двухгодичного курса кто-нибудь из собравшихся, вероятнее всего, он сам, научится говорить на сомали.

...

(14) Сомалийское вещание процветает. Встает вопрос о зачислении Капчица, превзошедшего своего учителя и действительно научившегося говорить по-сомалийски, в штат. AZ идет просить за него к заведующему «всей Африкой» С. С. Евсееву (сыну профессора, мотоциклисту, начальнику, работающему под интеллектуала) с аргументацией, основанной на уподоблении Московского радио средневековым монастырям: официальные тексты в обоих случаях – полная ерунда, но спасение монахами античных классиков, а просвещенным радиокомитетским начальством специалистов по экзотическим языкам – неоценимый культурный подвиг. Капчиц, иногородний еврей, но зато член партии и уникальный специалист, получает работу и прописку.

...

(15) Сам AZ, овладев сомалийским языком в масштабе передач Московского радио, со скромной должности редактора-выпускающего переходит на роль диктора-переводчика. Это крупное профессиональное и финансовое повышение. Переводчик на суахили, толстенный остряк Саша Довженко, сидящий за машинкой напротив AZ, приветствует его в его новой роли вопросом:

– Ну как, профессор, уже вычислил, какая у тебя производительность труда?

– ???

Довженко театрально опускает палец на клавиатуру.

– ???

– У нас тут каждый знает, сколько стоит его удар по клавише. – Довженко называет точную цифру зарабатываемых им за печатный знак копеек.

...

(16) Дежурная по редакции просит AZ задержаться – ожидается важная новость. AZ томится. Наконец, из Главной редакции поступает долгожданная страничка: «В связи с предстоящим празднованием столетия со дня рождения Ленина, принято решение…»

– Какая же это новость, – комментирует AZ, – если что-то случилось сто лет назад?

...

(17) «Или вот так. – Довженко на минуту отрывается от машинки. – Вот так: “Дорогие друзья! Вы прослушали беседу с уборщицей Московского автозавода имени Лихачева Замухрыгиной. Перевел… доктор филологических наук, профессор Московского университета… Жолковский”. А?»

...

(18) AZ, подталкиваемый старшими коллегами, в частности, Розенцвейгом, говорящим ему, что он «ослабляет свою [научную] партию», пишет, наконец, диссертацию (по синтаксису сомали), и на май 1968 года назначается защита. Одновременно AZ, возбужденный событиями «пражской весны» и заявлением Павла Литвинова по «Голосу Америки» о готовящемся процессе Гинзбурга и Галанскова, подписывает соответствующее письмо протеста. Институт, где работает AZ, отзывает назад свою характеристику – необходимый компонент всякой защиты, и та в последний момент, уже после рассылки автореферата, отменяется.

...

(19) На Радио по крайней мере некоторые из коллег осведомлены о диссидентстве AZ, то ли по московским слухам, то ли из материалов так называемого «радиоперехвата» – распечаток передач зарубежных радиостанций для служебного пользования. В разговоре с AZ обозреватель Ю. Фонарев полуиронически упоминает о ставшем ему известным участии AZ в «акциях советской интеллигенции». Однако никакой официальной реакции со стороны радиокомитетского начальства не следует, а AZ на Радио своего подписантства не афиширует.

...

(20) В сентябре, после вторжения в Чехословакию, AZ, оказавшегося единственным подписантом на весь Институт (готовящий международных переводчиков), вызывают в ректорат. Ректор (М. К. Бородулина) просит AZ написать письменное объяснение. Понимая, что властям нельзя давать никакого материала для манипуляций, он отказывается, ссылаясь на внеслужебный характер своего поступка. Ректор просит его назвать тех, кто дал ему письмо на подпись. Он опять отказывается, указывая на нетоварищеский, некомсомольский характер подобного разглашения. Ректор перестает здороваться с AZ и приступает к принятию более жестких административных мер.

...

(21) Следует серия вызовов AZ в партбюро с целью запугать его и вынудить либо к отречению от подписи, либо к добровольному уходу по собственному желанию. Он дипломатично, но твердо отказывается, испытывая в то же время чувство унижения от общения с секретарем партбюро (Ф. П. Березиным) и переговоров с ним на советском лексиконе.

...

(22) Угроза изгнания с работы все более сгущается. На троллейбусной остановке напротив Института с AZ заговаривает редактор институтской многотиражки, симпатичный, но бесконечно печальный и осторожный еврей (Комановский).

– Как ваши дела? – спрашивает он.

– Допустим, плохи, – с вызовом отвечает AZ.

– Вот и я думаю, что плохи, – грустно кивает Комановский.

Через год AZ встретится с ним в желудочно-кишечном санатории в Ессентуках, куда AZ приведет стресс от борьбы с истеблишментом, а через несколько лет Комановский умрет – еще не старым человеком.

...

(23) На круглом столе по вопросам структурализма в редакции журнала «Иностранная литература» к AZ подходит его учитель и тоже подписант В. В. Иванов. Со ссылкой на информацию из верхов он предсказывает, что AZ уволят. В ходе заседания кто-то из защитников структурализма упоминает недавнюю статью члена ЦК Французской компартии Ги Бесса (то ли в «Вопросах философии», то ли в «Леттр франсэз»). На это оппонент структурализма А. Наркевич возражает, что статья была напечатана в мае, а сейчас на дворе ноябрь. Подразумевается, что происшедшее в промежутке вторжение в Чехословакию резко изменило все оценки.

– Иными словами, майские тезисы устарели, – подает реплику AZ. – Как же тогда быть с апрельскими?

...

(24) Узаконенным способом увольнения служит процедура переаттестации сотрудника, в ходе которой начальство более или менее искусно – или достаточно грубо – трансформирует политическую неблагонадежность в профессиональную непригодность. AZ хочет с презрением отказаться от цепляния за низкооплачиваемую и по сути давно превзойденную им должность младшего научного сотрудника, но Розенцвейг убеждает его, что сдаваться без боя значит идти навстречу гонителям. На заседание кафедры языкознания (ноябрь 1968 года), посвященное переаттестации AZ, помимо постоянных членов, впервые в жизни являются все полставочники и почасовики, преподающие структурные и математические курсы, образуя неожиданное демократическое большинство. По совету Розенцвейга, AZ отвечает на политические обвинения сдержанно, указывая на правомерность своей акции, продиктованной заботой о соблюдении норм социалистической законности и адресованной не антисоветским кругам, а ЦК КПСС. Кульминацией заседания становится смелое выступление ученого секретаря Института А. Я. Шайкевича, подчеркивающего профессиональные заслуги AZ и взывающего к совести собравшихся. Оценив обстановку, дипломатичный партиец профессор Ю. В. Рождественский предлагает, а проректор Института по научной работе Г. В. Колшанский поддерживает, компромиссную резолюцию: отложить переаттестацию на год, в течение которого AZ сможет осмыслить свое поведение и вновь заслужить доверие коллег. Резолюция принимается единогласно.

...

(25) В новом 1969 году секретарем партбюро и завкафедрой марксизма-ленинизма Института становится вернувшийся из-за границы В. Г. Карпушин, специалист по итальянскому Возрождению и человек с репутацией кагэбэшника-либерала, которому поручено наладить идеологическую работу в Институте. С разных сторон, в том числе от Розенцвейга и Шайкевича, AZ слышит, что Карпушин о нем спрашивал и что ему следует с ним встретиться. Карпушин расспрашивает AZ о том, как свершилась его «culpa», и перемежает его рассказ изощренными социологическими комментариями о функционировании групп давления на властные структуры, неизбежно выходящем из-под контроля индивидуальных участников. Он заключает беседу благосклонным: «Работайте». AZ говорит, что для него нормальная работа предполагает защиту диссертации. «Хорошо, – отвечает Карпушин, – дайте мне взять дела в свои руки и через месяц приходите за характеристикой».

...

(26) По прошествии месяца AZ напоминает о договоре. – «Заходите во вторник и принесите вашу старую характеристику». В несколько приемов (с недельными интервалами) Карпушин сокращает пышную прежнюю характеристику до минимальной констатации фактов («Поступил… Работал… Опубликовал…»); каждый очередной вариант он подает на подпись ректору (М. К. Бородулиной) и каждый раз получает отказ. После энной попытки он говорит AZ: «Она ничего не подпишет. Она вас ненавидит. Но скоро она уходит в отпуск, и тогда я пойду к Колшанскому». Колшанский подписывает характеристику, добавив в нее многозначительно уклончивую формулировку о «недостаточно активном участии в общественной работе».

...

(27) После ряда перипетий защита назначается на конец апреля 1969 года, то есть за считанные дни до истечения срока действия разосланного почти год назад автореферата. На защиту – единственную в Москве кандидатскую защиту подписанта-гуманитария – приходит множество народа. Фразу об общественной работе ученый секретарь по собственной инициативе, подкрепленной своевременным вручением коробки конфет, решает не зачитывать. Видные оппоненты (А. А. Зализняк, А. Б. Долгопольский) отмечают высокий научный уровень диссертации. С краткой речью выступает приведенный Капчицем сотрудник сомалийского посольства, приветствующий успех первой в СССР диссертации по языку его молодой республики. Тринадцатью голосами против четырех Ученый совет присуждает AZ искомую степень. ВАК утверждает это решение.

...

(28) Через два года выходит основанная на диссертации книга AZ, в качестве языковых примеров использующая тексты передач Московского радио об американской агрессии во Вьетнаме и им подобные. [232]

...

(29) С защитой диссертации, выходом книги и повышением в должности на основной работе AZ сокращает свое присутствие на Радио. Капчиц занимает его место диктора-переводчика, а выпускающим редактором становится высокая и энергичная аспирантка, член КПСС. Несмотря на слабое владение языком и дефекты артикуляционного аппарата, она в отсутствие начальства начинает и сама выступать в роли диктора. Как сообщает один из студентов-сомалийцев, у его отца, регулярно слушающего передачи всех иностранных станций на сомали, появление в эфире нового голоса вызывает вопрос: «Малышку-то зачем мучают?»

...

(30) Уйдя с Радио, AZ сохраняет за собой другую сомалийскую халтуру – дубляж документально-пропагандистских фильмов на киностудии «Экспортфильм». AZ, Капчиц и подобранные ими дикторы-сомалийцы сосредотачивают в своих руках перевод и дублирование всех фильмов на сомали. (Этот источник доходов AZ не оставит даже в 1978 году, когда, подав документы в ОВиР, уйдет с основной работы.)

Монопольное положение дает интересные преимущества. Например, внезапно звонят со студии: в связи с правительственным визитом в Сомали необходимо быстро записать соответствующий фильм.

– В следующий вторник, – назначает AZ.

– Им нужно раньше.

– Раньше вторника не можем.

AZ едва успевает сговориться с Капчицем, как раздается звонок из ЦК. AZ неумолим:

– Я же сказал, что до вторника не могу.

– Тогда мы найдем кого-нибудь другого. Незаменимых у нас нет!

Звонит Капчиц: с ним только что пытались назначить запись без AZ. Новый звонок из ЦК:

– А почему вы не можете раньше?

– А почему вы не позаботились прислать ваш материал и назначить запись заранее?

– Сейчас речь не об этом. Вы должны срочно выполнить ответственное задание.

– Вот во вторник и будет срочно, вне обычной очереди.

– А раньше никак нельзя?

– Никак. Я занят у себя на работе.

– Мы можем на это время освободить вас от работы.

– Спасибо, не надо. Я люблю свою работу. А вам советую получше делать свою, пока вас самих не освободили. До вторника.

...

(31) В 1974 году AZ все-таки увольняют: после высылки Солженицына атмосфера в стране меняется к худшему, и ректор наотрез отказывается возобновить контракт, на который AZ перешел ввиду отсутствия в штате должности для кандидата наук. Он устраивается в «Информэлектро» – информационный институт Министерства электростанций, либеральный и независимый директор которого (С. Г. Малинин) охотно нанимает неблагонадежных интеллектуалов. В этом ему пытается препятствовать заведующий отделом кадров Н. Е. Лебедь («нелебедь»).

Последнему принадлежит историческая фраза: «Ладно, будем брать всех: евреев, диссидентов – всех… Но не только же всех!» Интервью с Лебедем AZ проходит успешно.

– Ну а читать вы любите?

– Люблю.

– Что же вы последнее время читали? AZ называет каких-то авторов.

– Ну а Ленина вы часто перечитываете?

– Вы очень странно ставите вопрос. Ленина не читают – Ленина изучают. Я вас даже не понял.

– «Материализм и эмпириокритицизм» давно изучали?

– Для нас, лингвистов, это настольная книга.

– А не помните, что Ленин там говорит о Канте? – спрашивает Лебедь, по-видимому, как раз в это время проходящий в семинаре по марксизму соответствующую главу. AZ рапортует про ограниченность кантовского понимания вещи в себе.

Идеологический экзамен выдержан. Лебедь готов взять AZ на работу, но только через месяц – сейчас нет денег. «Вы что же, думаете, что я пойду на перерыв стажа?!» – возмущается AZ, проходя таким образом и проверку на вшивость. Его зачисляют немедленно.

...

(32) На этой работе с рекордной для него зарплатой AZ не делает совсем ничего и, готовясь к отъезду («Информэлектро» пользуется репутацией «пусковой площадки» для отъезжантов), пишет и печатает за границей статьи по поэтике, а тем временем дружит с профоргом, ходит с коллективом в сауну и вообще считается своим парнем. Ему даже выдают характеристики для частных поездок за границу – в Польшу. При подписании очередной характеристики Лебедь, как полагается, устраивает AZ экзамен по политической грамотности.

– Ну а материалы съезда партии прорабатывал?

– Что за вопрос?

Из полупустого сейфа, в котором виднеется также бутылка кефира, Лебедь вынимает красный том материалов очередного съезда и торжественно раскрывает его:

– Посмотрим, посмотрим, что ты знаешь.

– Так нечестно, Николай Еремеевич, неспортивно – вы с книгой, а я без. Уберите книгу, тогда и спрашивайте.

– Ладно, что там у тебя, давай подпишу.

AZ про себя решает, что следующая характеристика, за которой он обратится к Лебедю, будет для выезда в Израиль. (Так в дальнейшем и случается.)

...

(33) AZ, проводящего рабочее время на даче, вдруг срочно вызывают на работу – за ним даже присылают секретаршу. Приехав в город, он звонит своему заведующему (Б. Румшискому), и тот объясняет, что AZ нужен не их начальству, а Министерству иностранных дел, откуда его стали искать через отдел кадров, а это уже чревато неприятностями.

– Понятно, – говорит AZ. – Поскольку я им явно нужен, скажите, что мне от них потребовать.

– Очень просто: пусть они позвонят в наш отдел кадров и извинятся – скажут, что они забыли, что вы уже с утра работаете у них в… другой башне.

Мидовцы действительно готовы на все – им нужен перевод на сомали речей Председателя Президиума Верховного совета Подгорного для его предстоящего визита в Сомали, а Капчица нет в городе. Дело это плевое, AZ просит немедленно доставить ему тексты, он переведет их сегодня же (и еще успеет на дачу). Однако это невозможно: «Первый Отдел не завизирует вынос текстов из МИДа». AZ приходится на следующий день явиться в здание на Смоленской, томиться в ожидании заказанного пропуска, пройти через двойные милицейские посты (сначала Министерства внешней торговли, потом МИДа; на Радио пост один, зато документы проверяют дважды – при входе и при выходе) и, получив, наконец, тексты, ждать, пока из другого отдела доставят латинскую машинку (в отделе Сомали ее нет – язык-то бесписьменный). AZ мгновенно переводит речи, ничем не отличающиеся от ежедневных радиоматериалов, и заводит разговор об оплате и уходе. Однако оказывается, что это еще не все речи – последнюю вот-вот подвезут. Пока что AZ, в сопровождении мидовского специалиста (Бобылева), не владеющего сомали, хотя и получающего надбавку за знание языка, отправляют в закрытый буфет, где по особым ценам можно роскошно поесть и отовариться икрой. Наконец текст последней речи приходит, AZ тут же переводит его и снова заговаривает о расчете. Но не тут-то было: завтра из ЦК поступят окончательные исправления, и их надо будет на месте внести в перевод. «Так зачем же вы мне давали это сырье?» – возмущается AZ, но делать нечего. Поездка на дачу отодвигается еще на день. Назавтра AZ вручают поправки, и через пять минут он приносит перевод.

– Уже? – недоумевает завотделом Восточной Африки.

– А чего долго чикаться? Большинство поправок либо грамматические, либо логические – я их сам внес еще вчера. Ну а за такие тонкости, как различие между «дружеским отношением» и «дружественностью», я и не берусь. Так что прикажите получить.

В дальнейшем AZ смотрит документальный фильм о визите Подгорного в Сомали и видит, как его перевод читает известный ему сотрудник советского посольства, посредственно владеющий языком. Когда позже AZ рассказывает всю эту историю Щеглову, тот замечает, что AZ зря ждал латинской машинки: лучше было бы написать перевод русскими буквами, тогда Подгорный смог бы прочесть перевод сам – ему-то какая разница, что читать?!

В этих трех десятках фрагментов «все правда» – в том смысле, что ничего не выдумано, хотя, конечно, отбор эпизодов и деталей и стиль изложения неминуемо несут какой-то смысловой заряд. Не исключено, что существенным фильтром служит уже сам механизм памяти, имеющей тенденцию удерживать лестное и опускать неприятное. Но даже и при наличии такого лакировочного налета приведенный протокол представляется красноречивым документом (существенно отличающимся от ряда беспроблемных автогероизаций в мемуарных свидетельствах о той поре). Ниже предлагается его анализ, который опять-таки может оказаться не свободен от авторской субъективности. Впрочем, те или иные поправки на возмущающие факторы необходимы применительно практически к любым текстам и анализам.

3

Протокол отражает стадии профессиональной карьеры AZ в двух ее основных аспектах: научном – в рамках соответствующих институтов (МГПИИЯ, ИВЯ, «Информэлектро», издательство «Наука», журнал «Иностранная литература»), и прикладном – в рамках средств массовой информации (Московское радио, студия «Экспортфильм»). С профессиональными сплетаются этико-идеологические коллизии (подписание писем, отстаивание структурализма), развертывающиеся на политическом фоне – внутрисоветском (аресты, процессы, Синявский, Солженицын, петиционная кампания, партийное и административное начальство, дискуссия в журнале) и международном (Сомали, колониализм, освобождение Африки, Вьетнам, Чехословакия, «Голос Америки», эмиграция в Израиль). Единой сюжетной канвой служит «сомалийский» мотив, так или иначе причастный этим разным сферам. А основную тему этого сюжета составляют, конечно, взаимоотношения человека, точнее – инакомыслящего интеллигента, и власти – советской власти 1970-х годов.

Диссидентский элемент не требует особых комментариев. AZ критически относится к официальной политической линии, сочувствует реформам Дубчека, разделяет позиции арестованных и высылаемых правозащитников и подписывает письмо в их поддержку, см. (18); отвергает претензии начальства на идеологический контроль над наукой (3); пренебрегает институциональной карьерой (защитой диссертации) (3); настаивает на допущении в свою квартиру негра (6); вмешивается, будучи сам полуевреем, в трудоустройство еврея-ученика (14); эмигрирует (32). В своем «свободомыслии» он не одинок – так или иначе его поддерживают и защищают друзья-подписанты и коллеги по Институту (3, 24, 25, 27); вчуже уважительно звучит даже реплика обозревателя с Радио (19). Главным оружием AZ служит профессионализм – к его научным заслугам апеллируют Шайкевич в ходе переаттестации (24) и оппоненты на защите (27), на свою незаменимость как переводчика с редким языком опирается он сам во взаимоотношениях с заказчиками из ЦК и МИДа (30, 33).

Наряду с серьезными политическими акциями, основным способом демонстрации идеологической независимости AZ является его фрондерское острословие. Оно направляется на официальные святыни: апрельские тезисы Ленина (23); пропагандистские материалы Радио (уподобляемые религиозным) (14); идеологическую монополию партии в вопросах науки (1) и логической связности речей главы государства (33); практику подмены новостей ритуальными сообщениями (о ленинском юбилее) (16).

Позиция AZ и здесь, как правило, опирается на авторитет Науки. Таковы: замечание о наличии в сомали отрицательного спряжения, как бы нарочно созданного по заказу цензоров (8); «историко-научное» рассуждение о сходстве Радиокомитета со средневековыми монастырями (14); похвальба исправлением ошибок в правительственном тексте (33). Особо ядовитый характер носят остроты, построенные на полемическом присвоении советского этоса: слова о «нетоварищеском» поступке в разговоре с ректором (20) и о «нечестности» экзаменационного опроса с решениями съезда в руках (32); издевательские поучения начальнику отдела кадров о том, как надо выражаться по поводу книг Ленина (31), и работникам аппарата ЦК о необходимости с любовью исполнять свою работу (30) Весь этот юмор, однако, не оригинален, а принадлежит к определенной принятой стилистике, общей для «независимой» интеллигенции (см. остроту Щеглова о русской транскрипции для Подгорного [33]) и «слуг режима» (см. хохмы Довженко (15, 17), особенно вторую – о «профессоре», переводящем уборщицу, и Романова – о бдительности по поводу частицы «не» (8)).

Негативное отношение AZ к власти не ограничивается полемическим отпором ей, а исходит из явно или неявно исповедуемой установки на «использование» ее в своих целях – научных и материальных. В материальном плане речь идет об основной и дополнительной зарплате, в научном – о возможности заниматься интересующими AZ исследованиями (языковой семантикой; экзотическим языком). Начальство (институтское, военное, радиокомитетское, киношное, цековское) рассматривается AZ и его коллегами-учеными как невежественный заказчик, наивно надеющийся получить нужный ему продукт (программу машинного перевода, пропагандистское воздействие на африканских потребителей) – продукт, который в действительности столь далек от реализации, что государственная поддержка фактически оказывается финансированием чисто исследовательских проектов.

Именно эту мысль AZ впрямую высказывает Евсееву под видом циничной насмешки над режимом, понятной лишь рафинированным интеллигентам (14). Особо шикарный жест в духе такого «кэмпового» обращения с официальным дискурсом представляет насыщение новаторской в лингвистическом отношении книги о сомалийском синтаксисе идеологически выдержанными цитатами из советских радиопередач (28). Прагматически наиболее выгодным осуществлением принципа «использования» становится полная подмена служебных обязанностей в «Информэлектро» собственными научными занятиями (32), а наиболее эффектным символически – триумф над заказчиками из ЦК в вопросе о сроках кинозаписи (30); в меньшем масштабе таково же манипулирование мидовцами по указанию Румшиского (33).

Возможности подобного карнавального торжества профессионала (так сказать, «буржуазного спеца») над властью кроются, конечно, в ее собственном непрофессионализме, вытекающем из ее упора якобы на идеологию, а в действительности на чисто силовые приемы контроля. Вера в грубую силу налицо в запасании потенциального компромата на сомалийцев (12); в разнообразном давлении институтского начальства на AZ-подписанта (18, 20, 21, 24); в предложении цековского заказчика кинозаписи освободить AZ от его дел на основной работе (30); в реплике Наркевича о прямой зависимости научной аргументации от введения войск в Чехословакию (23); в дикторских выходах в эфир партийной редакторши (29).

Оборотной стороной силового произвола является фактический развал на всех участках истеблишмента: отсутствие компьютеров в учреждении, предположительно занимающемся машинным переводом (2); отсутствие специалистов (преподавателей и подготовленных аспирантов) и материалов по языку, изучаемому в аспирантуре (13); профессиональная непригодность специалистов по языку сомали в МИДе и в советском посольстве в Сомали, не говоря об отсутствии латинопишущей машинки в сомалийском отделе МИДа (33); приглашение по контракту на Радио полуграмотного диктора из Сомали (9); принятие в аспирантуру и на работу по сомали во всех отношениях непригодной кандидатки (29); неорганизованность цековских чиновников, полагающихся на штурмовщину под магическим лозунгом срочного ответственного задания (30); примитивный уровень работы с кадрами у начальника соответствующего отдела в «Информэлектро» (31, 32); низкая квалификация мидовцев, подготовивших речи президента (33).

4

Итак, практикуемые властью силовые меры вызывают – а демонстрируемое ею профессиональное бессилие делает возможным – ответное силовое поведение интеллигентов (примеры см. выше в пассаже об «использовании»). Такая зеркальность естественно чревата опасностью уподобления интеллигентов представителям власти. Элементы «уподобления» можно усмотреть во всех тех ситуациях, где интеллигент буквально или фигурально срастается с официальным начальством, например: в фигуре умолчания (о компьютерах), символически отождествляющей руководителя ЛМП Розенцвейга с секретными органами (2); в дикторстве AZ от имени Московского радио (недаром Абди Хаши пытается увидеть в нем «товарища» (9)); во взятке конфетами ученому секретарю ИВЯ и в приглашении на защиту диссертации сомалийского дипломата (27); и, разумеется, в игриво мстительной демонстрации AZ собственной власти над заказчиками из ЦК (30).

Специального внимания заслуживает поведение, субъективно противостоящее политике властей, но обнаруживающее подспудную завороженность их могуществом. Таковы по видимости столь разные, а по сути схожие слова сочувствия, обращенные к AZ, с одной стороны, запуганным редактором многотиражки Комановским (22), а с другой, видным диссидентом Ивановым (23). В обоих случаях убеждение в неотвратимости спускаемой сверху кары составляет неотъемлемую часть подсоветской ментальности. У Комановского оно проникнуто всепоглощающим, мистическим, «вечно-жидовским» страхом, у Иванова, напротив, основано на якобы точной информации из высших эшелонов власти (в частности, возможно, от «своего» начальства типа академика-адмирала Берга (2)), но оба они признают единственным деятельным субъектом развертывающихся событий начальство и отказывают в аналогичном статусе рядовой массе. Иными словами, представление обоих о происходящем отмечено той же закрытой детерминированностью, что и официальный самообраз диктатуры. Сюда же примыкает принятие диссидентами официальной «табели о рангах»: ученый без степени (AZ) признается ими как бы де-факто несуществующим – во всяком случае для целей противостояния власти (3). Тем интереснее компромиссный исход переаттестации (24), свидетельствующий о принципиальной открытости процессов.

Суперменскому соревнованию AZ с властью, казалось бы, противоречит его бросающийся в глаза «отрыв от реальности». AZ выбирает свою диссертационную специальность по карте (4); впервые видит нейлоновую рубашку на сомалийце (5); осмысляет реальную пронизанность сомалийской ментальности насилием, хорошо известную ему по книгам, опять-таки через посредство литературы (пушкинского «Анчара») (5); обнаруживает полную наивность перед способным «зарезать» Ахмедом (6); предстает профессором не от мира сего на фоне Довженко и других радиокомитетских старожилов (15) и даже своего недавнего ученика, разъясняющего ему мотивы исчезновения сомалийских студентов по получении гонорара (11).

Интересным образом этот «отрыв от реальности» тоже находится в зеркальном соотношении с ситуацией в лагере властей, о невежестве и непрофессионализме которых речь уже шла. «Неинформированности» обеих сторон вторит дезориентация находящихся между ними «третьих сил»: диктора Абди, называющего AZ «товарищем» и плохо ориентирующегося в советской, да и сомалийской, политике (9, 10); студентов, наивно переоценивающих свой заработок (11); американского специалиста по МП, верящего в секретную мощь советской электроники (2).

Рассматриваемый «отрыв» AZ и других от реальности является следствием и проявлением традиционной оторванности русской интеллигенции как от «народной почвы», так и от властных структур. Отрыв этот отчасти органичен, отчасти же культивируется сознательно, ибо позволяет интеллигенту занимать по отношению к «реальности» отчужденно свободную, безответственную – вплоть до суперменского аморализма – позицию, проявляющуюся в перечисленных выше силовых стратегиях использования власти и уподобления ей.

Примечательной в этой связи чертой поведения AZ является также тщательное разделение им двух сфер деятельности – научной и деловой – на несообщающиеся сосуды. Свое подписантство он если не скрывает, то во всяком случае никак не рекламирует на Радио (19) и «Экспорт-фильме» (30), продолжая работать там как ни в чем не бывало во все время и даже после своих диссидентских перипетий. Собственно, одной из функций второй специальности (сомали) и второй работы (на радио и киностудии) и являлось с самого начала приобретение уязвимым интеллигентом дополнительной (по принципу катамарана) устойчивости в неверной советской обстановке. Ситуация, однако, существенно изменилась в момент подписания письма – акта сознательного, публичного, демонстративного неповиновения властям. Следование при этом более традиционной стратегии самосохранения путем ухода в нишу «другой работы» противоречит самой сути диссидентской акции, обнажая нравственную проблематичность фрондерского поведения AZ.

Несмотря на все попытки опротестования, осмеяния, использования и игнорирования власти, она остается неоспоримой реальностью. Непреложным фактом является работа AZ – в роли редактора-цензора, а затем переводчика и диктора – на службе официальной советской политики, исполняемая им в обмен на деньги, социальный и интеллектуальный престиж, самообраз независимого человека и исследовательские возможности. Сосредоточение на своих сугубо научных интересах и силовых играх с властью на основе стратегии «отрыва» приводит к игнорированию еще одного аспекта реальности, имеющему серьезные моральные последствия.

Полемико-юмористическое и силовое обращение штампов советской идеологии против носителей власти и их «кэмповое» использование в научных целях предполагают, поощряют или порождают пренебрежение к их прямому смыслу – реальному существованию тех проблем, ситуаций и людей, которые подразумеваются этими клише. Как показывает опыт незадачливой партийной дикторши (29), сомалийские радиослушатели действительно существуют, действительно слушают и действительно реагируют, хотя и не обязательно так, как от них ожидается. Аналогичным образом, применительно к AZ сомалийцы существуют не только как носители языка, подлежащего изучению и описанию, но и как реальные люди, жители реальной страны, переживающей определенный этап своей истории. И от этой реальности деятельность AZ, возможно, оказывается вовсе не столь оторванной, как он себе представляет. Не исключено, что советская пропаганда, ведущаяся с его профессиональной лингвистической помощью, вносит свой вклад в осуществление политики советского внедрения в Африку, в частности в совершение военного переворота генералом Сиадом (10). Что же касается абсурдного характера этой политики – ее «оторванности» от жизни, то результатом этого становится отнюдь не полная и постоянная ее неэффективность (позволяющая AZ мысленно списывать политику со счета), а, напротив, ее дорогостоящее осуществление и еще более катастрофический последующий провал, губительные в какой-то мере для ее советских инициаторов, а затем и всего советского истеблишмента и народа, но в первую и самую непосредственную очередь, для ее африканских адресатов, в частности для Сомали.

Таким образом, мысленное восприятие целого реального народа как неких абстрактных носителей языка, которые интересны лишь в качестве материала для научных исследований, проводимых за счет нереальных геополитических амбиций советской власти, оборачивается практическим соучастием в осуществлении этих амбиций и моральным уподоблением высокомерному игнорированию этого народа как полноценного субъекта истории. В неком глубоко ироническом смысле прав оказывается сомалиец-ленинист Хасан Касем, когда он объявляет AZ «маленьким интеллигентом», не разбирающимся в политике (7). Проблема моральной ответственности AZ предстает аналогичной хрестоматийному случаю с физиком, участвующим в изобретении и производстве средств массового уничтожения, особенно если он находится на службе у преступного режима.

Более или менее позитивный характер носят лишь эпизоды с переаттестацией, получением характеристики и защитой диссертации (24–27). Позитивны они не просто потому, что представляют собой success story («историю успеха»), – в конце концов, работа на Радио и киностудии тоже развивается успешно, – а ввиду того характера, который носит в них взаимодействие с властью. Несмотря на общую атмосферу противостояния и чисто силовые приемы, применяемые начальством (ректором, партбюро), взаимодействие с ним следует «парламентарной» тактике терпеливых переговоров, процедурных тонкостей, мелких уступок и взаимных компромиссов. Именно такая тактика, вначале отвергаемая AZ с позиций «суперменского отрыва» как унизительно мелочная и «притворная» (21, 24), сочетая отдельные героические акции (в данном случае со стороны не AZ, а Шайкевича) с опорой на «общественное мнение» (в лице кафедральных почасовиков) (24), оказывается не только прагматически эффективной, но и исторически перспективной.

Действительно, этот опыт – в составе правозащитного движения в целом – может рассматриваться как прообраз тех демократических сдвигов, которым суждено было произойти в масштабе всей России полтора десятка лет спустя. А главное, он являет редкий случай практического успеха, приемлемого и в моральном отношении, – поистине образец, выражаясь в искандеровских терминах, «выхода», обретаемого с помощью «нравственных мускулов». Однако сочетание в этической мускулатуре того же AZ этих конструктивных черт с имморализмом «суперменского отрыва», являющееся, в свою очередь, предвестием неустойчивости современной политической ситуации, свидетельствует скорее об уникальности таких «образцовых» моментов в истории общественной борьбы.

Литература

Жолковский А. К. 1971. Синтаксис сомали. Глубинные и поверхностные структуры. М.: Наука (и М.: ЛКИ, 2007).

Жолковский Александр 2003. Эросипед и другие виньетки. М.: Водолей.


Телега на славистику

[233]

И в полночь с Красной площади гудочки.

На «Банных чтениях» мне приходилось слышать остро полемические выступления с места Александра Иванова (далее – А. И.), неизменно усугублявшие мой комплекс философской неполноценности. После ознакомления с его материалом в «Логосе» немного полегчало. [234] С вызовом, подразумевающим дерзкую новизну, А. И. говорит много бывшего верным лет десять назад. К этому дискурсу и стоящему за ним «субъекту» интересно присмотреться, чтобы попытаться понять, кто и зачем говорит.

В своем высокомерном монологе о «славистике» (слегка замаскированном под диалог), А. И. акцентирует, среди прочего, разницу между «знанием» и «мыслью», «артефактом» и «исполнением»:

...

«Обсуждаем феномен Гаспарова… [Б]ыло бы… странно предъявлять Гаспарову упреки в том, что он чего-то не знает. Проблема… скорее в том, что… эти люди не могут понять, что существует трещина между стратегией знания и стратегией мысли. … [М]ысль существует только в момент своего исполнения. Если человек говорит: “Да, я это знаю”… его мысль в данном случае приближается к нулю. А вот исполнить свое мысленное несогласие с какой-то мыслью другого… вся эта группа… часто оказывается не в состоянии…»;

«К субъекту здесь относятся… с высочайшим подозрением. Вот к артефактам субъекта, к тому, что можно превратить в материальное выражение,… отношение вполне научное и позитивное».

В дальнейшем, однако, А. И. оказывается вынужден – под давлением аргументации В. Руднева – расшаркаться перед «этими людьми»:

...

«Я с огромным уважением отношусь к коллегам, к их работе, их эрудиции… Гаспаров – вообще замечательный ученый…».

Позволяю себе эти длинные выдержки, потому что они ценны втройне. Прежде всего, тем, что обнаруживают не отрефлектированные философом противоречия. Ну какое может быть «огромное уважение» к «замечательному ученому», когда тот элементарно «не может понять», что к чему, и его «мысль равна нулю»?! («Вы знаете, Шура, как я уважаю Остапа Ибрагимовича, но, откровенно говоря, Бендер – осел!»)

Легче всего было бы обвинить А. И. в лицемерии, чисто, впрочем, дипломатическом, но боюсь, что А. И. сам плохо понимает различие между знанием, исполнением и мыслью. Невольное почтение к эрудиции академика с лихвой компенсируется у него сознанием превосходства над неспособностью устрашающей родительской фигуры мыслить. Основывается эта популярная оппозиция – «знает много»/«не умеет ничего» – на незнакомстве лиц, не работающих непосредственно в науке, с, как бы это выразиться попроще, стратегиями инвестигативных практик. Представлять себе «феномен Гаспарова» в виде гелертерского «тупо-позитивного наращивания знаний» – пошлость, понятная у интервьюера с улицы (или из журнала «Медведь»), но тревожно симптоматичная у философа, претендующего на идейное руководство наукой.

Гаспаров вызывает зависть коллег (как согласных, так и расходящихся с ним по существу) свежестью научной мысли – в разработке истории русского стиха, теории семантических ореолов, проблемы взаимодействия синтаксиса и метра, не говоря уже о вылазках в деконструкцию Бахтина, теорию и практику перевода и т. д. Второй отличительной особенностью его исследовательского почерка является мало ценимое за пределами научного круга тщательное фактическое подтверждение гипотез – образцовое исполнение обязанностей, накладываемых научной смелостью.

Это, конечно, не то исполнение, о котором говорит А. И. Исполнение по-гаспаровски состоит в производстве нелюбимого диалектиками эргона, результата, артефакта; исполнение по-ивановски ближе к перформансу. Во всяком случае, именно такое впечатление (интеллектуально разочаровывающее, но психотерапевтически благотворное) складывается при дистантном (дифферантном) знакомстве с печатным изложением мыслей А. И., исполненных в свое время устно (под знаком presence).

Каталог обнаруживающихся на каждом шагу противоречий и ляпов интересен и сам по себе, но еще больше – ввиду прочитывающегося за ними сюжета. Выберу несколько.

По разным поводам А. И. то и дело попрекает «этих людей» маргинальностью их занятий.

...

Их «предметом становятся некоторые маргинальные исторические формы гуманитарной традиции – поздняя Византия…, прусский язык…, семиотика иконы…»;

«генеалоги[я]… славистических языков, которые оказываются экспортированными в Америку, …связана со специфической маргинальной генеалогией языков советского гуманитарного дискурса 70-х годов»;

«волей-неволей эмигранту, сколь бы ни велики были его амбиции на родине, приходится соглашаться на более маргинальную позицию, менять сюжеты».

Проблема такая есть, да и не всем решать одни только глобальные вопросы, но каким образом в устах директора издательства под программным названием «Ad marginem», отсылающим к центробежности деконструкции, маргинальность оказывается ругательством?!

Или вот, «эти люди» (цвет московской филологии) страшно пасуют перед Деррида, а потом А. И. подшивает к их конфузу еще и Никиту Струве:

...

«Я ему показываю книжку “Деррида в Москве”. Он говорит: “А! Все эти леваки! …Ни хрена они в России не понимают”. Такая реакция “ни-хрена-они-в-россии-не-понимают” характерна для всех славистов в 70-е – 80-е годы».

Но страницей раньше сам А. И. рассказывает:

...

«В 1990 году, когда Деррида впервые приехал в Россию, у него была… лекция в Московском университете. Деррида поднимал там сюжеты, связанные с Марксом, чем вызвал чудовищное неприятие всей аудитории… и был шокирован, что в Советском Союзе такую реакцию вызывает имя Маркса».

Ценность соображений Деррида о Марксе – дело специалистов, хотя давно уже было замечено, что марксизм потерпел историческое поражение во всем мире, кроме КНДР и кафедр сравнительного литературоведения. А вот что ведущему философу всех времен и народов для того, чтобы узнать о нелюбви современной российской интеллигенции к марксизму, потребовалось выехать на место, занятно. Видимо, он чересчур положился на пропагандируемый А. И. принцип, что «знание» – главный враг ученого и философа. И заметался, как прорицатель в горящем доме.

С первых же строк А. И. возлагает на «славистику» ответственность за то,

...

«каким имиджем русская философия и русская литература обладают в мире… [Э]тот имидж задается именно институтами… западной славистики».

Ну до какой-то степени имиджи задаются, но все-таки не стоит так буквально понимать любимые теории. У русской литературы рейтинг приличный, поскольку Толстой с Достоевским и Чеховым «писали, не гуляли», причем писали, когда и как надо, чтобы исполнение получилось экспортное. А раскрутить таким же образом Пушкина, несмотря на старания «славистов», не удается, – поэзия, да еще «законспектированная» (Гаспаров) с европейского, идет на мировом рынке хуже.

Философия как раз переводима, но что переводить-то? Когда мой отчим был уволен в 1949 году из Московской консерватории «за космополитизм», его приютили в Институте военных дирижеров. Лекции по философии читал там секретарь парторганизации – один из тех диаматчиков, «доцентов из Саранска», чей

...

«кондовый – “сусловский” – марксизм лучше [согласно А. И.] полного отсутствия исторического чувства и исторического метода у большинства славистов… хотя единственное, что ему досталось, это уроки диамата и истмата в том же университете».

Товарищ Сталин выражал эту мысль ярче (цитирую по памяти): «Самый последний советский человек намного выше самого высокопоставленного буржуазного чинуши». Так вот, этот лектор говорил: «Особенность русской философии в том, что русские философы не писали трудов по философии». Выдержав паузу, он добавлял: «И это лучше». Он, конечно, имел в виду, что Белинский и Герцен застраховали себя таким образом от впадения в ревизионизм, которое осложнило бы их советскую канонизацию, но в сущности он хвалил их за установку на «исполнение», а не на «артефакт». При всем бравировании сусловской кондовостью, А. И. имеет в виду, наверно, иной список русских философов, которые, впрочем, тоже не вошли в западные философские словари. Но происходит это не по вине злокозненной «славистики»: Бахтина продать удалось, а Соловьев, Федоров и Розанов ну не котируются. Артефактов нет, вот беда, как сказал бы Поприщин.

Среди обвинений по адресу «славистики» – ее приверженность

...

«антифилософской позиции и идеологии точного позитивного научного знания плюс… чудовищно негативн[ая] реакци[я] на всю левую интеллектуальную традицию… [Э]ти люди выражают не просто антифилософскую позицию, а радикальную установку антифеноменологического, антигерменевтического типа в литературоведении».

Обвинений тут, собственно, два, во многом справедливых, что видно и философски не вооруженным глазом. Но не будем забывать, во-первых, что все-таки не левые, а правые, во главе с Рейганом, даровали России свободу слова и возможность издавать Фуко; Рейган же, в согласии с логикой А. И., был обязан имиджем «империи зла» не кому иному, как «славистам» (во главе с Солженицыным). Во-вторых, радикальная «антифилософская» установка, представляет собой одну из многих философских позиций – неопозитивистскую, и объявлять ее вне закона можно, только полагая, что некоторые философские системы более равны. Но в философии, ввиду ее промежуточного положения между наукой, религией и искусством, не бывает опровержений – только разногласия. У вас своя компания, у нас своя компания.

Кстати, о компаниях. Я не знаю, какие телевизионные каналы предпочитает смотреть А. И., но один из них он явно не одобряет, и за что же?!

...

«Условно говоря, НТВ потому, так сказать, “закрывают”, что оно непрозрачно… а задача Путина состоит в том, чтобы сделать Россию прозрачной». «Для Путина все пространство, которое он перед собой обозревает, обретает статус реальности только в силу своей транспарентности, своей прозрачности. И это типично модернистский жест».

Или неомодернистский:

...

«“[П]утинский проект” неомодернизма предполагает… Я к этому проекту отношусь скорее критически, но я понимаю, что он будет определять ближайшее будущее России. И… новая скорость изменений поставит славистов перед следующим фактом…»

Прежде всего, обращает внимание игра на слове «прозрачность». «Путинский проект» явно понимает последнюю не в смысле открытости государственных структур для публичного взгляда снизу и сбоку, а в смысле обозримости бентамовской тюрьмы для надзирателей, чему посвящено «Усмирять и наказывать» Фуко и задолго до него – модернистское «Приглашение на казнь», герой которого обвиняется именно в «непрозрачности».

Что касается критичности А. И. по адресу «путинского проекта», то она выглядит таким же риторическим пассом, как и уверения в уважении к Остапу Ибрагимовичу. Дело не просто в злорадстве, с которым А. И. обретает мощного союзника по борьбе со «славистикой». «Путинскому проекту» отводится концептуальная роль того локомотива истории, в отставании от которого состоит главный порок «славистики»:

...

«Для меня очень важно, что случилось буквально в последние месяцы… [П]утинская политическая реформа… и… актуальные движения, связанные с литературным опытом, …перемещают нас в новую темпоральную и эстетическую структуру, которая называется неомодернизмом… Опять оказывается востребован образ будущего… [C]егодня у России впервые появилась история… [Е]льцинская эпоха… разрушила идею коллективного тела и впервые начала конституировать субъекта исторического чувства… [Р]усский… может [теперь] сказать: “У меня есть история”. И эта история началась в 1991 году, потому что в этом году “я… открыл свой ларек” или “ушел из академического института и стал заниматься коммерческим переводом”… [О]дной из характерных черт американской славистики является чудовищное небрежение современным опытом. Славист готов писать о Пильняке, но уже писать о Пелевине – это просто немыслимо… Писать о Сорокине… – нереально. Думать о Подороге… – вряд ли. [О]тставание является сущностной чертой славистического дискурса…»

Ну во-первых, пишут «слависты» – как в Америке, так и в журнале НЛО, то есть, согласно А. И., «экспортно-импортном» филиале американской «славистики», – и про Пелевина, и про Сорокина, и про Кабакова, и про Путина, и Подорогу переводят. Будет вам и белка, будет и свисток. Но откуда у философа такая озабоченность тем, «что случилось буквально в последние месяцы»? Что такое случилось, требующее срочного пересмотра всех научных парадигм – в том числе, наверно, квантовой механики, генетики, искусственного интеллекта? Президентские выборы, что ли? Победы русского оружия на Кавказе?

Этот политфилософский жест имеет прецеденты. Так, Гегель считал прусскую монархию, чиновником которой состоял, воплощением мирового духа. Характерным клише либеральной критики 60-х годов прошлого века, высмеянным тогда же Добролюбовым, было «В наши дни, когда…». А Пастернак в 1931 году писал: Мы в будущем, твержу я им, как все, кто Жил в эти дни. А если из калек, То все равно: телегою проекта Нас переехал новый человек («Ты рядом, даль социализма…»). Переехать-то переехал, Кавказ тоже не впервой завоевывать (кстати, Пастернак утешается во «Втором рождении» и этой параллелью), но выходит каждый раз почему-то, как всегда.

А. И. объясняет свою фиксацию на последних месяцах внезапным появлением у России «истории». Корректно ли это утверждение (и что ее не было, и что она появилась) с точки зрения исторической науки, и достаточно ли «нескольких месяцев», чтобы поднимать такой концептуальный шум, пусть судят историки – им и книги («знания») в руки. Но перемены несомненны, ларьки и коммерческие издательства налицо. И человек, открывший ларек или издательство, требует полного до себя уважения. А чуть что, объявляет себя жертвой созданного «славистами» (кем же еще):

...

«неполноценного образа моей страны, ее интеллектуальной, художественной и литературной истории, ее языка и способов ее идентификации. И результирующим эффектом этого греха является то, что со мной говорят, как с этнографическим объектом, как с индейцем из резервации».

Обида знакомая (хотя индейцам у нас в Америке вообще, а если забредут, то и в славистике в частности, – везде дорога и почет). Помню, как лет тридцать назад я почувствовал себя объектом этнографического описания – увы, адекватного, – прочитав книгу Хедрика Смита «Русские». Но почему обиду эту надо срывать на непонятным образом сформированной абстракции под названием «славистика» – то ли вообще западная, то ли американская (европейцам от А. И. выходит послабление), то ли и российская тоже, то ли не обязательно славистика, а и семиотика, и занятия античностью и прусским языком, то ли вообще «вся эта группа, которую я условно называю группой НЛО»?

Многие из составляющих этого странного конгломерата подходят под категорию «родителей». А. И. прямо формулирует это в конце:

...

«[Д]ля меня это вопрос отношения к своим родителям… [Я] буду постоянно и напряженно спорить с ними… чтобы сформировать самого себя».

Понятно, эдипов комплекс, страх влияния, отцы и дети, ориентация на дядю. Но при чем здесь НЛО – журнал и издательство, печатающие самое разное: и старое (разной степени традиционности), и молодое (разной степени авангардности, вплоть до интернетной культуры), и российское (отечественное и эмигрантское), и западное (и такое и сякое)?

Претензии к НЛО предъявляются огромные, и из-за них проглядывает все тот же сюжет.

...

«Структура импорта-экспорта славистического товара находится сегодня под очень сильным вопросом… биржа под названием “American Slavic Studies” почти закрыта… Но зато возникает масса бирж в России, и попытка славистики, если ее интерпретировать экономически, заключается в… повышени[и] цены акций славистики… в России… Огромное количество славистических монографий… начинает публиковаться здесь… притом что вся система ссылок, то есть, вся система внутренней дискурсивной власти, ориентирована в этих текстах на западный рынок. Это все равно что предлагать российскому рынку такой западный изыск, как кукла барби-инвалид, которая местными девочками покупаться, скорее всего, не будет».

Про куклу остроумно. Дескать, обычная Барби в России идет хорошо, а вот инвалидная, то есть, идиотски политкорректная, и символизируемая ею полудохлая «славистика» – ни в какую. Но если массированная продукция НЛО терпит позорное рыночное поражение, то почему она так беспокоит А. И.? Его издательскому ларьку она в таком случае не угрожает. А может, если интерпретировать дискурс А. И. экономически, все-таки угрожает? То есть не только «родители» угрожают, но и сверстники, чем и объясняется сваливание всех их в одну «славистическую» кучу. Вместо того чтобы вчуже радоваться, что к России возвращается ее естественная роль столицы мировой славистики, А. И. готов вообще упразднить успешно конкурирующую с ним «лженауку» – подобно все тем же философам кондовой школы, которые считали, что главное – не специальные «знания», а единственно верное философское учение. Поскольку А. И. акцентирует экономическую сторону вопроса:

...

«Мы все без устали говорим, что интерес к России сейчас нулевой. А ведь ответ… очень прост: потому что Россия очень бедная страна. Как только во всех сегментах российского рынка появится на два ноля больше, интерес увеличится соответственно в сто раз»,

стоит вспомнить, что среди причин российской бедности не последнее место занимает философское, а не экспертное, управление делами вообще и наукой в частности. Этот ждановско-лысенковский дискурс обошелся России дороже, чем в два десятичных знака.

С особым провокационным шиком А. И. атакует априорную для «славистики» необходимость знания русского языка и литературы.

...

«[И]нтернациональный контекст означает, что национальный язык растворяется в нем, он не является преградой для исследователя. А позиция славистов… остается такой: ты хочешь заниматься русской темой – учи русскую грамматику. Парадокс здесь в том, что самые интересные суждения о России… чаще всего исходят из уст людей, которые не знают русского языка… [Н]езнание русского языка… выполняет крайне продуктивную функцию… [Но п]ока студент не выучит всех русских склонений и спряжений, а также биографию Мандельштама по книге Эммы Герштейн, не видать ему дороги в эту [славистическую] крепость».

Что тут возразишь? Из интернациональных эмпиреев, где можно бесконечно рассуждать о смерти субъекта, а с ним и автора, а в качестве русского материала бесконечно пережевывать тему непогребенности Ленина, взор философа не достигает бренной земли, где исследователь имеет дело, например, с поэзией, которая по большей части пропадает в переводе. И вообще, «не зная… языка ирокезского, можешь ли ты делать такое суждение по сему предмету, которое не было бы неосновательно и глупо?» Есть, однако, простой выход – закрыть ирокезистику. Нет науки, нет и проблемы…

Постструктурализм, во многом наследовавший структурализму, резко отличается от него переносом акцента на прагматику дискурса, экономическую подоплеку культуры, ее властную динамику. В соответствии с этим, А. И. настойчиво возвращается к стратегиям власти, капитализации, спонсорства, а его собеседниками на пиру мысли оказываются Путин, Клинтон, Шредер и МВФ. Больше всего, по-видимому, его страшит перспектива оказаться на обочине, куда, казалось бы, зовет название его издательства. Отсюда, наверно, и пафос примыкания к «путинскому проекту» – в надежде на центральное спонсирование.

Но тут опять неувязка – ведь коллективное тело разрушено, и ларек теперь частный, так что надо учиться торговать, а не давить телегами. Или торговать они как раз научились и таким образом рекламируют свой товар, теперь уже и с моей негативной помощью?

Литература

Иванов, Куюнджич 2000 – Западная славистика на рубеже тысячелетий / Беседа В. Руднева с А. Ивановым и Д. Куюнджичем и отклики на беседу // Логос, 4 (25): 4—56.


Мой взгляд на институт костра и другие институты, или Хохороны вторник

[235]

Основное обвинение, предъявляемое мне Александром Горфункелем в его пламенной отповеди моему «ахматоборчеству», – та дистанция, с которой я анализирую ахматовский миф. Как я и предвидел, моя установка на экстерриториальность продемонстрировала свою «сакральную неприемлемость с точки зрения находящихся внутри рассматриваемого мифологического пространства». Горфункель уличает меня в «духовной пресыщенности», своего рода садо-вуайеристском «кощунстве», возможном лишь «из безопасного далека» (см. его заголовок и пассаж о Джордано Бруно, со скрытым намеком еще и на Нерона, любующегося пожаром Рима), и, конечно, «неосведомленности». Эта диатриба построена по всем правилам риторики, варьирующей центральную мысль с помощью богатой клавиатуры священных мотивов из российской и всемирно-исторической топики. Тут и костры инквизиции, и Жданов с Герингом, и Дантес с Рюхиным, [236] и сталинский мартиролог, и «451° по Фаренгейту» (опять костры – рикошетом мне как бы вменяется сожжение книг, которые, впрочем, «не горят» и потому «останутся»), и – в качестве заключительной вспышки – фетовское Там человек сгорел… Однако горфункелевская пиротехника оставляет меня холодным. Эту котлетку мы в свое время уже ели, причем с пылу с жару; разогретая к случаю, она аппетита не вызывает.

Среди полемических перлов Горфункеля особенно ярко сверкает цитата из «любимой Анной Андреевной поэмы гр. А. К. Толстого: Во всем заметно полное незнанье Своей страны обычаев и лиц, Встречаемое только у девиц ». Уже инкриминированное мне невежество (понятное, подразумевается, у человека, живущего в «безопасном далеке», но никак не простительное «ученому автору») усугубляется оскорбительной интеллектуальной и транссексуальной метаморфозой. Однако некоторые трещины в монолите этого рассуждения смягчают его разящий блеск.

Прежде всего, из уст адепта Ахматовой, видевшего ее всего трижды и притом исключительно в публичной ипостаси (в рамках посещаемых им похоронных торжеств), [237] вопиющим faux pas звучит называние ее по имени-отчеству, каковое, как она с негодованием настаивала, допустимо лишь со стороны ближайших знакомых. В ритуальной процессии каждый сверчок должен точно знать свой шесток. Полагаю, что кощунственные «хохороны вторник» («Душечка»), как и юбилейная речь Гаева к столетию «многоуважаемого шкафа», были среди причин ахматовской нелюбви к Чехову. «Подспудные надежды на дворянское происхождение» (Аксенов, «Затоваренная бочкотара»), поощряемые общим духом ахматовского культа, но сурово возбраняемые всем, кроме немногих избранных, выдает и титулование А. К. Толстого гр[афом], в беглой аббревиатуре незаметно подмигивающее посвященным. А главное, сама цитата из «Сна Попова» выпускает, при попытке к ней приблизиться, неожиданную ироническую струю, гасящую последние искры горфункелевского сарказма.

Речь о девической неискушенности ведется Толстым не от собственного лица, а от имени благонамеренного тупицы, возмущенного спусканием штанов с официального истеблишмента:

...

Но ты, никак, читатель, восстаешь На мой рассказ? Твое я слышу мненье: Сей анекдот, пожалуй, и хорош, Но в нем сквозит дурное направленье… Все выдумки, нет правды ни на грош! Слыхал ли кто такое обвиненье… И где такие виданы министры?… Что за полковник выскочил? Во всем, Во всем заметно полное незнанье Своей страны обычаев и лиц, Встречаемое только у девиц.

Да это, друг, уж не ты ли?! Ср.:

...

«Исследование А. Жолковского достаточно хорошо документировано, и вряд ли возможно его фактологическое опровержение… Но… Не худо бы вспомнить… Исследователь как бы забыл… Историк… позволяет себе пренебречь… [Как] можно писать… с такой безмятежной отрешенностью от человеческих страданий…?!»

Прокол Горфункеля на иронии, полагаю, не случаен, а связан с его общим праведным пафосом, начисто лишенным рефлексии. Добросовестно резюмировав суть моей статьи – «создаваемый ею [Ахматовой] (и ее окружением) образ был зеркальным отражением преследовавшего ее тоталитарного режима», – он вскоре забывает, что речь у меня шла именно о мифе, культе, дискурсе и подобных знаковых системах, и обращается к «действительности».

Действительность же, с ее «неизбежными» закономерностями и «единственно возможными» реакциями, представляется ему простой и однозначной. « В действительности [курсив мой. – А. Ж. ] отрицание… и апология… вовсе не были данью… Та нищета… была неизбежным условием… Единственным выходом… была та… позиция…» и т. п.

Однако действительность не так безнадежно детерминирована, как нас учили в школе «единственно верного» учения, и в значительной мере состоит из тех образов и самообразов, которые мы по тем или иным, тоже далеко не свободным, причинам выбираем. Поведение Ахматовой никак не было единственно возможным. Это видно из того, что не менее почитаемые нами с Горфункелем (давно пора заверить моего оппонента, что мы с ним в общем-то всегда стояли по одну и ту же сторону баррикад) современники Ахматовой выбирали в тех же предлагаемых обстоятельствах другие сценарии. Одни из них таки «бросили землю», чтобы кто вернуться (Цветаева), а кто нет (Ходасевич), другие остались, чтобы пить эту чашу каждый по-своему, одни – сначала полупублично взрываясь, потом каясь, а затем все равно погибая (Мандельштам), другие – сначала приспосабливаясь, потом тайно, а затем и явно протестуя, а в конце полусмиряясь (Пастернак).

Наглядный пример различного противодействия одной и той же действительности – ответы Зощенко и Ахматовой на вопрос английских студентов в июне 1954 года об отношении к ждановскому постановлению: его – наивно горячий («я не могу согласиться, что я подонок»), ее – стоически уклончивый («я не обсуждаю решений моего правительства»). Эти по-разному достойные ответы привели к разным последствиям (Зощенко снова подвергся травле, Ахматова продолжала медленно, но неуклонно возвращать себе официальное признание) и, конечно, определялись разными личными мифами этих авторов. Никто из них не был святым, причем каждый на свой лад, и упрощенная канонизация всех под одну-единственную гребенку в силу их общей благородной противопоставленности режиму лишила бы их того необщего выраженья лиц, которым ценно искусство. Моя статья была посвящена выражению одного из этих лиц и его неожиданным сходствам с генеральным ликом эпохи.

Но вернемся к замечанию Горфункеля о «духовной пресыщенности». Освобожденное от оценочного напора, оно предстает простой констатацией того факта, что по мере демонтажа баррикад восприятие искусства теряет свою актуальную, «единственную», идеологически выдержанную направленность, переходя в более объективный, экзистенциальный, эстетический, «вечный» модус. Разумеется, вместе с Платоном, Толстым, Лениным, Солженицыным и феминистами можно держаться сугубо прескриптивных взглядов на задачи искусства, но вряд ли этого хочет мой оппонент. Скорее, он невольно оказывается в плену усвоенных (анти)партийных мифов, ценность которых он в обстановке происходящего культурного переворота испытывает естественную потребность ревальвировать. Ностальгия по лагерным, пионерским, туристским и т. п. кострам понятна, но едва ли может отстаиваться в качестве «единственной» истины (хотя, рисуя меня лорнирующим костер с балкона, себя Горфункель, по-видимому, ощущает говорящим «в пламени огня из среды горящего куста»).

Кстати, и мой эксперимент по очищению восприятия Ахматовой от культовой оболочки не претендует на надмирную «объективность». Напротив, я ставлю себе вполне «моралистическую» задачу (навлекающую насмешки из постмодернистского лагеря) – разоблачения все того же властного мифа в еще одной его ипостаси. Грубо говоря, я пытаюсь из поклонения российской публики, в том числе интеллигентной, ахматовскому королевствованию, его современным формам и силе вообще вывести опасность реставрации монархии или квазисоветского режима сильной руки (не знаю, какое из зол было бы меньшим). Моя статья направлена на анализ и демистификацию художественных, поведенческих и институциональных проявлений этой мифологии власти, пронизывающей (пост)советскую культуру.

Полностью освободиться из-под власти родной культуры, языка и идеологии едва ли возможно, но первым шагом должно быть, конечно, осознание самой этой несвободы. Не мы говорим на языке, а язык говорит в нас. Именно институт инквизиции осеняет Джордано Бруно тем хрестоматийным статусом, который позволяет Горфункелю ссылаться на его пример в уверенности, что массовый читатель знает про него ровно это (и не подозревает, скажем, о его оккультных занятиях или подозрительной деятельности при английском дворе). [238] Именно завороженностью наиболее внушительным институтом тоталитаризма объясняется выдвижение на ведущую «культуртрегерскую» роль (в ироническом пассаже Горфункеля) не верховного интеллектуала рейха д-ра Геббельса, а шефа тайной полиции Гиммлера, лишь слегка баловавшегося искусствоведением. Несмотря на булгаковскую иронию, Дантес и вся история с дуэлью занимает не последнее место в пушкинском мифе, а сам этот миф – в канонизации Пушкина и его поэзии. Это прекрасно понимали теоретики жизнетворчества – символисты и их наследница Ахматова, высказывавшаяся на подобные темы с раскованной неконвенциональностью («Какую биографию делают нашему рыжему!»), присущей создателям мифов, но, как правило, утрачиваемой их эпигонами-хранителями.

Поскольку речь зашла о Пушкине, стоит заметить, что как Рюхину (моему сальеристскому alter ego), так и Ахматовой и ее адептам особенно дорога его предельно институализованная – мемориальная, статуарная, мраморно-бронзовая – ипостась. Рюхин меряется славой с «металлическим человеком». Ахматова, обращаясь к Пушкину как к своему «мраморному двойнику» (и не забывая про «его запекшуюся рану» – опять Дантес!), обещает: Холодный, белый, подожди, Я тоже мраморною стану (1911). Горфункель, с его фиксацией на кострах, кладбищах и других погребальных топосах, следует, в сущности, той же линии, и потому кульминационное побивание Рюхина, а заодно и «ученого автора», с помощью «чугунного человека», то есть Пушкина в роли статуи Командора, вполне предсказуемо.

Кстати, мечта о памятнике не оставляла Ахматову и в зрелые годы. Следуя призыву А. Горфункеля не игнорировать ее «главных, собственно поэтических высказываний», процитирую из «Реквиема» (1940):

...

А если когда-нибудь в этой стране Воздвигнуть задумают памятник мне, Согласье на это даю торжество, Но только с условьем – не ставить его Ни около моря, где я родилась… Ни в царском саду у заветного пня… А здесь, где стояла я триста часов И где для меня не открыли засов… И пусть с неподвижных и бронзовых век Как слезы струится подтаявший снег, И голубь тюремный пусть гулит вдали, И тихо идут по Неве корабли.

Ахматова, в стихах и в жизни охотно позировавшая на фоне Медного всадника и петербургских дворцов, ясно провидит бронзовые веки собственной статуи. Правда, в контексте своей самой «народной» поэмы (А. Найман) она выбирает место, роднящее ее с гурьбой и гуртом , но все же не отказывается от монументального материала и фона. Более того, даже свою жертвенную причастность общей судьбе она облекает в излюбленную фигуру «женского своеволия»: выбор места строится по формуле «не хочу того-то и того-то, а только того-то».

В постромантическую эпоху прижизненные требования памятников стали нуждаться в оговорках. Фома Опискин, пародирующий Гоголя и, шире, фигуру российского автора-деспота, восклицает: «Не надо мне монументов! В сердцах своих воздвигните мне монумент!» Маяковский (прототип Рюхина) перед смертью развенчивает самую идею личного изваяния как бронзы многопудье и мраморную слизь и возлагает надежду разве что на отдельные железки строк (1930). В результате, несмотря на весь его гигантизм, заявка на памятник оказывается у него скромнее ахматовской. У Пастернака же как будто нет и намека на мысли о памятнике – разве что об оставлении следов и пробелов – в судьбе, а не среди бумаг.

Самый радикальный отказ от «бронзы» удался Мандельштаму, который мыслил свой памятник в виде ямы – зияния, а не выступа: И потому эта улица Или, верней, эта яма Так и зовется по имени Этого Мандельштама (1935). Это тем интереснее, что Мандельштам разделял с Ахматовой акмеистическую ориентацию на осязаемые артефакты, памятники культуры и т. п. Но в дальнейшем он ушел от неоклассицистической поэтики, тогда как Ахматова продолжала ее разрабатывать и даже находить в ее рамках образы, совместимые с официально-патриотической идеологией (например, «Nox. Статуя “Ночь” в Летнем саду», 1942).

Таким образом, ахматовское решение и этой проблемы оказывается не «единственно возможным», а продиктованным ее личной и поэтической мифологией, неожиданным – и красноречивым – образом созвучной монументализму «Культуры-Два». Соответственно, как я уже писал, и ее поэзия в целом оказывается «классическим памятником своей эпохи, непревзойденной по масштабам давления власти на человека и по крепости его ответной стальной закалки». Будучи, насколько можно судить уже сегодня, великой, она, скорее всего, «останется», а если и «пожрется», то, конечно, не пресыщенным работником института литературной критики, а, как и водится, жерлом вечности. В ожидании окончательного приговора этого института институтов, стихи Ахматовой никому не воспрещается любить, будь то за их тяжелозвонкое кокетство или несмотря на него. [239]

Литература

Жолковский А. К. 1996. Анна Ахматова – пятьдесят лет спустя // Звезда, 9: 211–227.

Сарнов Б. 1997. Опрокинутая купель // Вопросы литературы, 3: 80—127.

Горфункель Александр 1997 . Вид на костеp с балкона. Анна Ахматова – от Жданова к Жолковскому // Звезда 1997, 4: 231–233.


Где кончается филология?

[240]

1

Давным-давно, на заре нашей филологической юности, мой друг задал мне задачку по поэтике: [241] «Что общего между всеми куплетами “Маленькой балерины”»? [242]

Задачку, как оказалось, простенькую, я не решил – и тем лучше усвоил полученный урок. Предлагаю ее читателям (торопитесь с отгадкой, она следует сразу за текстом).

Я – маленькая балерина,

Всегда нема, всегда нема,

И скажет больше пантомима,

Чем я сама.

И мне сегодня за кулисы

Прислал король, прислал король

Влюбленно-бледные нарциссы

И лак фиоль…

И, затаив бессилье гнева,

Полна угроз,

Мне улыбнулась королева

Улыбкой слез…

А дома в маленькой каморке

Больная мать

Мне будет бальные оборки

Перешивать.

И будет штопать, не вздыхая,

Мое трико,

И будет думать, засыпая,

Что мне легко.

Я маленькая балерина,

Всегда нема, всегда нема,

И скажет больше пантомима,

Чем я сама.

Но знает мокрая подушка

В тиши ночей, в тиши ночей,

Что я усталая игрушка

Больших детей!

Ответ (опирающийся на понятие темы как инварианта) – «немота», причем не только балерины, но и ее партнеров (короля, королевы, матери). На рамке это формулируется прямо (скажет больше пантомима) , а затем иллюстрируется серией немых сценок (с присылкой цветов, улыбкой слез, штопкой костюма и рыданиями в подушку). Их смысл прописывается вполне четко (влюбленность; гнев; угрозы; думать, что…; знает, что… ), но вслух персонажами не проговаривается – затаивается. Парадоксу «многозначительной немоты текста» вторит жанровый контраст между бессловесностью сценок и живописущим их монологом якобы немой героини (плюс – в музыкальной версии – травестийное мужское исполнение женской роли).

В этих парадоксах и состоит главный секрет «Маленькой балерины». Не заметить его, не суметь идентифицировать и включить в разбор, пытаясь подменить его анализ привлечением сколь угодно интересных сведений о театральных пристрастиях Вертинского, истории костюма, технологии штопки и шитья, проблематике династического брака, социальном положении балерин и экономической географии производства игрушек для детей и взрослых, – значило бы не справиться с первой и основной профессиональной задачей, стоящей перед филологом. За ней законно следуют такие, как рассмотрение вероятных подтекстов (например, «Сероглазого короля» Ахматовой), обзор соответствующего репертуара готовых литературных мотивов (тяжелое детство, поношенная одежда, ma pauvre m?re, язык цветов, Художник и Царь и т. п.) и соотнесение с историей и техникой словесного, в частности поэтического, изображения жестов, пантомим, немых сцен – экфрасисом в широком смысле слова. Но где-то и эта интермедиальная экскурсия должна закончиться.

Почему? Да просто потому, что филолог – специалист по грамматике, метрике, тематике, метафорике, композиции, текстологии, цитации, теории пародии и т. д., а не по философии, политэкономии или квантовой механике. Он, разумеется, может и часто вынужден производить самые неожиданные разыскания, но экспертом является прежде всего в филологии и, памятуя о «принципе Питера», [243] должен по мере сил подавлять тайную мечту быть произведенным в философы на троне и вершители мировых судеб.

О том, что литературоведению следует сосредоточиться на решении именно литературоведческих задач, почти сто лет назад писал Якобсон. В его знаменитом пассаже [244] стоит подчеркнуть аспект, обычно воспринимаемый как чисто риторический росчерк, – сравнение литературоведения с полицией при исполнении ею своих властных обязанностей. На полицейской метафоре строится и структуралистское уподобление литературоведа Шерлоку Холмсу, возводящее нарративную технику к схеме детективного жанра, с его незаметными уликами (= предвестиями), ложными версиями (= отказными композиционными ходами) и финальным раскрытием преступления (= развязкой сюжета). Шерлок Холмс разгадывает тайные пружины действий преступника – литературовед вскрывает тайны конандойловского и вообще повествовательного искусства. Соревновательно-силовой характер взаимоотношений между исследователем художественного текста и его автором был в свое время рассмотрен в оригинальном эссе Сергея Зенкина. [245]

Властные и территориальные проблемы – неотъемлемая составляющая всякого дискурса, тем более – столь публичного, институализованного и престижного, как общественные науки. В противовес традиционному литературоведению, привыкшему арестовывать всех подряд, формалисты, а за ними и структуралисты, попытались ограничить пределы филологической юрисдикции, но последующие школы (интертекстуальная, деконструктивная, новоисторическая) не только вернули филологии мандат на аресты подозреваемых ею лиц в смежных с литературой регионах, но и уполномочили выносить приговоры по преступлениям, совершенным уже на самих этих, казалось бы, не подведомственных ей территориях. Если раньше показания философов и других посторонних лиц привлекалась для того, чтобы уличить, в чем требуется, писателя и его персонажей, то теперь филологи получили право уличать философов, историков, социологов и т. д. в приверженности той или иной тропике. Встает поэтому вопрос типа сформулированного в свое время Бабелем (в рассказе под названием, подозрительно напоминающим заглавия статей формалистов): «Где начинается полиция и где кончается Беня?»

2

Целый ряд вопросов такого рода возникает при знакомстве с недавней статьей Бенедикта Сарнова «И стать достояньем доцента…». [246] Я очень уважаю Бенедикта Михайловича за его разнообразные, особенно гражданские, доблести, [247] но откровенно говоря…

Начать с заглавия. Блоковскую цитату Сарнов нацеливает в интертекстуалистов (которых путает с постструктуралистами), выставляя их лжеучеными, посторонними литературе, вроде профессора Серебрякова. Но цеховое противопоставление поэта литературоведам теряет всякий смысл под пером словесника, – как, между прочим, и подразумеваемое противопоставление, уже внутри филологической гильдии, занудам-доцентам самого автора статьи, неизбежно подпадающего под следующую же строчку (И критиков новых плодить) . В отличие от поэзии, которой, к счастью для Блока, [248] разрешено быть глуповатой, критика призвана отличать глубокие мысли от поверхностных, мысли от чувств, чувства от риторических поз и смысл от его поэтического воплощения. Непонимание того, что писатель, издатель, критик, литературовед, составитель хрестоматий, школьный учитель литературы и собственно читатель являются членами единого института литературы, играя каждый свою роль в литературном процессе, – понятное у поэта, на какой-то (вполне традиционный) апофатический момент усомнившегося в своем назначении, – не к лицу плодовитому профессиональному истолкователю литературы, готовому посвятить длинный разбор даже не творчеству Мандельштама или Зощенко, а продукции пресловутых доцентов. [249]

Интеллектуальная сторона дела тесно переплетена с территориальной, один из аспектов которой состоит в том, что в России критик убежден (подражая уже другому поэту), что он больше, чем критик. Поэтому он берется как за мировые проблемы (ну это ладно, – если надо, силовые структуры его поправят), так и за литературно-теоретические, [250] уже сам выступая в силовой роли и обрекая литературоведов, скромно возделывающих свой сад, оправдываться и доказывать свою общественную полезность.

Нападки на интерекстуалистов разных мастей – статью одного из которых Сарнов сокрушенно обнаруживает на страницах «Вопросов литературы» [251] – строятся по несложной и все-таки логически безнадежной схеме. Начинается каждый раз с принципиального отвержения самой идеи литературных перекличек, потом предъявляются и с фельетонным сарказмом изничтожаются неудачные находки доцентов, затем приводятся примеры интертекстов, правильно угаданных недоцентами (или доцентами, временно переборовшими свою псевдоученость), и в заключение еще раз торжественно повторяется заклинание о вредности интертекстуального метода.

Так, пожурив интертекстуалистов за желание всюду видеть тайны, требующие разгадывания, и осмеяв несколько расшифровок, предложенных в книге И. П. Смирнова «Роман тайн “Доктор Живаго”», Сарнов через несколько страниц демонстрирует удачное интертекстуальное прочтение Пастернака, принадлежащее не кому-либо из членов гелертерской мафии, [252] а собрату-писателю, – то место из «Алмазного венца», где Катаев злорадствует по поводу обнаруженной им переклички «Спекторского» с поэмой Якова Полонского «Братья»:

...

«Дело <…> конечно, не в “кульках”, которые перекочевали к Пастернаку из <…> поэмы Полонского. “Кульки” только подтвердили <…> что восхитившие <Катаева> строки Пастернака не случайно напомнили ему знакомый звук – тот же рифмованный ямб с цезурой на второй стопе и те же ритмико-синтаксические фигуры, что у Полонского [курсив здесь и далее в цитатах – авторов статей. – А. Ж. ].

Никаких ученых трудов теоретиков и практиков постструктурализма Катаев, конечно, не изучал. Он самостоятельно “одновременно и даже несколько раньше”, как некогда было сказано про Ломоносова и Лавуазье, открыл получивший впоследствии такое распространение постструктуралистский метод интертекстуального анализа. Сам, как говорится, изобрел этот велосипед. И <…> на этом своем самодельном велосипеде он уехал гораздо дальше, чем все упомянутые выше постструктуралисты на своих ультрасовременных машинах, в массовом масштабе сходящих с заводского конвейера. А главное, он знал, куда и зачем едет. И поэтому возникшая у него “интертекстуальная” ассоциация нам что-то дает! <…> У ученых мужей <…> что ни выстрел, то – мимо. А Катаев без всякой тренировки и пристрелки сразу попал в яблочко. Объяснил я это (для себя) тем, что <…> в отличие от всех знакомых мне постструктуралистов, Катаев – поэт, художник <…и> на редкость талантливый <читатель>» ( Сарнов 2006: 25–26).

Логика – типа: «Во-первых, я его не брала, во-вторых, давно вернула целым, а в-третьих, он и был разбитый». Во-первых, никаких таких методов не бывает, во-вторых, этот метод открыт не вами, а в-третьих, вы по бездарности не умеете им пользоваться, а другие его давно успешно применяют.

Этот удручающий уровень аргументации взывает не столько к опровержению, сколько к анализу этиологии. Откуда такая ненависть к научным работникам? Откуда непонимание, что все-таки (чему бы ни учили в Литинституте в конце 40-х годов) не Ломоносов, а Лавуазье является основателем современной химии, и что счастливые прозрения вроде катаевского никак не заменяют систематической разработки соответствующего исследовательского аппарата? Почему поборник литературоведческого руссоизма не видит, что сам пользуется научными конструктами (такими, как «цезура на второй стопе» и «ритмико-синтаксические фигуры», собственно, и позволяющими соотнести тексты Пастернака и Полонского), – просто не новыми, а вошедшими в литературоведческий обиход несколько раньше и тоже вопреки протестам обскурантов? Почему, интуитивно не одобрив ту или иную конкретную находку интертекстуалистов, он отказывает им в осмысленности и самих поисков, – ведь кто-кто, а интуитивист должен понимать, что об интуитивных впечатлениях не спорят? Или он действительно убежден, что они с Катаевым о-го-го, а все остальные э-хе-хе?!

Вот он чихвостит автора статьи о «Двух капитанах» за не убеждающие его, Сарнова, текстовые параллели с «Гамлетом». [253] Некоторые из них и мне кажутся наивными, другие более убедительны, а общую идею проекции романа на шекспировский прототип я нахожу перспективной гипотезой, способной разрешить загадку – да, загадку! – завораживающей притягательности одного из лучших произведений советской литературы. В телефонном разговоре [254] Сарнов реагировал на мои похвалы этой гипотезе кисло: сопоставление с Шекспиром, по его мнению, ничего не дает, если уж на то пошло, то говорить надо о сходстве с Диккенсом. То есть опять отрицал конкретную интертекстуальную параллель, но взамен нее готов был рассматривать другую, уже известную (и в статье Смиренского упомянутую). Не мог он отрицать и осмысленности самой стратегии исследователя, стремящегося текстуальными параллелями обосновать свою основную гипотезу.

Для одного интертекстуалиста, Омри Ронена, [255] Сарнов все-таки делает исключение и признает одну из его мандельштамоведческих находок более «истинной», нежели соображения на ту же тему Н. Я. Мандельштам и М. Л. Гаспарова. Не входя в конкретику спора (о том, где происходит финальная перекличка в «Стихах о неизвестном солдате»), сосредоточусь на формате рассуждений критика. Согласно Сарнову, Ронен прав, во-первых, потому, что его находка [256] подтверждает интуитивное ощущение самого Сарнова, высказанное им ранее; во-вторых, потому, что прочтение это – более возвышенное, сакральное; [257] в-третьих, потому, что Ронен, вслед за своим учителем Якобсоном (и в отличие от Шкловского и Лотмана) готов исследовать только любимых авторов; [258] и, в-четвертых, потому, что, как видно из книги его мемуарных эссе, Ронен – не рядовой зануда-интертекстуалист, а проникновенный художник слова, [259] и, значит, ошибаться не может.

Но нет, может, может! Может, если пойдет на поводу у извращенных постструктурных методов! [260] Пример – предлагаемый Роненом, но не устраивающий Сарнова подтекст к мандельштамовской эпиграмме на Сталина. Вслед за Сарновым бегло процитирую Ронена:

...

«В ней Мандельштам возродил традицию фольклоризованной гражданской сатиры ХIХ века с той постановкой “русского голоса”, которая вызывает в памяти, в первую очередь, “народный стиль” гр. А. К. Толстого. Своим ритмико-интонационным строем, риторикой негодования, смягченного просторечивым юмором и позой простодушного изумления, и несколькими конкретными деталями эти знаменитые стихи восходят к не менее знаменитой “песне” Толстого “Поток-Богатырь”. Сходство между некоторыми строками можно указать вполне отчетливо:

Мы живем, под собою не чуя страны

Наши речи за десять шагов не слышны

Там припомнят кремлевского горца

А вокруг него сброд тонкошеих вождей

Что ни казнь у него, то малина.

Ср.: Под собой уже резвых не чувствует ног

И пытает у встречного он молодца:

“Где здесь, дядя, сбирается вече?”

Но на том от испугу не видно лица:

“Чур меня, – говорит, – человече!”

Обожали московского хана

А кругом с топорами идут палачи,

Его милость сбираются тешить,

Там кого-то рубить или вешать». [261]

На мой взгляд, находка блестящая – убедительная как непосредственно, по ритму и звучанию, так и функционально, по характеру решенной поэтом стилистической задачи. Но неистового Бенедикта она не просто не убеждает, а оскорбляет!

...

«Сопоставление это не только натянуто <…> оно еще и оскорбительно. И дело не только в том, что <…> А. К. Толстой <…> здесь совершенно ни при чем. Сопоставление это – помимо чудовищных по своей бестактности (по отношению именно к этому стихотворению) словечек “риторика” и “поза” – коробит тем, что в нем особенно резко, не просто в комической, а именно в оскорбительной форме проявился коренной порок всех этих интертекстуальных анализов, за которыми <…> стоит убеждение, что стихи рождаются от стихов. На самом же деле они рождаются от травм, ушибов, ссадин и кровоподтеков, которые оставляет в душе поэта <…> жизнь» (с. 38).

Полагаю, что здесь самый корень разногласия Сарнова с интертекстуалистами, если можно назвать разногласием почти нечленораздельный вопль протеста. [262] Разумеется, стихи рождаются не от стихов, вернее (особенно если речь идет не о пародиях, стилизациях и центонах), не только от стихов, но они создаются на языке и в контексте отечественной (и мировой) поэтической культуры, что и составляет предмет литературоведения. Аналогичным образом, суждения мыслителей рождаются не (только) от суждений других мыслителей, и не от языка, на котором они высказываются. Но владение этим языком (его грамматикой, лексикой, фразеологией) и репертуаром сказанного и написанного на нем (и на других языках), включая суждения других мыслителей, – важнейший фактор, определяющий характер и ценность новых высказываний. [263]

Так, даже в высшей степени реактивная статья Сарнова не может быть описана как родившаяся только от статей, которым в ней дается отповедь: ее тон и аргументация несут отчетливый отпечаток той культурной среды и дискурсивной практики, в рамках которых полвека назад (видимо, под влиянием раннего Маркса и позднего Лифшица) сложился этот критик. Отсюда его ставка (пусть ироническая) на Ломоносова против Лавуазье, апелляции к Горькому, представление о субъективно честных исследователях, бьющихся в тисках порочного метода, [264] убежденность в непогрешимости собственного, единственного верного, ибо благородного до святости, взгляда на вещи, от имени которого можно с полным пренебрежением к логике предавать анафеме всех несогласных. А жаль, потому что, судя по всему, что я о нем знаю, и по открытости, с которой он выслушал по телефону мой критический разбор его статьи и неутешительный диагноз, человек он достойный. Явление, впрочем, вполне российское, типа готовности наутро вернуть карту звездного неба исправленной: непрофессионализм с человеческим лицом.

По ходу нашего телефонного разговора Сарнов попросил предъявить ему бесспорные достижения интертекстуального подхода. Я указал на «Метр и смысл» М. Л. Гаспарова и в ответ услышал, что серьезный исследователь не может принимать во внимание стихи Игоря Кобзева. Я спросил, значит ли это, что при изучении метров надо ограничиться только самыми великими поэтами, он сказал, что допустил бы, ну, скажем, Коржавина, но никак не Кобзева. На вопрос, кто будет решать, где провести черту, он ответил (и уточнил уже в электронной переписке), «что решать это должен вкус и такт исследователя. Обращение к Коржавину (Самойлову, Слуцкому, Бродскому – при разном отношении к этим поэтам) не бросает тени на вкус и художественное чутье исследователя, а обращение к Кобзеву – бросает». Стало ясно, что идея четкой безоценочной процедуры формирования обследуемого корпуса Сарнову чужда, – как и мысль, что устойчивые результаты Гаспаров получил бы и для корпуса, составленного Сарновым. Решаемая школой Тарановского-Гаспарова задача услышать, чт? говорят не Лермонтов или Пастернак, а пятистопный хорей или трехстопный амфибрахий (в том числе устами Кобзева или Асадова, и чем бездарней, тем вернее), его не занимает.

Налицо страстное неприятие конститутивной особенности профессионального подхода – готовности и умения выделять для анализа те или иные аспекты изучаемого предмета, начиная с отделения историко-культурной ценности произведений от их многочисленных структурных уровней и свойств. [265] Из этого наивного синкретизма (как говаривали инструкторы по совковой эстетике: «Нельзя отрывать…»), естественного у народного критика, вытекает неприязнь к теоретизированию и общая охранительная тенденция статьи Сарнова и ряда других, в последнее время появившихся в «Вопросах литературы» и призванных дать отпор новомодным веяниям.

В недавнем номере «Вопросов» (2006, 4) таковы статьи Виктора Есипова и Михаила Свердлова, [266] обе в разделе под завлекательно-разоблачительным заглавием «“Эротическая” тенденция в современном литературоведении». [267] Как и сарновская, они направлены против выхода осмеиваемых авторов [268] за пределы давно принятого в отечественном литературоведении. Ничего нового взамен отвергаемого при этом не предлагается, кроме иной раз по-современному игривой бойкости тона. [269] Под тем или иным соусом читателя пугают осквернением святынь [270] и, апеллируя к тем или иным авторитетам, [271] призывают одуматься, не поддаваться искушениям фрейдизма, структурализма, интертекстуализма и постмодернизма и вернуться к добрым старым ценностям.

3

Обращаясь к оживленному трехчастному диалогу С. Л. Козлова и С. Н. Зенкина об анализе метафорики Макса Вебера, [272] я переношусь на другой конец дискурсивного спектра. Спор ведется на действительно серьезном уровне (при всей остроте взаимных наскоков), диапазон привлеченной специальной литературы и продуманность отстаиваемых позиций (при всей их взаимной противоположности по существу) впечатляют, а недоумение, вызываемое у меня их общей нацеленностью на изучение поэтики нехудожественного текста, предостерегающе напоминает о незадачливой охранительности рассмотренных выше воплей. Тем не менее, на прямой вопрос одного из оппонентов (а я дружен и с тем, и с другим), каково мое мнение об их полемике, я вынужден был ответить в духе прутковского «Мне нравятся очень… обои

От изложения сути дискуссии я уклонюсь – чтобы сосредоточиться на ее концептуальном формате. Оба исследователя исходят из принятого представления, что на метафорах строится не только поэзия, а все типы человеческого дискурса, не исключая научного, что риторика пронизывает любые, а не только художественные тексты, и что излюбленного формалистами принципиального различия между практическим и поэтическим языком не существует. При таком подходе литературоведы как специалисты по тропам, риторическим фигурам и дискурсивным стратегиям оказываются идеально подготовленными к анализу нелитературных текстов. Теоретически это звучит не менее убедительно, чем противоположная, допостструктурная позиция, и спорить можно до хрипоты, но здесь, как и во многих других случаях, я думаю, бог (и дьявол) – в деталях.

Дискуссия открывается внушительным исследованием Козлова об образном лейтмотиве сочинений (и шире, жизни и деятельности) Макса Вебера – его транспортной метафоре. [273] Свой подход Козлов обосновывает общетеоретически – на базе литературы о метафорике дискурса, затем более специально – акцентируя «творческий» тип научного и политического темперамента Вебера, после чего подвергает рассмотрению набор конкретных примеров его фиксации на транспортных мотивах, в частности крушении поезда, по-фрейдовски начиная с детских травм. Этот проект выглядит перспективно (в частности, для меня, занятого изучением жизнетворческих стратегий Ахматовой и Пастернака) и чем дальше, тем больше меня убеждает (особенно мою творческую, интуитивную, «моцартианскую» ипостась), – с той оговоркой, что, зная о Вебере очень мало, я не могу судить об адекватности вырисовывающегося описания.

На Зенкина, однако, статья производит иное впечатление. Разделяя с Козловым общетеоретический подход, [274] он придирчиво рассматривает его аргументацию, особенно конкретные утверждения, и так или иначе отводит их все, после чего высказывает некоторые собственные соображения о Вебере. При этом он позиционирует себя как специалист не по Веберу, а лишь по методологии анализа. Читая Зенкина, я (особенно своей структуралистской, критической, «сальерианской» ипостасью) соглашаюсь уже с ним, – в надежде, что мою непоследовательность извинит опять-таки слабое знакомство с Вебером.

Открыв после этого ответ Козлова, я рукоплещу его конструктивной реакции: часть идей Зенкина он интегрирует в свою картину веберовской поэтики, обогащая ее метафорой лестницы, шкалы, иерархии.

Мне действительно нравятся очень «обои», но кто же из них – хотя бы по-моему – прав?

Общую идею тропологического подхода к анализу «практического» дискурса оспаривать поздно, и центр тяжести дальнейшего обсуждения должен бы прийтись на конкретику. Но можно задать и теоретические вопросы. Держась общеформатного взгляда, хочется спросить: как получается, что одни и те же метафоры истолковываются столь по-разному двумя явно квалифицированными аналитиками? И почему интерпретация этих метафор оказывается столь сложной, временами не по зубам и искушенному читателю? И как это неспециалисту так легко удается внести немалую лепту в картину изучаемой метафорики?

Начну с того, что, во-первых, метафор привлечено маловато. Наука занимается массовыми объектами. Нельзя строить описание естественного языка на нескольких фразах: [275] чтобы по-соссюровски формулировать langue, надо сначала собрать богатые данные о langage и parole; для построения пропповской модели потребовалось сто сказок; занимаясь тропами Пастернака, нужно рассматривать весь корпус его текстов; и т. д. Выявление инварианта на не менее чем сотне примеров дается легче и выглядит убедительнее, а сам инвариант оказывается при этом, может быть, беднее, но проще и очевиднее.

Во-вторых, в практическом дискурсе метафорика – и вообще тропика, образность, «художественность» – занимает иное место, играет иную функциональную роль, нежели в поэтическом. Характерная для последнего «установка на выражение» означает, что его суть – в словесном перформансе, то есть завораживании читателя плетением словес, рифменным оперением, чекаными формулами и крылатыми метафорами – образом мира, в слове явленным. Потому-то метафорика (наряду с другими уровнями текста) обещает разгадку поэтического мира автора, причем всестороннюю и, как правило, единую, восходящую к центральной теме, веером вариаций которой оказываются все составляющие этого перформанса. Авторская установка на выражение и завораживание – не претенциозная натяжка и не сухая формалистская абстракция, ибо ее оборотной стороной является встречная читательская установка на доверчивое принятие правил чтения (suspension of disbelief), впитывание текста, завороженность им, запоминание наизусть.

Ничего этого нельзя сказать о сочинениях Вебера, которого даже специалисты наизусть не помнят, а ведь именно такой и подобные ему акты коммуникации составляют типичный объект литературоведческого внимания. Тут нет ничего обидного для Вебера и иже с ним – они пишут не для чтения, не для читателя, не ради системы красных словец; у них другие цели и соответственно много других слоев дискурса – условно назовем его научным. Так сказать, не в шитье была там сила. И, кстати, поскольку они пишут не для читателя, то есть не для меня, а для коллег, практикующих ту же, что и они, профессию, я имею полное право их не читать, не знать наизусть и потому не иметь возможности оценить адекватность анализа их метафор.

В-третьих, как учит современная теория дискурса, незаметной, стертой метафорикой действительно пронизана любая человеческая речь, включая обыденный язык, и уже разработаны методы ее изучения. Но насколько я понял, ни Козлов, от которого этого можно требовать с б?льшим основанием, ни Зенкин не имеют в виду сосредоточиться на подобном сплошном обследовании всего массива рассматриваемых текстов, в данном случае – Вебера. [276] Козлов выбирает несколько наиболее волнующих образов, связанных с транспортными происшествиями (в надежде, что они окажутся базовыми), но не планирует систематического анализа всех фигуральных, да и не только фигуральных, а вообще повторяющихся, оборотов речи Вебера, которые выдали бы скрытую, бессознательную, но тем более неуклонную механику его мысли. Избранных ярких метафор для такого анализа недостаточно, да их и вообще может быть не очень много у автора, свободного от высокой страсти для звуков жизни не щадить.

Готовясь перейти к конструктивной части своего ответа Зенкину, Козлов завершает серию исподволь рассыпанных по статье иронических рассуждений о том, что такое гусь (читай: гоголевский гусак) – птица или рыба, предупреждением об опасности

...

«превратить любую дискуссию в нескончаемую повесть о том, как поссорился Сергей Николаевич с Сергеем Леонидовичем, прочитав которую всякий читатель скажет: “Скучно на этом свете, господа”» ( Козлов 2006: 173).

Имена-отчества, внешность и многолетняя дружба полемистов располагали к этой хохме, я ждал ее и не обманулся. А принявшись за настоящее эссе, решил перечитать гоголевскую повесть, где обнаружил и более далеко идущие параллели.

Ссора между Иваном Ивановичем и Иваном Никифоровичем носит типично силовой и территориальный характер. Возникает она из каприза И. И., пожелавшего заиметь принадлежащее И. Н. ружье, то есть орудие насилия, ни одному из них, однако, не нужное и в качестве такового совершенно не стреляющее. Стреляет оно в другом смысле: разрастаясь, ссора выливается в небольшие пограничные инциденты, [277] а затем приводит противников под своды местного органа власти – суда, где их тяжба тянется бесконечно. На язык обсуждаемой проблематики я бы перевел это так: веберовская метафорика филологам ни к чему, покушаться на чужие дискурсы и пререкаться о своих правах на них – непродуктивная трата сил. Широкие просторы поэзии и художественной прозы, научно, увы, практически не возделанные, ждут оснащенного современной техникой исследователя, который отказался бы от ноздревского убеждения, что и за тем леском тоже все мое.

В этом свете по-новому можно посмотреть на знаменитую концовку повести: «Скучно на этом свете, господа!». Как, по Эйхенбауму, часто бывает у Гоголя, это отнюдь не однозначная мораль, а лишь один из стилевых регистров повести. Кому «скучно»? Героям явно не скучно – они увлечены своей тяжбой. Их знакомым миргородцам тоже не скучно, они чувствуют себя при деле. Гоголю (и его рассказчику) не скучно расказывать, читателю не скучно читать. Скучно должно быть некому идеальному носителю более высоких представлений о жизни.

Скучно ли читать Козлова и его полемику с Зенкиным? Как было однажды сказано по аналогичному поводу: «Тому, кому это интересно, тому не скучно». Не скучно, потому, что оба ученые люди, оба умницы, пишут не гуляют, уедают друг друга так, что клочья летят, читаешь – не оторвешься. Если, конечно, лично знаешь их обоих, главного редактора и членов редколлегии, да еще и сам являешься специалистом по Веберу или хотя бы гуманитарному дискурсу. Ну а нет, как говорится, так нет.

Но кто сказал, что наука не должна быть скучновата? Во всяком случае, полномочий запретить эти побеги из филологической зоны у меня, в отличие от Сарнова, нет.

4

Как пример своего согласия с подходом исследователя, хотя и не с конкретными результатами его применения (различать эти две вещи мне кажется очень важным) приведу недавний доклад Наталии Мазур на Четвертых Эткиндовских чтениях, посвященный эпиграмме Баратынского «Алкивиад» (1835–1836). [278]

Облокотясь перед медью, образ его отражавшей,

Дланью слегка приподняв кудри златые чела,

Юный красавец сидел, горделиво-задумчив, и, смехом

Горьким смеясь, на него мужи казали перстом;

Девы, тайно любуясь челом благородно-открытым,

Нехотя взор отводя, хмурили брови свои.

Он же глух был и слеп; он, не в меди глядясь, а в грядущем,

Думал: к лицу ли ему будет лавровый венок?

Обычно эта эпиграмма толкуется как «вечный» образ тщеславия, но докладчица сосредоточилась на выявлении ее аллюзивного смысла. Портрет героя она соотнесла (собрав внушительную серию иллюстраций) с живописным каноном изображения романтического поэта в позе Меланхолии, а через него – с фигурами Байрона (часто изображавшегося в меланхолической позе), Пушкина и самого Баратынского. [279] Доклад произвел сильное впечатление, в том числе на меня, как своим предметом – ярким образцом эпиграмматического искусства, так и его эффектным анализом. Сомнения у выступивших в прениях вызвала точность самого соответствия позы Алкивиада (Дланью слегка приподняв кудри златые чела) меланхолическому канону (с рукой, подпирающей щеку) и убедительность наложения Алкивиада на Байрона и тем более Пушкина. Меня же текст заинтересовал с близкой моему сердцу «позитивистской» точки зрения, которую докладчица объявила давно исчерпанной. На мой взгляд, соль миниатюры Баратынского не в простом портретировании фиксации на славе, а в мастерском драматическом развитии этой темы, не ослабевающем до самого конца.

Эпиграмма последовательно выдержана в визуальном ключе. Таковы: облокотившаяся фигура героя с рукой в волосах; его любование своим отражением; его красота и горделивая поза; смех [280] и жесты мужчин, не просто зримые, но и апеллирующие к зрению (казали) ; восхищенные взгляды женщин (картина зрительной деятельности); отведение глаз (попытка скрыть собственный взор от взглядов окружающих); нахмуривание бровей (мимика). Все это тщательно подобранные манифестации тщеславия как душевной поверхностности – и потому подчеркнуто внешние, визуальные. Но в двух заключительных строках развитие темы делает новый виток.

Уже в описании реакций на Алкивиада накапливается определенный отрицательный потенциал (мужчины откровенно враждебны, поведение женщин содержит негативные моменты). Поэтому, когда повествование возвращается на точку зрения Алкивиада, простая самопоглощенность дополняется элементом противостояния – игнорирования: Он же глух был и слеп . [281] Непроницаемость для внешнего мира, в духе погруженности гения в мир своих творческих замыслов, знаменует уже не поверхностность, а скорее глубину характера героя. Это подхватывается повышением его зрительной деятельности в ранге: теперь он смотрится уже не в реальное, физическое зеркало, а в абстрактное, символическое зерцало будущего. Нарастание кульминирует в следующей строке – в виде интеллектуального предиката думал ; [282] но на этом движение от поверхностности прекращается, вернее, происходит одновременный возврат к тщеславной визуальности: в будущем герой видит себя примеривающим лавровый венок. Совмещая духовный, мысленный, незримый элемент (мечту о славе) с физическим, визуальным, портретным (внешностью героя) в единый предмет (лицо в лавровом венке), Баратынский венчает свою миниатюру успешным решением одной из типовых художественных задач – изобразить нечто, казалось бы, не изобразимое в пределах избранного кода и материала. [283]

Предположим, что сказанное о сюжете эпиграммы справедливо. В какой мере оно может быть релевантно для вопроса о ее возможных адресатах и, шире, интертекстуальных связях?

Полагаю, что изощренная конструкция придает эпиграмме свойства именно вневременного шедевра – самоценного эстетического объекта, нацеленного не на актуальные внешние ориентиры, а на внутреннее совершенство исполнения, способное полностью исчерпать заряд авторской энергии. Я не хочу сказать, что у Баратынского, не хватило бы поэтических ресурсов для решения сразу двух задач – эстетической и полемической. Но в «Алкивиаде» признаков такого совмещения не видно: ни прямых (или хотя бы скрытых, но опознанных современниками) указаний на конкретные мишени, ни красноречивых параллелей между изысканным сюжетом и повадками предполагаемых адресатов. [284]

Связующим мостиком является лишь цепочка: рука героя, приподымающая волосы, – поза Меланхолии – портреты Байрона и др. Правда, соответствие между первыми двумя ее звеньями спорно: во-первых, в позе Меланхолии рука приставляется к голове, а не кокетливо ерошит волосы, во-вторых, сверхтемой этой позы, в частности у поэтов-романтиков, является не тщеславие, а устремленность к иному. Впрочем, это не исключает возможности разработки эпиграмматистом намеченного в докладе ассоциативного ряда по схеме: Меланхолия – рука у головы – портрет романтика – мечта об ином, потустороннем – мечта о славе – рука в волосах – самообраз в венке.

В любом случае, отвергать с порога предположение, что Байрон и его портреты могли послужить одним из импульсов к созданию эпиграммы, я не возьмусь. Отрицать в нашем гуманитарном деле вообще трудно, многое остается вопросом интуитивной оценки (так что рейтинг хорошего литературного чутья не падает). Просто мне кажется, что тщательный филологический анализ текста должен предшествовать выходу за его пределы – потому что для этого у нас имеется богатый инструментарий, успешное применение которого может как сделать интертекстуальные поиски избыточными, так и подсказать их более перспективное направление (например, нацелив на традицию «изображения неизобразимого»). С другой стороны, выявление канона Меланхолии в портретах романтических поэтов представляется бесспорной находкой независимо от ее релевантности для данного текста. Тем самым подтверждается эвристическая плодотворность поиска интертекстуальных и интермедиальных родственников произведения – хотя бы в смысле открытия Америки на пути в Индию. [285]

Литература

Бенуа А. 2005. <О Блоке>. Из дневниковых записей августа 1921 г. // Звезда, 8: 47–51.

Вересаев В. 1936. Пушкин в жизни. Т. 2. М.: Советский писатель.

Есипов В. 2006. «Все это к моде слишком близко…» (Об одной литературоведческой тенденции) // Вопросы литературы, 4: 47–66.

Жолковский А. К. 1995. Страх, тяжесть, мрамор: Из материалов к жизнетворческой биографии Ахматовой// Wiener Slawistischer Almanach. 36 (1995): 119–154.

Жолковский А. К. 1996. Анна Ахматова – пятьдесят лет спустя // Звезда, 9: 211–227.

Зенкин С. 1991. С/З, или трактат о щегольстве // Литературное обозрение, 10: 36–39.

Зенкин С. 2006. Синтетический паровоз (О статье С. Козлова «Крушение поезда. Транспортная метафорика Макса Вебера» (Новое литературное обозрение, № 71) // Новое литературное обозрение, 78: 147–165.

Козлов С. 2005. Крушение поезда: Транспортная метафорика Макса Вебера// Новое литературное обозрение, 71: 7—60.

Козлов С. 2006. Воля, которая нами движет (еще раз о метафорике Макса Вебера) // Новое литературное обозрение, 78: 166–178.

Мильчина В. 2006. Слухи о смерти филологии сильно преувеличены. «Европейская поэзия и русская культура» (Четвертые Эткиндовские чтения, Санкт-Петербург, 28–30 июня 2006) // Новое литературное обозрение, 82: 551–556.

Мурьянов М. 1997. Портрет Ленского // Вопросы литературы, 6: 102–122.

Ронен О. 2002. Поэтика Осипа Мандельштама. СПб.: Гиперион.

Ронен О. 2005. Из города Энн. СПб.: Изд-во журнала «Звезда».

Сарнов Б. 1997. Опрокинутая купель // Вопросы литературы, 3: 80—127.

Сарнов Бенедикт 2006. «И стать достояньем доцента…» // Вопросы литературы, 3: 5—42.

Свердлов М. 2006. Тайна между ног. К истории «садистского» литературоведения в России // Вопросы литературы, 4: 67–82.

Смиренский В. 1998. Гамлет Энского уезда // Вопросы литературы, 1: 156–169.

Смолярова Т. 2006. Двенадцать строчек Званской Жизни. Поэтика машины // Стих. Язык. Поэзия: Памяти М. Л. Гаспарова. М.: РГГУ. С. 584–600.

Якобсон Роман 1987 [1921]. Новейшая русская поэзия // Якобсон Р. Работы по поэтике. М.: Прогресс. С. 272–316.


«Анти-Катаева»

Интервью

[286]

Дмитрий Быков: «Набивает себе цену». «Она всегда трусила перед сильнейшими», «О ее пьянстве во время войны в сытом для нее Ташкенте…», «Грязная оборванная психопатка», «У нее не хватило воспитания и самоуважения достойно пережить климакс, зато стабилизация гормонального фона пошла ей определенно на пользу: во время войны она пополнела, набралась приличной летам важности – перешедшей, правда, в неприличную фанаберию…»

Кто это так хлещет – и кого? Это вышедшая в издательстве «ЕвроИНФО» трехтысячным тиражом книга Тамары Катаевой «Анти-Ахматова» (2007) с напутственным предисловием петербургского критика Виктора Топорова – известного разрушителя репутаций. «Моя маленькая ах-мать-ее-ниана», – аттестует свое сочинение сама Катаева.

Ах-мать-ее-ниана – свод тенденциозно подобранных цитат из мемуаров об Ахматовой и ее собственных текстов. Все это разбавлено комментариями автора, выдержанными в таком тоне, что ждановский доклад 1946 года кажется рядом с ними эталоном уважительности. Автор через страницу называет Ахматову невеждой и лгуньей, упрекает ее в предательстве сына и друзей, признается, что запретил бы ей писать стихи, решительно противопоставляет остальным поэтам ее поколения (которые, как выясняется, страдали куда больше, а вели себя куда лучше)… Как с этим быть? Разоблачать – делать Катаевой пиар. Смолчать – проглотить и смириться. Расчет беспроигрышный.

За советом я отправился к Александру Жолковскому, известному русскому филологу и американскому профессору, чья статья «Анна Ахматова: пятьдесят лет спустя» [287] вызвала в 1996 году бурные споры, ибо автор развенчивал культ Ахматовой и штампы ахматоведения, а ахматовскую мифотворческую стратегию анализировал весьма ядовито.

ДБ: Вы читали… это?

АЖ: Я получил это в подарок с уважительным инскриптом и сейчас чувствую себя в роли Ивана Федоровича Карамазова, морально ответственного за Смердякова.

ДБ: И что? Все разрешено?

АЖ: С одной стороны, Катаева в книжном масштабе осуществляет проект, одним из зачинателей которого был я. Кстати, не я один (ни я, ни другие предшественники в книге не упомянуты): в первую очередь Катриона Келли из Оксфорда, а в России – Александр Кушнер, Алексей Пурин… С другой – перед нами не исследование ахматовского мифотворчества, а еще один односторонний и тоталитарный ответ на столь же тоталитарную практику «института ААА» (это мой термин, я им горжусь) – адептов ахматовского мифа. Этот миф существует и заслуживает анализа, тем более что Ахматова, безусловно, первоклассный поэт. Вместе с тем она так выстроила свою стратегию, а частью эта стратегия так выстроилась сама, так расположились юпитеры и прочая историческая подсветка, что ее безмерно и многократно преувеличили, восторженно раздули, превратив в святую, в этический эталон, в Анну всея Руси, порабощая читателей, третируя и изгоняя несогласных, исключая возможность не только спора, но и анализа.

Я не хочу, чтобы меня порабощали. Ахматовой приписываются добродетели, вовсе ей не свойственные. Замечательный, но в основном камерный поэт вырастает в мыслителя и пророка. Не утверждаю, что она сделала это сама – сработали обстоятельства: она подвергалась травле, оказалась последней представительницей Серебряного века.

Ахматова, жестко отслеживая все публикации о себе, изгоняя людей из ближнего круга за малейшее несовпадение их оценок с ее собственными, гневно навешивая ярлыки на мемуаристов и исследователей, раздавая категоричные оценки современникам и диктуя потомкам, как именно следует ее почитать, выстраивала, по сути, свой аналог культа личности. Это вообще в русской традиции – ведь и диссидентство своей бескомпромиссностью в оценках и наклеиванием ярлыков невольно подражало советской власти. Стратегия Ахматовой, безусловно, предмет для разговора: насколько мифотворчество вообще законно в поэзии? Какие партии существуют вокруг Ахматовой, какие точки зрения? Ничего этого в катаевской книге нет, и если вспомнить другое место из «Карамазовых» (учитывая любовь Ахматовой к Достоевскому) – ситуация напоминает свидание Катерины Ивановны с Грушенькой. Женщина пришла к женщине и катит на нее бочку.

ДБ: Она не бочку катит, а беспардонно измывается над поэтом.

АЖ: И все-таки книга Катаевой полезна – хотя бы потому, что она по-вересаевски собрала множество свидетельств (правда, Вересаев, составляя «Пушкина в жизни», выражал авторские оценки исключительно монтажом, а не влезал с возмущенными комментариями). Катаеву заносит, она преувеличивает, иногда перевирает, но занос этот объясним. Видимо, наболело. Вспомните «Воскресение Маяковского» Юрия Карабчиевского – реакцию на советское насаждение Маяковского. Впервые Маяковского с Ахматовой сопоставил еще Корней Чуковский – и вышло так, что по бескомпромиссности и избыточности насаждения Ахматова в постсоветское время с ним сравнялась. «Лучшая, талантливейшая», восторженные придыхания, слушать на коленях, не сметь спорить.

ДБ: Но, в конце концов, творить миф о себе – естественное поведение поэта, кто же этого избежал?

АЖ: Дело поэта – творить миф, дело исследователя – его вскрывать, разумеется, без поношений. Недавно я слышал реакцию на один доклад, кстати, об Ахматовой: докладчику сказали, что хотелось бы «более солидарного чтения». Российская традиция «солидарного чтения», интерпретации текстов в качестве священных – давний грех. Филолог должен быть подобен не евангелисту, а историку религии. И книга Катаевой полезна уже тем, что провоцирует появление серьезного филологического ответа, реальной биографии Ахматовой, которая до сих пор не написана. Кроме того, многое в «Анти-Ахматовой» верно.

ДБ: Верно?! Что, например?

АЖ: Что она много и разнообразно врала, что играла в аристократку, не будучи ею, что преувеличивала свою образованность, бывала резка и поверхностна в суждениях, оскорбительно несправедлива к людям, а иногда вполне оправдывала дневниковую оценку своей восторженной спутницы Лидии Чуковской: «О, чудовище!». И, кроме того, неустанно начищала собственный нимб, постоянно упоминая о своих нечеловеческих страданиях. Страдания были, кто же спорит, но оправдывать ими каждое свое действие, созидать из них пьедестал? В цветаевской ситуации 1941 года она все-таки никогда не была.

ДБ: Отвечу вам словами той же Чуковской: «Зачем затевать матч на первенство в г?ре?»

АЖ: Так ведь именно к Ахматовой они и были обращены. Это она противопоставляла себя «счастливчику» Пастернаку. Это ее адепты горделиво упоминают, что Пастернак-де спасался переводами, а она вот не хотела. Не хотела – что же тут сверхдостойного? Что она никак не обеспечивала своего быта, широко пользуясь чужой помощью? И ее пресловутая бездомность тоже сознательный выбор: она любила жить у других, пользоваться их гостеприимством и заботой… Катаева многое пишет верно, разоблачая ахматовские преувеличения, а то и прямую ложь, но часто впадает в другую крайность, подменяя исследование личным выпадом.

ДБ: По-моему, такое исследование сродни разборкам с артистом: ты играешь аристократа, но сам ты вовсе не аристократ! Ты клянешься в любви и грозишь небесам, а в гримерке у тебя сумка с сосисками…

АЖ: На сцене артист вправе творить что угодно, но когда он выходит в зал и присаживается к зрителю на колени – желательно, чтобы от него не пахло. В своих стихах поэт волен творить любой миф, но жизнетворчество – сфера рискованная, предполагающая выход в реальность и взаимодействие с живыми людьми. В этой ситуации будь любезен хотя бы соответствовать собственному лирическому герою. А Ахматова, в стихах изображая святость и величие на четверку, в жизни часто играла то же на три с минусом.

ДБ: Мне представляется, что в культуре все же должны быть табу, иначе она в самом деле обречена, как мы часто слышим сегодня. Никто не запрещает разбирать, снижать, разрушать легенды, но есть границы, которые переходить нельзя. Писать об ахматовской менопаузе, утверждать, что она продала сына за кусок масла…

АЖ: Но именно ваша стратегия приводит к тому, что появляются книги вроде катаевской. А пресекать нельзя ничего – на книгу можно отвечать только другой книгой. Иначе вы дойдете до той демагогии, которая сопровождает сегодня обсуждение нового учебника истории. Обязательно встает какой-нибудь патриот – я все жду появления партии немытороссов, которые потребуют любить Россию только и исключительно немытой, – и заводит песню о Родине: «Как же можно говорить об ее ошибках? Ведь она наша мать! А если бы так о вашей матери?!» Переход на личность матери – характерный демагогический прием. В публичном пространстве вы должны быть готовы выслушать любые оценки. Кстати, Ахматова говорила о себе: «Я дурная мать». Неплохо, чтобы и Родина иногда признавала нечто подобное.

ДБ: Возразить вам я могу только одно. Свое знакомство с лирикой Ахматовой я начал с книги 1947 года «Против безыдейности в литературе». Ахматовскую книгу мы купили позже – ее было трудно достать, а эту я прочел в школьной библиотеке. Мне было восемь лет. Среди ждановского доклада я заметил ахматовские строчки «Мой городок игрушечный сожгли, и в прошлое мне больше нет лазейки…». Это был кусок чистого волшебства, я их запомнил на всю жизнь – и сразу все понял и про Ахматову, и про советскую власть. Возможно, книга Катаевой сослужит кому-то именно такую службу.

АЖ: Возможно. Официальное ахматоведение, скорее всего, сделает «фэ» и предпочтет ее не заметить, но массовый читатель почти наверняка обратит на нее внимание, а следовательно, задумается и об Ахматовой. Жаль только, что в свои восемь лет вы правильнее оценивали советскую власть, чем сейчас.


Осторожно, треножник! Ответ оппоненту

У человека с развитым логическим мышлением ложная аргументация свидетельствует об искажающем присутствии желания.

Бертран Рассел

[288]

В этой реплике на статью Н. В. Перцова [289] я не буду опровергать многочисленных нападок на «Пушкинские места» Льва Лосева, на мой разбор этого стихотворения (Жолковский 2008а) и на ряд других литературоведов, писавших о Пушкине, Лосеве и моей работе (на А. Д. Синявского, Джеральда Смита, Веру Мильчину). Соответствующие тексты доступны читателю (в печати и в Сети), и каждый может составить собственное мнение. [290] Не пойду я и по легкому пути высмеивания статьи Перцова, [291] потому что дело серьезное – все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Выскажу несколько, в общем-то, самоочевидных соображений, к сожалению, нуждающихся в проговаривании.

При знакомстве с инокультурами и другими эпохами в развитии собственной, например, сегодня при размышлении о советских, да и немецких, тридцатых годах, одним из первых в голову приходит вопрос: «Неужели они действительно так думали?! Не может быть! Просто они боялись!». Статья Перцова (и многие отклики на нее) – свидетельство, что некоторые именно так думают. Ведь очевидно, что Перцова никто за язык не тянул, писать этого не заставлял, а многие отговаривали. [292]

Его статья отличается такой страстностью и непоследовательностью, что заставляет задуматься: в чем дело? Не задерживаясь на фактических ошибках (так, Лосев работал вовсе не в том же университете, что и я, а на другом конце страны), несправедливых придирках к стишку Лосева, выборочном амнистировании одних «демифологизаторов» (Даниила Хармса, М. И. Шапира) при суровом преследовании других и на прочих неувязках, я попробую разобраться в сути его выступления. Тем более что он и сам в какой-то мере отдает себе отчет в неотрефлектированности своей позиции. В конце статьи он пишет:

...

«Признаться, столь пристальное сочувственное внимание к демифологизации со стороны серьезных филологов меня сильно огорчает [здесь и далее выделено мной. – А. Ж .]. У того же Жолковского имеются опыты глубокого анализа поэтического мира классиков, изящные, исполненные артистизма, разборы отдельных произведений, превосходные этюды по “грамматике поэзии”; около десяти лет занят он плодотворным изучением “инфинитивного письма” в русской поэзии, а его комментированной антологии русской инфинитивной поэзии отечественная филологическая общественность уже заждалась. Как может он сочетать столь серьезные исследования с мутными занятиями демифологизацией, для меня, признаться, остается загадкой ».

Отдача оппоненту должного ради подчеркивания собственной объективности – известный риторический ход (но все равно, спасибо на добром слове), интереснее же здесь «сильное огорчение» и «загадка сочетания глубокого и мутного». Присмотримся к эмоциональным реакциям автора и беспокоящей его загадке. Этот комплекс налицо и в другом месте статьи:

...

«Признаться, мне такое отношение к классике глубоко антипатично : я не понимаю, как можно сочувствовать самому факту “ унижения писателей”. Один филолог (Лев Лосев…) унижает тексты писателей и их самих; другой филолог (Джеральд Смит…) в статье, сугубо положительной по отношению к первому, сочувственно отзывается об установке на такое унижение ; третий филолог (Александр Жолковский…) делает высказывание второго коллеги эпиграфом к своей статье; по моему разумению, все три филолога, профессора русской литературы, этим по существу изменяют своему делу и призванию: ведь филология – это любовь к слову, а не унижение слова … Филологический стеб… вызывает у меня, если выразиться мягко, недоумение . При этом цель подлинного проникновения в суть предмета не преследуется – демифологизатор нацелен на осмеяние и принижение этого предмета, переворачивание его с ног на голову; он прежде всего озабочен подачей самого себя ; его привлекает не столько предмет искусства…, сколько он сам в окружении искусства…»

Упрека в уходе от проникновения в суть предмета я на свой счет принять не могу: моя статья, успешно ли, нет ли, вся посвящена разбору и контекстуализации стихотворения Лосева. Никакой демифологизации Пушкина в ней нет. Тема это вполне законная, но ею я в этой статье [293] совершенно не занимаюсь (как не занимаюсь и какой-либо «подачей себя» [294] ), а занимаюсь – пытаясь филологически проникнуть в суть предмета – исключительно текстом Лосева. [295] Причем его текст мне нравится, так что тут я тоже в порядке, ибо занят типичным, даже по меркам Перцова, филологическим делом, починяю примус. [296]

Несправедливо обвинять в демифологизации и Лосева. Его стишок почти тридцатилетней давности вообще не является филологической продукцией. Во-первых, потому, что он написал его, еще не будучи профессором, а во-вторых и в-главных – потому, что это стихи, к тому же шуточные, а не лекция, статья или монография.

Получается, что оба «почтенные профессора» атакованы, в сущности, безосновательно, [297] что, однако, не значит беспричинно.

За неточностями, непоследовательностями, ошибками, оговорками – по Фрейду, проговорками – стоит, я думаю, реальный источник травмы (огорчений, антипатий, недоумений, гаданий): раздвоение личности Перцова как профессионального филолога. С одной стороны, он за проникновение в суть предмета, решение научных проблем, в своей аргументации стремится к логике, основывается на подсчетах и лингвистических категориях, а с другой, исходит при этом из фундаментально иного – назовем его пока эмоциональным – представления о задачах филологии. Отсюда огорчения и упреки в измене.

Надо признать, что филология – слово и профессия – к такому раздвоению предрасполагают. Внутренняя форма термина филология иная, чем у таких внешне сходных с ним, как геология, зоология, энтомология, психология, социология . В названиях этих «нормальных» дисциплин – логия , то есть – словие , значит «логос, слово, знание, наука (о предмете, названном первой частью слова)». Но филология означает не «науку о любви», а «любовь к слову». А это совершенно другая установка.

Разумеется, и специалисты по остальным наукам любят свой предмет: энтомологи – своих насекомых, ихтиологи – своих рыб, герпетологи – своих змей, но любят, так сказать, странною любовью: они страстно хотят узнать, как те устроены и где обитают, но им не приходит в голову огорчаться, установив, что червяки не летают, бабочки живут недолго, рыбы не поют, некоторые змеи ядовиты и так далее. Огорчаются они, когда чего-то установить не могут. [298]

Не так в филологии, вернее, в той ее части, фехтовальщиком за честь которой так пламенно выступает Перцов, не позволяющий ни исследователям, ни даже поэтам покушаться на канонизированный имидж Пушкина и других культурных героев (Ахматовой, Маяковского, Мандельштама). Ведь дело явно не в том, что Лосев (Синявский, Жолковский, Г. Фрейдин), по мнению Перцова, делает это неудачно, а в самом покушении на святыни [299] – на неслучайно вынесенных в заглавие его статьи «классиков».

...

Вспоминается виденная как-то по лосанджелесскому телевидению научно-популярная передача о львах, их жизни и повадках. Передача меня поразила. Оказалось, что лев отнюдь не столь благороден в качестве не только царя зверей вообще, но даже и главы своей семьи/стаи (pride), каким он до сих пор представлялся мне и, наверно, большинству неспециалистов. За детали его недостойного поведения не ручаюсь, мог запомнить неточно (кажется, он сам не охотится, предоставляя это львицам, не заботится о львятах, пожирает тех из них, у которых подозревает другого отца, и т. п.), но хорошо помню свое острое разочарование – наверно, сродни огорчению Перцова. Факт, однако, остается фактом, лев зоологов – это не лев массового сознания, и их не надо смешивать. Да и стоит ли так сильно огорчаться, если Пушкин Синявского и Лосева (Ахматова и Маяковский Жолковского, Мандельштам Фрейдина) – не такие, как принято и как вам нравится. Ведь это даже не истина в последней инстанции (как в случае со львом зоосоциологов), а всего лишь исследовательская конструкция, научная гипотеза? Разгавариваэм, да? Тут желательны не эмоции, не антипатии, а чувство юмора, дистанция, трезвый подход.

Не случайно, наверно, новое направление в литературоведении, возникшее в начале XX века в недрах традиционной филологии , но во многом оттолкнувшееся от нее, озаботилось и переменой своего наименования, расщепившись на лингвистику и поэтику . Для русских формалистов (и Бахтина) характерен был не идиллически-житийный подход к литературе и писателям, а внимание к конфликтам, сдвигам, борьбе стилей, пародии, карнавалу. Если Достоевскому можно осмеивать Гоголя (в «Селе Степанчикове и его обитателях»), а Тынянову это осмеяние выявлять и анализировать (Тынянов 1977) , если Вольтеру можно десакрализовывать (в «Орлеанской девственнице») гордость Франции Святую Жанну, а Пушкину (в «Гавриилиаде») разрешено вышучивать Господа Бога, Еву, Деву Марию и всю почтенную библейскую компанию (или надо бы запретить? – Ахматова считала, что надо [300] ), наконец, если, по особому соизволению Перцова, Хармсу можно выдергивать стул из-под самого Пушкина, то чем так провинились перед филологией Синявский, Смит, Лосев и примкнувший к ним Жолковский?

Простейший ответ состоит, наверно, в том, что один из этих безобразников умер слишком недавно, [301] а другие и вообще нахально живы, да и живут где-то далеко за Арпачаем, а потому не находятся под защитой истеблишмента (который любить умеет только своих, желательно мертвых). И, значит, они могут быть безнаказанно избраны мишенью для этических обвинений, например, в измене (пока что филологии, а там, глядишь, и Родине).

Филология, какой ее представляет себе Перцов, должна, очевидно, держаться так называемого «солидарного» чтения, то есть, попросту говоря, позволять себе видеть в авторе только и ровно то, что этот автор желает, чтобы в нем видели. [302]

Прежде всего, чисто практически это невыполнимо уже потому, что разные авторы видели в себе (и друг в друге: Достоевский в Тургеневе, Толстой в Чехове, Маяковский в Северянине…) очень разное, и, значит, быть солидарным сразу со всеми никак не выйдет.

Далее, стратегии самопрезентации авторов, создание ими собственных мифов, в частности мифов о себе, их жизнетворческие стратегии – это бесспорная реальность литературы, особый, прагматический, уровень ее функционирования. Уровень не менее, а часто и более важный (особенно у поэтов с «позой» – Северянина, Маяковского, Ахматовой), чем другие (метрика, тропика, сюжетика). Игнорировать его в исследовательской практике – значит повторять на новом витке старые ошибки, типа отказа (во имя неуловимого «чуть-чуть») от количественного изучения стиха и структурного анализа повествования. Так что ничего загадочного (и мутного) в сочетании анализа привычных уровней текста с занятиями демифологизацией, нет, это насущная задача современной поэтики.

А главное, «солидарный» взгляд по сути своей некритичен, то есть антинаучен, ибо догматически ограничивает свободу исследователя требованием заранее известных, положительных, ласкающих самолюбие (собственное и изучаемого автора) результатов и отвержением результатов неприятных, «глубоко антипатичных», колеблющих треножник. Такая филология сознательно или бессознательно уподобляется религиозным практикам, отводя ученому не естественно присущую ему роль, аналогичную роли историка, теоретика и компаративиста религий, а роль почтительного служителя культа. В духе известной католической формулы «Философия – служанка богословия» можно сказать, что солидарная филология – служанка русского агиографического литературоцентризма.

Известно, что искусство, имеющее культовое происхождение, все время осциллирует в поле взаимодействия сакральных и светских сил. По мере секуляризации общества роль сакральных факторов слабеет, искусство вынуждено полагаться на собственную магию, а научное изучение этих процессов становится все более приемлемым. К чему бесплодно спорить с веком? Особенно, если одновременно призываешь к решению научных задач? [303]

Это и есть то профессиональное раздвоение, которым, полагаю, вызывается возбужденная реакция Перцова, в свою очередь, объясняющая обилие непродуманностей в статье опытного лингвиста, доктора филологических наук. Перцов демонизирует ненавистную ему демифологизацию, в которой на деле нет ничего сатанинского: где есть мифы, там уместна демифологизация, означающая вовсе не ниспровержение автора, а адекватное осмысление авторской мифологии. Он горячо принимает на вооружение, но неверно толкует понятие «плохопись», введенное мной без тени уничижительности – в смысле «нарочито неправильного стиля» (типа сказа и других подобных явлений, см. мою статью «Графоманство как прием (Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие)», Жолковский 1994: 54–68), [304] и, полагая, что применяет это понятие, пускается ловить Синявского и Лосева на стилистических неудачах, отнюдь не нарочитых и, на мой взгляд, мнимых. Он приписывает мне полную солидаризацию с Т. Катаевой («Анти-Ахматова»), игнорируя мои нюансированные высказывания на эту тему (http://ogoniok.ru/5008/27/ и http://www.russ.ru/krug_chteniya/ahmatova_2007). [305]

Как я понимаю, у его раздражения есть – помимо внутреннего профессионального конфликта – два мощных источника. С одной стороны, это неистребимый консерватизм отечественного гуманитарного сознания, связанный с запоздалым приходом в Россию (не испытавшую Ренессанса и свыкшуюся с властным монологизмом) смеховой культуры, принципов плюрализма, релятивизма, амбивалентности, открытости к чужому, – консерватизм, требующий охраны святынь, жаждущий контролировать, цензурировать, предписывать, тащить и не пущать.

А с другой… с другой, боюсь, все-таки не просто вообще консерватизм, не вообще цензура, а цензура в специальном фрейдистском значении. Уж очень сильно сердится товарищ. Ну что такого, в конце концов? Ну шуточки, ну эротические ножки, [306] ну что, брат Пушкин?! А вот что: Пушкин, который «наше все» и которым каждый подсознательно мечтает себя ощущать, ущемляется в самом что ни на есть причинном месте. Скажут тоже: мгновенье лишь! Впрочем, не знаю, привлекать ли Фрейда? Вероятно, не стоит?..

Литература

Жолковский А. К. 1977. «Я вас любил…» Пушкина: инварианты и структура // Известия Академии Наук СССР, Серия литературы и языка, 36, 3: 252–263. (Перепеч. в кн.: Избранные статьи о русской поэзии, 2005: 46–59.)

Жолковский А. К. 1994. Графоманство как прием (Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие) // Жолковский А. К. Блуждающие сны и другие работы. М.: Наука – Восточная литература. С. 54–68.

Жолковский А. К. 1999. Очные ставки с властителем: из истории одной «пушкинской» парадигмы // Пушкинская конференция в Стенфорде. 1999. Материалы и исследования / Ред. Дэвид М. Бетеа, А. Л. Осповат, Н. Г. Охотин, Л. С. Флейшман. М.: ОГИ, 2001. С. 366–401.

Жолковский А. К. 2003. Эросипед и другие виньетки. М.: Водолей.

Жолковский А. К. 2005а. Cчастье и права sub specie infinitivi [ «Из Пиндемонти» Пушкина] // Жолковский А. К. Пушкин и его современники: Сб. научных трудов. СПб.: Изд-во СПб ИИ РАН «Нестор-История»; «Академический проект». Вып. 4 (43). С. 451–473.

Жолковский А. К. 2005б. Интертекстуальное потомство «Я вас любил…» Пушкина // Жолковский А. К. Избранные статьи о русской поэзии. М.: РГГУ. С. 390–431.

Жолковский А. К. 2008а. «Пушкинские места» Льва Лосева и их окрестности // Звезда, 2: 215–228.

Жолковский Александр 2008б. Звезды и немного нервно. М.: Время.

Тынянов Ю. Н. 1977. Достоевский и Гоголь (к теории пародии) // Он же. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука. С. 198–226.


Виньетки


Эффект бабочки

[307]

Дед Мазай

В средних классах нашей школы № 50 русский язык преподавал старенький учитель Дмитрий Иванович по прозвищу Дед Мазай. Фамилии его не помню, не исключено, что Мазаев, но возможно, что нет и что прозвищем он был целиком обязан Некрасову и своему дедовскому облику. Во всяком случае, авторство принадлежало не нам, а прежним поколениям школьников, так что к нам это прозвище пришло уже освященное авторитетом традиции. Не помню также, чтобы само стихотворение «Дедушка Мазай и зайцы» на каком-либо этапе нами проходилось, хотя его мастерски аллитерированное заглавие было, конечно, у всех на слуху, удостоверяя адекватность прозвища и нашей самоидентификации с зайцами.

Дмитрий Иванович был лыс, морщинист, носил узкую козлиную бородку, одевался просто, но как бы с неким сельским шиком – черный пиджак, черная косоворотка, черные брюки, заправленные в черные смазные сапоги, – немного сутулился, а лицом, полурусским-полузырянским и совершенно неподвижным, напоминал восточного божка. С его евразийской внешностью, как и с некоторыми особенностями его педагогической манеры, хорошо согласовался тюркский колорит прозвища, подспудно ассоциировавшегося с Мамаем.

Это был учитель старой школы, человек с раньшего времени. На нашей памяти, когда мы были классе в шестом, ему исполнилась какая-то круглая дата, хочется сказать 70, но допустим даже, что только 60. Тогда он родился около 1890 года и, значит, был сверстником Пастернака и Мандельштама, а если держаться ориентации на сапоги и поддевку, то младшим современником Клюева и старшим – Есенина.

Он был неизменно суров, не улыбался, уроки спрашивал строго, а оценки ставил, руководствуясь правилом, которое охотно повторял:

– Как говорил мой школьный учитель, Бог знает на пятерку, я на четверку, а вы в лучшем случае на тройку. [308]

Провинившихся он ставил в угол, а особенно злостных нарушителей подвергал физическому воздействию, не очень болезненному, но обидному, ударяя их средним пальцем твердо выставленной руки в мякоть между плечом и ключицей (задним числом напрашивается мысль о джиу-джитсу). Телесные наказания в школе давно не применялись, налицо был типичный пережиток прошлого, но ни Мазая, ни дирекцию это не заботило.

Набросанный мной жесткий портрет явно противоречит положительному образу некрасовского охотника, лучшего друга детей и даже зайцев, которых он десятками спасает от весеннего половодья. Я уже в школе ощущал тут некоторую нестыковку и осмыслял прозвище Мазай как ироническое. Но теперь склонен думать иначе.

Самое незабываемое воспоминание о Мазае – речь, произнесенная им в день его юбилея, вернее, в день, когда стало известно, что по этому случаю ему присвоено звание Заслуженного учителя. Новость мгновенно облетела школу, и когда он вошел в класс, мы стали нарочито шумно его поздравлять и требовать, в надежде оттянуть начало собственно урока, чтобы он сказал речь. Он не стал отказываться.

Это была самая короткая и впечатляющая речь, которую мне когда-либо довелось услышать.

– Ну что вам сказать? Материально звание мне ничего не дает, – обычным своим тусклым голосом проскрипел он и приступил к опросу.

Так вот, специально перечитанный сейчас стишок Некрасова кончается обращением Мазая к спасенным им и выпускаемым на волю зайцам:

…Я проводил их всё тем же советом:

«Не попадайтесь зимой!»

Я их не бью ни весною, ни летом,

Шкура плохая, – линяет косой…

Что и говорить, наш заслуженный Дмитрий Иванович, некрасовский дед Мазай, да и его знаменитый создатель были серьезные люди, знавшие, что почём и с какой стороны хлеб намазан.

Сардельки с человеческим лицом

Одним из ранних и навсегда запавших в душу знамений оттепели был открывшийся году в пятьдесят четвертом чешский ресторан «Пльзень». Все чешское, польское, венгерское, да даже и эстонское, играло в те времена роль первых ласточек новизны, еще соцлагерной по форме, но уже европейской по содержанию.

«Пльзень» располагался в ЦПКиО – Центральном парке культуры и отдыха им. Горького, рядом с Крымским мостом. Фирменным блюдом там были шпикачки , очень похожие на наши сардельки, но отличавшиеся как составом – белыми вкраплениями сала, – так и способом приготовления: крест-накрест надрезанные с обоих концов, при зажаривании они растопыривали восемь незабываемо подгоревших отростков. Кажется, надрезание диктовалось повышенной жирностью шпикачек, при высокой температуре требовавшей выхода. («Настоящие сосиски должны прыскать».)

К шпикачкам, естественно, подавалось пиво, в том числе, наверно, пильзенское, знаменитое особым процессом отстаивания пены, но этих тонкостей моя память не сохранила (пиво я вообще распробовал позже). Не сохранила она и типа сосудов – были ли это граненые стаканы, стеклянные кружки или изящные тюльпановидные бокалы. Запомнилось главное: шпикачки, пиво и витавший над вызывающе простыми деревянными столами призрак свободы.

Под тем или иным соусом он и потом продолжал забредать в наши палестины. Однажды, когда я уже был сотрудником прогрессивной Лаборатории машинного перевода, дружественный нам Арон Борисович Долгопольский, один из отцов-основателей советской ностратики, встретившись мне в полутемном коридоре Иняза, вдруг поднял сжатую в кулак руку и демонстративно торжественным, чуть не загробным, голосом произнес «Uhuru!». Тогда я еще не помышлял об африканистике, но на дворе стоял 1960-й год, год массового сбрасывания Черным континентом цепей колониализма, и суахилийское слово ухуру , «свобода», было знакомо не только «полиглотательному Арону», но и рядовым читателям «Правды». Цепи, впрочем, были сброшены преждевременно – угрюмые коннотации тройного «у» овеществляются с тех пор со все более и более удручающей убедительностью.

Шпикачки же, в общем, не подвели, обернувшись со временем пражской весной, а там и бархатной революцией. Помню также, как в августе 1979 года, впервые оказавшись по другую сторону железного занавеса, я никак не мог вдоволь наесться жареных «вюрстлей», продававшихся в Вене на каждом углу, чуя в них, несмотря на гастрономические отличия, реинкарнацию шпикачек четвертьвековой давности.

Кухонный привкус этих рассуждений никак их, я думаю, не роняет. Еда и питье, особенно на людях, дело серьезное. Призрак свободы был дан нам в ощущении – в обличье, казалось бы, сугубо телесном и частном, но в то же время одухотворенно публичном, открывавшем новое политическое пространство. В «Пльзене» мы причащались плоти и крови мировой культуры.

Только моя Сайбирия

Из моего курса «Шедевры русской новеллы» калифорнийские первокурсники выносят довольно подробные сведения о Пушкине, Гоголе и Чехове (поподробнее тех, которыми они, насколько я могу судить, располагают о Шекспире, Байроне и Генри Джеймсе) – и лишь самые приблизительные о русской географии, хотя, кто знает, может, и более прочные. Их неизменно забавляет появление на доске набросанного мелом большого горизонтального эллипса, представляющего мысленную карту России, на которую я скупо наношу необходимые по ходу истории черты и резы – Киев, Москву, Петербург, Крым, Кавказ, Сибирь, совсем уже пунктирно намечая по краям Турцию, Польшу, Капри и Париж.

Еще одна мысленная карта, которую они осваивают (дойдя до Толстого и Достоевского), это тот же эллипс, но поставленный на попа: маленький верхний сегмент символизирует культурную элиту, а все остальное – народ, перед которым элите следует склониться под тяжестью чувства вины, пропорционально много большей, чем у белых американцев перед неграми. Боюсь, что в студенческую память мои геометрические упражнения врезаются гораздо сильнее, чем тот пир духа, который я по-сократовски разыгрываю на их минималистском фоне.

В избирательной бедности наших баз данных я убежден всерьез. По поводу виньеток знакомые иногда спрашивают: «Как ты все это помнишь?!», на что я отвечаю: «Но это и есть все, что я помню». В моей голове мир представлен конечным множеством любопытных выдержек, так сказать, личной хрестоматией – сходной с теми, по которым преподается литература. Особенно краток ее сибирский раздел.

Впервые я оказался в Сибири летом 1960 года, на заре всего нового – в качестве одного из двух сотрудников только что образованной Лаборатории машинного перевода (другим была Нина Леонтьева), командированных в недавно основанный новосибирский Академгородок для установления контактов с зачинателем тамошней математической лингвистики А. В. Гладким.

Самое яркое воспоминание – о первом утреннем пробуждении в гостинице, кажется, «Красная», на главном, Красном, проспекте Новосибирска, в большом номере человек на десять. Впрочем, когда я проснулся, в номере было пусто, светло и тихо, если не считать напористого умывального фырканья, доносившегося из ванной. Я обводил глазами комнату, тревожно вживаясь в потенциально опасную, с точки зрения избалованного владельца отдельной квартиры, обстановку гостиничного общежития, когда фырканье прекратилось, и в комнату вошел мой сосед. Бритоголовый, лет тридцати пяти, в брюках и майке, он решительно направился к середине комнаты, на секунду остановился, осматриваясь и как бы выбирая, потом ринулся к одной из кроватей, схватил висевшую на ее спинке белую сорочку, стремительным до самозабвения рывком погрузился в нее по самые плечи и стал вытираться.

Я следил за его действиями с возрастающим ужасом. «Ничего себе, – думал я. – А когда меня не будет, он так же точно вытрется, а то и подотрется, моей рубашкой, и вообще…» Но страхи оказались напрасными. Рубашку он вскоре натянул на себя, из-под кровати вытащил и надел туфли, явно уже свои, снял с соседнего стула пиджак и, мирно помахав мне рукой, отправился по своим командировочным делам.

Второе сильное впечатление было от обеда в ресторане нашей гостиницы. Мы пришли туда около полвторого, заказали еду и в ожидании, когда ее принесут, стали разглядывать помещение. В огромном зале обедающих было немного, но несколько столов посередине занимали люди, которые как будто ничего не заказывали и которым ничего не приносили. Это были исключительно мужчины простецкого вида, они сидели за столами по четверо и держались на редкость тихо. Мы долго гадали, что же они тут делают, но в конце концов сдались и спросили нашу официантку.

– А, – сказала она. – Они пива ждут. В два часа привезут пиво, и мы им подадим. Они уже заказали по максимуму.

Действительно, вскоре зал наполнился движением. В течение нескольких минут официанты с ломящимися от тяжести подносами уставили столы батареями бутылок «Жигулевского», по пять-шесть на человека, собрали выручку и удалились.

Суть этой конструкции была очевидна. Пива в городе, да и в стране, был дефицит, и гостиница наживалась на ресторанной наценке. По-видимому, посетители не могли выносить пиво с собой, поскольку, получив долгожданный заказ, они не поднялись к выходу, а продолжали сидеть и с достоинством попивать его – надо полагать, до победного конца.

Академгородок только еще строился посреди леса. Гладкий свозил нас туда, поводил по территории, и мне запомнился дикий берег водохранилица – Обского моря – и непривычная для европейского глаза буйная растительность. Из научных разговоров не помню ничего, но речь, конечно, шла о языковой семантике, в которой мы готовились произвести революцию. Нина помнит какой-то особо чистый песок, который по специальной трубе накачивали на стройку для укрепления грунта, – потому что на нем мы, подобно Архимеду, прутиком рисовали свои структуры.

В Академгородке я снова побывал через семь лет, пожиная плоды тем временем совершившейся революции, читал лекции, как-то раз безобразно напился, но вспомнить хочется не это. Городок был уже вполне благоустроен, а кое в чем и опережал Москву. На ланч мой сокурсник и старый приятель Феликс Дрейзин повел меня в прогрессивное студенческое кафе, где мы сидели за пластмассовой стойкой, имевшей форму большой подковы. Официантка ходила по ее внутреннему периметру, что экономило ее усилия, а посетители располагались по внешнему кругу. Когда пришло время платить, она подала нам счет, поразивший меня своей скромностью, но Феликс и тут не полез за словом в карман: «Сорок копеек! Сорок копеек!! Откуда вы знаете, что у меня есть такие деньги?!»

Феликс был одним из самых остроумных людей, которых я знал. В Академгородке, с его уже четкой социальной иерархией, имелось звание Главного Остряка, каковым признавался, однако, не Феликс, а основатель местного интеллектуального кафе-клуба «Интеграл» социолог Владимир Шляппентох. В «Интеграл» меня повели, с Шляппентохом познакомили, но в памяти никаких его хохм не осталось. Впрочем, через несколько лет в остроумии Шляппентоха смогла убедиться вся страна.

В «Литературной газете» появилась его статья во всю огромную полосу (если не разворот), посвященная свободе печати в СССР. Свобода эта не просто декларировалась автором, а доказывалась с цифрами в руках. Делалось это так. Перечислялись все возможные категории газет, на которые мог подписаться советский человек: центральные («Правда», «Известия», «Труд»…), республиканские («Советская Россия», «Правда Востока»…), областные, городские, районные, профессиональные («Учительская газета», «Гудок»…), по интересам («Литературная газета», «Советский спорт», «Шахматы в СССР»…), не забывались и журналы, опять-таки в широком ассортименте: центральные, партийные, женские, медицинские и т. п., после чего теоретически вычислялись и практически прикидывались различные возможные наборы периодики, доступные отдельной советской семье. Свобода выбора оказывалась феерической. Несмотря на это, в 1979 году, том же, что и я, Шляппентох эмигрировал в Америку, где, кажется, до сих пор профессорствует в университете штата Мичиган и иногда консультирует американское правительство по вопросам, связанным с Россией.

Ничего этого я своим студентам не рассказываю, ограничиваясь стереотипическим образом далекой и холодной Сибири как естественного места ссылки русских писателей. На моей карте она выглядит действительно заброшенной, никаких городов, лесов, полей и рек я на нее не наношу.

Со мной и без меня

У Юрия Олеши, автора несчетных словесных перлов, есть фраза, особенно популярная среди читателей и комментаторов: Да здравствует мир без меня! Наткнувшись на нее недавно в Интернете, я задумался, почему же мне она в память не врезалась. Тогда как другим врезалась и была принята на вооружение.

Один поклонник поставил ее заголовком к воспоминаниям об Олеше [309] и в качестве эпиграфа выписал весь ведущий к ней абзац:

...

«Да здравствуют собаки! Да здравствуют тигры, попугаи, тапиры, бегемоты, медведи-гризли, да здравствует птица-секретарь в атласных панталонах и золотых очках! Да здравствует все, что живет вообще, в траве, в пещерах, среди камней! Да здравствует мир без меня!»

А другой увенчал ею одно из своих стихотворений в прозе (или, если угодно, проз в стихах) – «Без меня»:

Смертный ужас <…>

пронзивший меня <…>

вспомнился лишь под старость,

когда прочел я

и оценил

великолепную фразу,

которую написал

незадолго до смерти

Юрий Олеша:

«Да здравствует мир без меня!» [310]

К такому ударному преподнесению плакатная фраза Олеши, действительно, располагает, и оно сопутствовало ей уже при первой книжной публикации. [311] Соответствующий абзац заключает там четвертую главу («Золотая полка»), так что его концовка эффектно оттенена последующим зиянием белого – в моем экземпляре изрядно пожелтевшего – листа.

Принадлежит этот дизайн, однако, не Олеше, а его посмертным редакторам (вдове Ольге Суок, свояку и другу Виктору Шкловскому и текстологу Михаилу Громову), отбиравшим и компоновавшим записки покойного. Отбор имел целью удовлетворить цензуру, и прошедший огонь, воду и медные трубы акробат пера Шкловский, наверно, не без ухмылки наблюдал за выносом этого «Да здравствует..!» в финал предпоследнего акта импровизируемой драмы. В более полном, постсоветском издании, [312] где отрывки идут, не членясь на главы, единым потоком, разделенные лишь двойными интервалами, этот пассаж по-прежнему замыкает серию фрагментов о животных, но никак особо не отграничен от последующих – о живописцах.

Чем больше я вчитываюсь в его широко растиражированную с тех пор пуанту, тем меньше она мне нравится. Ну, прежде всего, своим общим советским форматом («Да здравствует..!»), которому под стать бодрое прокламирование забот обо всем мире и радостей самопожертвования. Но, пожалуй, не это главное.

«Мир без меня» – формулировка, осмысленная только с точки зрения того «я», без которого она предлагает обойтись. Остальной мир столь несопоставимо велик, что спокойно продолжит здравствовать без любого из нас, скорее всего, не заметив утраты и уж никак не нуждаясь в наших разрешениях и призывах. Даже транспонированная в третье лицо («мир без такого-то»), эта риторическая фигура уместна лишь на недолгом надгробно-некрологическом отрезке: вряд ли кому-нибудь придет в голову описывать сегодняшний мир, скажем, как мир без Анаксагора (Мариво, Сметаны, Филонова…). Поэтому подобные здравицы неизбежно отдают попыткой привлечь внимание к своему смертному «я», нарциссически завысив его ценность и влияние на ход мировых событий. Попыткой вполне естественной, но провозглашаемой не с открытым забралом, а демагогически – в ключе мазохистского самоумаления. Собственно, и сам формат выкликаемого лозунга вносит в ситуацию элемент публичности, что понятно: на миру и смерть красна.

Уместнее тут был бы тон печальной отрешенности, например, как в мандельштамовских строчках:

Я, кажется, в грядущее вхожу

И, кажется, его я не увижу <…>

В хрустальные дворцы на курьих ножках

Я даже легкой тенью не войду.

Или – модус осторожной, а то и по-булгаковски дерзостной, надежды, что рукописи не сгорят и даже, как в «Докторе Живаго», задним числом оправдают существование бездарных сверстников героя. Но формула Олеши претендует одновременно на победительное «звездам тыкать» ? la Хлебников и на пораженческое «не быть».

Разумеется, искусство постоянно занято сопряжением далековатых идей, но здесь идейные и интонационные мосты наведены наспех, напоказ, по-потемкински, отчего, наверно, эта фраза меня и коробит. По сути дела, она произнесена Олешей в маске Кавалерова, хотя в дневниковых записях, вроде бы, можно было быть – и он бывал – посвободнее. Немного примиряет с ней то, что, судя по контексту, акцент тут на праздновании не столько собственного ухода, сколько эстетического превосходства природного мира над человеческим «я».

Теперь она мне, конечно, запомнится – не как удачно построенная, а как успешно деконструированная. То есть уже не без меня.

Образцово разрешил тему, по-моему, Бунин, избежавший, насколько это возможно в печатном тексте, апелляций к публике:

<Без меня>

[313]

Настанет день – исчезну я,

А в этой комнате пустой

Все то же будет: стол, скамья

Да образ, древний и простой.

И так же будет залетать

Цветная бабочка в шелку.

Порхать, шуршать и трепетать

По голубому потолку.

И так же будет неба дно

Смотреть в открытое окно,

И море ровной синевой

Манить в простор пустынный свой.

10. VIII.16

Кстати, это стихотворение я уже разобрал [314] и, значит, тоже немного в нем прописался. Максимы о смерти буквально взывают об апроприации. На мир без себя мы согласны, но умирать как-то интереснее за компанию.

Ухо

Из советских анекдотов о визите персонажа, обычно еврея, в КГБ за разрешением на выезд под тем или иным предлогом за границу мне запал в душу тот, где он предъявляет письмо от оглохшей парижской тети, зовущей приехать за ней ухаживать.

...

«– Ухаживать за больной тетей – это хорошо, – говорят ему. – Но, может, лучше она приедет сюда, и вы будете тут за ней ухаживать?

– Да нет, вы не поняли. Она оглохла, но пока что еще не охуела!..»

Я чувствовал, что помимо шикарного двойного абсурда – нелепо как предложение кагебешника о переезде тети в СССР, так и одновременно наивный (вы не поняли) и нахальный (еще не охуела) ответ еврея, – в этой миниатюре таинственно лепечет еще что-то, какое-то неуловимое je ne sais quoi , типичный вызов исследователю.

Ну, во-первых, хохма уже в том, что охуение предстает как высшая стадия глухоты. Эта несложная смысловая пропорция подкрепляется богатой морфологической и фонетической перекличкой слов оглохла и охуела . Опорную роль в ней играет звук х , несущий в русском языке мощные матерные коннотации, каковые в финале и прорываются наружу. При этом расшевеливается обычно дремлющая сексуальная метафорика мата, высвобождая в образе парижской как-никак тети то ли нимфоманиакальную, то ли трансгендерную энергию.

Но этим дело не ограничивается. По смыслу за оглохла слышится неназванное ухо , палиндромически различимое и в начале слова охуела (кроме того, уха– есть и в ухаживать ). Ухо вообще часто используется в русском обсценном фольклоре как коррелят хуя , например, в одесском анекдоте о посетителе концерта, который поднимается на сцену, чтобы помочь конферансье утихомирить публику:

...

«– А ну-ка, урки, ша! Зал замирает.

– Урки!.. Какое слово, имеет три буквы и имеет сразу и хэ , и у ? [315]

– Хххуй!

– Дешево купились, урки! Ухо! А теперь прослушайте “Сентиментальный вальс” Чайковского!»

Это, в общем, все, если не считать неожиданной, хотя и спрятанной на видном месте, связи между глухотой и абсурдом. Слово абсурд происходит от латинского absurdus (-a, – um) , которое состоит из приставки ab– «прочь, от, без», корня surd- , «глухой, беззвучный, немой, тусклый, бесчувственный, бессмысленный», и родового окончания и значит «неблагозвучный, неприятный, неуместный, нескладный, глупый, бездарный, нелепый». Значения приставки и корня складываются немного странным образом (поскольку отчасти дублируют друг друга – общей у них негативностью), но понять можно: «напрочь оглохший». То есть, по-нашему, – «охуевший». Недаром Ломоносов находил в русском языке великолепие гишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италианского и сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языков.

Квасцы

(72 слова)

Когда в одном электронном журнале, с легкой, но недолговечной там руки дружественного редактора, появилось несколько моих мемуарных мелочей – рядом со сходными по жанру сочинениями давней знакомой, озаглавленными «Рассказцы», я вычислил, что на эту словесную мель она села, метнувшись от Сциллы моих западнических «Виньеток» к Харибде солженицынских «Крохоток», и стал, с завистливой оглядкой на Пелевина, придумавшего «один вог» – квант современной мирской тщеты, прикидывать, как бы назывались аналогичные единицы для измерения русского литературного патриотизма.

Коснуться до всего слегка

Сорок лет назад, впервые поехав в Польшу, я с места в карьер стал учить польский. Он давался легко, но на самых головоломных словах я спотыкался. Как-то в гостях я безнадежно увяз в слове odziedziczy? («унаследовать»), согласные которого различаются исключительно мягкостью/твердостью и звонкостью/глухостью: джь – джь – ч – чь . Эти признаки есть и в русском, но нет ни фонемы «дж», ни твердого «ч». Я в который раз пытался продраться сквозь этот фрикативный частокол, когда хозяйка сказала:

– А ты не старайся, ты так легонько, по верхам: odziedziczy? – понимаешь? – она повела ручкой и пошевелила пальчиками в знак полнейшего пренебрежения.

Я понял и, как под гипнозом, без запинки исполнил:

– Оджеджичычь.

В дальнейшем я неоднократно применял эту безмятежную технику и даже обучал ей американских студентов, не всегда справляющихся с богатым и широко востребованным словом environmentalism , [316] достойным внимания культурных девушек типа Фимы Собак.

Вообще, это постоянный соблазн – отказавшись от глубокомыслия и занудства, научиться light touch, легкому касанию. Американцы овладевают им уже в начальной школе. Помню, как Катина дочка, изготовив пестрый плакатик на заданную на дом тему, отступила назад, чтобы окинуть его взглядом, и удовлетворенно констатировала:

– Some information, not too much!.. («Кое-какая информация, не слишком много!..»)

Как говорит один из персонажей в «Портрете Дориана Грея»:

...

«Если ты джентльмен, так тебя учить нечему, тебе достаточно того, что ты знаешь. А если ты не джентльмен, то знания тебе только во вред».

С юности – с «Тарусских страниц» (1961) – я люблю коржавинские стихи:

От дурачеств, от ума ли

Жили мы с тобой, смеясь,

И любовью не назвали

Кратковременную связь,

Приписав блаженство это

В трудный год после войны

Морю солнечного света

И влиянию весны.

Что ж! Любовь смутна, как осень,

Высока, как небеса…

Ну а мне б хотелось очень

Жить так просто и писать.

Но не с тем, чтоб сдвинуть горы,

Не вгрызаться глубоко,

А как Пушкин про Ижоры —

Безмятежно и легко.

Здесь замечательна заявка сразу на две труднейшие задачи – не назвать блаженную связь любовью и писать так просто, не вгрызаясь глубоко. (Сколько раз казалось, что любимое стихотворение или рассказ можно разобрать на двух-трех страницах, а получалась длиннейшая статья.)

Ориентиром Коржавину служит, как всегда, Пушкин, обещающий влюбиться не раньше чем через год, да и то ненадолго:

Но колен моих пред вами

Преклонить я не посмел

И влюбленными мольбами

Вас тревожить не хотел.

Упиваясь неприятно

Хмелем светской суеты,

Позабуду, вероятно,

Ваши милые черты,

Если ж нет… по прежню следу

В ваши мирные края

Через год опять заеду

И влюблюсь до ноября.

(«Подъезжая под Ижоры…»)

Коржавин написал свое стихотворение в 1947-м, но в том же году был арестован, и в печати оно появилось лишь полтора десятка лет спустя. Проект жить так просто и писать оказался чересчур безмятежным.

Между тем, в 1948 году Исаковский написал, а через несколько лет Шульженко пропела и надолго прославила серьезную до слез вариацию на те же темы: [317]

Мы с тобою не дружили,

Не встречались по весне,

Но глаза твои большие

Не дают покоя мне.

Думал я, что позабуду,

Обойду их стороной,

Но они везде и всюду

Всё стоят передо мной,

Словно мне без их привета

В жизни горек каждый час,

Словно мне дороги нету

На земле без этих глаз.

Может, ты сама не рада,

Но должна же ты понять:

С этим что-то сделать надо,

Надо что-то предпринять.

Боюсь, Исаковский со товарищи правы. Вот и Мандельштам подтверждает, что только кажется, будто

…мог бы жизнь просвистать скворцом,

Заесть ореховым пирогом,

Да, видно, нельзя никак..

А пушкинский опыт один мастер писать просто, но живший трудно, подытожил так:

Всё в этом мире по-прежнему.

Месяц встаёт, как вставал,

Пушкин именье закладывал

Или жену ревновал.

И ничего не исправила,

Не помогла ничему,

Смутная, чудная музыка,

Слышная только ему.

(Георгий Иванов, «Медленно и неуверенно…», 1928)

Разумеется, на этот счет все мы, вслед за нашим главным поэтом, склонны ошибаться:

Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!

Процитирую поэтому человека более практического склада, тоже, впрочем, нарвавшегося на пулю, – Линкольна:

...

«You may fool all the people some of the time, you can even fool some of the people all of the time, but you cannot fool all of the people all the time» («Вы можете некоторое время обманывать всех, некоторых вы даже можете обманывать все время, но вы не можете все время обманывать всех»).

Ну если не всех, то, может, хоть себя?

Live and let die

[318]

Последнее время кривая смертности среди знакомых резко пошла вверх, и некролог занял неподобающе центральное место в системе жанров. К виньеткам, допускающим разработку и такой тематики, это имеет прямое отношение.

Невольно приходит на ум летальная стилистика тридцатых годов.

Вот одно из самых щегольских предложений, когда-либо написанных на языке наших родных осин, с эстетским любованием завершающее один из шедевров русской новеллистики:

...

«Но камень был, как тело, теплый, и внезапно я понял то, чего, видя, не понимал дотоле, почему давеча так сверкала серебряная бумажка, почему дрожал отсвет стакана, почему мерцало море: белое небо над Фиальтой незаметно налилось солнцем, и теперь оно было солнечное сплошь, и это белое сияние ширилось, ширилось, все растворялось в нем, все исчезало, и я уже стоял на вокзале, в Милане, с газетой, из которой узнал, что желтый автомобиль, виденный мной под платанами, потерпел за Фиальтой крушение, влетев на полном ходу в фургон бродячего цирка, причем Фердинанд и его приятель, неуязвимые пройдохи, саламандры судьбы, василиски счастья, отделались местным и временным повреждением чешуи, тогда как Нина, несмотря на свое давнее, преданное подражание им, оказалась все-таки смертной» («Весна в Фиальте», 1938).

Не «умерла», а «оказалась все-таки смертной»! На будущее заметим, кстати, «фургон» и «желтый автомобиль» (поезд, понятное дело, после Толстого исключается).

А вот созданные в те же годы вариации на ту же, в сущности, тему (и тоже вошедшие в пословицу):

...

«– Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» ( «Мастер и Маргарита», гл. 1; вскоре появится и роковой, правда, не автомобиль, а трамвай);

...

«– Вы когда умрете? <…>

– Это никому не известно и никого не касается <…>

– Ну да, неизвестно, – послышался все тот же дрянной голос из кабинета, – подумаешь, бином Ньютона! Умрет он через девять месяцев, в феврале будущего года, от рака печени, в клинике Первого МГУ, в четвертой палате» ( «Мастер и Маргарита», гл. 18).

А вот десятью годами раньше, в общем, то же (заметим, кстати, автомобиль – «Антилопу»):

...

«Козлевич вспомнил о погибшей “Антилопе”, с ужасом посмотрел на Паниковского и запел латинскую молитву.

– Бросьте, Адам! – сказал великий комбинатор. – Я знаю все, что вы намерены сделать. После псалма вы скажете: “Бог дал, Бог и взял”, потом: “Все под Богом ходим”, а потом еще что-нибудь лишенное смысла, вроде: “ему теперь все-таки лучше, чем нам”. Всего этого не нужно, Адам Казимирович. Перед нами простая задача: тело должно быть предано земле.

Было уже совсем темно, когда для нарушителя конвенции нашлось последнее пристанище <…> Паниковского положили в яму, накопали палками земли и засыпали <…> При спичечных вспышках великий комбинатор вывел на плите куском кирпича эпитафию:

Здесь лежит

МИХАИЛ САМУЭЛЕВИЧ ПАНИКОВСКИЙ

человек без паспорта.

Остап снял свою капитанскую фуражку и сказал:

– Я часто был несправедлив к покойному. Но был ли покойный нравственным человеком? Нет, он не был нравственным человеком. Это был бывший слепой, самозванец и гусекрад. Все свои силы он положил на то, чтобы жить за счет общества. Но общество не хотело, чтобы он жил за его счет. А вынести этого противоречия во взглядах Михаил Самуэлевич не мог, потому что имел вспыльчивый характер. И поэтому он умер. Все!

Козлевич и Балаганов остались недовольны надгробным словом Остапа. Они сочли бы более уместным, если бы великий комбинатор распространился о благодеяниях, оказанных покойным обществу, о помощи его бедным, о чуткой душе покойного, о его любви к детям, а также обо всем том, что приписывается любому покойнику. Балаганов даже подступил к могиле, чтоб высказать все это самому, но командор уже надел фуражку и удалялся быстрыми шагами» ( «Золотой теленок» , гл. 25).

Заметим и обнажение жанровой полемики с надгробным каноном. Оно, похоже, восходит к «Одесским рассказам» Бабеля, то есть уже к двадцатым годам:

...

«Колесница подъехала к кладбищенской синагоге. Гроб поставили на ступени. Тетя Песя дрожала, как птичка. Кантор вылез из фаэтона и начал панихиду. Шестьдесят певчих вторили ему. И в эту минуту красный автомобиль вылетел из-за поворота. Он проиграл “Смейся, паяц” и остановился <…> Четыре человека вылезли из-под красной крыши и тихим шагом поднесли к колеснице венок из невиданных роз. А когда панихида кончилась, четыре человека подвели под гроб свои стальные плечи <…> Впереди шел Беня Крик <…> Первым приблизился он к могиле, взошел на холмик и простер руку.

– Что хотите вы делать, молодой человек? – подбежал к нему Кофман из погребального братства.

– Я хочу сказать речь, – ответил Беня Крик. <…>

– Господа и дамы, – сказал Беня Крик, – господа и дамы, – сказал он и солнце встало над его головой, как часовой с ружьем. – Вы пришли отдать последний долг честному труженику, который погиб за медный грош. От своего имени и от имени всех, кто здесь не присутствует, благодарю вас. Господа и дамы. Что видел наш дорогой Иосиф в своей жизни? Он видел пару пустяков. Чем занимался он? Он пересчитывал чужие деньги. За что погиб он? Он погиб за весь трудящийся класс. Есть люди, уже обреченные смерти. И есть люди, еще не начавшие жить. И вот пуля, летевшая в обреченную грудь, пробивает Иосифа, не видевшего в своей жизни ничего, кроме пары пустяков. Есть люди, умеющие пить водку, и есть люди, не умеющие пить водку, но все же пьющие ее. И вот первые получают удовольствие от горя и от радости, а вторые страдают за всех тех, кто пьет водку, не умея пить ее. Поэтому, господа и дамы, после того, как мы помолимся за нашего бедного Иосифа, я попрошу вас проводить к могиле неизвестного вам, но уже покойного Савелия Буциса.

И, сказав эту речь, Беня Крик сошел с холмика <…> Беня бросил первую лопату и перешел к Савке. <…> Он заставил кантора пропеть над Савкой полную панихиду, и шестьдесят певчих вторили кантору. Савке не снилась такая панихида, поверьте слову Арье Лейба, старого старика» («Как это делалось в Одессе»).

Здесь ход вроде бы противоположный, не на снижение, а на повышение, но пародийность ритуала налицо (заметим, кстати, автомобиль, на этот раз «красный»). Правда, в надгробной речи Остапа меньше диалектики, но общий тонус сходный (у Остапа Ю. К. Щеглов возводит его к риторике Сталина). Да и вообще, философские глубины Бени Крика Остапу не чужды, ср. рассуждения о блондине и брюнете в его васюкинской лекции:

...

«– Предмет моей лекции – плодотворная дебютная идея <…> Даже с ничтожными силами можно овладеть всей доской. Все зависит от каждого индивидуума в отдельности. Например, вон тот блондинчик в третьем ряду. Положим, он играет хорошо…

Блондин в третьем ряду зарделся.

– А вон тот брюнет, допустим, хуже.

Все повернулись и осмотрели также брюнета.

– Что же мы видим, товарищи? Мы видим, что блондин играет хорошо, а брюнет играет плохо. И никакие лекции не изменят этого соотношения сил» («Двенадцать стульев», гл. 34).

Ср. у Бабеля: «Есть люди, умеющие пить водку, и есть люди, не умеющие пить водку, но все же пьющие ее».

Влияние Бени Крика на Бендера отмечено Щегловым – в комментариях к гл. 5-й «Двенадцати стульев», первой же, где появляется Остап, причем в связи с его «апельсиновыми штиблетами» (кстати, в гл. 28-й Бендер расхаживает уже непосредственно в «малиновых башмаках»). А «малиновые штиблеты» Бени есть в том же рассказе, что и надгробная речь, немного раньше (и, кстати, рядом с упоминанием о смертоносном автомобиле):

...

«– Стыд, мосье Тартаковский, в какой несгораемый шкаф упрятали вы стыд? Вы имели сердце послать матери нашего покойного Иосифа сто жалких карбованцев <…>

Тут Беня сделал паузу. На нем был шоколадный пиджак, кремовые штаны и малиновые штиблеты.

– Десять тысяч единовременно, – заревел он <…> А если нет, тогда выйдем из этого помещения, мосье Тартаковский и сядем в мой автомобиль…»

Возвращаясь к надгробным речам, образец философски-объективного, чуть ли не удовлетворенного, отношения к смерти находим у Толстого:

...

«Александр Первый для движения народов с востока на запад <…> был так же необходим, как необходим был Кутузов для спасения и славы России <…> Представителю русского народа, после того как враг был уничтожен <…> русскому человеку, как русскому, делать было больше нечего. Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер» («Война и мир», т. 4, ч. 4, гл. 11).

Ср. бендеровскую эпитафию Паниковскому:

...

«Но общество не хотело, чтобы он жил за его счет. А вынести этого противоречия во взглядах Михаил Самуэлевич не мог <…> И поэтому он умер».

…Какое отношение имеет это к виньеткам? Разве то, что в идеале они стремятся к некой неоспоримой лапидарности, иными словами – надгробности. Участившиеся смерти вроде бы должны близить момент истины, но предвидимая реакция Козлевича и Балаганова заранее расхолаживает. Пока что пополняю «посмертный» файл, натаскивая себя равнением на классиков.

Крымская логоцентрическая

В Гурзуф мы попали заботами щедрого друга-литератора, предложившего свозить нас из Москвы на машине во все еще существующий Артек – по дружбе и в видах прочтения мной все еще съезжающимся туда пионерам из ближнего зарубежья лекции о том, что такое стихи и как их понимать. Лекция, впрочем, не состоялась, но мы целую неделю провалялись на пустынном пушкинском (ныне – Пионерском) пляже, наслаждаясь – при доброжелательном попустительстве милиции и вопреки отрезвляющему предупреждению Гераклита – купанием в волнах, некогда бежавших лечь к ее ногам.

В остальном Гурзуф скорее разочаровал своей разнообразной бедностью и нерасторопностью. Эра социализма там как бы уже закончилась, а эра капитализма еще не начиналась. В кафе и ресторанах официанты неизменно приносили заказанное в самом причудливом порядке и нашим жалобам непритворно удивлялись, ссылаясь на произвол поваров, чем напомнили мне российских редакторов, находящихся в рабской зависимости от верстальщиков. Поэтому в спорах, кому должен принадлежать Крым – России или Украине, я склонялся к тому, чтобы вернуть его туркам, а в ответ на возражения спутников, в Турции, в отличие от меня, побывавших, угрожал вообще отдать его генуэзцам, а то и древним грекам или римлянам.

На один день мы небольшой компанией отправились в Коктебель, в осуществление моей давней мечты вторично войти и в эту реку времен. В течение двух десятков лет я бывал в Коктебеле чуть не каждый год, полюбил его выжженый серо-сизый пейзаж, дикие пляжи, труднодоступные бухты и горные перевалы, перезнакомился со всей наезжавшей туда литературной богемой, научился разбираться в камешках (чтобы мало-мальски понимать соответствующие стихи Мандельштама, уже – и еще – ходившие в списках), и даже мазаться килом и вот теперь, после тридцатилетнего перерыва, решил полюбопытствовать – съездить.

Водитель-экскурсовод, владелец комфортабельного микроавтобуса, который подрядился повезти нас за 200 баксов, оказался бывшим работником гурзуфской милиции, симпатичным грамотным дядькой, угощавшим нас вкуснейшими блинами с черникой, наготовленными его женой. Не догадываясь, что его слушатели сплошь словесники, он с первой же минуты стал разворачивать перед нами парчовый узор своего краеведческого нарратива. Коллективных экскурсий я не люблю с детства, так что эта стилистика была для меня внове и поразила своей беззастенчивой литературностью, достойной внимания ОПОЯЗа и Риффатерра.

Начал он с деконструкции банального представления, будто жемчужиной Крыма является Ялта, – а не, подразумевалось, его родной Гурзуф. Он предложил нам вникнуть в глубинный смысл образа жемчужины и рассуждениями о том, что жемчужина по своей природе (как сказал бы Аристотель, physai ) находится внутри, то есть в сердцевине, то есть в середине содержащей ее раковины, шаг за шагом подвел нас к идее, что жемчужиной может считаться только то, что находится на равном расстоянии от периметра целого. Далее решение приоритетного спора (типа вопроса о родине Гомера) не составляло проблемы: Ялта такому определению не соответствовала, а соответствовал Гурзуф, в доказательство чего приводились сведения о его отстоянии ровно на 106 километров от важнейших достопримечательностей Крыма (каких не помню, но в цифре уверен); это было просчитано водителем по карте, а затем проверено по спидометру.

Логическому анализу понятия жемчужины вторили сообщения, часто сомнительные, о греческих, латинских и тюркских этимологиях названий Гурзуфа, Ялты и других крымских топонимов, в частности, горы Медведь, она же Аю-Даг, и о том, что таких медвежьих гор на Южном берегу не одна, а три. В подтверждение этого последнего тезиса водитель останавливал машину в местах, откуда открывались соответствующие виды на береговую линию, а на подсознательном уровне в том же направлении работала фольклорная устойчивость образа именно трех медведей.

Коктебель поразил меня полной и окончательной победой коммерциализма. Идя вдоль набережной, я совершенно не узнавал ее. Не было видно ни моря с одной стороны, ни поселка с другой. В несколько рядов все было застроено и заставлено палатками, лотками с мороженым, чайханами, ресторанами, торговыми павильонами, пунктами обмена валюты. Вид этот мало отличался от открывающегося при выходе из станции метро «Тимирязевская» на одноименный рынок.

В программу нашей поездки, естественно, входило посещение могилы Волошина и его дома-музея. Могилу мы разыскали с трудом – из десяти встречных только один юноша в очках и с рюзаком за спиной понял, о чем речь, и показал, как к ней пробраться в обход преграждавших дорогу пансионатов и строительных контор. Зато осмотр дома-музея оказался самым безболезненным этапом всей поездки: экспозиция и экскурсия были превосходны, и работал кондиционер.

Задумавшись на обратном пути о причинах, погубивших привольный Коктебель моей юности, я пришел к выводу, что их две: его разнесенная культурной элитой 60-х годов и постепенно овладевшая массами литературная слава и свершившаяся, наконец, капиталистическая революция, о необходимости которой столько говорили советские диссиденты, в том числе я.

Посвящается Пиранези

C ежегодного съезда американских славистов в Новом Орлеане Лада вернулась полная впечатлений – о докладах и людях. Я не ездил, полагая, что все уже и так знаю. Оказалось, не совсем.

Лада встретила там Ольгу. Ольга спросила, удалось ли Ладе посмотреть город. Лада ответила, что да, ее много возили живущие там Саша Раскина и Саша Вентцель и всё показали.

– Мне очень понравилось, и я ей так и сказала. Но меня поразило, чт? она спросила дальше. Никогда не угадаешь!

Угадывать я люблю. Как правило, это получается, наглядно доказывая, что человечество предсказуемо – против инварианта не попрешь. Конечно, необходимы какие-никакие исходные данные. В этом случае они у меня были: Ольгу я знал давно и довольно хорошо.

– Ну что ж, – сказал я. – Ольга любит все мертвое, похороны, кладбища, надгробия. Наверно, она спросила, была ли ты на кладбище. Не знаю, знаменито ли тамошнее кладбище, но раз она спросила, значит, так и есть. Правильно?

– Вот и неправильно. Она спросила, видела ли я разрушения.

Хотя Ольга, в общем-то, осталась верна себе, лапшу я все-таки провесил порядочную. Положившись на свое владение старыми инвариантами Ольги, я совершенно упустил из виду новые инварианты города, пострадавшего от урагана Катрина. Это было тем обиднее, что подобные совмещения инвариантов (лейтмотива персонажа с лейтмотивом места действия) прекрасно предусмотрены в нашей со Щегловым порождающей поэтике, а данное просто напрашивалось.

– Да-а, позор. А она их, естественно, посетила?

– Нет, только еще собиралась. И не она одна. Там был Свен Спикер, и он тоже хотел посмотреть разрушения. Он попросил таксиста быстро показать ему разрушения, но тот сказал, что быстро не выйдет – в городе разрушения не такие впечатляющие, как за городом.

– Поведение таксиста как раз предсказуемое на сто процентов. И что же, Свен согласился на большой каботаж?

– Согласился, но остался недоволен – даже и дальние разрушения особого впечатления не произвели.

Потом, уже в Лос-Анджелесе, выяснилось, что на разрушения ездили многие, и тоже были разочарованы.

Тут от мелкого зубоскальства, хотя и сдобренного рассуждениями об инвариантах, я перейду к масштабным обобщениям. Почему же все так жаждали разрушений? Какая за этим вырисовывается культурная парадигма?

Ну прежде всего – ритуальная потребность продемонстрировать свою идентификацию с жертвами, будь то природы или общества. Кроме того, как пишет мне из Германии мой самый любимый читатель: «А на что еще там у вас в Америке смотреть – ведь настоящей архитектуры или хотя бы настоящих руин-то нет?!» Но откуда такая привередливость? Почему разрушений оказывается недостаточно?

Что-то похожее всплывает из «Записных книжек» Ильфа:

...

«Осадок, всегда остается осадок. После разговора, после встречи. Разговор мог быть интересней, встреча могла быть более сердечной. Даже когда приезжаешь к морю, и то кажется, что оно должно было быть больше. Просто безумие».

Действительно, безумие. Чехов, например, довольствовался наличными размерами. Он говорил Бунину:

...

«Очень трудно описывать море. Знаете, какое описание моря читал я недавно в одной ученической тетрадке? “Море было большое”. И только. По-моему, чудесно».

Читал ли Ильф эти воспоминания Бунина, напечатанные в парижской газете в 1929 году, дело темное. Но очевидно, что у Ильфа (и Петрова) обман ожиданий и даже его количественная оценка – своего рода инвариант, разумеется, издевательский.

...

«У нее была последняя мечта. Где-то на свете есть неслыханный разврат. Но эту мечту рассеяли»; «Любопытства было больше, чем пищи для него»; «Появилось объявление о том, что продается три метра гусиной кожи. Покупатели-то были, но им не понравилось – мало пупырышков» (Ильф, «Записные книжки»).

...

«Милиционеры заплатили, деликатно осведомившись, с какой целью взимаются пятаки.

– С целью капитального ремонта Провала, – дерзко ответил Остап, – чтоб не слишком проваливался» (Ильф и Петров, «Двенадцать стульев»).

У каждой эпохи свои приколы (по-научному, sensibilities), и чужие кажутся странными. Приходится специально напрягать интеллектуальное зрение, чтобы понять, чт? привлекательного находили сентименталисты в сельских кладбищах, слезах, самоубийстве и вообще смерти. Но, по крайней мере, они были в этом по-сентименталистски простодушны.

...

«Старушка в самом деле всегда радовалась, когда его видела. Она любила говорить с ним о покойном муже и рассказывать ему о днях своей молодости, о том, как она в первый раз встретилась с милым своим Иваном, как он полюбил ее и в какой любви, в каком согласии жил с нею. “Ах! Мы никогда не могли друг на друга наглядеться – до самого того часа, как лютая смерть подкосила ноги его. Он умер на руках моих!” Эраст слушал ее с непритворным удовольствием» (Карамзин, «Бедная Лиза»).

Эрасту говорят, что Кай умер, и ему этого достаточно – он получает непритворное удовольствие. А этим, нашим, сколько разрушений ни подавай, все мало. Мало пупырышков!.. Хотя, что удивительного? Если разрушения – это хорошо, то тогда чем больше, тем лучше. Вполне понятный эстетический максимализм, с некоторым народническим надрывом.

Мой инвариант, как уже говорилось, состоит в вычислении чужих. Желательно – по примеру Леверрье [319] – не выходя из дому. Конечно, и у меня раз на раз не приходится, но разрушения я всегда готов одобрить заочно.

О вставании

Плавая в свое время на яхте – иной раз на настоящей клубной, а в основном на почти игрушечной собственной – в те счастливые минуты, когда случалось поймать стопроцентно попутный ветер и, развернув паруса в «бабочку» по обе стороны мачты, шикарно катить вперед в подветренном затишье, я поддавался порыву встать во весь рост [320] и, опершись нижней частью спины на руль, слиться с ним в неком танце живота, едва заметным балансированием подправляя курс как бы бесшумно парящей в воздухе лодки. [321]

Порыв был вроде бы естественным, [322] но сразу же тянул за собой культурный шлейф – я вспоминал эффектные вставания солирующих джазменов, по очереди или одновременно, некой стройной когортой взмывавших вдруг над остальным джаз-бандом, сопровождая исполняемую партию мощным визуальным forte. Разумеется, их вставания были тщательно срежиссированы, [323] но в рамках этой режиссуры спонтанны и органичны.

Полной институализованностью отличались наши школьные вставания при входе в класс учителя, но и они оставили в телесной памяти налет эмоционального соучастия, может быть, потому что осели в ней с детства, а может, и благодаря элементу добровольности, состоявшему в неуставном аккомпанементе – вызывающем громыхании крышками парт. Это была ранняя репетиция того советского перформанса, который связывается у нескольких поколений с формулой: «Бурные, долго не смолкающие аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают» (и ее народным рефреном: «…и идут в буфет»).

Салютовали мы тут уже не себе, не собственной внутренней мелодии, а отдельной от нас властной инстанции, но вставание и вообще не самоценный физический акт, а средство театрализации чего-то иного, душевного, духовного, социального. Поэтому знаменитый вопрос: «Кто организовал вставание?» (независимо от его авторства, будь то сталинское или ахматовское) – отнюдь не праздный. Вставание это знак, у него есть отправитель, получатель, структура, семантика, прагматика. Мои выкрутасы на яхте, посреди озера и без свидетелей, – не исключение, а частный случай (автокоммуникация).

Интересное начинается там, где возникает выбор – вставать или не вставать. Однажды по телевизору транслировалось объединенное заседание обеих палат Конгресса, на котором с ежегодным докладом о положении страны выступал президент Буш. Как и знакомые с детства советские руководители, он говорил короткими лозунговыми абзацами, рассчитанными на ответную реакцию зала. Так вот, после некоторых из них, общепатриотических, вставали и аплодировали все, а после других, отчетливо партийных, – только республиканцы, тогда как демократы демонстративно продолжали, как говорится по-английски, сидеть на своих руках. Соответствующие сигналы к этому подавали располагавшиеся позади Буша сопредседатели сессии – глава сената вице-президент Дик Чейни, республиканец, и глава палаты представителей Нэнси Пелози, демократка.

А во время одного из чемпионатов по теннису (Australian Open) неожиданное размежевание произошло не только между болельщиками разных спортсменов, что понятно, но и внутри предельно сплоченного клана – семьи Новака Джоковича, которому предстояло выиграть главный приз. На одном из ранних матчей, когда после каждого его удачного удара должна была, подавая пример целой трибуне его тренеров, помощников и соотечественников, вставать и аплодировать вся его семья – отец, мать и двое братьев, самый младший из них, мальчишка лет десяти, вставать отказался. Последовала интенсивная разборка, в ходе которой он говорил, что будет вставать, когда хочет, а ему хором внушали, что, когда все встают, то и его дело вставать, а не выпендриваться, и на последующих матчах было видно, как он вставал с беспрекословным энтузиазмом. Необходимость единодушного вставания диктовалась еще и тем, что на их куртках было крупно выписано по одной букве уменьшительного имени Новака – N O L E.

Более интригующий вопрос – почему, собственно, вставать лучше, чем не вставать. В философском плане это, конечно, вариант проблемы быть или не быть. Один из парадоксальных ответов: лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Звучит убедительно – не только потому, что мы смолоду затвердили слова испанской коммунистки (восходящие, как минимум, к Периклу), но и потому, что в них есть глубокий витальный смысл. Стоять на ногах значит жить полной мерой, преодолевая закон земного тяготения, а стоять на коленях, сидеть, лежать – значит прозябать, в сущности, не жить, возвращаться в прах.

В своих «Опытах», в главе «Против безделья», Монтень пишет:

...

«Император Веспасиан, страдая болезнью, которая и явилась причиною его смерти, не переставал выражать настойчивое желание, чтобы его осведомляли о состоянии государства. Больше того, даже лежа в постели, он непрерывно занимался наиболее значительными делами, и когда его врач, попеняв ему за это, заметил, что такие вещи губительны для здоровья, он бросил ему в ответ: “Император должен умирать стоя”. Вот изречение, по-моему, воистину замечательное и достойное великого государя! Позднее, при подобных же обстоятельствах, оно было повторено императором Адрианом».

В другом эссе, «Об опыте», Монтень обнажает сокровенно эротический – эрекционный – смысл вертикальности. Отдавая себе отчет в наступлении старости, он признается:

...

«Без тягостного… ощущения я не могу ни засыпать среди дня, ни есть что-нибудь в неустановленные для трапез часы…, ни ложиться спать раньше, чем пройдет по крайне мере три часа после ужина, ни делать детей иначе как только перед сном и только лежа…, ни пить… неразбавленное вино, ни оставаться долгое время с непокрытой головой…» (пер. Н. Рыковой; курсив мой. – А. Ж .).

Переводчица целомудренно смазывает контуры отныне недоступной для автора позы с ее удвоенной вертикалью: в оригинале сказано: ne puis… ny faire des enfans, qu’avant le sommeil, ny les faire debout , «не могу… ни делать детей, кроме как перед сном, ни делать их стоя». [324] Значит ли это лежа, сидя, на коленях или как еще, Монтень не уточняет. При всей обезоруживающей откровенности, [325] «Опыты» – не «Камасутра».

Я тоже не стану углубляться в теорию сексуальной акробатики, а лучше скажу пару невинных слов в защиту горизонтали. Пушкин (и вслед за ним Годунов-Чердынцев) писал стихи как раз в кровати, то есть полулежа. Если нужны эротические параллели, пожалуйста: герой обожаемых им «Опасных связей» Вальмон пишет письмо одной из своих любовниц в постели, на спине другой. Царствует, лежа на боку.

А вот фотопортреты современных поэтов (да и прозаиков), украшающие обложки их книг и посвящаемые им журнальные страницы, как правило, представляют даже самых заведомо штатских из них во весь их мужественный рост, часто с походной сумкой через плечо (а у кого есть – и с ружьем), с сигаретой в зубах и глазами, оргазмически сузившимися в горькой затяжке, – на зависть старику Монтеню. Хочется чего-то новенького в этом жанре, и я не оставляю надежды убедить издателей моей очередной книги вынести меня на обложку лежа – с книгой, с книгой. [326]

Эффект бабочки

С Питером Мэннингом, профессором английской литературы, мы познакомились в мужском туалете на четвертом этаже нашего Тейпер-холла. То есть издалека мы кивали друг другу и раньше, но впервые разговорились именно там.

Фамилия Питера – прямое воплощение мужественности, да и сам он, несмотря на невысокий рост, смотрелся молодцом. Со смуглым лицом, черной как смоль бородой и орлиным носом он наводил на мысль не о типичном американце, а о южанине-полуфранцузе или ирландце из числа обогащенных генами с Великой Армады. Я тоже, еще с советских времен, носил бороду, и это послужило лишним поводом для знакомства.

Его жена Сильвия была, напротив, безупречно англосаксонской рыжеватой масти. По образованию тоже литературовед, она, однако, не преподавала, а работала где-то в высших эшелонах администрации. Тем не менее она вполне по-женски носила фамилию мужа и держалась с известной долей кокетства, которому ее репутация влиятельного игрока на университетском поле придавала добавочную пикантность. Власть, как известно, мощный афродизиак.

Когда Ольга познакомила нас на каком-то начальственном ланче, мне сразу бросилось в глаза, что они обе отдают себе отчет в силовом потенциале друг друга и постоянно прикидывают его на мысленных весах, готовые как к сотрудничеству, так и к соперничеству. В этом ключе я истолковал и посылавшиеся мне Сильвией флюиды, на которые отвечал дипломатичным молчаливым отказом. Да особого выбора ситуация мне и не оставляла: предавать при таком раскладе Ольгу было бы последним делом, тем более что неожиданным интересом к себе я был обязан, конечно, ей и намечавшемуся параллелограму сил, а никак не собственной неотразимости.

Сближение в туалете произошло самым непринужденным образом. Там тесновато, и в ходе деликатных взаимных перемещений я поделился с Питером слышанным мной еще в Корнелле каламбуром: профессор, которому один из аспирантов стал уступать место у писсуара, возразил: «No, no, please – we are all peers here!» («Что вы, что вы, мы все тут равны/ пи?сатели!») Это задало тон нашему знакомству, его мы в дальнейшем и держались.

Мужской туалет, хотя и является локусом одного из перлов советского фольклора – анекдота с концовкой «В нашей системе ведь такие интриги, такие интриги!», – в роли литературной корчмы далеко уступает женскому, где, если судить по американскому кино, то и дело происходят обмены секретами, переодевания, изнасилования и убийства. Под названием The Powder Room [327] выпускаются книги, ставятся пьесы, снимаются фильмы, создаются компании, функционируют вебсайты… Мужская мифология тяготеет скорее к бане, сауне, спортивной раздевалке. Но не надо сбрасывать со счетов и сортир – в конце концов, именно там Хемингуэй дал Скотту Фитцджеральду историческую консультацию по вопросу о размере его мужских достоинств. Впрочем, у нас с Питером о столь волнующих материях речь не заходила, знакомство оставалось чисто светским.

Между тем шли годы, наступила перестройка, я стал ездить в Россию, и в один из приездов моя былая возлюбленная сказала мне, что все хорошо, только она не понимает, зачем мне борода, которая меня отнюдь не красит, скорее наоборот. Я всегда ценил ее мнение по самым разным вопросам, а уж в таком доверял безоговорочно. Придя домой, я в последний раз полюбовался в зеркале на свою бороду и принялся за дело, пустив в ход сначала ножницы, а затем электробритву. Разделавшись с бородой, я немного поколебался, не оставить ли усы, но с усами я становился похож на одного малосимпатичного приятеля, так что пришлось удалить и их.

После этой операции щеки некоторое время неприятно выделялись своей бледностью, но в конце концов загорели, и я постепенно вжился в свой новый образ. Перипетии взаимоотношений с моей Далилой, да и всю прочую сопутствовавшую этой метаморфозе лирику я, пожалуй, опущу, чтобы перейти непосредственно к замыканию композиционной рамки.

Вернувшись в Калифорнию и приступив к занятиям, я вскоре столкнулся в уборной с Питером. С первой встречи, повторяю, прошли годы, но он был все так же импозантен, разве что в жгучей черноте его волос засверкал первый иней.

– Алекс, а где же борода?

– Понимаешь, одна очень милая москвичка объяснила мне, что молодого человека борода молодит, а старого старит.

– Как интересно, – сказал Питер, и на этом мы расстались. А когда парой дней позже столкнулись снова, бороды у него не было.

Это уже почти все, но не совсем. Через какое-то время, наверно в следующем семестре, я обратил внимание, что совсем не вижу Питера. Я стал спрашивать о нем, и выяснилось, что он развелся с Сильвией, женился на аспирантке и уехал с ней в небольшой университетский городок в соседнем штате. Сильвия тоже вскоре исчезла с горизонта. А там разошлись и мы с Ольгой, и она тоже уехала, даже в еще лучший университет.

Ее я иногда вижу на конференциях, а Питера совершенно потерял из виду. Более того, не хожу я и в тот туалет на четвертом этаже, – не только потому, что нашу кафедру перевели на второй, а главным образом потому, что в системе университетских туалетов произошла крупная реформа. Профессорско-преподавательскому составу выделены особые одноместные туалеты и выданы ключи к ним, так что рядовым студентам туда входа нет, и корнелльский каламбур теряет силу. Правда, отдающее британской кастовостью слово keyholder (почтительно выученное мной на заре эмиграции при посещении знаменитых своими оленями оксфордских парков, ради чего моим хозяевам пришлось выявить среди своих знакомых ключевладельца) не произносится, но факт остается фактом: некоторые более равны. Privacy растет, общение страдает.

Литература

Бунин И. А. 1993. Собр. соч. в 8 т. Т. 1. Стихотворения 1888–1952 / Сост. и подг. А. К. Бабореко. М.: Московский рабочий.

Жолковский А. К. 2006. Совершитель Гаспаров // Новое литературное обозрение, 77: 39–44.

Олеша Юрий 1965. Ни дня без строчки. Из записных книжек / Предисл. В. Шкловского. М.: Советская Россия.

Олеша Юрий 1999. Книга прощания / Сост. и предисл. Виолетты Гудковой. М.: Вагриус.

Осповат Лев 2007. Как вспомнилось. М.: Водолей Publishers.

Ямпольский Борис 1989. Да здравствует мир без меня // Дружба народов, 2: 145–174.


Двойная спираль

[328]

Горизонты ожидания

Туалет, сортир, клозет, ватерклозет, гальюн – слова все иностранные. Есть, конечно, и исконно русские: уборная, нужник, отхожее место. Иностранное засилье объясняется, надо думать, стыдливой склонностью к эвфемизмам, дающей в пределе такие изыски, как кабинет задумчивости. Ну и отчасти, что ли, импортностью самой идеи.

Впрочем, сортир (от фр. sortir , «выходить») давно и полностью обрусел. На одном вебсайте (http://ec-dejavu.ru/s/Sortir.html) даже дается народно-этимологическая справка:

...

СОРТИР – Производное от общеславянского сьрати, серу – «испражняться», родственного авест. saiya – «навоз, кал».

И недаром главный патриотический лозунг эпохи – мочить в сортире.

С незапамятных времен уборная – разумеется, в более или менее четком архитектурном изводе – стала локусом настенной графики, что отражено в художественном манифесте: Пусть стены этого сортира Украсят юмор и сатира .

Не исключается и лирика. Помню строки, прочитанные на заре студенческой юности, в 1955 году, при первом посещении северной Пальмиры, в уборной напротив Павловского дворца:

Была весна. Цвели сады.

В порыве бешеном экстаза

Я целовал твои следы

На окаёме унитаза.

Тут все прелестно, но особенно хорош окаём , то есть окаёмка , обрамляющая кайма , за чем парономастически слышится окоём – горизонт, который око ймет . Зарифмованный в надоевшем четырехстопном ямбе избитый поэтический ход от большого мира природы к малому миру человека и его страстей (не пускаясь в психоанализ анальных обертонов любовной темы, отдадим должное еле уловимым следам героини) получает вдруг оригинальное словесное воплощение.

Финальная пуанта заострена и просодически. Все четыре стиха акцентированы различно: открывается стихотворение по-ломоносовски полноударной строкой, затем идут две трехударные (с пропусками ударений в разных местах), а в последней строке ударений – по-пастернаковски – уже только два, подчеркивающих роскошную симметрию ключевой пары. Окаём и унитаз сходны по длине, ритму, морфологической и лексической выисканности, но противоположны по стилю и этимологии. Перед нами, с одной стороны, широко раскинувшийся родной окоём , охваченный тюркской каймой (из тур. kajma , «кайма»), с другой – промышленный артефакт c европейской родословной, восходящей к фирме Unitas (лат. «единство»). Весь евразийский языковой, поэтический и культурный горизонт в одном флаконе.

Вообще, иноземные коннотации постоянно пульсируют в восприятии этого учреждения. Есть целая серия анекдотов о русском за границей, который не может выйти из туалета, пока ему снаружи не подскажут, что для того, чтобы дверь открылась, надо в одном варианте – спустить воду, в другом – опустить монетку в автомат, в третьем – предпринять еще какую-то чуждую национальному духу культурную акцию.

На внутреннем же фронте общеславянский наш глагол, описывающий одно из основных человеческих отправлений, служит источником могучей образности. В поэме Бродского «Представление» среди других общих мест современного дискурса проходит фраза Я с ним рядом срать не сяду . Поэт никак ее не комментирует, просто любуется. Меня она заинтересовала своим обезоруживающим упором на ценностные и пространственные параметры дефекации как социальной практики. Говоря попросту: с ним не сяду, а с хорошим человеком – с красоткой или с другом, хоть с тобой, – почему не сесть? При этом в качестве мизансцены мыслится, конечно, открытое место, куда ходят до ветру , некое полюшко-поле, степь да степь кругом, а не бездушно разгороженное на кабинки пространство общественного туалета, где даже неясно, что бы могло значить рядом .

Нехватка privacy, да и потребности в ней, даже в таком интимном деле, как справление большой нужды, – застарелая наша проблема, но речь пойдет не о ней, то есть, конечно, и о ней, но не на отечественном материале. В основном, на калифорнийском, хотя до какой-то степени получается, что и на русском, поскольку, как мы проходили, coelum non animum mutant qui trans mare currunt (лат. «небо, не душу меняют те, кто за море бегут»).

При очередном ремонте нашего Тейпер-холла была осуществлена и реорганизация мест общего пользования. Для профессорского состава и штатного персонала выделили несколько мужских и дамских туалетов на каждом этаже, открываемых специальным ключом, выдаваемым по списку. Студенты в этот список не входят, а относительно аспирантов вопрос решается разными кафедрами по-разному. Таким образом, туалеты остаются местами общего, но уже не беспредельно общего, а отчасти элитного пользования.

Все, вроде бы, хорошо, но вот беда: на дверях этих туалетов появились бумажные плакатики, распечатанные с компьютера и призывающие, прежде чем пускать в ход ключ, постучать – убедиться, что свободно. Ничего, в общем-то, страшного, непонятно только, почему нельзя было поставить замки с надписями, которые, как в поездах и самолетах, оповещали бы о занятости туалета, не поднимая вокруг этого факта особого шума. Все-таки подобный режим – со стуком и отзывом – внушает пользователю некоторое опасение: быть, неровен час, застигнутым буквально, как говорится, with your pants down , со спущенными штанами. Для этого, в сущности, достаточно кому-то одному, либо сидящему внутри, либо стучащему снаружи, оказаться слегка туговатым на ухо. Тем более что профессора, даже американские, народ довольно-таки рассеянный. Не знаю, как для других, а для меня эта ситуация стала постоянным источником настороженности, тревожным напоминанием о чем-то давно забытом, старосоветском, а то и древнерусском, если не общеславянском, – о необходимости быть все время начеку и без отрыва от производства на всякий случай из рук не выпускать защелки , как сказал поэт.

Впрочем, все шло более или менее гладко. Стук раздавался нечасто, без спросу никто входить не порывался, очередей и столпотворений не образовывалось, и я постепенно успокоился, а успокоившись, стал предаваться приличествующим месту размышлениям. И вот чт? я заметил, – а когда мое нетривиальное наблюдение подтвердилось не раз и не пять , – подверг анализу, давшему, как мне кажется, ценные, хотя задним числом и не столь уж удивительные результаты.

Когда я находился внутри и ко мне стучали, я откликался немедленным и предельно громким «No!». Когда же стучать и вслушиваться приходилось мне, то до меня доносились самые разные реплики: Yes, Hi, Hold on, Just a second , то есть «Да», «Привет», «Подождите», «Секундочку», с бесспорным преобладанием Ye s . Налицо было систематическое различие, законно будившее языковедческий, а там и культурологический интерес.

Оказалось, что я устойчиво истолковываю вопросительный стук таким образом, что он требует отрицательного ответа (типа: Свободно? Можно войти? – Нет! ), тогда как мои американские коллеги в основном воспринимают его как предполагающий положительный ответ (типа: Занято? Есть там кто-нибудь? – Да! ). В тех же редких случаях, когда они, подобно мне, реконструируют стук как толкающий к отрицательной реакции, они эту реакцию старательно смягчают и по возможности позитивизируют (типа: Можно войти? – Подождите минутку! ).

Не очень удивительным это было потому, что негативность русских – вещь известная. К ним идеально применима формула: They won’t take yes for an answer («Ответ да их не устраивает»). Что меня таки да удивило – это что при всем своем программном западничестве и тридцатилетнем американском стаже я в нетронутом виде сохранил свои атавистические рефлексы.

Садиться ли срать рядом с собой, прям не знаю.

??

Я не пурист, и мне нравится современная мода на «яти», твердые знаки и русско-европейские словесные гибриды, вплоть до скрещения в одном слове кириллицы с латиницей. Один из шедевров в этом роде – название BOOКАФЕ , ставящее игру букв на службу книжной же теме. Дополнительная тонкость в том, что, собственно, никакой латиницы тут, вроде бы и нет, все буквы – из русской наборной кассы, так что сокровенная европейская бьюти реализуется, как ей и положено, лишь in the eye of the beholder, в глазу наблюдателя.

Большинство двуязычных логотипов строятся на апроприации английских слов, но есть уже и случаи смешения нижегородского с французским. Недалеко от меня, на Маяковской (в доме, где родился Пастернак) несколько лет назад появилась КР?ПЕРИ ДЕ ПАРИ – CR?PERIE DE PARIS – ФРАНЦУЗСКАЯ БЛИННАЯ .

Я как увидел ? (circonflexe, сирконфлекс, циркумфлекс, шляпку, крышу, домик) над русским «е», сразу пленился, стал ходить туда, назначать там встречи и т. д. Готовят они неплохо, причем, как и полагается у французов, блины делают не только из пшеничной муки, cr?pes, крепы , но и из гречневой, galettes, галеты (которые во Франции называют также sarrasins , букв. сарацины , за темный цвет; по-русски это гречаники , но в меню Кр?пери , очень, кстати, изящном, в форме блина, подобным нижегородизмам места нет).

Макароническая (в буквальном смысле) идея Кр?пери явно овладела массами, потому что открылось еще три таких блинных, на Пушечной, на Профсоюзной и на Русаковской (см. www.creperie.ru), а наша, на Маяковке, расширилась, добавив летнюю террасу, а недавно и дешевый фастфуд а ля фуршет. Это мне понравилось еще больше, и я не мог пройти мимо, не перехватив встояка блин с икрой или лососиной.

Но тут у креперийцев наступило головокружение от успехов, так сказать, vertige du succ?s . В один прекрасный июльский день не оказалось галет. Я был так шокирован, что не стал заказывать вообще ничего. На следующий день галет тоже не было, но я согласился на креп, хотя, конечно, в беседе с бойкой поварихой-креперисткой дал волю своим чувствам старого диссидента. На третий день галеты появились, но дефицит поразил пластмассовые вилки, а без них какой же фуршет? На четвертый день мы сели в главном зале, полагая, что за полную цену получим все, чего ни пожелаем, но в галете «Мешочек с лососиной» нам отказали – ввиду перебоев с лососиной.

Куда жаловаться? Во французское посольство? В Страсбургский суд? Или просто предложить хозяевам внести небольшую орфографическую поправку: убрать циркумфлекс, а лучше вообще заменить «е» со шляпкой – на «ять». Чем плохо: КРЪПЕРИ ДЕ ПАРИ? И даже: CRЪPERIE DE PARIS…

Такт Макабр

Лет десять назад, во время двухдневного загородного семинара под Лос-Анджелесом, я пошел на ланч с двумя нашими аспирантками, одной российского происхождения, другой – американского. За ланчем американка, ленивая и аспирантуру в дальнейшем бросившая, произнесла фразу, которую я понял не сразу, а поняв, благодарно занес в свою коллекцию.

Дело было так. Мы наугад заказали какие-то блюда, и ей принесли слишком много, в том числе что-то, чего она есть не захотела. Она спросила, не хочет ли кто из нас, мы оба закивали, она на секунду задумалась и решила отдать мне. Мотивировала так:

– Alik, because he has fewer coming to him ( букв . «Алику, потому что он имеет меньше поступающих к нему»).

Полагаю, что большинство читателей, как и я в первый момент, озадачены этой фразой и нуждаются в комментариях. Точному переводу на русский она не поддается, но смысл ее вполне универсален. Как было однажды сказано по аналогичному поводу, не бином Ньютона. «Алику, поскольку ему их предстоит меньше». Ввиду, ясное дело, сравнительной краткости срока, оставшегося у него для наслаждения этой и прочими радостями жизни.

Политически некорректное mot, [329] оброненное незадачливой аспиранткой, [330] я с годами люблю все нежней и суеверней. Как известно, настоящие шедевры, вроде «Войны и мира», можно перечитывать многократно, по прошествии лет открывая в них новые глубины. Приятно осознавать, что чем дальше, тем более правдоподобными и все же преждевременными оказываются слухи о моей смерти. Иной раз я позволяю себе и собственные вариации на тему. [331]

Но недавно, продекламировав любимое mot по телефону приятельнице из московского литературного семейства, проживающей ныне в Штатах, я был поражен ее реакцией:

– Прямо так вам и сказала?! Какой ужас!.. [332] Обвиненная в отсутствии чувства юмора, она сдала свои моралистические позиции и даже немного посмеялась, – боюсь, из вежливости. А я вспомнил похожий случай, где предгробовой такт пришлось проявить мне.

Я был в Переделкине, в гостях в одном очень православном писательском доме, легкомысленно затащенный общим знакомым, тоже литератором, когда там уже находилась главная гостья – известная литературная вдова, дама, скажем так, хар?ктерная.

Вообще-то мы приятельствовали, но в этот раз мое присутствие ее явно раздражало. Щедро расточаемые мной улыбки и знаки почтения не помогали. В конце концов, она без обиняков объявила причину своего недовольства: я позволяю себе о чем-то там распространяться, тогда как она желает говорить одна, поскольку она старше и времени у нее в обрез, так что мне лучше вообще помолчать. На что я, опять-таки почтительно, согласился, ограничившись фарисейским замечанием, что все мы в руце Божией и ее арифметические выкладки отдают кощунством, особенно учитывая, где мы находимся.

Но ее уже несло. Внезапно перейдя от продолжительности жизни к другим ее параметрам, она напомнила мне, чем та отличается от хуя, – она жестче . Собрав последние запасы такта, я смолчал. Это было трудно, ибо асимметричный, выражаясь по-современному, ответ – типа, как давно она последний раз замеряла жесткость второго члена сравнения, – уже вертелся у меня на языке.

Сама почувствовав, что зарвалась, она сбавила тон, но когда все стали собираться домой, уже в передней, снова стала ко мне цепляться. Тогда я скучным голосом сказал:

– Хватит. А то ведь я отвечу.

Эту магическую формулу я выковал раньше – на круглом столе в «Вопросах литературы», в процедурном поединке с тогдашним главным редактором. Не подвела она и в этот раз (решающую роль тут играет, я думаю, именно скука в голосе), так что любовно выношенный ответ остался неозвученным. Долгое время я отводил душу, сообщая его немногим общим знакомым, и вот теперь нашел случай поделиться с читателем.

Образец тактичного разговора о смерти, неизбежность которой, несмотря на споры об очередности, отрицать все-таки не приходится, поступил с сантамоникского телеэкрана. Показывали рекламу компании с академическим названием «Heritage» («Наследие»), обращенную к лицам, родившимся между 1923-м и 1968-м годами. Мой год рождения приходится как раз на этот отрезок, и я не стал переключать канал. Оказалось, что рекламируется система помесячных взносов, своего рода страховой полис, который в случае чего покроет сильно возросшие похоронные расходы. После этих разъяснений, выдержанных в самом деликатном тоне – без прямых упоминаний о смерти, на экране опять появились цифры, теперь уже конкретно задающие возрастной ценз: «Если вам от 40 до 85 лет…». Все это сопровождалось достойным музыкальным оформлением, в миноре, но без надрыва, и подвигло меня не на обзаведение страховкой, а на раздумья о выборе рекламодателями именно этих цифр.

Ну, 85 – понятно. После этой даты человек может отдать концы практически в любой момент, успев внести лишь мизерную сумму, – верный способ обанкротить компанию. Но почему начиная именно с 40? Почему не с 30? Почему вообще не с самых юных лет? Тут, вроде бы, всё в порядке, все здоровы, умирать никто не собирается? А вот и нет, подумал я. Если довольно молодому человеку приходят в голову мысли о собственных похоронах и он готов на них раскошелиться, наверно, что-то у него не так – то ли неизлечимо болен, то ли по роду занятий регулярно участвует в перестрелках, то ли, неровен час, чего задумал.

В общем, вопрос, кто ближе к могиле, остается, как и сама она, открытым.

Чистая любовь

Проститутка, конечно, такая же женщина, как всякая другая, только менее доступная. Доступность ее тела на коммерческих началах лишь увеличивает ее личную недосягаемость – по принципу: «…но души моей ты не понял!»

Неслучайно Бабель в «Справке» сразу же берет высокую – любовную – ноту:

...

«…литературную работу я начал рано, лет двадцати. Меня влекла к ней природная склонность, поводом послужила любовь к женщине по имени Вера. Она была проституткой, жила в Тифлисе…»

И далее по сюжету собственно финансовый договор не срабатывает. Прежде чем вступить с Верой в половые отношения, рассказчику приходится поразить ее сердце рассказом о своем вымышленном проститучьем детстве, после чего она отвечает на его любовь взаимностью. И вот тут барьеры падают:

...

«Я испытал в ту ночь любовь, полную терпения, и услышал слова женщины, обращенные к женщине… Мы уговорились встретиться вечером, и я положил обратно в кошелек два золотых – мой первый гонорар».

Обеспечивающие недоступность границы проходят повсюду. Внутри проститутки, размежевывая в ней профессионалку и человека. В сознании потенциального клиента, страшащегося рандеву с обладательницей абсолютной половой мудрости. Между клиентом и его референтной группой, перед которой стыдно признаться в покупке секса…

Впрочем, еще позорнее признаваться в полном отсутствии подобного опыта, что я, тем не менее, осмеливаюсь сделать.

У меня образ проститутки был исходно овеян аурой дразнящей запретности. Из жадного на материал для фантазий детства тянулось воспоминание о подозрительной красноте около глаз двух незнакомок. Дачной «проститутки», которая возвращалась из города с одним и тем же шестичасовым поездом, но часто с разными спутниками (много ли нужно, чтобы оправдать употребление заветного слова?), и пепельной блондинки из дома № 40, престиж которой возрос, когда сам Володя Медведев, игравший на «Динамо» и редко задерживавшийся во дворе на лишние пять минут, полвоскресенья просидел в обнимку с ней в скверике перед домом, – мы по очереди ходили смотреть, подстегнутые донесением Игоряшки: «Володя влюблен в проститутку». Переживание было сильное, хотя, в общем-то, преждевременное.

В невинной юности я засматривался на стильную сокурсницу в строгих длинных юбках. На матовом широкоскулом лице манили своей недоступностью глаза – за опущенными ресницами нельзя было поймать их взгляда. Я не знал ее фамилии, не смел подойти, но как-то в мужском разговоре о факультетских красавицах описал ее.

– Такая-то, что ли? – удивился приятель из общежития. – В десятку тебе обойдется.

– Да, – подтвердил другой, – за червонец она пожалуйста.

Двум свидетелям я не мог не поверить (хотя кто их, задним числом, знает?), но от сделки уклонился. Глазеть же не перестал, наслаждаясь соответствием прозвучавшей, наконец, фамилии оцепенело-чувственному облику носительницы. Потом прочел опять-таки у Бабеля:

...

«Горничная с высокой грудью торжественно двигалась по комнате. Она была стройна, близорука, надменна. В серых раскрытых ее глазах окаменело распутство».

А много лет спустя, в Амстердаме, в квартале красных фонарей, я ходил любоваться эффектной проституткой. Высокая блондинка со сверкающими бедрами, она обычно полулежала в своем окне-витрине в кожаных сапогах выше колен, в очках и с книгой. Иногда окно занавешивалось фиолетовой шторой, сигнализируя, что идет сеанс. Деньги у меня были, но что-то удерживало. Как-то раз я уже почти решился, но тут из соседней двери вышел коренастый малаец («матрос», – подсказал начитанный внутренний голос), и мысль об общем корыте остановила.

Из литературы, особенно французской XIX века, я, разумеется, знал о зыбкости граней между уличной девкой, кокоткой, содержанкой и женой, продавшейся за положение и состояние. Понимал и что жену иногда приходится делить с кем попало: чужую – с мужем, свою – с любовниками. Но переступить грань это не помогало.

Трусливого чистоплюйства своего я, конечно, стыдился, но чем дальше, тем меньше. С годами стыд, как и другие чувства, слабеет.

Однажды летним вечером я прогуливался по Тверской в обществе знакомого литератора. В какой-то момент он поздоровался со стоявшей на тротуаре женщиной и отошел с ней поговорить, после чего вернулся ко мне, и мы продолжили наш променад. На вопрос, не поклонница ли это его таланта, он сказал, что вовсе нет, а, наоборот, знакомая проститутка, отчасти героиня одной из его повестей. Отдав должное его богатому опыту, я легко признался, что сам таковым не располагаю.

– И очень напрасно – узнали бы много полезного.

Стеснения я не испытал и тут и даже хотел возразить, что поскольку повестей не пишу, то изучать действительность не обязан, но вовремя вспомнил, что являюсь автором статьи об изображении проституции в литературе и полевой опыт мне не помешал бы.

Впрочем, роль знания жизни сильно преувеличена адептами реализма. Бунин жаловался, что его «Темные аллеи» критики считают старческими воспоминаниями, не понимая, что он почти все выдумал. А Бабель в той же «Справке» позаимствовал знаменитую фразу о «сестричке» («Расплеваться хочешь, сестричка?») из устного рассказа приятеля-журналиста, так что его собственный визит к проститутке Вере остается под сомнением.

Одним из удачных добавлений к топосу проституции я считаю «Слышимость» Гандлевского (2006). [333] Там рассказчик-вуайёр вслушивается в сексуальную возню в соседней квартире, снимаемой проституткой, потом жалуется ей, что это не дает ему спать, шумы прекращаются, зато, когда он ставит у себя пластинки Баха, ему начинает слышаться из-за стены ее голос.

...

«Я как раз пристрастился тогда то и дело крутить Баховы партиты в исполнении Гленна Гульда. И вот как-то раз я слушаю эту прекрасную музыку и слышу, что фортепьянному журчанию исподволь вторит человеческое тихое – даже не пение, а прочувствованное подвывание… И вдруг меня осенило, и я обмер от собственной догадки: это падшее создание подпевает Баху через стену… Высокая интеллигентско-народническая волна восторга поднялась изнутри души и перехватила мое дыхание. Не исключено, что… я вскользь подумал какую-нибудь шутейную банальность, вроде “и крестьянки любить умеют”. Наверное, подобное чувство торжествующего умиления испытывали в XIX столетии разночинцы, видя своих подруг, вчерашних уличных женщин, согбенными над купленными им швейными машинками».

Рассказчик делится своим открытием с друзьями, и один из них, «меломан не мне чета», упоминает о хорошо известной причуде Гульда —

...

«о том, как непросто давались звукооператорам записи маэстро, потому что он довольно громко мурлыкал исполняемую мелодию себе под нос, в чем, собственно, любой желающий может убедиться, поставив пластинку или диск».

Рассказ изысканно литературен и потому программно бесплотен. В отношения с проституткой по линии ее ремесла герой не вступает. Видит он ее исключительно на лестнице и разговаривает с ней лишь однажды, да и слышит ее только до середины рассказа. Весь сюжет держится на игре с памятью жанра – от Карамзина до Чернышевского, а в слуховом вуайеризме угадывается Бабель («Улица Данте» и «Мой первый гонорар»). Рассказчик целиком сосредоточен на своих фантазиях и металитературных соображениях, а для развязки привлекает – в качестве эмблематического alter ego – бесспорно выдающегося художника, причем такого, который на пространстве между собой и исполняемым произведением уже абсолютного гения выдувает какое-то неисповедимое мурлыкание, отодвигающее реальность – проститутку за стеной, музыку Баха, обстановку звукозаписи – еще на один шаг. В общем, рассказ, стыдливо загримированный в печати под «эссе», – явно не взят «с источника жизни»; он не о сексе, а, как водится, о творчестве.

Моя самая любимая проститутка – из воспоминаний одного американского журналиста о жизни в Париже. Читая рецензию на его книгу в «Нью-Йорк Ревью оф букс», я особенно восхитился следующим приведенным там эпизодом (даю его в своем переводе):

...

«Мой долг одной из проституток, равный государственному долгу небольшой латиноамериканской республики, складывается из денег, не потраченных на услуги психоаналитика, и страданий, не испытанных за последующие тридцать с лишним лет жизни. Ее звали Селест. Она сказала: “Ты не красив, но ты ничего”.

Я не помню, при каких обстоятельствах Селест сообщила мне это приятное известие, но оно пришлось на трудное в моей жизни время. Мне повезло, что она не сказала: “Ты великолепен!”. Чтобы правильно воспринять такое, нужен зрелый возраст.

От ее щедрого комплимента моя голова пошла кругом. Если бы она сказала, что я красив, я бы ей не поверил. Если бы она назвала меня противным, мне бы это не понравилось. “Ничего” – это ровно то, на что я надеялся. “Ничего” – это то, что надо мужчине».

Эту историю я полюбил сразу, часто ее пересказывал и, наконец, сроднился с ней так, как если бы она произошла со мной самим. Но вырезать рецензию из журнала или хотя бы запомнить имя автора не сообразил и таким образом утерял контакт с текстом. Я долго пытался найти рецензию поиском по Гуглу – безуспешно.

Моей любви это не повредило, скорее, наоборот. Объективная невозможность обратиться к тексту понижает его литературность, придавая ему характер нашего личного воспоминания, фрагмента собственного опыта. Литературный источник по своей природе конкретен, доступен, обследуем, но и конечен, ограничен напечатанным на странице, личные же воспоминания отрывочны, ненадежны, непроверяемы – и тем более неопровержимо подлинны. Можно даже рассказывать о проститутке, поставившей вам вожделенный зачет. Впрочем, и это я делать остерегаюсь, сознавая, что кто-нибудь из знакомых, библиофилов не мне чета, может вывести меня на чистую воду, как знаток Гульда – героя Гандлевского. Тем более что недавно вновь закинутый невод принес, наконец, из Сети имя американского мемуариста, возвратив его тексту некоторую посюсторонность. Поэтому, чтобы оберечь свои исключительные права на Селест, я поменял здесь ее имя (сохранив смысл), а главное, скрыл французский оригинал ключевого «Ничего». Не называю, естественно, и автора, хотя не могу удержаться от перевода на русский его фамилии – «Любимчик»!

Ars Divortendi

Аспирантка, прочитавшая одну из моих виньеток в Интернете, обратила внимание на иронические штрихи в набросанном там образе моей второй жены и поразилась, когда в ответ я сообщил, что мы уже несколько дней оживленно переписываемся как раз на эту тему по электронной почте, а накануне говорили и по телефону (она живет в Вашингтоне), и хотя полного согласия достичь не удалось, разговор был дружеский, причем не только об этом, – у меня с ней вообще хорошие отношения, да и не с ней одной.

Как это вам удается, удивилась аспирантка, а вот мы с моим бывшим мужем общаться совсем не можем. Ну, сказал я, ведь у вас всего один бывший муж, и то недавно. Тут нужна некоторая критическая масса. С последним, а тем более единственным, былым партнером отношения обычно не складываются, – доколе он остается таковым. Но стоит ему сделаться предпоследним, острота разрыва спадает и открывается возможность контакта. (Например, предыдущей подруге жизни обычно не дается употребление имени непосредственно следующей, но со вступлением в действие фактора позапрошлости данная форма дислексии постепенно проходит.) Это как в теории литературной эволюции формалистов, не преминул я внести профессорскую ноту, где влияние идет не по прямой мужской линии, а через дядьев и дедов.

Разумеется, ничто не получается само – необходима сознательная установка. Я с младых ногтей, еще не зная женщин, восхищался Хемингуэем, который был женат четырежды и крепил со своими бывшими дружбу ветеранов. Если угодно, опять встал я на профессорские котурны, вот вам пример имитационного желания, mimetic desire, по Рене Жирару. (Я мог бы добавить, что Хемингуэй выступал здесь в отцовской роли, которой папа взять на себя не мог, не столько потому, что был мне не родным отцом, а отчимом, сколько потому, что женился ровно один раз – на моей маме, и к моим матримониальным экспериментам относился с недоумением: «Не понимаю тебя, Аля… Мы, евреи, не разводимся».)

Но простого сознания недостаточно. Развод – целое искусство, которым овладеваешь в процессе постепенного самообучения, причем неизбежны срывы, взаимные оскорбления, черный передел собственности…

Чему я научился довольно быстро, это что, расходясь, желательно поскорее разъехаться и даже широким жестом временно уступить территорию противнику. Покидая первую жену, я оставил квартиру в ее распоряжении на срок, оказавшийся достаточным для того, чтобы там за нее посватался ее второй муж (квартира заодно послужила стартовой площадкой и для выхода замуж иногородней подруги, поселившейся в ней в качестве компаньонки-утешительницы). Сам же ютился в коммуналке у следующей спутницы жизни, в наполовину опустевшем доме, назначенном на слом, бодро перенося бытовые неудобства как оригинальный сюжетный ход, драматизм которого уравновешивался ощущением его временности и тем самым как бы вымышленности. (Тут я опять не удержался и кратко напомнил аспирантке о балансе остранений и мотивировок в повествовательных структурах.)

Когда несколько лет спустя пришло время расставаться и с этой спутницей, давно получившей за свою комнату в коммуналке отдельную квартиру, но предпочитавшей жить в моей, я, после продолжительных, но бесплодных усилий по тактичному ее оттуда выкуриванию, на все лето уехал с очередной пассией в далекую глушь, где мы катались под парусом по озеру, спали на продуваемом ветрами чердаке под полуразобранной крышей (сама изба была полна тараканов) и почти не вспоминали о Москве. Вернувшись, я нашел квартиру свободной от постоя, практически без следов постороннего пребывания.

Таким образом, территориальный вопрос был разрешен, контакты же долго оставались замороженными. Но вот однажды, солнечным осенним днем, когда мы с приятелем работали у меня дома над совместной статьей, раздался звонок, и уже по певучему тону, которым было произнесено неискоренимое «Лапонька!», я понял, что успешно переведен из последних в предпоследние (и по-зощенковски мысленно подмигнул Хемингуэю, дескать, лед тронулся, Эрнест Кларенсович!).

Звонила же она вот с чем. Оказывается, где-то в доме, забытые ею и не замеченные мной, находятся ее туфли и еще какие-то мелочи, а ее как раз везут мимо и нельзя ли заскочить забрать вещи. Оценив по достоинству множественное число глагола, я сказал, конечно, конечно, заходите, мы тут работаем, но охотно прервемся, да нет, сказала она, я зайду одна, буквально на минутку, и действительно, вскоре зашла, веселая, пританцовывающая, в новом плаще с темнозелеными листьями на салатном фоне, загорелая, сияющая, поздоровалась как ни в чем не бывало с приятелем, спросила о его делах, поцеловалась со мной, вытащила из какого-то угла припрятанный там, видимо, именно на этот случай неведомый сверток, извинилась, что ее ждут, и упорхнула.

Эффект был сильный, но если для меня он оставался в основном театральным и вполне позитивным, то приятеля он поверг в глубокую задумчивость. Он в это время делал отчаянные попытки разойтись с женой и разыгранную, как по нотам, интермедию воспринял всерьез. Отдать должное режиссуре, исполнению и работе, по Станиславскому, с воображаемым предметом, он, при всей своей структуралистской изощренности, не смог, тем более что наши длившиеся почти полгода мучительные трения остались ему неизвестными – закулисными. «Вот как люди расходятся!» – с тяжелой завистью заявил он жене в тот же вечер, пересказывая увиденное. (Ссылка на «людей» не помогла, развестись не удалось. Это особая история, в которой я сыграл благородную и тем самым роковую роль посредника-миротворца – Киссинджера, как мы тогда острили.)

В общем, наука расставанья, которой не воспел Назон, умеет много гитик, и безупречного владения ею я, конечно, не достиг. Один раз, уже в Штатах, я сам слишком долго не съезжал с насиженного места, а другой раз, напротив, привычным джентльменским манером предоставив партнерше простор для неспешной эвакуации, поплатился утратой любимой мебели. Но в обоих случаях постепенно восстановил дипломатические и более или менее дружественные отношения.

Иногда чересчур дружественные, нескромная констатация которых как-то раз повлекла за собой деликатное, но отчетливо неодобрительное покачивание головой нашей милейшей кафедральной секретарши – в том смысле, что подобная практика, а тем более склонность поощрять дружбы бывших жен с текущей подругой, не соответствует современным стандартам американской бракоразводной гигиены. (Хемингуэй, этот ископаемый тип белого macho, мог бы я указать аспирантке, если бы мне не надоело поддерживать иллюзию читаемой лекции, утратил, как видим, в массовом американском сознании свой статус авторитетной role model.) Это заставило меня задуматься над возможной скрытой подоплекой моего чрезмерного дружелюбия.

Как я уже говорил, папа женился всего один раз – на маме (после смерти моего родного отца). Но она умерла рано, и он пережил ее на всю вторую половину своей жизни – целых 46 лет. Желающих выйти за него было немало, но он умело обезвреживал эти поползновения, переводя их в товарищеский регистр. Претендентки на руку, сердце и квартиру становились телефонными собеседницами, советчицами, конфидентками, помощницами, вливаясь в широкий круг подательниц (реже – подателей) профессиональных услуг: врачих различного профиля, инструкторш по гимнастике, домработниц, машинисток, парикмахерш, педикюрш… Этот тщательно рассредоточенный «гарем» строился – скорее всего, бессознательно – по архаической японской модели, где одна жена была для секса, другая для ведения хозяйства, третья для представительства, плюс существовал институт гейш для культурного общения.

Наверно, папина конструкция, освященная отблеском японских традиций, и повлияла на меня, вернув ему роль отцовской фигуры (на равных с Хемингуэем), а мне позволив примирить свою нужду в людях, в частности, женах, с максимумом возможной самостоятельности. Впрочем, недавно я опять женился и потому умолкаю.

Двойная спираль

Это было году в семидесятом – семьдесят первом. Общий знакомый пригласил нас на дачу в Переделкино – покататься на лыжах, а потом пообедать вместе с его родителями, только, не дай бог, не вступать с отцом в споры о политике. Вдохновляясь примерами Генриха IV, который счел, что Париж стоит обедни, и Руссо, для которого обедни стоил уже просто обед, я согласился.

Привлекало меня как само катание, так и его скромные дачные масштабы, поскольку моя подружка была красавица, умница и франкофонка, но никак не спортсменка. Кроме того, подкупал щедрый жест приглашателя, – хотя годом раньше он тяжело переживал, что, познакомившись с нами одновременно, она предпочла меня. Неприятность же ожидалась ровно одна – в определенный момент требовалось смолчать.

То есть, собственно, малоприятным обещало быть и само общение с человеком, в 1925 году написавшим, что Ахматова забыла умереть, а в 1959-м, что он не может себе представить, чтобы Пастернак остался его соседом по этому самому Переделкину, да и вообще попал в перепись населения СССР. С другой стороны, любопытно было взглянуть на старого советского монстра вблизи, хотя бы и в качестве музейного экспоната – c табличкой «Руками не трогать». И, конечно, действовала магия приглашения на дачу, в этот форпост домашнего уюта посреди загородной зимы, уголок чего-то гостеприимно своего, сколь условной ни была эта свойскость.

Вспомнилось, как еще в студенческие годы, в середине пятидесятых, мы большой компанией тоже поехали кататься на лыжах с заездом на дачу – к родственникам одной из студенток, где по-своему встала та же проблема границ. Компания была большая (поехал даже мой неспортивный и необщительный друг), а родственники – дальние, так что заранее решено было использовать дачу исключительно как перевалочный пункт, хозяев собой по возможности не обременяя. Но когда, накатавшись, мы вернулись в дом, чтобы переодеться, оказалось, что без обеда нас не отпустят – стол был уже накрыт. За стол мы сели, но опять-таки быстрым шепотом условились картошки в умеренном количестве поесть, а масла, сметаны и прочих деликатесов не трогать.

Все шло хорошо, как вдруг кто-то заметил в масленке две большие борозды – вопиющее нарушение негласного договора. Последовало возбужденное шушуканье, но серьезное разбирательство было отложено на потом. В остальном добровольное эмбарго стоически соблюдалось.

Между тем хозяева, возможно, тронутые нашей сдержанностью, расщедрились еще больше и подали чай, а к нему какие-то сладости и три сорта варенья из собственного сада – смородинное, крыжовенное и яблочное. Коллективная совесть моментально сработала и тут: чай пьем, к сахару и варенью не прикасаемся. Тем скандальнее на фоне этого подпольного говорка членораздельно и даже слегка капризно прозвучал голос моего друга:

– Скажите, а малинового варенья у вас нет?

Малинового не оказалось. Неловкость была как-то замята, как – не помню, не помню и какие моральные кары были в дальнейшем обрушены на голову моего друга. Зато помню, что вместе со стыдом за него я ощутил зависть к чистоте его не замутненных никакой общественной сознательностью позывов. Стараясь в дальнейшем осмыслить личность Руссо, какой она представлена в «Исповеди», я всегда сверял его признания с тем, что знал о своем друге. Та же рабская зависимость от собственных слюнных и прочих желез и то же слепое игнорирование институтов, подавляющих индивидуальность естественного человека – l\'homme de la nature et de la v?rit?, как издевательски обезьянничал Достоевский. Сам я гораздо сильнее отягощен чувством вины, этой пятой колонной Супер-Эго, постоянно нуждаюсь во внутреннем оправдании своих поступков, да и позывы, если не считать сексуальных, носят у меня более абстрактный – «идейный» – характер.

Особенно остро реагирую я на властные наезды любого уровня. Так что предложение продать свое гражданское первородство за переделкинскую похлебку задевало больной нерв. Но уговор дороже денег, обещал молчать – и молчу. Молчу, а про себя думаю, интересно, с отца он тоже взял слово не нарываться, или игра будет в одни ворота? И вообще, знает ли монстр о моем подписантстве? (Подружка знала и – даром что была на десять лет моложе меня – относилась к нему с иронией: «Toi, et tes id?es politiques!» [334] ).

Интерес подогревало то, что монстр был не простой советский, а с белогвардейской начинкой, – по словам сына, бывший юнкер, из тех, что охраняли Зимний в октябре 1917-го. Охраняли, увы, из рук вон, но пятном на советскую биографию это все равно ложилось, требуя удвоенной, а с годами и удесятеренной, приспособляемости. Юнкер, потом лефовец, потом гонитель Ахматовой и Пастернака, скучнейший выпрямитель биографии Маяковского, и все это в маске литературоведа, ученого, интеллигента.

Увиденный воочию, монстр не обманул ожиданий. Как известно, после тридцати человек отвечает за свое лицо. Монстру было лишь слегка за семьдесят, и еще десяток лет жизни был у него впереди, но выглядел он соответственно своим воззрениям. Каждому по вере его! Тяжелая фигура, одутловатое лицо землистого цвета, темные подглазницы. Вопрос, не забыл ли он умереть и заслуживает ли включения в перепись, напрашивался, но я отгонял эти мысли, стараясь держаться пристойно.

Так или иначе, он на меня попер, сам заговорив о политике, и очень агрессивно; видимо, о моем диссидентстве он все-таки был осведомлен. Людям, приближенным к власти, особенно власти над публичным дискурсом, свойственно думать, будто они и впрямь обладают неопровержимой правотой, как бы положенной им по должности. Кроме того, они привыкли блефовать, в уверенности, что оппонент в решающий момент отступит, убоявшись последствий. А тут он мог рассчитывать еще и на слово, данное мной его сыну. Забыв, что слово – не воробей.

Вообще, наш диалог сразу же покатился по колее, проложенной в романах Достоевского. Ну во-первых, этим отдавала сама встреча в одном помещении представителей разных поколений и идейных установок. Во-вторых, завязывался сценарий типа «с умным человеком поговорить приятно», ведущий к посрамлению авторитетной фигуры. Пастернак, кстати, видел в Маяковском «одного из младших персонажей Достоевского», но Достоевского наш хозяин усвоил явно не лучше, чем Маяковского, Пастернака и Ахматову.

Некоторое время я отмалчивался, потом отшучивался, потом стал из вежливости отвечать – односложно, но не кривя душой, кривить душой я не обещался. Постепенно мое терпение начало иссякать. Что именно он говорил, не помню, там не было ничего особенного, небогатый репертуар советских идеологов известен. И в конце концов он пустил в ход их любимый козырь – войну.

– Мы спасли мир от нацизма! Представьте, что было бы, если бы Гитлер победил!

– Ну да, да, – услышал я собственный голос. – Первое время, конечно, были бы отдельные перегибы…

– Как это – первое время?! Как это – перегибы?!!

– Ну на сегодня-то последствия культа личности Гитлера, наверняка, были бы уже преодолены, так что нашу страну вело бы к новым победам коллективное руководство Геринга, Гиммлера и Геббельса…

Среди присутствующих я один был до какой-то степени евреем, и в моих устах это звучало особенно гадко. По существу же, хотя Ханны Арендт я тогда еще не читал и до расцвета соцарта было далеко, но «В круге первом» Солженицына ходило по рукам, им я, наверно, и вдохновлялся.

Так или иначе, дискуссия о политике на этом закончилась. Марфинька в подобных случаях, вздохнув, говорила: «Не лезь, если не можешь». Впрочем, на Набокова монстр вряд ли оглядывался. Как не оглядывается сегодня его сын, берущийся защищать от меня Пушкина, Хлебникова, Маяковского и – не поверите – Ахматову.

Э! – сказали мы с Петром Иванычем

Читать тебе себя в лимонном будуаре…

Игорь Северянин

Написать, да и просто сказать новое трудно. За последние пять тысяч лет почти все уже было сказано. Лишь изредка нам, карликам, стоящим на плечах гигантов, удается слегка усовершенствовать или хотя бы приспособить для своих целей чужие речи. Обычно – путем сознательной или бессознательной выдачи за новое основательно забытого старого. Поэтому к восхищению удачно сказанным всегда примешивается досада, что сказано оно не тобой.

Бродя однажды по Гуглу, я наткнулся на фразу:

...

«– За то, что вы прочли всего Золя, вам можно простить, что вы написали всего Быкова».

Я пришел в полный восторг, лишь слегка отравленный завистью к опередившему меня нахалу, но, пойдя по ссылке, обнаружил, что восхитившая меня хохма – моя собственная и, более того, что на всеобщее обозрение она великодушно вынесена самим Быковым:

...

«– Посмотрите, сколько написал Золя. Это мой любимый автор, я читал всю его прозу и почти всю публицистику – о чем изящно сказал филолог Жолковский: “За то, что вы прочли всего Золя, вам можно простить, что вы написали всего Быкова”».

Это отчасти объяснило мой изначально вполне бескорыстный восторг, – я, сам того не подозревая, узнал себя. А потом вспомнил, и в какой связи и в каком кафе («Ист буфет») была подана реплика.

С тех пор, к моему тщеславному удовольствию, она замелькала в Сети, а недавно получила высшее признание – была в одном блоге приписана не мне, а настоящему писателю (как это бывает с циклизацией анекдотов вокруг фигур Александра Македонского, Пушкина, Есенина и др.):

...

«Встретились как-то писатели Быков и Прилепин, и зашел у них разговор об Эмиле Золя.

– Прочитать всего Золя невозможно! – сказал Прилепин.

– Да нет, почему же, возможно, – возразил Быков. – Я прочитал всего Золя.

– Вы прочитали всего Золя? Не может этого быть! – удивился Прилепин.

– Да. Я правда прочитал всего Золя. Вдоль и поперек, – ответил Быков.

– Дмитрий, если вы действительно прочитали всего Золя, то вам можно простить, что вы написали всего Быкова, – сказал Захар».

За чем следовал коммент всегда кристального Быкова:

...

«Это был не Прилепин, а Жолковский».

Над своей было пропавшей втуне, но теперь сделавшейся литературным фактом репликой я задумался, – как привык задумываться над художественными текстами, стал в нее вслушиваться, пытаться ее анализировать, и вскоре у меня забрезжило ощущение, что где-то я что-то такое уже читал и, значит, моим это mot является никак не на сто процентов.

Следы привели к великому афористу Юрию Олеше.

...

«Однажды в буфете Центрального Дома литераторов к Олеше подошел знакомый писатель, выпустивший множество книг, и сказал Олеше:

– Как же мало вы написали за свою жизнь, Юрий Карлович! Я все это могу прочесть за одну ночь.

Олеша мгновенно парировал:

– Зато я всего за одну ночь могу написать все то, что вы прочитали за всю свою жизнь!..

За словом в карман он не лез».

В Сети (и в воспоминаниях современников, в частности А. К. Гладкова [335] ) и эта история пересказывается по-разному, я привожу некий собирательный вариант. Сам я ее знаю с давних пор, и, насколько помню, а, впрочем, не ручаюсь, произошла она не с ветераном ЦДЛ, а со сравнительно молодым, но уже знаменитым автором «Зависти» еще в 30-е годы, во время выезда куда-то на периферию, для встречи с начинающими писателями-рабочими, причем дерзкий оппонент из публики назвал его не «Юрием Карловичем», а «товарищем Алёшей». Так что его остроумный ответ был мной отмечен и впитан, а там и полузабыт; он опустился на дно подсознания и оттуда незаметно, но жестко определил формат моей реплики.

Разумеется, и фраза Олеши тоже не плод неисповедимой гениальности: она построена по готовым риторическим правилам (прежде всего, по принципу контрастного обращения слов оппонента) и на основе принятых представлений, – в сущности, это эффектная вариация на тему, в дальнейшем отлившуюся в знаменитое «Чукча не читатель, чукча писатель». Не исключено, что серьезный филологический анализ привел бы к выявлению источников, повлиявших на Олешу, который, не в пример своему оппоненту, от чтения не уклонялся. (Лучше всего эти изыскания было бы возложить на самого Юрия Карловича, но как с ним связаться? Кстати, похвастаюсь, что однажды на заре студенческой юности сидел недалеко от него в кафе «Националь», где он был завсегдатаем.)

Вернемся, однако, к моей реплике. Заимствование из Олеши несомненно, но за его вычетом обнаруживается некий неоприходованный остаток. Объективное расследование требует точно его сформулировать, а затем и атрибутировать.

У Олеши оппонент находит незначительным объем писательской продукции автора, а тот в ответ объявляет мизерным объем читательского багажа оппонента. Здесь вовсю обыгрывается соотношение «писать»/«читать» (кстати, давшее заглавия двум частям книги Сартра «Les Mots», «Слова», – «Lire» и «?crire»), но начисто отсутствует мотив «чтения/писания самого себя». То есть отсутствует целый компонент моей реплики – навязываемый Быкову образ «Быкова, пишущего всего Быкова».

Компонент ценный и тоже, как показывает бескомпромиссная интроспекция, поступивший из хороших рук. В раннем романе Филипа Рота («Letting go», 1962), прочитанном мной почти полвека назад, есть персонаж, которого родители с малых лет заставляют учиться музыке. Этот многим знакомый опыт описан незабываемой фразой (цитирую по памяти):

...

«Paul began playing Mozart at about the time Mozart began playing Mozart» («Поль начал играть Моцарта примерно тогда же, когда Моцарт начал играть Моцарта»).

Моцарт играет Моцарта, Быков пишет Быкова, Жолковский читает Жолковского… Как говорил Остап: «Гомер, Мильтон и Паниковский! Теплая компания!»

…Да, знаю-знаю, у читателя давно вертится на языке обидное слово «нарциссизм». Зря. Не бросит же он упрек в нарциссизме Пастеру, привившему себе геморрой (этот бич как читателей, так и особенно писателей), и другим врачам, во имя науки самоотверженно ставившим опыты на себе.

Литература

Воспоминания 1975 – Воспоминания о Юрии Олеше / Сост. О. Суок-Олеша и Е. Пельзон. М.: Советский писатель. Гандлевский С. 2007. Опыты в прозе: сб. М.: Захаров. С. 324–327.


Фикшн


Гипсовая десничка, или Не всякая пословица при всяком молвится Филологический случай

Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой…

Глава первая

[336]

Чудесная история, которую я намерен рассказать, случилась уже много лет назад и за давностью времени может быть теперь свободно поведана, тем более что я выговариваю себе право не называть при этом ни одного собственного имени.

В 19** году я часто бывал в одном уважаемом семействе, состоявшем из трех лиц: мужа – видного пушкиниста, хрупкая фигурка которого, увенчанная голым черепом с массивными очками на носу, была всем в Москве хорошо знакома; его жены – тоже пушкинистки; и ее сына еще от первого брака, студента-филолога, который, впрочем, не займет в моем повествовании какого-либо места. Семейство это образовалось к тому времени недавно, было очень дружно, и вся его жизнь, домашняя, профессиональная и светская, вращалась исключительно вокруг пресветлой памяти Александра Сергеевича Пушкина.

Ему-то, как ни странно, и предстояло сыграть роковую роль в описываемых событиях.

Глава вторая

Однако начну по порядку. Первая встреча героев, приведшая к скоропалительному, но на удивление удачному браку, произошла при следующих обстоятельствах. Однажды летом оба они, еще не знакомые друг с другом и, значит, не сговариваясь, в составе разных групп, но абсолютно одновременно, отправились в поездку по пушкинским местам, гвоздем которой было посещение заповедника в Михайловском. Там, в знаменитой аллее Керн, где у судьбоносных липовых корней столкнулись в результате небольшой накладки с расписанием две экскурсии, он впервые увидел свою будущую жену, и между ними тотчас завязался бурный роман. Кажется, наш приятель сумел даже добиться перевода из одной группы в другую и с тех пор с дамой сердца не расставался.

Дама, надо сказать, не отличалась особо авантажной внешностью, что может засвидетельствовать любой из нашего кружка знакомых. Поэтому мы были немало развлечены происходящим, объясняя его себе то капризами любви, которая, как известно, зла, то законами красоты, которая, как известно, находится в глазу наблюдателя, то просто-напросто сильной близорукостью нашего друга.

В общем, роман закрутился, и по ходу этой закрутки наш приятель узнал, что предмет его желаний не то чтобы совсем недоступен, но и не совсем свободен, а, выражаясь по-гоголевски, в некотором роде замужем, и что, значит, просить его руки ему надо не у его родителей, а у, вот именно, мужа.

Эта операция обошлась, однако, без мучительных перипетий, коих он поначалу опасался.

– Муж оказался нормальным человеком, – возбужденно рассказывал наш приятель, зрачки которого за толстыми стеклами еще больше расширялись от обуревавших его чувств, – и проявил полное понимание.

– Проявил понимание?! – хором переспросили мы.

– Да, представьте, проявил полное понимание и сразу согласился на развод.

Развод, а за ним и брак и в самом деле последовали незамедлительно, и наши молодожены зажили, как говорится, одним домком, душа в душу, мирно и счастливо.

Глава третья

Их счастливая жизнь проходила всецело и исключительно под знаком Пушкина. На стенах висели его портреты, на книжных полках стояли все его мыслимые издания, во главе с 16-томным ПСС, и исследования о нем, от антикварных до самоновейших, в гостиной красовался гипсовый бюст Пушкина, на рабочем столе хозяина – изваяние пишущей руки поэта, а в спальне над кроватью – его посмертная маска в виде тяжелого бронзового медальона и обрамленная копия автографа «Мадонны»:

В качестве праздников отмечались исключительно пушкинские даты – 6 июня, 31 октября и 10 февраля: созывались гости, и разговоры в салоне шли на сугубо пушкинские темы, а за отклонение от них начислялись штрафы в виде фантов. За доброжелательное же упоминание о кощунствующих псевдопушкинистах вроде Синявского неосмотрительный гость мог поплатиться остракизмом.

Словом, муж не мог нарадоваться на жену, жена на мужа, и оба они на своего посажёного отца Пушкина.

Глава четвертая

Правда, некоторые из нас выражали иной раз сомнение в целесообразности строить семейную жизнь под знаменем и по образцу пушкинской, но натыкались на страстные возражения. Пушкин был поистине их всем, и поднимать на него руку никому не разрешалось.

Помню нагоняй, полученный от хозяина одним из завсегдатаев салона, по профессии сексопатологом, но порядочным знатоком пушкинианы, когда он между делом коснулся донжуанской незадачливости Пушкина, не раз оказывавшегося третьим лишним, за спиной которого пересмеивались в объятиях друг друга его более ухватистые приятели и вотще воспетые им лукавые шалуньи.

В другой раз распеканию подвергся новичок, который еще не вполне проникся атмосферой дома и в ходе шуточной викторины на тему о том, что было бы, если бы Пушкина вообще не было (как раз входившей в моду на смену гипотезам о его долгожительстве после победы над Дантесом), развернул головокружительную картину творческих успехов Лермонтова, свободного от необходимости подражать бретерству Пушкина и потому имевшего время написать все главные тексты русской литературы – «Евгения Онегина», «Войну и мир», «Преступление и наказание» и другие – за вычетом, разумеется, пушкинской речи Достоевского. Наш приятель так разнервничался, что гостю пришлось, рассыпавшись в извинениях, откланяться. Хозяин же еще долго не мог прийти в себя и успокоился, в конце концов, лишь благодаря целительному действию единственного помогавшего ему в таких случаях средства – медленного поглаживания пушкинской руки.

Сей миниатюрный objet d’art, изготовленный еще в XIX веке, прошедший через руки нескольких коллекционеров, в том числе А. Ф. Онегина, и неведомым путем (каким, мы так никогда и не узнали) попавший к нашему приятелю, представлял собой гипсовое изображение правой руки, тонкие пальцы которой, с характерными длинными ногтями, держали выполненное из бронзы остро очиненное гусиное перо. Наш приятель уверял, что этот сувенир помогает ему в работе, ибо, положив свою руку на пушкинскую, он способен вживаться в творческие замыслы поэта. Нам ничего не оставалось, как вежливо кивать головой.

Я, правда, позволял себе больше других, поскольку хозяин выказывал мне особое расположение – возможно, потому, что это я в свое время познакомил его с тогда еще не переведенной статьей именитого западного слависта о месте статуи в поэтической мифологии Пушкина, с анализом красноречивой триады заглавий: «Медный всадник» / «Каменный гость» / «Золотой петушок». Но однажды влетело и мне, причем довольно основательно. Однако чтобы толком рассказать об этом, нужны кое-какие дополнительные пояснения.

Глава пятая

Члены нашего избранного кружка, конечно, отдавали себе отчет в пушкинофильских причудах хозяина, но, поскольку всё это были люди утонченные и учтивые, то они умели уважать чужие верования, даже если эти верования резко расходились с их собственными и не выдерживали критики. А потому они, за вычетом разве что язвительного сексолога, избегали с ним спорить. Возможно, они не были уверены, что он исповедует пушкинский культ на полном серьезе, а принимали все это за эффектную позу и риторическую фигуру, а то и попросту затянувшийся розыгрыш.

Единственный, кто не мог смотреть на дело таким образом, это я, причиной чему была некоторая, что ли, рациональная прямолинейность моей натуры. Я уважал в нашем приятеле его немалую эрудицию, что же касается его почти языческой невольной преданности своему кумиру, то я не оставлял намерения переубедить его с помощью разумных доводов – в надежде, что какой-нибудь особенно острый поворот дискуссии поможет раскрыть ему глаза.

Именно с этой целью я принялся однажды развивать мысль, что «Капитанская дочка» как таковая не имела успеха, поскольку была написана уже после спада вальтерскоттовско-загоскинского бума и в канон попала задним числом, не сама послужив к славе Пушкина, а, напротив, прославившись лишь в отраженном свете общего его величия.

– Ты бы еще сказал, что Александр Сергеевич написал ее из зависти к успеху «Юрия Милославского»! – парировал наш приятель, поигрывая пальцами по гипсовой десничке.

Не знаю, что толкнуло меня под руку, но я решил подлить масла в огонь.

– Ну, недаром ведь Хлестаков говорит, что есть другой «Юрий Милославский», так тот уж мой. Гоголь явно метил в Пушкина, с которым Хлестаков у него на дружеской ноге.

Наш приятель совершенно разъярился и, размахивая десничкой, стал обвинять меня в эстетической слепоте. На поддержку присутствовавших мне рассчитывать не приходилось, поскольку все понимали, что это только обострило бы конфликт и могло бы лишить всю компанию уютного прибежища. Я смолчал, спустил дело на тормозах, и раскол был предотвращен.

Вскоре, однако, на сцену нашей истории вышло новое лицо, появление которого в доме видоизменило конфигурацию сложившихся отношений, чтобы повести в дальнейшем к самым драматическим последствиям.

Глава шестая

Из одного американского университета в Москву приехал на стажировку аспирант-славист, который каким-то образом прибился к этому гостеприимному литературному дому. Имени его я называть тоже не стану, скажу только, что он оказался способным молодым словесником, страстно полюбившим русский язык и литературу. Он происходил из семьи потомков дальних родственников Лескова, гордившихся своей причастностью к роду того самого англичанина Шкотта, у которого в молодости служил будущий классик. Его занятия славистикой имели своим источником всосанный с воздухом семьи интерес к Лескову, а затем постепенно перекинулись и на других знатоков народной русской речи, прежде всего Крылова и Даля.

Но, попав в салон нашего приятеля, он был решительно обращен в пушкинскую веру. Правда, это приобщение началось с небольшого qui pro quo, но все благополучно разрешилось ко всеобщему удовольствию.

Спросив в первый же вечер, чем занимается хозяин, американец получил скромный паче гордости ответ:

– Я специализируюсь на неосуществленных замыслах Александра Сергеевича.

– А вы? – обратился он к хозяйке с лучезарной американской уважительностью. – Вы тоже пушкинистка? Работаете вместе с мужем?

– Нет, – ответил за нее муж. – У нее своя, абсолютно самостоятельная область – незавершенные фрагменты.

– Какая же разница? – недоумевал американец.

– Как какая? Неосуществленные проекты – это те, которые задуманы, но не начаты, а незавершенные – те, которые начаты, но не закончены! Неужели не понятно?! – Для вящей убедительности он возложил руку на гипсовую десничку.

Сначала американец вслушивался с недоверием, и на его губах блуждала двусмысленная улыбка, но постепенно он, как теперь говорят, врубился и в конце концов проникся тонкостями пушкиноведческого дискурса.

Вообще, это был открытый, веселый парень, который охотно смеялся над собой, когда ему указывали на его речевые ошибки. Он очень любил демонстрировать владение русскими поговорками, но, как это бывает с иностранцами, иногда забавно их перевирал. Он мог сказать: «Положил зубы на палку», «Не в свою тарелку не садись», «Доёному коню в зубы не смотрят» и тому подобное. Мы наперебой его поправляли, ехидно допытываясь, как в точности представляет он себе дойку коня, и так далее в том же духе. Но, раз высмеянный, он запоминал поговорку слово в слово и больше в ней не ошибался.

Однажды он захотел щегольнуть знанием вычитанной в книгах пословицы «Старый конь борозды не портит», но вместо «борозды» сказал «пахоты». Наш сексолог тут же прочел ему небольшую лекцию, со ссылками на Шкловского и Фрейда, об эротической подоплеке фольклора, в результате чего тот прочно осознал подспудную парность «коня» и «борозды», а заодно затвердил и соответствующие обсценные лексемы.

По окончании стажировки он уехал в свой университет, защитил диссертацию, устроился на работу в каком-то южном штате – то ли Флориде, то ли Калифорнии, и там, уже в качестве молодого завкафедрой, получил возможность отплатить за оказанное гостеприимство, пригласив кого-нибудь из московских друзей на целый семестр в свой университет – прочесть спецкурс по Пушкину.

Здесь-то и таилась завязка всего этого, в сущности святочного, рассказа.

Глава седьмая

Поехать, естественно, должен был наш приятель. Он охотно согласился, и все шло как нельзя лучше. Уже утверждено было название курса: «Ненаписанный Пушкин», когда поездка неожиданно оказалась под вопросом. Как раз в это время в одном провинциальном городке между Москвой и Петербургом, кажется, Торжке, обнаружился неизвестный ранее архив знакомых семьи Гончаровых. В нем могли содержаться свидетельства о замыслах Пушкина, и нашего приятеля захватила идея стать их первоинтерпретатором. Однако тогда пришлось бы отказаться от Америки. Он долго колебался, но, привыкши для звуков жизни не щадить, в конце концов выбрал архив, тем более что находчивая жена подсказала ему компромиссный вариант – вместо себя послать ее, тоже как-никак пушкинистку. Американцу с трудом, но все-таки удалось в последнюю минуту это устроить, учитывая, что фамилия лектора практически не менялась, да и название курса требовало лишь минимальной, почти не заметной невооруженному глазу редакции – «Ненаписанный Пушкин» становился «Недописанным». В сентябре мадам уже прогуливалась среди пальм по солнечному кампусу, знакомилась с библиотекой и под дружеским руководством своего спонсора готовилась к занятиям.

Наш приятель тем временем вернулся из командировки со щитом. Правда, упоминаний о Пушкине в новонайденных бумагах не оказалось, но он решил все равно их опубликовать, сопроводив комментариями и таким образом введя в научный обиход как пример отрицательного результата. Поэтому он с полнейшим добродушием отметал наши шутки о соблазнах, которым подвергается в знойной Флориде (или Калифорнии) его чистейшая мадонна. Особенно витийствовал на эту тему сексолог, утверждавший, что вообще все беды в жизни от женщин. Но спокойствия нашего приятеля он поколебать не мог.

– Да-да, я знаю все, что вы можете сказать, – говорил тот. – Я уже написал ей о ваших инсинуациях и, кстати, напомнил ей письмо Александра Сергеевича к Наталье Николаевне насчет корыта и свиней, которые всегда найдутся. Она пишет, что свиней навалом, но корыто в целости и сохранности. Она даже показала мое письмо нашему американскому другу, и они вместе смеялись.

За этими разговорами семестр подошел к концу, и к Рождеству блудная жена вернулась под домашний кров.

Глава восьмая

Заговорив о блудной жене, я забежал вперед, но не очень далеко, ибо, хотя сначала отношения между ней и ее спонсором держались в строго коллегиальных рамках, довольно быстро они из этих рамок вышли. Впрочем, обо всем этом я узнал много позже.

Как это произошло, доподлинно не известно. Возможно, она почувствовала, что свою благодарность ей следует выразить в более ощутимых формах, и тонко, но и достаточно внятно, как умеют только женщины, выказала готовность, а он, со своей стороны, почувствовал эту готовность и подумал, что для полноценной акклиматизации и аккультурации гостья нуждается в более интимной поддержке, но так или иначе случилось то, что, как написал бы автор «Анны Карениной», не могло не случиться.

Случилось раз, и два, и, может быть, еще несколько раз, но вскоре перестало случаться (совершенно озадачив гостью, а заботливого спонсора заставив смущенно избегать ее взгляда), начало постепенно забываться и к концу семестра практически забылось. Точнее, было основательно забыто спонсором, хотя, быть может, и не совсем угасло в душе его гостьи. Так что ее реляции о неприкосновенности корыта были во многом, хотя и не на сто процентов, достоверны.

Наш приятель ни о чем таком, однако, не догадывался. Жена же, вернувшись к домашнему очагу, решила выкинуть всю эту амурную гиль из головы, полагая, что поводов вспоминать о ней больше не представится.

Увы, ее надеждам не суждено было сбыться.

Глава девятая

Видимо, чувство некоторой неловкости все-таки не целиком изгладилось из памяти американского слависта и продолжало неистребимо тлеть, побуждая к искуплению вины. В любом случае, он не оставлял мысли представить своим студентам знаменитого русского друга и через год или два именно с этим предложением в один прекрасный вечер в начале июня, с цветами и бутылкой вдовы Клико в руках, возник на пороге знакомого дома. Предложение было тем более естественным, что за истекшее время его научные интересы претерпели обратную метаморфозу: от пушкиноведения он опять обратился к народной струе в русской литературе и рад был бы передоверить свой пушкинский курс кому-нибудь другому.

Начал он, разумеется, издалека, с общих приятных воспоминаний, после чего признался в своей измене Пушкину – с Грибоедовым, которого лишь недавно открыл для себя и сразу же беззаветно полюбил как мастера русской афористики. Наш приятель отнесся к этому с истинным великодушием, однако позволил себе напомнить о необходимости соблюдать разумные пропорции. Грибоедов так Грибоедов; в конце концов, Пушкин любил его комедию и по первом же ознакомлении предрек, что половина ее стихов войдет в пословицу. Более того, встретив гроб с телом Грибоеда на Кавказе, он отдал ему дань уважения и упрекнул русское общество в лени и нелюбопытстве. Однако он видел и просчеты «Горя от ума». В январе 1825 года Александр Сергеевич писал своим друзьям Вяземскому и Бестужеву, что Чацкий не умен, ибо «первый признак умного человека – с первого взгляду знать, с кем имеешь дело». Недаром вслед за Александром Сергеевичем многие критики упрекали Чацкого в том, что со своими речами он обращается к Фамусову и Скалозубу, а своей любовью дарит недостойную ее Софью.

Тут гость не вытерпел и с горячностью, которой, видимо, заразился от московского друга, вступился за своего нового кумира, в волнении перескакивая с русского на английский и обратно.

– Что? Чацкий не умен, потому что любит глупую женщину! Your Aleksandr Sergeich should talk! Как это будет по-русски? Чья бы свинья мычала! Из жениных пажей!! Смеялся Лидин, их сосед!!! If he is so fucking smart, how come he is so fucking dead?! [337] Помните, в «Prizzi’s Honor», как это, «Честь Прицци»?..

Но закончить свою мысль, богато уснащенную паремиями, ему не довелось. К несчастью, как раз на словах о мычащей свинье из кухни в гостиную вошла хозяйка салона с чайным подносом. Услыхав эту реплику, она бросила на гостя негодующий взгляд и, сильно покраснев, со звоном брякнула поднос на стол. Хозяин по своему обычаю, кажется, не обратил на это внимания, что, впрочем, нисколько не умерило его гнева. Он страшно оскорбился за Пушкина и накинулся на американца. Все потонуло в хоре голосов: «Как ты мог?!» (хозяйка) – «А что я такое сказал?» (гость) – «Как у вас повернулся язык?!» (хозяин) – «Ну, про вашего Александра Сергеевича и слова не скажи!» (гость) – «Если на то пошло, ваш Александр Сергеич с персами насчет женщин тоже не очень разобрался!..» (хозяин) – «Ну, знаете!..» (гость) – и так далее.

Чтобы взять себя в руки, хозяин решил прибегнуть к помощи магического талисмана, но так дрожал от волнения, что неосторожно ухватился за кончик бронзового пера. Больно уколовшись, он с визгом отдернул руку, и уникальный экспонат полетел на пол.

Чуя, что дело принимает крутой оборот, мы с другим гостем – сексологом, покусившимся некогда на донжуанский ореол Пушкина, – немедленно выскользнули из комнаты и без шума, что называется по-английски, ретировались.

Глава десятая

Лишь отойдя от дома на приличное расстояние, мы позволили себе расхохотаться и приступить к обсуждению случившегося.

– Как же он мог, – спросил я, – ткнуть хозяина носом в свой роман с его женой?!

– По-моему, – отвечал сексолог, – он просто запутался в пословицах: вместо коровы у него замычала свинья из письма про корыто. Да муж ничего и не заметил – даже того, что с пустого вы она перешла с американцем на сердечное ты.

– Перешла потому, что приняла его слова на свой счет.

– Тогда как о ней он, конечно, думал в этот момент меньше всего, имея в виду семейные проблемы исключительно Пушкина, а не хозяев.

– Вам-то откуда все так хорошо известно? – полюбопытствовал я.

– У меня есть знакомые на том кампусе, они мне все давно расписали в красках. В общем, пренеприятное происшествие, но оно служит доказательством одной великой истины.

– По-моему, даже двух или трех, хотя и не особенно оригинальных.

– Каких же, по-вашему?

– Во-первых, что иностранные пословицы надо знать наизусть; во-вторых, что в доме повешенного не говорят о веревке.

– А в-третьих?

– А в-третьих, что Пушкин прав: надо понимать, с кем имеешь дело. Недаром ведь основой этого брака с самого начала было понимание.

– И все не то. Подтверждается моя любимая мысль: берегись коровы спереди, кобылы сзади, а женщины со всех сторон.

На этом мы расстались, гадая, чем же кончится развернувшаяся перед нашими глазами трагикомедия.

Глава одиннадцатая

Я на всякий случай прервал свои посещения потревоженного пушкинского гнезда и некоторое время не видал никого из его завсегдатаев. Но однажды на симфоническом концерте повстречал все того же сексолога.

– Что-то мы перестали видеться, – сказал он.

– Да и негде: я остерегаюсь ходить в этот милый дом, по крайней мере, пока что.

– Ну, туда нам ходить не придется еще очень долго.

– Почему же?

– Будто вы не знаете?

– Нет, а что?

– А то, что разразился настоящий скандал, хозяйка билась в истерике, муж горько оплакивал судьбу своего талисмана, а американец, не зная, что подумать, во всем винил себя и бегал от одного к другому, умоляя простить его.

– Так что же, полный развод?

– А вот и нет. Десничка упала на коврик и чудесным образом уцелела, отбился только кусок подставки, который удалось подклеить. Вообще, все постепенно улеглось и вернулось в прежнюю колею, и не далее как неделю назад все семейство по приглашению неверного пушкиниста, а ныне завзятого грибоедоведа, на три года укатило на работу в Штаты. Так что пожар, как мог бы, ничем уже не рискуя, выразиться наш заокеанский друг, способствовал им много к украшенью.

– Вопреки вашей id?e fixe о вредоносности женщин.

– Я же говорю: чудо, да и только.


Выбранные места

Центон

[338]

[339]

Дорогой друг мой,

я рад, что здоровье твое лучше; мое же здоровье… но в сторону наши здоровья: мы должны позабыть о них, так же, как и о себе. Меня тут сильно встряхнули, после чего обнаружилось, что больше всего на свете мне хочется (и давно уже) умереть. В прошлом письме я написал: плакать хочется; нет, неправда, не хочется, глаза сухие и ум сухой.

Ты напрасно начинаешь думать, что твое присутствие совершенно бесполезно, что общество испорчено в корне. Я уже писал, чтобы ты не смела грызть себя за то, что ничего не сделала. Думай не о том, что не сделано, а о том, что еще придется делать. Ты устала – вот и все! Устала оттого, что принялась слишком сгоряча, слишком понадеялась на собственные силы, женская прыть тебя увлекла. Если ты только собственные твои дела станешь обделывать хорошо, то заставишь других заняться получше собственными делами. Поэтому, пожалуйста, исправь одну свою главную мысль: что ты ничего не сделала, что ты делала что-то не то и не так.

Попав сюда, я следовал общей моде – блюди законы той страны, в которой вынужден жить. Нужно как можно лучше заучивать правила их рассуждений (и есть все основания браниться, когда оказывается, что правила эти расплывчаты), но не нужно угрызаться из-за того, что ты недостаточно в эти правила веришь. Я освоил простейшие человечьи навыки, изучил язык, постиг науки, преподавал арифметику в средней школе. Но навязывать им свой язык я не имею права. А поэтому и о себе ничего никому не мог сказать. К тому же, постоянная опасность быть пойманным и уличенным заставляла меня натягивать поверх тела все эти маскарадные тряпки. Так как мне всегда хочется, чтобы личность была точкой пересечения внешних условий, мне это понравилось. Но мое тело, туго спеленатое в человекоподобный кулек, онемело и затекло. Засохшая кожа потрескалась. А я не мог приподняться и ослабить путы, острые, будто из проволоки. Самым неприятным было то, что несколько дней мне не давали очков, уха и челюстей, то есть я был почти неконтактен и общающимся, по-видимому, казался идиотом. Мне самому некоторое время казалось, что я – брикет мыслящего творога, неподвижно лежащий в коробочке на полочке, но в то же время я – претендент на итальянский престол в черном сюртуке, и между этими двумя ипостасями должна произойти очная ставка.

Прости, что пишу сухо и как будто с железным лязгом. Это чтобы не жаловаться. А тебя я очень боюсь потерять, если разладится наш общий рационалистический язык. Ты, как и я, друг мой, устала. Из твоих писем я вижу, что для начала ты уже успела сделать много хорошего (если бы не слишком торопилась, вышло бы еще больше). Постарайся, родная, собраться с душевными силами, они тебе скоро понадобятся: здесь уже много хуже.

Всю жизнь я прожил с ощущением, что людям я только в тягость; но там к такому мне хотя бы привыкли, а зачем я здесь? Для меня в этом мире не создано и не приспособлено ничего: мне кажется, что каждый наш шаг убеждает в этом. Ты ищешь все избранных и лучших. Друг мой! за это я сделаю тебе упрек. Ты должна всех любить, особенно тех, в которых побольше дрянца, – по крайней мере, побольше узнать их. Единственный вывод, который удается вывести: «такой, какой ты есть, ты никому не нужен, поэтому не навязывайся, прячься, а в разговорах будь улыбающимся, понимающим и ободряющим – пока хватит сил». Поверь, что наилучший образ действий – не вооружаться жестоко и жарко против дурных людей и не преследовать их, но стараться вместо того выставлять на вид всякую честную черту, дружески, в виду всех, пожимать руку прямого, честного человека.

Конечно, мы не всему научились, чему надо было. Я, например, так и не научился быть добрым. Но научился хотя бы вести себя, как добрый. Мне утешительнее думать, что я не способен к контактам из-за бездарности к языку, а не к людям. Невольно возникает мысль: а может быть, это я напрасно так односторонне себя обрабатывал, может быть, лучше было бы учиться и различать краски, и сколачивать полки? Если б я хоть плакать мог, а то смеяться кое-как научился, а плакать – не умею.

Я так и прожил, как приехал, говорил ломано, а со слуха не понимал ничего. Можно было бы попривыкать к языку целенаправленно, но я был так убежден, что я здесь по недоразумению, больше сюда не попаду и язык мне не понадобится, что вместо этого сидел в библиотеках. При всем общенародном внимании к моей скромной особе, никто во мне ничего не понимает. Как же понять меня им, если сам я на их языке никак не могу выразить свою бесчеловечную сущность. Все верчусь вокруг да около и метафорами пробавляюсь, а как дойдет дело до главного – смолкаю. Но знаешь, скорее верно обратное: меня понимают, а я не понимаю. Я подумал, что это лишь доведение до предела моего привычного ощущения: я, как на ладони, понятен миру. Но мир непонятен мне. Между нами как будто стекло, с его стороны прозрачное, с моей зеркальное. Я прячусь в свое непонимание-со-слуха, как в скорлупу.

Кстати, меня всегда поражал садизм кулинарии. Будущих цыплят поедают в жидком виде. Свиные внутренности набиваются собственным мясом. Кишка, проглотившая себя и облитая куриными выкидышами, – вот что такое на самом деле яичница с колбасой. Мне делали еще один осмотр, я подглядывал на экран аппаратов и в первый раз видел себя изнутри: розового, как на анатомической картинке. Было несколько ночей, когда мне казалось, что я – вроде ассенизатора, который пробирается по забитому кишечнику человечества, широкому, как многолюдная больничная палата, и должен очищать его на общее благо: роль не очень для меня неожиданная, тут и психоанализа не нужно. Гляди же на все, как лекарь глядит на лазарет, но прибавь к этому еще кое-что, а именно: уверь самую себя, что все больные, находящиеся в лазарете, суть твои родные и близкие, тогда все пред тобой изменится: ты с людьми примиришься и будешь враждовать только с их болезнями. И спасибо, что ты мне приснилась, хоть это и смешно звучит. Это не должно быть для тебя обидно: никаких вожделений сон не содержал, и все чувства в нем только чистые, это я знал твердо.

Но письмо мое становится длинно. Чувствую, что начинаю говорить вещи, может быть, не совсем приходящиеся кстати. В библиотеке мимоходом прочитал старую притчу. Жил-был рыцарь, у которого вместо сердца была часовая пружина. Совершал подвиги, спас короля, убил дракона, освободил красавицу, обвенчался, отличная была пружина. А потом, в ранах и лаврах, отыскал того часовщика и в ноги: да не люблю я ни вдов, ни сирот, ни гроба Господня, ни прекрасной Вероники, – это все твоя пружина, осточертело: вынь! Вот такие ощущения и мне иногда портят жизнь. Нет, уж лучше влачить одинокое инкогнито. Раз появился такой специфический, так и существуй незаметно. И незаметно умри. Подохнуть очень хочется, но сам я для этого ничего делать не буду.

Ехал, чтобы в последний раз в жизни отсидеться одному в четырех стенах, а каждый вечер пишу кому-нибудь письма. Знаешь, что еще мне помогает? То, что я живу в минуте от столовой, а не в десяти минутах, как три года назад, когда эти десятиминутные пробелы, в которые я только и мог думать о том, какой я нехороший, довели меня чуть ли не до петли.

Есть надежда Новый год здесь встретить в одиночку, потому что все знакомые разъехались: такое счастье! Где это я читал, что влюбленные люди уподобляются покорным рабам? Ничего подобного. Стоит человеку полюбить, и он уже чувствует себя господином, имеющим право распоряжаться теми, кто его недостаточно любит. Как бы мне хотелось, чтобы меня никто не любил! Трех главных вещей у меня нет: доброты, вкуса и чувства юмора. Вкус я старался заменить знанием, чувство юмора – точностью выражений, а доброту – нечем. Зачем Вероника была так жестока, что полюбила меня? Зачем она чуточку не постыдилась своего внешнего вида и вела себя столь откровенно, столь беспардонно? Ведь стыд у человека основное достоинство. Это смутная догадка о собственной неисправимой наружности, инстинктивный страх перед тем, что скрыто у него под сукном. Только стыд и еще раз стыд может нас несколько облагородить и сделать если не прекраснее, то скромнее.

Ты устала, племянница. Я помогу тебе все привести в порядок, но только выполни следующую за сим просьбу добросовестно, ничего не принимая особенно к сердцу и отвечая ровно на все пункты. Попробуй остаток времени пронаблюдать над своими физическими силами – записывай, что ли, по строчке в день «утро – двойка, день – тройка, вечер – тройка с минусом». За пятерку считай «сделала все предположенное», и отмечай двумя словами, в чем была работа: перевод, разговоры, поездки и пр. Может быть, за два месяца немного накопятся представления о твоих теперешних силах, и легче будет ими разумно располагать. Поступи как прилежная ученица: сделай для этого тетрадку и не забывай быть в своих объясненьях как можно обстоятельней. Воображай, что перед тобой стоит ребенок или невежда, которому до последней безделушки нужно все истолковывать; тогда только письмо твое будет так, как следует.

Я не знаю, отчего ты меня почитаешь каким-то всезнайкой. Я всю жизнь прятался в науку не от хорошей жизни, а старался забывать все, что кроме нее: и хорошее, и плохое. Не удержался, стал подводить итоги себя, и спрашивал себя, хорошо ли, что я так стопроцентно сублимировался в науку. Что мне случилось тебе кое-что предсказать и предсказанное сбылось, – это единственно оттого, что ты меня ввела в тогдашнее положение души твоей. И если я приобрел наконец любовь к людям не мечтательную, но существенную, так это все же наконец оттого, что всматривался я побольше во всякие мерзости.

От тебя пришло двойное письмо, длинное-длинное. Я смотрелся в него как в зеркало: как хорошо быть одному. Несколько дней я сидел, не выходя на улицу, Новый год встретил один за столом и в кои веки чувствовал себя человеком. Как приятно скинуть одежды, снять парик, оторвать ушные раковины из гуттаперчи и отстегнуть ремни, стягивающие спину и грудь. Мое тело раскрылось, точно пальма, принесенная в свернутом виде из магазина. Все члены, затекшие за день, ожили и заиграли. Я вертел головой, не ограничиваясь полукружием – жалкой нормой, отпущенной человеческой шее, я заморгал всеми глазами, разгоняя усталость и мрак, и мне удалось увидеть себя со всех сторон – сразу в нескольких ракурсах. Какое это увлекательное зрелище, к сожалению, теперь доступное мне лишь в редкие ночные часы. Стоит воздеть руку, и видишь себя с потолка, так сказать, возвышаясь и свешиваясь над собою. И в то же самое время – остальными глазами – не упускать из виду низ, тыл и перед – все свое ветвистое и раскидистое тело.

Перечел свои записки и остался недоволен. Кому нужна эта болтовня на местном диалекте? Не забыть сжечь перед отъездом. Ведь людям я не собираюсь показывать. А наши все равно не прочтут и ничего обо мне не узнают. Наши и не залетят никогда в такую несусветную даль, в такую дичь. А во мне сидит навязчивая мысль, как я мешаю людям даже самим своим видом. Потому я и боюсь красоты в природе и в человеке, что она недискурсивна. Я настолько все время на краю этого хаоса, что боюсь его, как огня.

До сих пор не могу понять, что это за земля Испания. Народные обычаи и этикеты двора совершенно необыкновенны. Не понимаю, решительно не понимаю ничего. Сегодня выбрили мне голову, несмотря на то что я кричал изо всей силы. Я готов был впасть в бешенство. Я не понимаю вовсе значения этого странного обычая. Обычай глупый, бессмысленный! Для меня непостижима безрассудность королей, которые до сих пор не уничтожают его.

Но что можно отвечать на мои жалобы, когда мой путь прочерчивался с непрерывной связностью от детских замечаний «на тебя смотреть противно» до нынешнего гроба? Да и не узнать мне родимого неба по здешним книгам-бумагам. Я и сейчас – выйду ночью на улицу, подыму голову и вижу: опять не то! И в каком направлении мне надо грустить, тоже неизвестно.

Перечти раз пять, шесть мое письмо, именно из-за того, что в нем все разбросано и нет строгого логического порядка. Я больше не имею сил терпеть. За что они мучат меня? Голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Вон небо клубится передо мною; струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеют. Матушка, прижми ко груди своей бедного сиротку! ему нет места на свете! его гонят!.. О Родина! ПХЕНЦ! ГОГРЫ! ТУЖЕРОСКИП! Я иду к тебе. ГОГРЫ! ГОГРЫ! БОНЖУР! ГУТЕНАБЕНД! СПОКОЙНОЙ НОЧИ!

Литература

Гаспаров М. Л. 1975. Центон // Краткая литературная энциклопедия / Гл. ред. А. А. Сурков. Т. 8. М.: Советская энциклопедия. С. 383.

Примечания

1

Примеч. автора: Девушка шаловливо и весело улыбнулась, нюхая сирень.

2

Впервые в: «Звезда» 2008, 11: 198–205. Все цитаты приводятся по изданию: Тургенев в воспоминаниях современников, 1969. Лишь после публикации своего эссе я познакомился со статьей Эйхенбаума «Артистизм Тургенева» (1929), где та же ситуация объясняется приверженностью Тургенева салонной культуре 30—40-х годов и своей в ней игровой роли «артиста».

«Тургенева влекла к себе салонная атмосфера… успеха, поклонения…. “талантов и поклонников”… Жизнью около Виардо… он… заменял то, чего ему не хватало в… собственной… Удержаться на такой позиции и продолжать писать можно было только живя за границей… Эмиграция Тургенева была не… идейной, а литературно-бытовой – проявлением “обиды” артиста, нуждающегося в особой атмосфере и не находящего ее на родине… Дружба с Флобером, с Доде, с бр. Гонкурами, признание его в артистическом и писательском кругу Парижа, не требовавшем от него ничего, кроме таланта и остроумия, утешало его обиженное сердце» ( Эйхенбаум 2001 : 106–107).

3

Согласно словарю Даля, корнак – погонщик слона.

4

Впервые в: «Новый мир» 2009, 7: 95–97.

5

Ср. Флобер 1984 , 2: 187. Здесь и далее ссылки на это издание.

6

Впервые в фестшрифте к 60-летию И. А. Мельчука: Le Mot, Les Mots, Les Bons Mots. Word, Words, Witty Words. Hommage ? Igor Mel’?uk par ses amis, coll?gues et el?ves ? l’occasion de son soixanti?me anniversaire/ Ed. A. Clas et al. Montr?al: Universit? de Montr?al, 1992. P. 51–60; русский вариант – в: «Золотой век» 5 (1994): 17–22; Жолковский 1995: 18–31.

7

В рассмотрении личности Чернышевского и его романа я во многом опираюсь (без дальнейших ссылок) на монографию Паперно 1996 [1988]. Еще одним источником вдохновения была для меня знаменитая четвертая глава набоковского «Дара» (которая даже эмигрантским издателям 1930-х годов показалась настолько вызывающей, что была исключена из первой публикации романа).

8

Механизм принудительного внедрения идеологически выдержанных взглядов выработался в кругах радикального антиистеблишмента 1860-х годов довольно рано. Вот что записала в своем дневнике одна молодая девушка в 1857 году:

«Я однажды отважилась сказать моим подругам, что не люблю Некрасова; что не люблю Герцена – не отважилась бы… Мы имеем теперь две цензуры и как бы два правительства, и которое строже трудно сказать. Те, бритые и с орденом на шее, гоголевские чиновники, отходят на второй план, а на сцену выступают новые, с бакенами и без орденов на шее, и они в одно и то же время и блюстители порядка, и блюстители беспорядка» ( Штакеншнейдер 1934: 161).

9

О феномене сталинского перформанса см. Гройс 1992 .

10

Интересные соображения об андрогинизме Чернышевского есть в Розанов 1913: 160.

11

Среди оставшихся нереализованными сугубо книжных жизненных планов Н. Г. был сценарий, согласно которому он становился домашним учителем в благородном семействе, а затем любовником жены или дочери хозяина.

12

Свободе воли предстояло найти своего защитника в Достоевском. Характерным ранним примером отказа от свободы воли под давлением партийной дисциплины внутри антиистеблишмента (ср. сноску на с. 35) был строгий моральный запрет на осуществление в рамках фиктивного брака супружеских прав, даже если между заключившими его партнерами возникала любовь.

13

О мотиве «подобия» у Чернышевского и Жорж Санд и его источниках в утопическом учении Пьера Леру и в посланиях св. ап. Павла (Еф. 2: 14–19), см. Кленин 1992 .

14

Здесь угадывается первоисточник знаменитой формулы Маяковского о наступании на горло собственной песне. Известно замечание Пастернака о сходстве Маяковского со «сводным образом молодого террориста-подпольщика из Достоевского» («Люди и положения»), а прототипами подпольщиков Достоевского как раз и были, среди прочих, Чернышевский со товарищи и его персонажи.

15

Интересный случай применения того же риторического хода находим в недавней книге о Никарагуа.

«Стивен Кинцер приводит… такой красноречивый эпизод. Когда во время интервью с внушающим ужас сандинистским министром внутренних дел Томазо Борхе он потребовал у него объяснений по поводу беспричинного избиения президента Ассоциации родителей-католиков его [Борхе] заместителем Лениным [!] Серной, Борхе презрительно фыркнул: – Скажу вам так. Этому человеку повезло, что допрашивал его Ленин Серна, а не я» ( Престон 1991: 11).

16

Этот образ хорошо вписывается в топос «укрощения лошади», идущий от «Медного всадника» через «Преступление и наказание» и далее к «Конармии», в особенности к «Начальнику конзапаса» (см. Жолковский 1995 ).

17

Настя Крюкова («спасение» которой Кирсановым удостоилось чести стать темой для ядовитых вариаций Достоевского в «Записках из подполья» и которая единственная из всех персонажей ЧД умирает по ходу сюжета) является своеобразным двойником Веры Павловны. Обе они любят Кирсанова и пользуются его взаимностью и обе настаивают на том, чтобы иметь собственные отдельные комнаты. Будучи сначала проституткой, Настя, под влиянием Кирсанова и с помощью одолженных у него денег, выкупается у своей мадам на свободу и снимает отдельную комнату. В ней она продолжает заниматься своей древнейшей профессией – с той, однако, разницей, что теперь она обслуживает лишь «человек пять» любимых клиентов («я к ним ко всем имела расположение»). Такой образ жизни для нее – «отдых»; она бросает пить и становится милой, здоровой, аккуратной, скромной женщиной. Далее она начинает жить с Кирсановым, расстается с ним (из-за туберкулеза), живет в отдельной комнате кооперативной коммуналки, снова сходится с Кирсановым (на сей раз он руководствуется состраданием) и умирает от туберкулеза. Особого внимания заслуживает тот промежуточный этап между блядством и искуплением, когда Настя наслаждается преимуществами многомужества, о котором Вера Павловна могла только мечтать; впрямую оно провозглашается у Чернышевского лишь много позднее, да и то лишь в самой осторожной форме – в пьесе «Другим нельзя». Двойничество Насти с Верой Павловной хорошо согласуется также с аурой падшей женщины, которая окружала прототип Веры Павловны – Ольгу Сократовну и в значительной мере толкнула Н. Г. на искупительный брак с ней. Противоречие между программной установкой ЧД на идеи равноправия и фактическим жилищным неравенством его персонажей отмечено Кэтрин Портер в ее предисловии к английскому переводу романа в ардисовском издании ( Чернышевский 1986: хvi). Проблема «элитарности» у Чернышевского затрагивается также Майклом Кэтцем в предисловии к его собственному, новому переводу романа ( Чернышевский 1989: 20).

18

Среди прочих интересны параллели с Зощенко. Набоков уже указал на некоторые зощенковские неграмматичности в тексте ЧД, а Паперно обратила внимание на характерную для Чернышевского «альтернативность» повествования (рассказчик часто предъявляет читателю в качестве равноправных несколько возможностей развития сюжета) – прием, типичный и для полупародийного сказа Зощенко ( Щеглов 1986: 73–74).

19

Впервые в: «Что читать», 2009, № 10.

20

У меня, кстати, удостоверение есть – красная книжечка с тисненым Лениным и надписью СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ СССР на пухлой обложке, выданная 3 августа 1993 года, т. е. на довольно раннем этапе моей писательской биографии, но все же два года спустя после распада СССР. О качестве предлагаемых пяти страниц предлагаю судить читателю; впрочем, мои они лишь наполовину.

21

Так и не полюбил я у Достоевского разве что «Идиота».

22

«Их надо было бы выдумать» – ироническая перефразировка знаменитой фразы Вольтера, что если бы Бога не было, его надо было бы выдумать.

23

«Я видел тень кучера, который держа тень щетки, чистил тень кареты», – тоже ироническая отсылка к французской литературной традиции.

24

Купюры в тексте и выделения мои. – А. Ж .

25

1984; режиссер Милош Форман; сценарий Питера Шэффера (Peter Shaffer).

26

Текст даю в собственном переводе с английского. – А. Ж .

27

Впервые в: Московский лингвистический журнал, 1996, 2 (спецвыпуск в честь Е. В. Падучевой): 147–161. Прохождение статьи в печать натолкнулось на возражения одного из редакторов, Н. В. Перцова, против сочувственных ссылок на «Прогулки с Пушкиным» Синявского-Терца. После моего протеста Перцов был отстранен от редактирования статьи; в дальнейшем он то извинялся, то вновь упорствовал в этих и иных своих цензорских устремлениях. Продолжение сюжета см. в примечаниях к заглавной статье настоящего сборника.

28

В сценарии детство Ивана образует пролог ( Эйзенштейн 1971: 203–215), а в фильме оно появляется близко к началу II серии – как воспоминания взрослого царя, служащие аргументом в его споре с Федором Колычевым.

29

Цитирую по фильму; см. тж. сценарий, с. 213–215.

30

Это есть в сценарии (с. 205), но не в фильме.

31

Разговор о поэзии грамматики напрашивается ввиду тщательной разработки Эйзенштейном языковой фактуры фильма. Данный эпизод особенно богат параллелизмами, аллитерациями, ассонансами и внутренними рифмами, приближающими текст к поэтическому. Ср.: Сама она сукою была… с Телепневым-кобелем путалась… от кого она тобой… У, сучье… Старшего боярина псарям… и мн. др. Приподнятый, ритмизованный и фонетически оркестрованный язык «Ивана Грозного» может считаться современным аналогом стиха классической трагедии.

32

Известна роль мотива «охоты» и превращения охотника в дичь в художественном и теоретическом мышлении Эйзенштейна вообще и в частности в глубинном сюжете «Ивана Грозного» ( Иванов 1976: 90–93, 105–107), изобилующего репликами вроде: Дикого зверя деяния твои! – Изничтожим зверя! – Умер зверь! – Гончий пес чего творит, коли зверь хитрит, в нору стрелой летит… зверя обходит…, подаваемыми, с одной стороны, боярами, а с другой – Иваном. Согласно Ю. Г. Цивьяну (устное сообщение), исторический факт выдачи Шуйского псарям лишь по ходу работы над сценарием был осознан Эйзенштейном как эффектное предвестие опричнины с ее «собачьей» символикой, широко использованной в фильме (песьи головы; Малюта – рыжий пес; и даже травля собаками боярина, которого Иван предварительно облачает в медвежью шкуру [!] в одном из набросков). А применение собаководческой команды Взять! к ситуации ареста представляет собой один из немногих эйзенштейновских анахронизмов, по-эзоповски намекающих на лексикон сталинской эпохи.

33

См. знаменитую «Музу» Баратынского, тоже открывающуюся отказным зачином (Не ослеплен я музою моей…) и образующую три четверостишия пятистопного ямба.

34

Подобно лебеде, автореминисценцией в простецком ключе является и дегтя запах свежий , восходящий, с одной стороны, к «Рыбаку» (1912), а с другой, к пресловутым устрицам из «Вечером» (1913).

35

Определенности – потому, что в костюме Адама Рабинович неизбежно обнаруживает свою еврейскость, а неприглядности – потому что он, судя по его неряшливой запущенности, немолод, да и вообще – согласно другому анекдоту, кончающемуся словами: Я не еврей, я просто сегодня плохо выгляжу , – скорее всего, малопривлекателен.

36

Именно «сидение» голым особенно ощутимо: оно неестественно (по сравнению, скажем, с лежанием), неудобно, акцентирует так называемый материально-телесный низ, стабильно (по сравнению со стоянием или хождением) и, значит, демонстративно. Демонстративно и сидение в одном галстуке (а не, скажем, в одних трусах), ибо носит не столько вынужденный и промежуточный, сколько по-своему щегольской и окончательный характер.

37

Впервые в: Семиотика страха M.: Русский институт, Европа / Сост. Нора Букс и Франсис Конт. С. 249–260.

38

Чуковская 1997: 93–94; Чудакова 2001: 235. Кстати, я нигде не видел упоминаний о том, кто именно задал роковой вопрос, хотя Ахматову это заинтересовало еще до того, как он прозвучал: «Я сижу, гляжу на них, вглядываюсь в лица: кто? который спросит?.. но угадать не могу… Я ждала. Спросил кто-то в черных очках. Может быть он и не был в очках, но мне так показалось», – вскоре рассказывала она Лидии Чуковской ( Чуковская 1997: 93–94). Мне случайно удалось вычислить имя загадочного вопрошателя, но это уже тема для мемуарной виньетки (см. Жолковский 2002: 169).

39

Зощенко 1994: 114.

40

Жолковский 1999.

41

Reeder 1994: 2–3.

42

Жолковский 1995, 1998а,б.

43

Жолковский 1999: 167–170, 376.

44

Подробнее см. Жолковский 1994.

45

Щеглов 1996.

46

См. Эйхенбаум 1969: 140.

47

Жолковский 1999: 203–205, 378.

48

Гранин 1995: 495–496.

49

Долинский 1991: 123.

50

Пунина 1991: 663–669.

51

Зощенко 1987: 425–427.

52

Зощенко В. 1995: 581–583.

53

Жолковский 1998b.

54

Зорин 1999.

55

Впервые в: Роман Якобсон: Тексты, документы, исследования / Сост. Х. Баран и др. М.: РГГУ, 1999. С. 269–278; затем в: Александр Жолковский . Эросипед и другие виньетки (М.: Водолей, 2003); там же в заключительной виньетке «Доля шутки» см. краткий авторазбор статьи (с. 600–602).

56

Написано для сборника Lydia Ginzburg\'s Alternative Literary Identity / Eds. Andrei Zorin, Emily Van Buskirk (выходящего в изд-ве Peter Lang). Приложение «Между жанрами» – впервые в: Литературное обозрение 1989, 10: 83 (в составе подборки «Цельность»), затем: в моих книжках «НРЗБ», «Инвенции» и «Эросипед».

57

См. Франк 1990 [1909].

58

Жолковский 2003.

59

Чтобы объяснить табуированное, вообще-то, передаривание двух модных шарфиков, присланных ей в подарок из Лондона (Саломеей Андрониковой-Гальперн), Ахматова ссылается на исторический анекдот об испанской королеве, отвергшей подаренные ей голландские чулки: «Ее министр отказался принять их: “У испанской королевы нет ног”» ( Чуковская 1997: 466).

60

См. об этом Жолковский 2008.

61

Однажды, при обсуждении доклада американской коллеги о Гинзбург как протодиссидентке, я безуспешно пытался развить мысль о принципиальном и дисциплинированном приятии ею преобладания социума над индивидуумом. Из конкретных советских институтов она могла изгоняться за инакомыслие, но тем больше тосковала по идеальным.

62

Кушнер 2002; в заголовок своей вступительной статьи Кушнер вынес слова самой Л. Я. (см. Гинзбург 2002: 344).

63

Разбор одной такой характерной записи см. в Приложении – моем старом эссе о Гинзбург.

64

См. Гинзбург 2007 .

65

См., например, Зорин 2005.

66

Бунин 1996: 235–236.

67

Чаадаев 1991: 199–201.

68

Впервые в: Новая газета (Нью-Йорк), 5—11 февраля 1983 г.: 18–19; а затем, с вариациями: Wiener Slawistischer Almanach 11 (1983): 15–23; «Инвенции», «Мемуарные виньетки» и «Эросипед»; вариант с досадными купюрами: «Очерки истории информатики в России» / Ред. – сост. Д. А. Поспелов, Я. И. Фет. Новосибирск, 1998. С. 351–357. Этот юбилейный очерк писался в 1982 г. к 50-летию И. А. Мельчука (р. 19 окт. 1932), во времена глухой эмиграции, когда казалось, что железный занавес сомкнулся за нами навсегда. Инициатива принадлежала приятелю юбиляра еще со школьной скамьи Леве Штерну, организовавшему подборку в две полосы в «Новой газете», которая снабдила мой очерк торжественным заголовком «Грани таланта».

69

Впервые в: Иностранная литература 2008, 12: 233–236. Автор признателен С. Н. Зенкину за придирчивую критику некоторых мест этой первой публикации, по возможности учтенную в настоящей.

70

Островская 1969: 67–68.

71

Правда, ЭССЕ есть в 41-м томе «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона (1904), но там это река в Зап. Финляндии, она же Эхтэвэн-iоки (Esse = ?ht?v?n-joki).

72

Последний, IV, том (1940) составлен Г. О. Винокуром и С. И. Ожеговым. Эссеист – морфологически более прозрачен для русского слуха, и он отражен уже в «Словаре иностранных слов и научных терминов» А. Е. Яновского (СПб., 1905), а затем в «Энциклопедическом словаре» Ф. Павленкова (4-е изд.; СПб, 1910).

73

Ср., например, книгу: Фрейдкин 1994 , один из разделов которой, кстати, озаглавлен «Книга ни о чем».

74

В пользу родства essai с поэзией говорит, например, пустившее глубокие корни в русском литературном языке название батюшковской книги «Опыты в стихах и прозе» (1817), эпиграфом к которой взяты слова Монтеня: «И если никто меня не прочитает, потерял ли я мое время, проведя столько праздных часов в полезных и приятных размышлениях?», а среди заглавий прозаических опытов есть «Нечто о поэте и поэзии», «Нечто о морали <…>» и «Похвальное слово сну».

75

Вот стандартное википедическое описание книги Монтеня:

«“Опыты” – это ряд самопризнаний, вытекающих преимущественно из наблюдений над самим собой, вместе с размышлениями над природой человеческого духа вообще. По словам писателя, всякий человек отражает в себе человечество; он выбрал себя, как одного из представителей рода, и изучил самым тщательным образом все свои душевные движения. Хотя наблюдения над свойствами человеческой природы лишены у Монтеня систематического характера, высказываются им мимоходом по случайным поводам, иногда с капризной непоследовательностью, тем не менее у него есть своя точка зрения, с которой он рассматривает разнообразный мир душевных движений, страстей, добродетелей и пороков».

76

Эссе 1954.

77

«Несколько мыслей о сне» Ли Ханта, «Защита бессмыслицы» Честертона, «Апология бездельников» Стивенсона, «О ничегонеделании» Пристли.

78

Разумеется, в классической латыни подобное совершенство уже было – в виде инфинитива главного глагола всякого языка – esse , «быть», а также указательной частицы ecce , «вот». Есть такая глагольная форма и в немецком: esse – 1-е л. ед. ч. наст. вр. тоже очень важного глагола essen , «есть, кушать» («я ем»).

79

Семантике этой приставки, хотя и довольно размытой, соответствуют из-/ис– в русских глаголах измерять, испытывать . Внутренняя форма латинского exegi в державинско-пушкинском воздвиг пропадает, но может быть понята и по-русски, если осмыслять создание памятника не как воз-ведение , а как ис-полнение, из-движение.

Две другие приставки, по– и о -, сочетающиеся с корнем пыт– для передачи идеи essai, соотносятся друг с другом характерным образом. По– задает начинательность, частичность и в то же время законченность отдельной порции действия (глагол с по– выступает в совершенном виде), соответствуя таким образом «пробности» essai как попытки. Напротив, о– сообщает даже одному отдельному опыту (англ. experiment) – не говоря уже о кумулятивном опыте (exp?rience) – характер чего-то целостного, закругленного, охваченного со всех сторон, а в распоряжение опыта в смысле эссе предоставляет управление с помощью аналогичного предлога о , как нельзя лучше подходящего для присоединения обсуждаемых тем (опыт о…).

80

Впрочем, с этой этимологией не все ясно. В качестве одного из значений exagium словари поздней латыни дают «единицу веса в 1/ 72 фунта» и для пояснения ссылаются на параллельное древнегреческое слово (‘) ??????? ([h]exagion), «взвешивание, а также вес, равный 1/ 2 драхмы». Древнегреческие словари дают два разных глагола, соотносимых с этим существительным:

\'??????? (exagiz?), «изгонять в качестве проклятого», в котором прозрачна связь с латинским ago и греческим ??? (ag?), «двигать, гнать»;

и \'???????? (hexagiaz?), «оценивать измерять, взвешивать», которое отличается густым начальным придыханием (отсюда h в латинской транскрипции), а по смыслу гораздо ближе к идее «(единицы) веса», чем «движения».

Греческое (и латинское) ex– это приставка со значением «из-, от-», тогда как греческое hex – это «цифра 6», вполне уместная в разговоре о числовых соотношениях мер веса. В поздней латыни различие между типами греческого придыхания могло утрачиваться, в результате чего hexagion/exagion/exagium/esagium контаминировались, и значение «взвешивания» вошло в смысл того словарного гнезда, из которого в конце концов выпорхнуло французское essai.

81

Это [g] сохранилось и даже интенсифицировалось в итальянском saggio [sad?o], тогда как начальное Е пропало. Английское essay уклонилось от фонетической симметрии французского essai в другую сторону. Ненадолго оно проникло и в русский язык – в виде отчетливо йотированного эссея . Однако эссей , зафиксированный в Энциклопедическом словаре Гранат (7-е изд., т. 54; 1948) вместо эссе , в языке не закрепился, несмотря на свою более привычную морфологическую структуру, – как если бы где-то на русских лингвистических небесах будущее было заранее суждено самовитому эссе .

82

Впервые в: Иностранная литература 2008, 6: 252–254 (под названием «Красотка очень молода…»). Результат многократного просмотра фильма «Pretty Woman» по телевидению, работы над топосом проституции в литературе (см. в Жолковский и Ямпольский 1994 и Жолковский 2006 ) и преподавания русской новеллы лос-анджелесским первокурсникам.

83

Впервые в: Новый мир 2009, 7: 101–104.

84

Газета «Лехаим», сентябрь 2008, 5768-9 (197).

85

См. Фрейд 1964 [1914].

86

См. Кохут 2000.

87

См. Пастернак 1991: 404.

88

Устойчивость российского представления о личности как, прежде всего, особенной, исключительной, творческой убедительно рассмотрена (на фоне всей парадигмы «персональности») в исследованиях Н. С. Плотникова (Плотников 2008). Синхронический и исторический обзор соответствующей сферы русской лексики см. в работе: Левонтина (в печати) . О тесной связи российского философствования на темы личности (self) c христологическим понятием Слова-Логоса см. монографию Сейфрид 2005 . По иронии судьбы, заглавие этой книги не переводимо без потерь на тот язык, о котором она трактует, – ввиду вот именно отсутствия русского эквивалента для англ. self .

89

В данном случае, – как и во многих других, включая, например, финал «Во всем мне хочется дойти…».

90

И это несмотря на мощный всплеск нарциссизма и эксгибиционизма в эпоху Серебряного века, в особенности у футуристов и эго-футуристов, отталкиванием от которых в значительной мере задавалась поэтика Пастернака.

91

Ср.: «Слово privacy, по-видимому, в точности не переводимо на русский язык, и поэтому его следовало бы заимствовать. Образованное от private (частный, личный), оно выражает идею уединенности, замкнутости в себе и неприкосновенности личности англосакса в его доме, который, как известно, его крепость» ( Жолковский 1970: 171).

92

«Еще недавно этого слова – identity – в русском языке не было, да и сегодня “идентичность” звучит скорее как абстрактное свойство – как “персональность”, а не как “личность”. Еще недавно Валерий Подорога при мне втолковывал целой аудитории интеллектуалов, что “российскому человеку тело не выдано”, и как откровение читался рассказ Виктора Бейлиса “Бахтин и другие” о “склеенных людях” (“релла манеринья”, они же “инапатуа”), см. Бейлис 1992: 42–79» ( Жолковский 2003: 323).

93

Ср. Сейфрид 2005: 3. Примечательно трагикомическое непонимание смысла этой книги достаточно квалифицированным, казалось бы, рецензентом – возможно, именно из-за отсутствия в русском языке одного из ключевых слов ее заглавия (см. рецензию Фрумкина 2005 ).

94

Кохут 2003.

95

Разумеется, суффиксом – ость оформляются не только абстрактные существительные, но и некоторые конкретные: выпуклость, ёмкость, хитрость, совокупность и др., в том числе имеющие прямое отношение к нашей теме личность и сущность . Но они, во-первых, находятся в абсолютном меньшинстве среди сотен чисто абстрактных, а во-вторых, и сами часто совмещают конкретное значение с абстрактным. Отсюда окружающая их неистребимая аура абстрактности. Ср. примеры употребления самости в текстах XIX века в работе Левонтина (в печати) .

96

Например в трехтомном Новом большом англо-русском словаре, 1999.

97

Впрочем, склад характера, как и сам характер , – мужского рода.

98

Среднего рода и немецкий двойник английского self – das Selbst.

99

Кстати, среди русских слов, которые могли бы претендовать на соответствие self, но в разное время вышли из употребления, были древние собь (!) и собьство , а также культивировавшаяся Белинским особность , родственные возвратному местоимению себе/себя/собой.

100

См. http://www.emory.edu/INTELNET/dar0.html: ДАР СЛОВА. Проективный лексикон Михаила Эпштейна.

101

См. там же, вып. № 8, 9, от 4 и 12 июня 2000 г.

102

Там же, вып. № 40 (59), от 25 марта 2002 г.

103

На сегодня (21.09.08) слово селф-промоушн насчитывает более 5000 употреблений в Сети.

104

Впервые в: Wiener Slawistischer Almanach 23 (1989): 233–240 (фестшрифт к 60-летию А. М. Пятигорского); затем: в моей книге «Инвенции» (М.: Гендальф, 1995). Написано в один присест по настоятельному призыву Игоря Смирнова, составителя тома. Одна из первых попыток освободиться от строго научного стиля и позволить себе писать ? la Шкловский и Синявский.

105

Это тот же фрагмент, что и более подробно разобранный в Приложении к очерку «Красное и серое», где анализ развит в ответ на соображения, высказанные в письме ко мне самой Л. Я. Гинзбург. К сожалению, выкинуть эту часть из настоящих «Меташтрихов…» нельзя по очевидным композиционным соображениям – их, этих меташтрихов, должно быть пять.

106

Впервые в: «Звезда» 2009, 6: 219–224. За замечания и подсказки я признателен Михаилу Безродному, В. М. Живову, Ренате фон Майдель и Н. Ю. Чалисовой.

107

Ломоносов 1952: 391.

108

Впрочем, в оригинале она никак не выделена из текста посвящения будущему императору Павлу Петровичу (1755) – там это четвертая и пятая фразы.

109

Во второй трети XVIII века происходило «перенесение на русскую почву общего для европейской филологической мысли топоса: различные совершенства приписываются разным новоустроенным языкам, а перечень этих языков завершается похвалой собственному, соединяющему или долженствующему соединить все перечисленные достоинства. Если в “Речи к Российскому собранию” 1735 г. Тредиаковский говорит о европейском языковом строительстве как о славном примере, которому Россия еще только должна последовать, то в “Слове о витийстве” 1745 г. говорится о равноправии с латынью, которого достиг французский язык, и затем указывается, что и “другие… просвещеннейшие в Европе народы, как проницательнейшие Агличане, благорассуднейшие Голландцы, глубочайшие Гишпанцы, острейшие Италианцы, витиеватейшие Поляки, тщательнейшие Шведы, важнейшие Немцы… примеру уже и славе Французов ныне подражают…”… [Р]усский текст “Слова” был дан параллельно с латинским, и… параллельный русский текст показывал, что то же совершенство и та же изощренность доступны и русскому языку…

Такая же схема совершенствования русского языка дается и Сумароковым в его Эпистоле о русском языке 1747 г.:

Возьмем себе в пример словесных человеков:

Такой нам надобен язык, как был у Греков,

Какой у Римлян был и, следуя в том им,

Как ныне говорит Италия и Рим.

Каков в прошедший век прекрасен стал Французский,

Иль, ближе объявить, каков способен Русский.

Довольно наш язык себе имеет слов… В 1750-е годы мысль о равноправии русского языка с другими европейскими языками или даже о его превосходстве развивается Ломоносовым… Еще ранее в предисловии [Ломоносова к его] Риторике 1748 г… совершенствование языка связывается с полифункциональностью… Подчинив себе [различные] роли российский язык должен занять свое место в хоре европейских языков; сама идея европейского многоголосия, неоднократно повторенная в Европе, как бы завершает свое путешествие в России, столкнувшись с языком, объединяющим в себе совершенства всех остальных» ( Живов 1996: 270–273).

110

Описание приема Варьирование, или Проведение через Разное, было впервые намечено Ю. К. Щегловым в статье: Щеглов 1967 , а затем разработано в: Жолковский, Щеглов 1977 : 106–150). В качестве одного из примеров в обеих статьях рассматривались исследовавшиеся тогда Ю. К. Щегловым «стихи Овидия из цикла Tristia, темой которых является…: “время сглаживает и приводит в норму все резкое, острое, дикое”. Эта тема развертывается на материале четырех сфер действительности, в некотором роде исчерпывающих собой всю землю (животные – растения – неживая природа – человек). Внутри сферы предметы подбираются по принципу… противопоставлен[ия] друг другу сразу по многим признакам, например, в сфере “животные” создается конструкция… “бык привыкает к ярму – лошадь к узде – лев утрачивает ярость – слон привыкает слушать хозяина”. Различия между четырьмя животными – по многим признакам… В остальных трех сферах предметы также подбираются с установкой на максимум различий в разных измерениях при сходстве в одном – подчинении закону времени» ( Жолковский, Щеглов 1977: 141–142).

111

На «захватывающее волнение» работает серия образов (упоение – мрачной – разъяренном – грозных – волн – бурной – дуновении), так или иначе совмещающих свойства стихий и человека.

112

Ломоносов 1952: 862. Адекватность этого комментария была в дальнейшем подвергнута сомнению, см. Рак 1975 . Рак указал на другой источник – неоднократно переиздававшийся в XVIII в. (и цитировавшийся Ломоносовым) учебник французской грамматики Жана Робера де Пеплие (P?plier), в разных изданиях которого изречение Карла выглядело, в частности, так (перевод мой. – А. Ж .): «Карл Пятый сказал, что хотел бы говорить: по-испански с Богом, по-итальянски со своими друзьями, по-немецки со своим врагом, по-французски с бабой (Frauenzimmer)».

«Карл Пятый сказал, что хотел бы говорить по-немецки с воином (Kriegsmanne), по-французски с хорошим другом, по-итальянски со своей возлюбленной, по-испански с Богом». Рак писал:

«По всей вероятности, в предисловии к “Российской грамматике” воспроизведен именно этот [первый из двух. – А. Ж. ] вариант изречения, так как фраза Ломоносова соответствует ему более точно, нежели варианту Д. Бугура и П. Бейля… Небольшое разночтение могло быть результатом или сознательного изменения, произведенного самим Ломоносовым, или контаминации с одним из многочисленных вариантов этого изречения» ( Рак 1975: 219; Рак называет еще ряд возможных источников и вариантов, включая стихотворные. – А. Ж .). С Раком согласен и В. М. Живов ( Живов 1996: 272). Как будет видно из моего анализа, опора на вариант Бугура/Бейля все же не исключена, и я сосредоточусь в основном на соотношении ломоносовского текста именно с ним. В принципе, риторические эффекты ломоносовской похвалы с тем же успехом можно продемонстрировать, приняв за точку отсчета тот или иной из вариантов Пеплие. Стоит подчеркнуть, что в любом случае речь идет именно об анекдотах, ибо документированная атрибуция какой-либо из версий изречения Карлу V отсутствует.

113

Если же он работал с вариантом Пеплие, то эту эвфемизирующую операцию он применил к бабе , которую заменил на женский пол .

114

Первый из вариантов Пеплие начинается, как и у Ломоносова, с испанского, но кончается самым в нем низменным французским, а второй начинается с немецкого, никак, однако, не унижаемого, а кончается испанским. В разных вариантах разнятся и пары «язык—адресат», в частности, в характеристике французского и итальянского.

115

Это Ломоносов полностью опускает – или попросту следует за Пеплие.

116

А лошадь в варианте Бугура/Бейля вообще фигурировала в единственном числе и вполне индивидуально: со своей лошадью.

117

Во второй трети XVIII века происходило «перенесение на русскую почву общего для европейской филологической мысли топоса: различные совершенства приписываются разным новоустроенным языкам, а перечень этих языков завершается похвалой собственному, соединяющему или долженствующему соединить все перечисленные достоинства. Если в “Речи к Российскому собранию” 1735 г. Тредиаковский говорит о европейском языковом строительстве как о славном примере, которому Россия еще только должна последовать, то в “Слове о витийстве” 1745 г. говорится о равноправии с латынью, которого достиг французский язык, и затем указывается, что и “другие… просвещеннейшие в Европе народы, как проницательнейшие Агличане, благорассуднейшие Голландцы, глубочайшие Гишпанцы, острейшие Италианцы, витиеватейшие Поляки, тщательнейшие Шведы, важнейшие Немцы… примеру уже и славе Французов ныне подражают…”… [Р]усский текст “Слова” был дан параллельно с латинским, и… параллельный русский текст показывал, что то же совершенство и та же изощренность доступны и русскому языку…

Такая же схема совершенствования русского языка дается и Сумароковым в его Эпистоле о русском языке 1747 г.:

Возьмем себе в пример словесных человеков:

Такой нам надобен язык, как был у Греков,

Какой у Римлян был и, следуя в том им,

Как ныне говорит Италия и Рим.

Каков в прошедший век прекрасен стал Французский,

Иль, ближе объявить, каков способен Русский.

Довольно наш язык себе имеет слов… В 1750-е годы мысль о равноправии русского языка с другими европейскими языками или даже о его превосходстве развивается Ломоносовым… Еще ранее в предисловии [Ломоносова к его] Риторике 1748 г… совершенствование языка связывается с полифункциональностью… Подчинив себе [различные] роли российский язык должен занять свое место в хоре европейских языков; сама идея европейского многоголосия, неоднократно повторенная в Европе, как бы завершает свое путешествие в России, столкнувшись с языком, объединяющим в себе совершенства всех остальных» ( Живов 1996: 270–273).

118

Вот первая фраза ломоносовского посвящения (уже намечающая аналогию между Российской империей и многоязыкой империей Карла V, над которой никогда не заходило солнце, и ключевое различие по признаку наличия/отсутствия единого имперского языка): «Повелитель многих языков, язык российский, не токмо обширностию мест, где он господствует, но купно и собственным своим пространством и довольствием велик перед всеми в Европе» ( Ломоносов 1952: 391). Впрочем, подобные притязания – вовсе не специфически российская болезнь. Согласно Ренате фон Майдель, «апология родного языка – “language pride”, как это назвал Пол Гарвин (Garvin) в работе: The Standard Language Problem – Concepts and Methods // Anthropological Linguistics 1 (3): 28–31, – едва ли не обязательный этап в истории каждого европейского языка – картина, хорошо знакомая историку идеологий национальной исключительности» (см. Renata von Maydell. Русский язык и русский кулак (доклад на секции «The Ideology of Violence: The Russian Style» // VII World Congress of the International Council for Central and East European Studies in Berlin. July 2005).

В связи со «знаменитым гимном Ломоносова русскому языку как универсальному» автор ссылается на работу Рака и обнаруженные им источники, на книгу: Кусова 1975, а также на Grund-S?tze der deutschen Sprache…» самого Бёдикера (Boediker). О топосе «языковой гордости» см.: Fishman 1997 ).

Не ограничивается этот топос и Европой. Так, есть персидский «остроумный вымысел» о трех «главных языках Востока», который приводит в своем обзоре персидской литературы француз А. Журден (см. русский перевод в «Вестнике Европы», 1815, 10, с. 29), возможно, отчасти стилизовавший пересказ и под знаменитую историю про Карла: «Змей, желая прельстить Еву, употребил язык арабский, сильный и убедительный. Ева говорила Адаму на персидском языке, исполненном прелестей, нежности, на языке самой любови. Архангел Гавриил, имея печальное приказание изгнать их из рая, напрасно употреблял персидский и арабский. После он начал говорить на турецком языке, страшном и гремящем подобно грому. Едва он начал говорить на оном, как страх объял наших прародителей, и они тотчас оставили обитель блаженную» ( Чалисова и Смирнов 2000: 253).

119

Что является сильным, хотя, конечно, не абсолютно доказательным, аргументом в пользу опоры Ломоносова на Бугура/Бейля.

120

Эта сослагательная поправка к категоричности мировых претензий налицо и в советской вариации на ломоносовскую тему – стихотворении Маяковского «Нашему юношеству» (1927): Да будь я / и негром / преклонных годов, / и то, / без унынья и лени, / я русский бы выучил / только за то, / что им / разговаривал Ленин.

121

Как мы видели, соперничество с Греками и Римлянами входило в рассматриваемый топос.

122

Типологически здесь можно усмотреть эхо притязаний Москвы на роль Третьего Рима, но для Ломоносова такое не было характерно.

123

Впервые в: «Звезда», 2009, 12.

124

См., например, 8-ю минуту клипа http://www.youtube.com/watch?v=kroOLlRomqU&feature=related

125

Подробнее см. А. К. Жолковский . «Я пью за военные астры…»: поэтический автопортрет Мандельштама // Он же. Избранные статьи о русской поэзии: Инварианты, структуры, cтратегии, интертексты. М.: РГГУ, 2005. С. 60–82.

126

Впервые в: «Звезда» 2009, 2: 208–221. За замечания и подсказки я благодарен Михаилу Безродному, Дмитрию Быкову, Ольге Матич, Ладе Пановой и Н. Ю. Чалисовой.

127

Роман Якобсон. Поэзия грамматики и грамматика поэзии // Семиотика / Сост. и ред. Ю. С. Степанова. М.: Радуга, 1983. С. 462–482.

128

Выделения курсивом – Пушкина, полужирным – мои. – А. Ж .

129

Pan, pani (букв. «господин», «госпожа») – польские местоимения вежливого 2-го л. ед. ч., согласующиеся с глаголами в 3-м л. ед. ч.

130

Вот стихотворение Агнешки Осецкой (Agnieszka Osiecka), написанное иным размером, нежели 4-ст. ямб Окуджавы, – семистопником с мужскими окончаниями, примерно соответствующим русскому 4-ст. хорею.

Czy musimy by? na ty,

nie najlepszy jest to plan.

Zobacz, jak to ?adnie brzmi:

stare s?owa – pani, pan.

Nie m?wi?e? do mnie «ty»

gdy przybieg?e? kiedy? sam

i gdy ja szepn??am ci —

«Prosz? zosta?, zmoknie pan.»

M?wi? – zostaw, m?wi? – przynie?,

m?wi? – wpadnij dzi? po kinie —

Czy nie ?adniej by?o dawniej

m?wi? – «Kiedy zn?w pan wpadnie?»

Nie musimy by? na ty

tak jak drzewem nie jest ptak,

drzewo pyta – «Czy pan ?pi?» —

a ptak na to – nie – lub – tak…

M?j telefon milczy, milczy,

nie masz czasu ani, ani,

czyby by?o tak najmilszy,

gdyby? m?wi? do mnie – pani?

Czy musimy by? na ty?

Nie najlepszy by? to plan.

Proponuj?, by przez ?zy

zn?w powt?rzy?: «pani», «pan»…

131

Разумеется, ко множеству звезд поэты всегда обращались на вы, ср. например, «Ночные мысли. Из Гёте» Тютчева (1829):

Вы мне жалки, звезды-горемыки!

Так прекрасны, так светло горите,

Мореходцу светите охотно,

Без возмездья от богов и смертных!

Вы не знаете любви – и ввек не знали!

Неудержно вас уводят Оры

Сквозь ночную беспредельность неба

О! какой вы путь уже свершили

С той поры, как я в объятьях милой

Вас и полночь сладко забываю!

Вряд ли Хлебников имел в виду переход на ты и в таких ситуациях; во всяком случае, подобных неологических попыток в его текстах нет.

132

С точки зрения актуального членения предложения мы тут является тем известным, о чем идет речь (темой), а не тем новым, что в этой речи утверждается (ремой).

133

Некоторая двусмысленность слышится уже в натужной формуле Мы не рабы, рабы не мы – из первой советской азбуки «Долой неграмотность: Букварь для взрослых» (1919; сост. А. Я. Шнеер).

134

Впервые опубликовано в 1920 г.; см. Велимир Хлебников. Творения / Комм. В. П. Григорьева и А. Е. Парниса. М.: Советский писатель, 1986. С. 609, 707.

135

Евгений Замятин . Мы. New York: Inter-Language Literary Associates, 1973. С. 5–6, 200.

136

Там же, с. 64.

137

Там же, с. 54.

138

Об этих интертекстуальных коннотациях записей 13 и 11 см. Robert Russell. Zamiatin’s “We”. London: Bristol Critical Press, 2000. P. 73, 69.

139

Айн Рэнд . Гимн / Пер. с англ. Д. В. Костыгина. Предисл. Сергея Бернадского // Серия: Опыты в стихах и прозе. Urbi: Литературный альманах / Издается Владимиром Садовским под ред. Кирилла Кобрина и Алексея Пурина. Вып. 14. СПб.: АО Журнал «Звезда», 1997. О связи книги Рэнд с замятинской существует обширная литература; о соотношении их местоименных режимов см., например: Zina Gimpelevich , ‘We’ and ‘I’ in Zamyatin\'s « We » and Rand\'s «Anthem» // Germano-Slavica 10 (1997), 1: 13–23.

140

Ай-ай-ай! Переводчик допустил в текст формы 2 л. ед. ч. твоих, твое, твоих , хотя в оригинале, благодаря двусмысленности английских you и your , все в порядке – мн. ч. соблюдено:

«"There is evil in your bones, Equality 7-2521, for your body has grown beyond the bodies of your brothers, but we cannot change our bones nor our body”».

141

В переводе здесь слышится отголосок тютчевского Все во мне и я во всем , несколько искажающий смысл оригинала: «We are one in all and all in one», то есть, буквально: «Мы едины [букв. один] во всех и все в одном», что близко к формуле «Один за всех и все за одного».

142

«Today, the Golden One stopped suddenly and said: " We love you ." But they frowned and shook their head and looked at us helplessly. «No,» they whispered, "that is not what we wished to say." They were silent, then they spoke slowly, and their words were halting, like the words of a child learning to speak for the first time: " We are one… alone… and only … and we love you who are one… alone … and only ."

We looked into each other\'s eyes and we knew that the breath of a miracle had touched us , and fled, and left us groping vainly. And we felt torn, torn for some word we could not find.»

(http://www.pagebypagebooks.com/Ayn_Rand/Anthem/Part_Nine_p3.htm)

143

«Then I called the Golden One, and I told her what I had read and what I had learned. She looked at me and the first words she spoke were: “ I love you ”». http://www.pagebypagebooks.com/Ayn_Rand/Anthem/Part_Twelve_p1.html

144

«Juliet. You kiss by the book » (I, 5) – В переводе Пастернака: «Джульетта. Мой друг, где целоваться вы учились ? » Сам Ромео уже и в этой сцене мешает thou с you.

145

«Juliet. Oh, Romeo. Romeo! Wherefore art thou Romeo? » (II, 2) – «Джульетта. Ромео, как мне жаль, что ты Ромео! [т. е. Монтекки. – А. Ж. ]».

146

Кстати, «Гимн» был написан в 1937 г., а опубликован в 1938 г., то есть только после смерти Замятина (1884 – март 1937), так что эпохальное открытие зловещего мы как бы «было ваше – стало наше».

147

«“But if Vanechka and I … The actors loved her and called “ Vanechka-and-I ”… “God grant everyone else live like Vasechka and I! ”» ( Anton Chekhov. The Darling. Transl. Carl Proffer // Ed. Carl Proffer. From Karamzin to Bunin. An Anthology of Russian Short Stories. Bloomington & London: Indiana UP, 1969. P. 360, 363).

При переводе вообще возникают причудливые ситуации. Так, американские первокурсники, изучающие русскую новеллу в переводе, долго гадают над сексуальной ориентацией персонажей «Без черемухи» Пантелеймона Романова (1927). В русском оригинале пол рассказчицы и ее соблазнителя очевиден с первых строк благодаря роду глаголов и местоимения он:

«Нынешняя весна такая пышная, какой, кажется, еще никогда не было. А мне грустно, милая Веруша. Грустно, больно, точно я что-то единственное в жизни сделала совсем не так…

Я буду мужественна и расскажу тебе все. Недавно я познакомилась с одним товарищем с другого факультета. Я далека от всяких сантиментов, как он любит говорить…» (Пантелеймон Романов. Без черемухи. Повесть. Рассказы / Сост. С. С. Никоненко. М.: Изд-во Правда, 1990. С. 311–312).

Но в английском переводе это пропадает, и студенты готовы видеть тут ранний образец «голубой» прозы. Приходится разочаровывать.

148

Правда, последовательное повествование от лица «мы» было применено Чеховым уже в рассказе «Злоумышленники» (1887), но без конфликта между грамматической множественностью коллективного субъекта и его сюжетной единичностью (скажем, в качестве участника любовной коллизиии). О Wir-Erz?hlung в этом рассказе см.: Михаил Безродный . Конец Цитаты. СПб: Изд-во Ивана Лимбаха, 1996. С. 84–87.

149

То есть, более или менее одновременно с основанием РСДРП, учредительный I съезд которой состоялся в 1898 году.

150

Словесных попыток объяснения в любви они не делают, так что никаких вариаций на тему Я/мы тебя/Вас люблю/любим » в тексте нет. Любопытным по-фрейдистски символическим эквивалентом сексуального посягательства на Таню является сцена одарения ее кренделями:

« Мы бросались открыть ей дверь…, и – вот она , – веселая такая, милая, – входит к нам, подставляя свой передник … Длинная и толстая коса каштановых волос… лежит на груди ее. Мы , грязные, темные, уродливые люди, смотрим на нее снизу вверх, – порог двери выше пола на четыре ступеньки… У нас в разговоре с ней и голоса мягче и шутки легче. У нас для нее – все особое. Пекарь вынимает из печи лопату кренделей самых поджаристых и румяных и ловко сбрасывает их в передник Тани».

151

Михаил Ардов (Протоиерей) . Легендарная Ордынка // М. Ардов, Б. Ардов, А. Баталов. Легендарная Ордынка. Сборник воспоминаний. СПб.: Инапресс, 1995. С. 58.

152

Хрестоматия по истории СССР. 1861–1917. М. 1970. С. 528–529.

153

Эта установка будет в дальнейшем развита Окуджавой и в прозе – в «Путешествии дилетантов» (1976–1978), где герои, даже поженившись, продолжают быть на вы, а затем и в «Свидании с Бонапартом» (1979–1983).

154

Во французском (и других европейских языках) систематическое различение ты и вы ед. ч. сложилось в XII–XIV вв., причем не без связи с мы , так как первым толчком в этом направлении было возникновение так наз. королевского мы (nos) в поздней латыни – в речевой практике Диоклетиана, правившего параллельно с Константином и высказывавшегося как бы от имени обоих (IV в). В ответ на такое мы придворные стали обращаться к королям (а затем и друг к другу) на вы. См. Roger Brown, Albert Gilman. The pronouns of power and solidarity // Style in language / Ed. Thomas A. Sebeok. Cambridge, MA: MIT Press, 1960. P. 253–276. В России вежливое – «нежное» (Тредиаковский) – вы появилось в первой половине XVIII в. и к концу века постепенно укоренилось. «Тредиаковский – один из первых русских авторов, который сознательно и последовательно вводит в литературный язык обращение на вы <которое…> может рассматриваться как черта галантной щегольской речи». См. Б. А. Успенский . Из истории русского литературного языка XVIII– начала XIX века. Языковая программа Карамзина и ее исторические корни. М.: Изд-во МГУ, 1985. С. 135.

155

То же относится и к экзотическим на нынешний слух thou, thee, thy в речи Ромео и Джульетты.

156

http://en.wikipedia.org/wiki/Personal_pronoun

157

К тому времени Соколов уже опробовал в «Школе для дураков» (1976) виртуозную игру в повествование, постоянно соскальзывающее из я то в мы , то в ты и обратно.

158

Саша Соколов . Палисандрия. Энн Арбор: Ардис, 1985. С. 267–269.

159

Здесь слышатся отзвуки пушкинского «Воспоминания» (1828), которое

<…> безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток;

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Но Пушкин, хотя и создает наглядный образ расщепления собственной личности – на я , с одной стороны, и воспоминание, свиток , и жизнь мою , с другой, – разумеется, не доводит дело до аграмматичной игры с целой местоименной парадигмой.

160

Эдуард Лимонов . Стихотворения. М.: Ультра-Культура, 2003. С. 95.

161

Впервые в: НЛО 96: 191–211. За замечания и помощь я благодарен Михаилу Безродному, Н. А. Богомолову, В. Г. Зарубину, Н. Н. Мазур, М. Л. Майофис, Л. Г. Пановой, Елене Толстой и Ю. Г. Цивьяну.

162

Парой лет позже, после размолвки с Маяковским, Северянин, одно время выступавший вместе с ним, написал строки, ставшие своего рода контрлозунгом: «Не Лермонтова – “с парохода”, А бурлюков – на Сахалин!» («Поэза истребления», 1914; Северянин 1999: 141). Радикально иную разработку того же топоса находим у Александра Кушнера – в стихотворении «С парохода сойти современности» (2004):

С парохода сойти современности

Хорошо самому до того,

Как по глупости или из ревности

Тебя мальчики сбросят с него.

Что их ждет еще, вспыльчивых мальчиков?

Чем грозит им судьба вдалеке? <…>

Пароход-то огромный, трехпалубный,

Есть на нем биллиард и буфет,

А гудок его смутный и жалобный:

Ни Толстого, ни Пушкина нет <…>

( Кушнер 2005 )

163

Начиная со слов «перед казнью», описание в этом источнике совпадает с описанием в книге: Мельгунов 1991 [1924]: 110. См. также Зарубины 2008: 260–261, 304–305.

164

Не исключено, что идейные вожди евпаторийских матросов сознательно вдохновлялись этими страницами Французской революции. Новейшие историки Террора (см. Бачко 2006 [1989]: 200–208), не отрицая факта утоплений и других массовых казней, отмечают тенденцию к их мифологизирующему преувеличению, начавшуюся сразу же после свержения якобинской диктатуры и отдачи виновных (во главе с Жан-Батистом Каррье) под суд и вскоре литературно оформленную Л. М. Прюдомом в его влиятельной книге об истории Террора ( Prudhomme 1797: 337–338). В качестве наиболее взвешенных критических источников по теме Бачко называет (с. 191) книги: P. Bois (ed.). Histoire de Nantes ( Toulouse, 1977 ; p. 260–281) и J.-C. Martin . La Vend?e et la France (Paris, 1987; p. 206–247). Заслуживает внимания мысль (высказанная Н. Г. Охотиным в электронном письме ко мне от 26.02. 2009) об уместности аналогичного скептицизма по поводу масштабов большевистских зверств, в частности совершенных в Евпатории.

165

Об источниках песни Садовникова см., в частности: Песни 1988: 470. См. также: Смолицкие 2003.

166

Ателье А. Дранкова. Сценарий Василия Гончарова. Режиссер Владимир Ромашков. Операторы Александр Дранков, Николай Козловский. Композитор Михаил Ипполитов-Иванов. В заглавной роли Евгений Петров-Краевский. О фильме и его рецепции подробно см. в кн.: Великий Кинемо 2002: 21–25.

167

«Зоргам – здесь, в селении Халхал (к сев. – западу от г. Решт) Хл. провел несколько дней, выполняя обязанности домашнего учителя в семье талышского хана» ( Хлебников 2000–2006 , 5: 86).

168

Подытоживая разговор о бросании, процитирую Дмитрия Александровича Пригова:

Так во всяком безобразье

Что-то есть хорошее

Вот герой народный – Разин

Со княжною брошеной

В Волгу бросил ее Разин

Дочь живую Персии

Так посмотришь: безобразье

А красиво – песенно…

1983

169

Впервые в: Эрмитаж 2006, 2: 32–33, под названием «Не угадаешь, где найдешь, где потеряешь».

170

Подробнее об этом казусе см. в эссе «Горе мыкать ».

171

Впервые в: Семиотика. Лингвистика. Поэтика. К столетию со дня рождения А. А. Реформатского / Ред. В. А. Виноградов. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 517–528.

172

Сообщено мне Т. М. Николаевой. – А. Ж.

173

Впервые в: «Знамя» 1996, 2: 212–220; затем, с вариациями, в кн. «Эросипед» (487–516).

174

А теперь и факсимильно переиздана: М.: ЛКИ, 2007.

175

Писано полтора десятка лет назад.

176

На сегодня том давно уже вышел.

177

Впервые в: Александр Жолковский. НРЗБ. Allegro mafioso. М: ОГИ, 2005. С. 256–261.

178

Все именно так и было. Первый и особенно Второй издатели продолжают свою деятельность, а Третьего я еще раз повидал на большой московской книжной ярмарке. Оказавшись около его стенда, я с легким сердцем его приветствовал («Эросипед» к тому времени пару лет как вышел). Он тоже улыбнулся и сказал: «Видел вашу книжку. Честно говоря, не думал, что вам это удастся». – «Конечно, я же трудный автор». – «Что значит “трудный автор”?» – спросил кто-то из посетителей. «Это, – ответил я, – который отстаивает свои права». Третий издатель промолчал, и на этом мы с распростились (несколько лет назад он умер).

179

Впервые в: Московско-тартуская семиотическая школа. История, воспоминания, размышления / Сост. С. Ю. Неклюдов. M: Языки русской культуры, 1998. С. 175–209. Краткий ранний вариант («Ж/Z: Заметки пред-пост-струкутралиста») в: «Литературное обозрение» 1991, 10: 30–35 и в: «Инвенции»: 6—17.

180

1997: Громоздкое «пред-пост-» может значить как «до-пост-», так и «прото-пост-». На отличиях структурализма от постструктурализма я полемически настаивал в предисловии к Жолковский 1984 , озаглавленном «A Pre-Poststructuralist Poetics»; о перетекании первого во второй см. предисловие к Жолковский 1994б и ниже примечание  189 . Что касается «расширенности» настоящего текста, следует указать, что в одном отношении он является также и сокращенным – относительно варианта 1991 года, который редакция «Литературного обозрения» снабдила краткими биобиблиографическими примечаниями об упоминаемых западных ученых, здесь опущенными.

181

Родившийся в 1911 г. в городе Черновцы Российской империи, проведший студенческую молодость в левых кружках Парижа, эмигрировавший в СССР в 30-е годы, ставший одним из организаторов машинного перевода и кибернетической лингвистики в конце 50-х (и бывший моим первым и любимым начальником с 1959 по 1974 год), В. Ю. хорошо понимал отличия индивидуалистического Запада от соборно-коллективистской России. Все же в 1994 году и он эмигрировал – к сыну и внукам – и умер под Бостоном (1998).

182

Б. М. Гаспаров наметил свой анализ еще в 1982 году, а впервые опубликовал лишь после берклийского симпозиума – в Wiener Slawistischer Almanach, 23 (1989), за чем последовали постперестроечные перепечатки в Эстонии и России.

1997: «Квазиэмигрантский» привкус имели, наряду с поездками в Тарту/Кяэрику, разумеется, командировки за государственный рубеж – исключительные выезды в поистине западный мир (В. В. Иванова на конгресс в Осло, 1957; А. А. Зализняка на учебу в Париж в 1950-е, Б. А. Успенского в Данию, 1961) и более скромные, обычно под видом частных приглашений, поездки в страны народной демократии. Пример последнего – моя поездка на Международный семиотический симпозиум в Варшаве конце августа 1968 года (!), где я встретился с ведущими фигурами мировой лингвистики и семиотики – Ю. Кристевой, У. Эко, К. Метцем, К. Уоткинсом, Е. Куриловичем, М.-Р. Майеновой, Э. Бенвенистом и другими. Чтобы передать обстановку семиотического энтузиазма тех времен, отошлю читателя к своей виньетке «Зоосемиотика-68» («Эросипед»: 197–199).

183

1997: Текст выступления был отредактирован трижды, но не был никак модернизирован по существу. На уровне 1989 года сознательно оставлен и основной текст данного раздела, проникнутый энтузиазмом перестроечного воссоединения. Комментарии же 1997 года, как и весь раздел II, напротив, пишутся после появления в печати многочисленных воспоминаний об истоках семиотического движения и потому выдержаны в не взирающем на лица духе исторической реконструкции. Отсюда сознательное, иной раз, возможно, диссонантное, двухголосие настоящего сочинения в целом.

184

1997: Эта рискованная установка на открытость дорога мне и сегодня, особенно на фоне того соблазна ностальгической героизации собственного и коллективного прошлого, которому поддаются некоторые участники московско-тартуского движения в роли монологически пишущих историю победителей. См., например, кованый из чистой стали самообраз мемуариста в Иванов 1995 , а также идеализирующий флер в ряде материалов в «Новом литературном обозрении» (3 [1993]: 29–87) и в Кошелев 1994 (265–351); см. также примечание 218 . Любопытно, что в 60-е – начале 70-х самокритичность отличала И. И. Ревзина. Многими она воспринималась как проявление неоригинальности и неуверенности в себе, облеченное в позаимствованную у математиков форму готовности к переформулировке собственной позиции при столкновении с противоречащими фактами или убедительными контраргументами. Не исключено, что аналогичным образом представителями более молодого поколения истолковывается сегодня мой эклектический постструктурализм и извиняющийся дискурс.

Воспользуюсь, кстати, случаем повиниться в том мальчишеском беспределе, с которым мы с Ю. К. Щегловым подвергали кулуарному осмеянию лингвистические и семиотические модели И. И. Ревзина. При последней встрече (в Тарту в феврале 1974 года, т. е. за месяц с небольшим до своей скоропостижной смерти) И. И. явил достойный образец коллегиальной этики, протянув мне руку прощения и примирения. В объяснение, если не оправдание, нашего поведения могу сказать лишь одно: что совпавший с нашей молодостью период политической оттепели и научного подъема был воспринят нами как карнавал без берегов и, уж конечно, без табели о рангах. (К сожалению, даже у теоретиков карнавала реакция на него в практической жизни иной раз laisse ? d?sirer.)

185

Слова transition (= «переходный процесс»), discoursе (= «воплощенные в речи мироощущение и жизненная позиция») и identity (= «сознание/ ощущение собственной личности»), столь необходимые для разговора на эти темы, до недавнего времени блистали отсутствием в русском словаре. Помню, как в начале 70-х гг. я переводил на русский язык статью Цв. Тодорова (см. Тодоров 1975 ), а затем встретился с ним в Париже уже в качестве эмигранта (1980 г.). Поблагодарив меня за перевод, он высказал и претензию: «Discours – не то же самое, что “тип текста”». Не поняв сути возражения, я запомнил его, чтобы осмыслить в дальнейшем – процесс, занявший лет пять. В 1988 г. в Москве, в разговоре с коллегой (М. О. Чудаковой), я употребил слово «дискурс» и был немедленно обвинен в пристрастии к модной тарабарщине. Увы, в ответ на прямой вызов определить по-русски понятие дискурса, я был в конце концов вынужден прибегнуть к обратному переводу в полумистическое бахтинское «Слово». Забавно, что сегодня (1994 г.) слова «дискурс» (с ударением на первом слоге) и «идентичность» свободно употребляются в российских газетах.

186

Это широкое русское понятие ближе к sciences («точным наукам»), чем к scholarship («гуманитарной учености») и, во всяком случае, звучит много солиднее, чем criticism («[литературная] критика»). 1 9 9 7: Атмосферу научного Sturm-und-Drang\'а можно проиллюстрировать двумя эпизодами конца 50-х – начала 60-х годов. См. мою виньетку «Общая теория дешифровки» («Звезды…»: 67–68), и еще одну в том же роде, озаглавлю ее «Кибернетическая лингвистика»: «Престиж новых научных веяний проявлялся порой в самых причудливых формах. Однажды на заседании Лингвистической секции Совета АН СССР по кибернетике ее председатель В. В. Иванов доложил, что среди прочих дел имеется письмо от некого товарища с периферии. Письмо очень странного свойства: автор работает над русским глагольным управлением и просит Совет утвердить эту тему. В. В. сказал: “Пусть себе занимается управлением, но мы-то здесь при чем? Чудак какой-то”. – “Почему же, – сказал И. И. Ревзин. – Он справедливо заключил, что поскольку кибернетика – это наука об управлении, постольку его занятия относятся к нашей компетенции”. Этой безупречной остроте Ревзина я всегда завидовал».

187

«Территориальный» аспект тартуского феномена подробно рассмотрен в статье Б. Гаспаров 1994 и в серии откликов на нее; см. также прим. 218 .

188

1997: Представление о концептуальной пропасти между традиционным литературоведением и структурализмом может дать виньетка «Она его любит» ( Жолковский 2008: 117–118).

189

О культурных сверхзадачах движения см. также Б. Гаспаров 1994, Пятигорский 1994: 326; об ориентации на прошлое и «воскрешении мертвых» см. Сегал 1993: 34, 39.

190

Разумеется, к русистике дело не сводилось – изучались и литературы других стран, а также широкий спектр внелитературных явлений культуры.

191

1997, 2009: Тем самым я вовсе не имею в виду отмежеваться от этих работ, многие из которых в дальнейшем вышли по-английски и были переизданы в России. Ретроспективную автопереоценку нашей со Щ. «поэтики выразительности» и ее места в литературной теории см. в Жолковский 1992б, Щеглов 1996б . В самом общем виде можно сказать, что честолюбивые претензии на полную формализацию порождающего описания оказались чрезмерными для своего времени, слишком громоздкими в практическом исполнении и потому неудобоваримыми для гуманитарного литературоведческого сознания. Вообще же, постструктурная позиция не отменяет структуралистской, а скорее включает ее, то распространяя ее на новый материал, то, наоборот, маргинализуя или релятивизуя в тех или иных отношениях. Полный отказ от структур противоречил бы постмодерному принципу всеядности; сегодня более, чем когда-либо, уместно смотреть на разные методологические «измы» как на набор инструментов, каждый из которых по отдельности и в любых комбинациях с другими применим в зависимости от характера конкретной исследовательской задачи. Обращаясь к собственному опыту, могу сказать, что в моих главах недавней соавторской монографии о Бабеле (Жолковский и Ямпольский 1994) структурно-тематические инварианты писателя занимают подчиненное место по отношению к интертекстам (не говоря уже о свободном сочетании в книге разных интертекстуальных подходов двух авторов). А в ряде новых работ о Зощенко я, при всем внимании к внелитературным контекстам и, прежде всего, к «реальной» личности писателя (реконструируемой по его квазиавтобиографической повести «Перед восходом солнца» и по мемуарным и иным свидетельствам), напротив, следую давним структуралистским принципам: выявление инвариантных мотивов вполне соответствует задаче реинтерпретации Зощенко (см. Жолковский 1999 ).

192

1997: Разумеется, в эпоху структурно-семиотического бума царила, скорее, противоположная убежденность в полной и окончательной разрешимости всех задач литературоведения именно благодаря имманентности его объекта, завещанной формализмом 20-х годов. Помню, как (году, вероятно, в 1968-м или 1969-м) Б. А. Успенский сообщил мне, что наконец отдал в печать свою книгу по поэтике композиции (Б. Успенский 1970) и больше заниматься поэтикой не намерен, ибо все основное теперь уже сделано. Незабываема также фраза, которой В. К. Финн, один из классиков советской информатики, со скромно-торжествующей улыбкой закончил какой-то свой доклад: «…И тогда поэтика, подобно квантовой механике, замкнется как сугубо формальная теоретическая дисциплина».

193

Соответствующий пересмотр эйзенштейновского наследия см. в Жолковский 1992б, 1994а: 296–311 (см. след. с.).

1997: Острота вопроса о подобном пересмотре видна хотя бы из врезки (Козлов 1992) , которой редакция «Киноведческих записок» сочла необходимым по-советски сопроводить публикацию этой работы. Властные редакторские стратегии (советские, пережиточные и постсоветские) рассмотрены мной в специальной статье о редакторах, включенной и в настоящий сборник.

194

1997: Самой общей и очевидной причиной эмиграции среди деятелей структурно-семиотического направления была, конечно, их идеологическая несовместимость с советским режимом, обострявшаяся по мере ужесточения официальной линии. До какого-то времени определенной компенсацией ученым этого направления служило его правительственное признание, обеспечивавшее ему своего рода иммунитет – по образу и подобию таких точных наук, как физика и кибернетика, с их неоспоримым «оборонным» значением. (Частично на военные деньги велась работа над Толково-комбинаторным словарем в Лаборатории машинного перевода нами с Мельчуком; по договору с военно-космической программой исследовались романы Тургенева в группе Б. Ф. Егорова; аналогичный грант имел на некоторые из работ по семиотике культуры Ю. М. Лотман.) Но в конце 60-х годов наступил период «подписантства», которое, наложившись на ситуацию внутринаучной борьбы в филологии, сыграло роль «самодоноса», давшего реакционному крылу этих наук возможность апеллировать к высшим партийным инстанциям, обвиняя «структуралистов» в очевидных идеологических грехах.

Стоит заметить, что список «подписантов» не совпадает в точности ни с какой из очевидных группировок по другим признакам – среди них были будущие «отъезжанты» и «оставанты», лингвисты и литературоведы, евреи и не-евреи, научные центристы и аутсайдеры… Но свою объективно разрушительную роль в истории российской семиотики подписантство и репрессивная реакция на него, бесспорно, сыграли.

195

О проблеме аутсайдерства см. раздел II настоящей статьи.

196

Два лирических отступления:

Десяток лет назад [ 1997: то есть в 1979 году] в порядке поощрительного напутствия в эмиграцию В. В. Иванов напророчествовал мне: «Вот ты уедешь на Запад, но еще долго будешь вести себя там как советский человек». (По иронии судьбы, он сам теперь полуэмигрант в том же Лос-Анджелесе, что и я.)

А лет пять спустя Питер Стайнер (постструктуралист-историк руского формализма, см. Стайнер 1984 ), сам беглый чех, многозначительно произнес за пивом во время славистического конгресса в Вашингтоне: «Russians make bad emigres» («Эмигранты из русских – никудышные»).

197

Летом 1988 г. во время конференции по тематике в Париже Клод Бремон признался мне, что он перестал преподавать собственные работы, ибо не мог вынести того, что студенты творили с его изящным формальным аппаратом.

198

Ю. К. Щеглов как-то сказал, что наша судьба эмблематически запечатлена в финале «Пригоршни праха» Ивлина Во, где главный герой обречен вновь и вновь читать вслух своему хозяину полное собрание сочинений Диккенса в джунглях Амазонки.

199

По изящно аллитерированному выражению Дж. Каллера, «They are ignorant, but eager» («Они невежественны, но полны энтузиазма»).

200

Эта книга издана – Жолковский 1992а, 1994а.

201

Между прочим, медлительность, с которой некоторые из эмигрантов (знаю это по себе) переучиваются даже при самых благоприятных для учебы обстоятельствах, не дает оснований для большого оптимизма в отношении перестройки.

1997: Новая ситуация сложилась в 90-е годы, с массовым выездом российских гуманитариев на работу в США (как правило, не в порядке эмиграции), а также с резким изменением условий научной и издательской деятельности в России. Результаты этих процессов – смешанные; налицо элементы как перестройки российских нравов в западном направлении, так и американских – в российском. Но это – особая тема.

202

Насущно необходимым представляется издание соответствующей антологии на английском языке.

203

Последняя, к сожалению, подкрепляется той ситуацией противостояния иностранному окружению, в которой оказывается эмигрант. 1997: Она усугубляется в тех случаях, когда в иностранной среде складываются целые островки российской культуры, становящиеся своего рода новыми гетто.

204

См. Жолковский 1991.

205

См. очерк о Мельчуке в настоящем сборнике.

206

За бросавшимся в глаза различием культурных установок скрывались вполне реальные научные разногласия, в каком-то смысле не разрешенные до сих пор. Мельчук настаивал на компьютерной осуществимости и, значит, проверяемости лингвистических исследований и отказе от любых менее определенных занятий и видов знания. Его «гуманитарные» оппоненты, продолжая претендовать на «точность», на практике все же допускали и осуществляли научную деятельность в «разговорном жанре» – в виде дискурса, обращенного к коллегам и более широкой публике. Для Мельчука идеальным плодом научной работы были компьютерная программа, алгоритм, механизмы построения словоформ и предложений, правила перевода с одного языка на другой и т. п., задача же научных публикаций сводилась к описанию этих «работающих систем». Для «гуманитариев» выступления на конференциях, статьи и книги оставались главным, если не единственным, научным продуктом.

Стоит подчеркнуть существенное семиотическое различие между этими двумя подходами к науке. Для Мельчука, как в его исследованиях, так и в его профессиональном функционировании, синтактика и семантика были важнее прагматики. В лингвистике его интересовали почти исключительно строение означающих и их связи друг с другом и с означаемыми; гораздо менее охотно готов он был рассматривать такие прагматические явления, как перформативность, модальные рамки высказываний и т. п., стараясь по возможности объявить их лежащими за пределами лингвистики. Аналогичным образом, в научной жизни – в обращении с коллегами и культурными институтами – он исходил из убеждения, что единственно важным является добывание «истины», обладание которой «все спишет», а всякие там любезности вокруг донесения ее до окружающих – дело десятое. Очевидно стратегическое преимущество позиции его оппонентов, для которых не менее ценна была и научная прагматика (во всем богатстве ее каламбурных обертонов). Кстати, в истории как описательной лингвистики, так и научной поэтики можно проследить характерную тенденцию постепенного движения от автономности, атомарности и формализма – к целостности, сложности и социальности. Говоря очень условно (и отчасти подправляя хронологию), структурный подход в лингвистике начинается с фонологии, где основным понятийным инструментом является идея бинарной оппозиции, первой проникающая и в поэтику. Следующий шаг – интерес к линейным, а затем и более сложным синтаксическим и сюжетным структурам. Далее – акцент на трансформациях, семантических эквивалентностях, тематических инвариантах, парадигматике, архетипах. И наконец, переход к прагматике речи, выход за пределы предложения, лингвистическое изучение диалога, а в поэтике – открытие интертекстуальности, внимание к диалогизму и многоголосию, изучение читательской реакции, рецепции и вообще полное размыкание текста, доныне почитавшегося имманентным. (Любопытно, что открытая ориентация на прагматику дискурса отличает и собственно художественные, в частности литературные, аналоги постструктурализма – концептуализм и постмодерн, где главным «содержанием» становится демонстративная игра со стратегиями воздействия и восприятия.) Возвращаясь к мельчуковскому максимализму, следует сказать, что его утопичность приобретала особенно безнадежный привкус при проецировании (мной и Щ.) в область поэтики, где возможности компьютерного моделирования были и остаются гораздо дальше от созревания, нежели в лингвистике, и, значит, главным жанром долго еще суждено оставаться «разговорному». Поэтому в исторической перспективе поспешность в отмене права на «разговоры» не случайно оказывается сродни тоталитарному подавлению свободы дискурса. Этим отчасти может объясняться сознательное или бессознательное игнорирование мельчуковской линии тартуско-московскими семиотиками.

207

Подробнее см. мое эссе о Якобсоне в настоящем сборнике.

208

Полный текст – Жолковский 2007а.

209

Это определение мне удалось тогда же предать гласности – в рецензии на книгу Умберто Эко в «Вопросах философии» (Жолковский 1970) .

Размытость границ семиотики обыгрывается и в М. Гаспаров 1994б – со ссылкой на аналогичные высказывания Е. В. Падучевой. Ср. также замечание В. Н. Топорова о культивировании «умения писать все обо всем» и о «расточительности этого варианта» научного поведения ( Топоров 1994: 347).

210

Что касается «транслитерации банальных представлений» и «читательских впечатлений», то не исключаю, что со стороны так выглядели и наши собственные работы. Что же касается «всех желающих», то это был, конечно, типичный «зелен виноград», ибо нас-то на «праздники» как раз не приглашали.

211

Я говорю «полу-анти», ибо в качестве завсектором академического Института он, несмотря на свою диссидентскую опальность, располагал значительной официальной властью. Так или иначе, мне больше не пришлось печататься в изданиях его Сектора (структурной типологии ИС АН СССР); не приглашали меня туда и с докладами – вплоть до 1988 года, когда дело шло уже не о «своем» Ж., а об американском профессоре Z. Предложение печататься поступило вновь лишь в 90-е годы, в Лос-Анджелесе, когда В. В. стал издавать свой собственный, слегка эфемерный журнал «Elementa» (правда, и тут не обошлось без администрирования в стиле рюсс).

212

См. мое эссе о редакторах в настоящем сборнике.

213

«Отлучение», разумеется, не осталось незамеченным. Любопытна позиция, занятая в этой связи В. А. Успенским, который в разное время дал мне множество свидетельств своего доброго расположения (см. в частности, В. Успенский 1996 ). В очередном разговоре, подчеркнув, что он ценит мои работы, В. А. тут же оговорился, что в моем конфликте с Ивановым он, не вникая в суть дела, берет сторону последнего, ибо считает его великим ученым и деятелем культуры. Я поблагодарил В. А. за хорошее отношение и прямоту, присоединился к его оценке Иванова и признал право каждого на свое мнение. Мне, однако, уже и тогда показалось сомнительным представление о правосудии как чисто силовой – так сказать, научно-весовой – тяжбе между сторонами, в которой, по российскому обычаю, у сильного всегда бессильный виноват. А позднейшие размышления о понятиях законности, прав человека и властной подоплеки любого дискурса прояснили для меня суть той первой интуитивной реакции.

214

Помню, что Е. М. Мелетинский специально просил меня вести себя помягче – совет, которому я, находясь в тот момент под угрозой увольнения с работы как «подписант» и соответственно полагая, что мне сам черт не брат, не последовал. В частности, к официальному руководителю советского литературоведения – директору ИМЛИ Б. Л. Сучкову я обратил запальчивую речь о том, что гонимый ныне структурализм в недалеком будущем придется ввозить из-за границы за валюту.

215

О некоторых деталях этого заседания см. Жолковский 1997 . Неизгладимое впечатление произвел на меня Г. С. Померанц, проиллюстрировавший понятие культурного кода сравнением успехов ФРГ и неуспехов Иордании – двух стран, вынужденных после военной разрухи начинать с нуля. Всего лишь через год после шестидневной войны, в обстановке официальной антиизраильской пропаганды и к тому же из уст опального еврея это звучало дерзостью невероятной.

216

К книгам Лотман 1970 и Б. Успенский 1970 и свелась вся семиотическая серия «Искусства»: вскоре приказом сверху она была прекращена, – кстати, как раз тогда, когда с издательским редактором серии В. Кисунько шли переговоры об издании писавшегося нами со Щ. «Диалога о поэтике». Ознакомившись с рукописью, Кисунько сказал: «Это наша книга», но издать ее не успел. Задним числом этому следует скорее порадоваться – настолько по-петушиному незрелым кажется сегодня «Диалог». Впрочем, не исключено, что, освобожденный от ювенильного задора в ходе работы с издательством, он мог бы занять свое место в серии. В дальнейшем большая часть его научного содержания в переработанном виде вошла в российские и зарубежные публикации Ж. и Щ. по поэтике выразительности.

217

В самолете моим соседом оказался Г. П. Щедровицкий, вождь созданной им школы философской семиотики. В какой-то момент нашего трехчасового разговора я коснулся наболевшей темы «отлученности». Щедровицкий с удовольствием подхватил ее, впервые обратив мое внимание на то, что в состоянии аутсайдерства по отношению к московско-тартускому движению, для меня новом, другие, в частности он и его группа, находились всегда. Это напомнило мне остроту, приписываемую Б. В. Томашевскому (не-еврею), по поводу травли критиков-«космополитов» в 1949 году: «Ага, вы только теперь евреи, а я всю жизнь еврей».

218

Вопрос об эскапистских, изоляционистских, эзотерических, элитарных и т. п. аспектах «тартуского феномена» был поставлен в Б. Гаспаров 1994 и затем подхвачен почти всеми последующими участниками дискуссии, пытавшимися то отрицать, то оправдывать эти явления (см. Лотман 1994б, Неклюдов 1994, Сегал 1993, Цивьян 1994 ). В самокритичном и проблематизирующем духе к вопросу подошли, как будто, только двое; см. Лесскис 1994: 316 – о чрезмерном недоверии к «посторонним»; Топоров 1994: 346–347 – о характерной эстетике «существования у бездны на краю, когда эта опасная близость не столько страшит, сколько вдохновляет», и о том, «не слишком ли дорого приходится платить за успехи на этом пути».

219

О моих взаимоотношениях с Лотманом подробнее см. виньетку «С Лотманом на дружеской ноге» ( Жолковский 2008: 128–132).

220

Конгениальный анализ эффективности различных полумифических предприятий В. Ю. Розенцвейга см. В. Успенский 1992: 124сл.

221

Студентов пришло много, в аудитории присутствовали Лотман, Минц и некоторые другие коллеги. Я избрал темой поэтический мир Пастернака, которым тогда много занимался, и подробно остановился на соотношении моего похода с подходом Лотмана. В перерыве ко мне подошла З. Г. Минц с встревоженным лицом и словами: «Только что мы узнали, что в Москве арестован Солженицын. Возможно, вы захотите учесть это во второй части лекции». Впрочем, ничего особенно крамольного, кроме самой темы – разговора об опальной памяти поэте, – в моей лекции не было.

222

Однако после выезда на Запад, ознакомления с интертекстуальной моделью М. Риффатерра (Риффатерр 1978) , попыток устной полемики с ним и интеграции его представлений в модифицированный вариант поэтики выразительности (Жолковский 1983, 1985) я пришел к выводу о непрактичности, если не теоретической невозможности, построения подобной единой модели – ввиду ее громоздкости, отвлекающей от более непосредственных и интересных задач литературоведческого исследования. Осознав это, я отказался от следования исключительно этой модели, отошел от занятий теорией и сосредоточился на более конкретных анализах, выражаясь по-мельчуковски – на «разговорном» жанре (ср. прим. 206 ).

223

Некоторые его впечатления от Семинара см. в М. Гаспаров 1994б.

224

Cм. М. Гаспаров 2006; Жолковский 2007б.

225

Впервые в: «Звезда», 2009, 8: 213–216.

226

Существенное отличие ваяния (и, прежде всего, лепки) от других форм художественного воспроизведения (рисунка, фотографии, литературного портрета и т. п.) состоит в непосредственности физического контакта художника (а в перспективе – и потребителя его искусства) с трехмерным образом модели; неслучайно Пигмалион именно скульптор, а не живописец. Отсюда обилие скабрезных вариаций на эту тему, – например, в пассаже из уже упоминавшейся «Палисандрии»:

«Спросил пластилину и гипсу и где-то вблизи казармы предавался лепке , пленяя болезненное воображенье матросских масс не столько многофигурностью композиций, сколько здоровой эротикой фабул и форм . По окончаньи – все роздал. Нет высшей награды художнику, нежели зреть, как трепетно вожделеют к его искусству заскорузлые руки ратного простолюдина».

227

Вспоминается аналогичное издевательское – и освобождающее! – отношение к смерти в другом хрестоматийном рассказе Чехова: «Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные постные физиономии; никому не хотелось обнаружить этого чувства удовольствия, – чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, еще в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья, не правда ли?»

228

Не исключено, между прочим, что подобным созвучиям (как и словам, начинающимся на х[р] -), в русском языке присущи непристойные коннотации (связанные с соответствующими матерными выражениями и их эвфемизмами: хуй, ни хуя, хуюшки, охуеваю, хуё-моё, ё-моё, выёбываться, ёб-тать, ё-кэ-лэ-мэ-нэ. ..), а как минимум – повышенно эмоциональные обертоны (ввиду переклички с междометиями ай, ой, ой-ой-ой …).

229

Для этого достаточно выбрать глагол, кончающийся в 1-м лице на – ею/ – аю (например, лелеять или лаять ) и взять от него причастие не мужского, а женского рода (с дополнительным – ая в окончании), каковое употребить в винительном падеже (то есть на – ую ), ну, и в по возможности торжественном контексте.

230

Впервые в: Россия/Russia, 1998, 1 [9] (специальный выпуск: Семидесятые годы как предмет истории русской культуры / Сост. К. Ю. Рогов): 135–152, а затем в: Жолковский 2003: 110–116. Написано в промежуточном жанре между воспоминаниями и аналитической статьей на их материале.

231

См. виньетку «Выбранные места из переписки с Хемингуэем» в кн. Жолковский 2008: 61–65.

232

См. Жолковский 1971.

233

Впервые в: «Новое литературное обозрение» 2001, 47: 340–345, то есть еще при жизни М. Л. Гаспарова (1935–2005). Из моей статьи, надеюсь, ясно виден контекст полемики. С тех пор крах надежд на некую идеальную прозрачность «путинского проекта» стал очевиден, М. Л. Гаспаров же получил широкое признание в качестве классика нашей науки.

234

Иванов, Куюнджич 2000.

235

Впервые в: Звезда 1997, 4: 233–236, а затем в: Жолковский А. К. Избранные статьи о русской поэзии: Инварианты, структуры, стратегии, интертексты. М.: РГГУ, 2005 (в качестве приложения к статье «Анна Ахматова – пятьдесят лет спустя»): 168–174. Моя первая «ахматоборческая» статья (Жолковский 1996) вызвала предвиденные возмущенные реакции. В частности – отклик Сарнов 1997 , где моя аргументация была представлена очень щедро, но отвергнута как основанная на выборочном цитировании (мой запоздалый ответ Сарнову – в статье «Где кончается филология?» в настоящем сборнике); а также письмо в редакцию Александра Горфункеля (Горфункель 1997) , на которое мне была дана возможность ответить «Моим взглядом…» (в том же номере «Звезды»). На перепечатку письма Горфункеля у меня нет прав, но его позиция достаточно явственно, я надеюсь, просвечивает в моем ответе; некоторые выдержки я привожу ниже.

236

«Помните, у Булгакова? Поэт Рюхин внезапно разглядел, что близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и безразлично смотрит на бульвар. Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. “Вот пример настоящей удачливости… – тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, – какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: Буря мглою…? Не понимаю!.. Повезло, повезло!” – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, – стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…”» ( Горфункель 1997: 233).

237

«Сам я видел Ахматову трижды: в день 25-летия со дня смерти Александра Блока, при открытии памятника ему на Волховом кладбище, тогда же на вечере в БДТ, где она читала посвященные ему стихи, и в 1966 году – при отпевании в Никольском соборе. Вот уж где обрела она так сурово инкриминируемый ей А. Жолковским царственный вид» ( Горфункель 1997: 231).

238

«Ведь как посмотреть. При известной точке зрения и костер Джордано Бруно может показаться “звездным часом” мыслителя – особенно если наблюдать со стороны, хорошо бы с балкона, да еще в театральный бинокль».

239

«Ахматоборческая» проблематика затрагивается еще в двух статьях настоящего сборника: «Где кончается филология?» и «Анти-Катаева».

240

Впервые в: «Звезда», 2007, 1: 186–200, с подзаголовком: «Осенние зачистки на летних территориях». Контекст полемики виден, надеюсь, из моей статьи. С Сарновым мы много переписывались по электронной почте (заботясь о том, чтобы корректно процитировать его устные высказывания, я просил его о присылке авторизованных редакций), но когда статья вышла, он все-таки обиделся. Зенкин, Козлов и Мазур отнеслись к критике уважительно и в общем позитивно. Свердлову статья понравилась – за исключением хохм по его адресу. Статья писалась для «НЛО», но напечатана там не была – потому, что редакция не считает возможным опускаться до полемики с «Вопросами литературы». В «Звезду» статью по собственной инициативе занес Игорь Смирнов, и ее охотно взял Андрей Арьев.

241

Лингвистические, вслед за математическими, уже вошли тогда в научно-учебный обиход, очередь была за литературоведческими.

242

1938; стихи Н. Грушко и А. Вертинского.

243

«Согласно принципу [Лоуренса] Питера, человек, работающий в любой иерархической системе, повышается в должности до тех пор, пока не займет место, на котором он окажется не в состоянии справиться со своими обязанностями, то есть окажется некомпетентным. Этот уровень и называется уровнем некомпетентности данного сотрудника <…> Поскольку большинство организаций (в том числе <…> армия, образовательные и медицинские учреждения, церковь) являются иерархическими структурами, сфера применимости принципа Питера очень широка» (ru.wikipedia.org/wiki/Принцип_Питера).

244

«[Д]о сих пор историки литературы преимущественно уподоблялись полиции, которая, имея целью арестовать определенное лицо, захватила бы на всякий случай всех и все, что находилось в квартире, а также случайно проходивших по улице мимо. Так и историкам литературы все шло на потребу: быт, психология, политика, философия. Вместо науки о литературе создавался конгломерат доморощенных дисциплин. Как бы забывалось, что эти статьи отходят к соответствующим наукам – истории философии, истории культуры, психологии и т. д. – и что последние могут естественно использовать и литературные памятники как дефектные, второсортные документы. Если наука о литературе хочет стать наукой, она принуждена признать “прием” своим единственным “героем”» ( Якобсон Р. 1987 [1921]: 275). Мне это место особенно близко, так как у меня имеется первая публикация статьи с автографом Якобсона, но вообще оно зацитировано вхруст – начиная с «Теории формального метода» Эйхенбаума.

245

Зенкин 1991.

246

Сарнов 2006.

247

С Сарновым мы заклятые друзья – моим ахматоборческим статьям («Анна Ахматова пятьдесят лет спустя», Жолковский 1996 ; и «Страх, тяжесть, мрамор: Из материалов к жизнетворческой биографии Ахматовой», Жолковский 1995 ) он посвятил подробный полемический разбор («Опрокинутая купель», Сарнов 1997 ), в котором честно привел всю мою аргументацию; я не ответил – выстрел остался за мной. В его «Анти-Доценте» я не упоминаюсь, что позволило мне позвонить ему и высказать примерно то, что пишу здесь. Ахматовскую тему я решил в разговоре не затрагивать, но это сделал он, о чем ниже ( Есипов 2006 и Свердлов 2006. ). В электронной переписке (15–19 сентября 2006 г.) Сарнов любезно удостоверил корректность моих ссылок на наш разговор и не возражал против их обнародования.

248

«Это был человек хорошей души, но не большого ума <…О>н был вообще по природе более авгур и оракул, нежели мыслитель. Процесс слагания в символы в его мозгу шел быстрее, нежели логический процесс ума <…> При <…> попытке осознать и формулировать он почти всегда пасовал, и, во всяком случае, эта работа ему давалась с величайшим трудом и с мучительными усилиями рассудка. Из всего этого, как следствие, следует вывести, что он был божьей милостью поэт. Но он не был при том тем мудрецом, какими в своей основе являлись Пушкин или Тютчев. Фатальным для его развития было, по-моему <…> также то, что, сын своей среды, Запада он отведал очень поздно и не по первоистокам… <хотя> тянулся <к нему> всей душой» ( Бенуа 2005: 48). Кстати, о пользе Запада: по свидетельству Вяземского, «однажды Пушкин между приятелями сильно руссофильствовал [sic] и громил Запад. Это смущало Александра Тургенева <…>; наконец, <он> не выдержал <…>: “А знаешь ли, что, голубчик, съезди ты хоть в Любек”. Пушкин расхохотался» ( Вересаев 1936: 124–125).

249

Но, может быть, по прочтении этих заметок у него возникнет-таки желание зарыться в бурьяне, забыться сном и уверить себя и других, что он ничего такого не писал никогда.

250

Проникнутая неприязнью к теоретизированию, статья Сарнова опубликована под рубрикой «Теория: проблемы и размышления».

251

Смиренский 1998.

«Самое интересное (и самое печальное), что весь этот комический “интертекстуальный” бред появился на страницах “Вопросов литературы” – журнала, остающегося едва ли не последней цитаделью традиционного (по терминологии М. Гаспарова – “догматического”) литературоведения. Вот до чего нас доводит желание идти в ногу со временем, не отставать от новейших, самых последних достижений современной науки» ( Сарнов 2006: 20).

252

Доцентский, а тем более профессорский, статус интертекстуалистов явно занимает Сарнова:

«Когда я узнал, что Игорь П. Смирнов (автор книги “Роман тайн \'Доктор Живаго\'”) – профессор одного из университетов в Германии, я с ужасом подумал о его студентах <…> Количество ученых мужей (и дам), занятых этой бессмысленной и даже вредной работой, стало быть, возрастет! А Игорь П. Смирнов ведь не единственный постструктуралист, преподающий студентам основы своей странной науки. Есть на свете и другие университеты, и в каждом небось в роли профессора подвизается какой-нибудь такой же адепт “антидогматического” литературоведения» ( Сарнов 2006: 21).

Тут анти-гелертерский пафос Сарнова опирается на общее амбивалентное отношение россиян к ученым степеням; у меня есть несколько знакомых, которые со мной на ты, но обращаются ко мне не иначе как к «профессору», с характерной смесью личной доброжелательности и культурно обусловленной иронии. Ср., напротив, формализованное и потому безоценочное обращение на «доктор», «профессор», «бухгалтер» и т. п. в итальянском языке.

253

Смиренский 1998.

«Самое интересное (и самое печальное), что весь этот комический “интертекстуальный” бред появился на страницах “Вопросов литературы” – журнала, остающегося едва ли не последней цитаделью традиционного (по терминологии М. Гаспарова – “догматического”) литературоведения. Вот до чего нас доводит желание идти в ногу со временем, не отставать от новейших, самых последних достижений современной науки» ( Сарнов 2006: 20).

254

С Сарновым мы заклятые друзья – моим ахматоборческим статьям («Анна Ахматова пятьдесят лет спустя», Жолковский 1996 ; и «Страх, тяжесть, мрамор: Из материалов к жизнетворческой биографии Ахматовой», Жолковский 1995 ) он посвятил подробный полемический разбор («Опрокинутая купель», Сарнов 1997 ), в котором честно привел всю мою аргументацию; я не ответил – выстрел остался за мной. В его «Анти-Доценте» я не упоминаюсь, что позволило мне позвонить ему и высказать примерно то, что пишу здесь. Ахматовскую тему я решил в разговоре не затрагивать, но это сделал он, о чем ниже ( Есипов 2006 и Свердлов 2006. ). В электронной переписке (15–19 сентября 2006 г.) Сарнов любезно удостоверил корректность моих ссылок на наш разговор и не возражал против их обнародования.

255

По ходу дела он часто называет его также постструктуралистом, что Ронена вряд ли обрадует.

256

Она состоит в том, что стихи отсылают к Страшному суду в стихотворении Гейне «Вспоминать о нем не надо…» ( Ронен 2002: 118), а не к перекличке зеков или призывников. Вопрос о принципиальной совместимости всех трех интертекстов Сарнову в голову не приходит, – «истинное» решение должно быть монолитным.

257

«Что ни говори, а эти мертвецы, идущие на “суд последний”, и архангел, читающий длинный список приглашенных “у дверей господня града”, гораздо лучше высвечивают трагический пафос мандельштамовских строк, чем гаспаровский образ военкома на призывном пункте и воронежские ассоциации Надежды Яковлевны» ( Сарнов 2006: 29).

258

Вопрос не простой: многое можно сказать в пользу как беспристрастного объективного подхода, так и пристрастного полемического. Сентименталист Сарнов, однако, ставит на любовь к автору – любви к знанию ему недостаточно.

259

Особенно берут Сарнова за душу строки:

«Я с легкостью вспоминаю воспарение первой встречи с именем и стихом Пастернака. Кожей левой щеки я ощущаю на трехметровом расстоянии наискосок и сзади от меня на книжной полке песок и выцветшее серебро обложки…» ( Ронен 2005: 21; Сарнов 2006: 33).

260

«Но и у него далеко не каждый “выстрел” попадает <…> “в яблочко”. Я бы даже сказал, что промахов в его интертекстуальных ассоциациях все-таки гораздо больше, чем попаданий <…> Причина же – в коренном пороке самого метода» ( Сарнов 2006: 35).

261

Ронен 2002: 63–64.

262

А, собственно, к чему эти вопли, нарушающие рабочую тишину научного зала? Литературоведение, да и критика, дело скромное, кабинетное, бумажное, тут в самый раз заниматься подтекстами, ритмикой, риторикой, масками, позами и т. п. Если же критику этого мало, если он внутренне чувствует себя Мандельштамом и хотел бы отдать жизнь за правое дело, то я первый буду ему аплодировать, но ведь ни отстаивание Мандельштама, ни выпады против постструктуралистов на страницах родного журнала героизма сегодня не требуют.

263

В персидской литературной традиции есть интересный топос, пересказываемый во многих трактатах по поэтике в разделе о подготовке поэта. Прежде чем приступить к сочинению стихов, следует выучить наизусть 10 000 арабских бейтов и 10 000 персидских из собраний лучших поэтов, потом забыть все 20 000 и тогда уж браться за перо, а чернилами станет кровь собственного сердца. (Подсказано Н. Ю. Чалисовой.)

264

К этой категории, помимо Ронена, Сарнов относит также Н. А. Богомолова, М. Л. Гаспарова и нек. др.

265

В телефонном разговоре Сарнов повторил и аналогичные претензии (высказанные им в давней рецензии Сарнов 1997 ) к выборочному цитированию вообще (невыборочным, Бенедикт Михайлович, было бы только повторение всего текста слово в слово – как то рекомендовал Толстой в письме к Страхову об «Анне Карениной») и, в частности, к купюрам в моей цитате из того места «Реквиема», где Ахматова провидит постановку ей памятника (Согласье на это даю торжество, Но только с условьем – не ставить его Ни около моря, где я родилась <…> Ни в царском саду у заветного пня <…> А здесь, где стояла я триста часов…):

«[Н]астойчивое подчеркивание своей жертвенной причастности общей судьбе совмещено с общей и очень характерной для Ахматовой фигурой “женского своеволия”: выбор памятника строится по формуле “хочу того-то, не хочу того-то”», – пишу я ( Жолковский , Страх, тяжесть…, с. 143).

«Только одно, – комментирует Сарнов (Сарнов 1997: 124–125), – увидел [Жолковский] в этом страшном, трагическом эпилоге ахматовского “Реквиема”: женский каприз и тщеславие»; а «неиссякающие слезы» и т. д. «не заметил <…>, вычеркнул, заменил отточиями» – продолжает он, нажимая (как и в отповеди Ронену по поводу подтекста из А. К. Толстого к эпиграмме Мандельштама) на пафосность момента.

Отвечаю: нет, не только одно, а не только то, что видели все и всегда (то есть самый факт рокового противостояния), но и то особенное, чего никто не видел или не смел увидеть, – тот ахматовский, манипулятивный, властной поворот, в котором подает она общую тему заслуженного поэтом памятника. Методологически, Бенедикт Михайлович, тут дело именно в том, чтобы не свести текст к его главному, «священному», смыслу, а разглядеть и его лица необщее выраженье. Вы гордитесь тем, что Вы благородный, душевный, чуткий читатель и, в отличие от бездушных структуралистов, чувствовать умеете, а на самом деле Вы стоите по струнке, равнение на знамя, и написанного в упор не видите.

266

Есипов 2006 и Свердлов 2006.

267

Истерическое заламывание рук по поводу поиска тайн именно «между ног» можно было бы счесть чисто театральным эффектом (где же, как не в табуированных сферах, и гнездиться тайнам?), но есть подозрение, что обе пуританские статьи на самом деле вышли из под пера провинциальных классных дам времен очаковских и покоренья Малой земли и лишь стыдливо подписаны мужскими именами типа Елизаветъ Воробей.

268

Вот их примерный список: Богомолов, Жолковский, Илюшин, Кобрин, Лацис, Золотоносов, И. Немировский, Проскурин, Ронен, В. Руднев, Рыклин, Смирнов, Шапир.

269

Игривостью – и даже знакомством с сочинениями Батая, Делеза, Деррида, Захера-Мазоха, де Сада, Курицына, Сорокина, Фрейда, Фуко, а также виньетками Жолковского – отличается статья Свердлова.

270

Эта сакральная линия, отмеченная выше у Сарнова, налицо и у Свердлова, в провокативной статье которого много иронии посвящено, среди прочего, моим работам и даже личности. Само по себе это возражений не вызывает, назвался груздем – полезай в кузов, с черного пиара – хоть шерсти клок. Приведу лишь характерное сакральное место:

«Но <…> если западные последователи Фрейда и поклонники де Сада чинно занимались Бодлером, Лотреамоном, Батаем и Жене, то наша доморощенная “сексуальная” критика, не желая ограничиваться Сорокиным и иже с ним <…> “поворотила на детей” <…> Один из первых уроков \'садистского\' обращения с отечественной школьной и детской классикой продемонстрировал мэтр структурализма А. Жолковский в статье “Морфология и исторические корни ‘После бала’”» ( Свердлов 2006: 70).

Что тут скажешь? Во-первых, рассказ не детский, во-вторых, по Фрейду, именно детство – самый психотравматический период, в-третьих, есть работы западных фрейдистов о Пушкине, Гоголе, Толстом, Достоевском, you name it, а у меня есть психоаналитическая статья о Лимонове… Главное же, основная мысль Свердлова, человека сравнительно молодого и начитанного, – та же, что у Сарнова: тащить, не пущать, не любопытствовать.

271

М. Бахтин, М. Горький, Л. Кацис, Ю. Лотман, О. Мандельштам, К. Маркс, В. Набоков, Б. Окуджава, Б. Пастернак, А. Пушкин, Л. Толстой, К. Чуковский – вот примерный состав этой коалиционной арбитражной комиссии по теории литературы.

272

Козлов 2005 (раздел «Поэтика и риторика социальных наук») – Зенкин 2006 (раздел «Полемика») – Козлов 2006: 166–178 (раздел «Полемика»).

273

Литература о Вебере, приведенная в библиографии, не оставляет сомнений в глубокой фундированности исследования.

274

Он называет его «поэтикой гуманитарного дискурса» ( Зенкин 2006: 147). Козлов к этому термину придерется ( Козлов 2006: 167 сл.), предпочитая говорить о «тропологическом анализе» ( Козлов 2005: 55), но, по-моему, они хотят одного и того же, и Зенкин справедливо видит в первой статье Козлова попытку близкого и ему, Зенкину, «методологического манифеста» ( Зенкин 2006: 147).

275

Правда, из прослушанных полвека назад лекций по сравнительной грамматике индоевропейских языков вспоминается словоформа ?????, единственная дошедшая (во всяком случае, на тот момент) от фракийского языка, что не мешало ей использоваться при реконструкции всех его уровней – фонологии, словоизменения, словообразования и синтаксиса (допускалось, что она могла образовывать самостоятельное предложение). На каждом очередном занятии мы с ехидным нетерпением ожидали неотвратимого появления этого слова. Насколько помню, большинство делаемых утверждений держались на его соответствии др. – гр. аористу \'?????.

276

Ни тот ни другой не упоминают о теории метафоры Дж. Лакоффа и его школы.

277

Некоторые сцены между И. И. и И. Н. предвосхищают посещение Чичиковым Ноздрева, попытки последнего навязать Чичикову ненужные ему сделки и даже связать его. Общий знаменатель – нарушение всех возможных, прежде всего межличностных, границ.

278

Доклад не опубликован; см. краткое изложение в: Мильчина 2006; см. также реплику Н. Мазур в «Стенгазете» («О “Меди Алкивиада”»; http://stengazeta.net/article. html?id=%202178) – ответе на появившуюся там же заметку М. Ямпольского об эпиграмме Баратынского («Медь Алкивиада»; http://www.stengazeta.net/article.html?article=2161), написанную по следам показанного ему раннего варианта настоящей статьи.

279

Убедительный опыт подобного интермедиального соотнесения – исследование об источнике черных до плеч кудрей Ленского, каковым оказывается мраморный портрет Шиллера работы Даннекера, известный ко времени написания «Евгения Онегина» во множестве скульптурных, живописных и иных копий (Мурьянов 1997).

280

Здесь впервые под сурдинку вступает и звук.

281

Глух – вторая и последняя уступка аудиальности (ср. смех в I строфе), слеп – продолжение и обращение визуальной серии: предвестием этого переноса взора в будущее было отведение взора девами в сторону.

282

Его появление подготовлено – Алкивиад с самого начала дан задумчивым.

283

Драматическая развязка сюжета поддержана структурами других уровней, в частности фонетического, главный эффект которого – оркестровка финальной строки на У : Д У мал: к лиц У ли ем У б У дет лавровый венок? Число ударных У в строках образует четкий рисунок: в I строфе это постепенный подъем, сменяющийся спадом в конце (0-1-2-1), а во II – подъем, к концу становящийся еще более резким (1-1-2-4), давая финальную серию из 5 ударных У . А за пределами собственно текста, как отмечает Мазур, дополнительный свет на концовку отбрасывает доступное Баратынскому и его читателям знание о бесславной кончине Алкивиада.

284

Ср., напротив, пушкинскую эпиграмму «К переводу Илиады»: Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера, Боком одним с образцом схож и его перевод. Ее изощренно-асимметричный звуковой рисунок (в 1-й строке все ударные гласные, кроме единственного О , – это И и Е , а во 2-й – наоборот, сплошные О , кроме единственного И ) – иконически вторит теме одноглазости переводчика и однобокости его перевода. Того, что без видимых усилий удается Пушкину, не обязательно ожидать от Баратынского с его «негромким голосом»; зато аналитическая проработка темы тщеславия осуществлена поэтом мысли безукоризненно.

285

Еще больший крюк делает в своем анализе «Алкивиада», как мне кажется, Ямпольский (см. примеч. 278 ). В качестве примера успешной экспедиции за интермедиальным руном укажу на работу Смолярова 2006.

286

Впервые в: Огонек 2007, 32 (6—12 августа) под заголовком: Дмитрий Быков. Суд над Ахматовой. Снова пострадала, и снова в августе. Печатается с любезного разрешения Дмитрия Быкова и в отчасти отредактированном мной виде.

287

«Звезда», 1996, 4: 211–222.

288

Впервые в: «Русский журнал» (онлайн), 30.07.2008. Это ответ на упоминаемую тексте статью Н. В. Перцова, выросшую из его возмущенного выступления по поводу моего доклада (на Лотмановских чтениях в РГГУ в декабре 2007 г.), и статьи, посвященных разбору стихотворения ныне покойного Льва Лосева (1937–2009) («Звезда», 2008, 2: 215–228). Свою полемику, а затем и ответ на мой ответ Перцов разнообразно тиражировал в печати и путем электронной рассылки, продолжив тем самым свои давние нападки на ряд моих демифологизаторских работ (см. выше примечание к «Трем инвенциям»). Меня это подвигло, среди прочего, на рассказ «Гипсовая десничка…» и виньетку «Двойная спираль» (в настоящем сборнике).

289

Перцов Н. В. О феномене демифологизации классиков в современной культуре (в связи с «детской резвостью» двух почтенных профессоров) // Творчество Велимира Хлебникова и русская литература ХХ века: поэтика, текстология, традиции: Материалы Х Международных хлебниковских чтений. Астрахань: Астраханский университет, 2008. С. 225–236.

290

Каждый читатель вправе любить или не любить стихотворение Лосева, мой разбор, все стихи Лосева, все мои научные и ненаучные сочинения, да и вообще всю филологию, но повод ли это для жаркой дискуссии?

291

Хотя слушатели ее первого, устного, варианта на Лотмановских чтениях в декабре 2007 от души веселились.

292

Это явствует из его рассылки многочисленным коллегам (в частности, мне) меморандума по поводу причин публикации статьи в РЖ – ввиду ее отвержения рядом печатных органов. Перцов пишет об этом и в своем ответе читателям в разделе «Обсуждение» в РЖ.

293

да и в других моих работах о Пушкине: Жолковский 1977, 2001, 2005а,б.

294

Для этих нарциссических игр у меня есть виньетки (см. Жолковский 2003, 2008б ), на которые Перцов, естественно, тоже набрасывается.

295

То же относится к цитируемой мной статье Джеральда Смита – он не хвалит и не ругает Лосева за «унижение классиков», а корректно констатирует один из его поэтических мотивов. Стихи же Лосева таки да любит.

296

Для справки: статья о Лосеве – длинная, совершенно академическая, стихотворение Лосева рассмотрено в ней на многих уровнях и с учетом богатых интертекстов, однако ни в отклике Перцова, ни в последующих обсуждениях (в читательских блогах) эти ее аспекты никем не затрагивались, – весь пыл ушел на защиту Пушкина, как если бы он в этом нуждался. Моя статья – один из серии моих разборов русской поэзии ХХ века (в рубрике «Уроки изящной словесности» в журнале «Звезда»), и в них тоже никакой демифологизации, а один только дотошный филологический анализ любимых стихов; сборник этих статей («Новая и новейшая русская поэзия») должен вскоре выйти в издательстве РГГУ.

297

Да и что это за тон, как если бы подразумевался призыв разжаловать почтенных профессоров обратно в студенты?

298

В этой связи процитирую академика А. А. Зализняка, разрешившего проблему подлинности «Слова о полку Игореве», – его речь при вручении ему Солженицынской премии 2007 года: «Мой опыт привел меня к убеждению, что если книга по такому “горячему” вопросу, как происхождение “Слова о полку Игореве”, пишется из патриотических побуждений, то ее выводы на настоящих весах уже по одной этой причине весят меньше, чем хотелось бы. Ведь у нас не математика – все аргументы не абсолютные. Так что если у исследователя имеется сильный глубинный стимул “тянуть” в определенную сторону, то специфика дела, увы, легко позволяет эту тягу реализовать… незаметно для себя самого раздувать значимость аргументов своей стороны и минимизировать значимость противоположных аргументов. В деле о “Слове о полку Игореве”, к сожалению, львиная доля аргументации пронизана именно такими стремлениями – тем, у кого на знамени патриотизм, нужно, чтобы произведение было подлинным; тем, кто убежден в безусловной и всегдашней российской отсталости, нужно, чтобы было поддельным…

Действительным мотивом, побудившим меня ввязаться в это трудное и запутанное дело, был отнюдь не патриотизм. У меня нет чувства, что я был бы как-то особенно доволен от того, что “Слово о полку Игореве” написано в XII веке, или огорчен от того, что в XVIII. Если я и был чем-то недоволен и огорчен, то совсем другим – ощущением слабости и второсортности нашей лингвистической науки, если она за столько времени не может поставить обоснованный диагноз лежащему перед нами тексту» (http://www.sibai.ru/index.php?Itemid=1079&id=941&option=comcontent&task=view).

299

Покушения эти давно уже преследуют человечество: то вдруг заявляется, что Земля – не центр вселенной, то, что человек, скорее всего, произошел от обезьяны, то, что экономические интересы и подавленные сексуальные желания влияют на его жизнь. Одни сплошные огорчения.

300

Как пушкинисту Перцову, конечно, известна история публикации «Гавриилиады» – сначала за границей и только много позже в России, причем долгое время с купюрами кощунственных мест. То же относится к лермонтовскому «Демону», а в области политического инакомыслия – к огромному количеству текстов, как до, так и после революции; Синявский и Лосев натурально вписываются в эту картину. В результате русский читатель испытывает хроническое отставание от собственной литературы. Перцов в этой печальной ситуации странным образом идентифицирует себя не с вольной прессой (часто, увы, зарубежной), а с цензурой. Говорю по собственному опыту – однажды он в качестве редактора уже пытался (безуспешно) воспрепятствовать публикации моей статьи («Трех инвенций…», включенных и в настоящий сборник) в российском лингвистическом издании – на том основании, что в ней сочувственно поминался Синявский (см. примечания к этой статье).

301

Имелся в виду Синявский – Лосев во время этой полемики был еще жив.

302

Характерно, что эпиграфом к своей статье Перцов взял две цитаты из Пушкина, как если бы речь шла исключительно о Пушкине, а не о задачах филологии, да и вообще как если бы Пушкин был авторитетом по всем вопросам.

303

Боязнь «измены» филологическому призванию можно, вероятно, понять и всерьез – как опасение, что демифологизация кумиров приведет к девальвации самой профессии. Думаю, что подобные опасения необоснованны: другие науки, миновав сакральную фазу, прекрасно развиваются.

304

Это понятие было апроприировано покойным М. И. Шапиром (чем я как автор могу только гордиться) под слегка измененным названием «дурнописи». Перцова оскорбляет мое приложение понятия «плохопись» к поэтике Хлебникова.

305

См. мое интервью Дмитрию Быкову в «Огоньке» (http://ogoniok.ru/5008/27/, а также в настоящем сборнике) и реплику в РЖ (www.russ.ru/krug_chteniya/ahmatova_2007). Полезность книги Катаевой, при всех ее недостатках, в том, что она привлекает внимание к теме, табуируемой ахматоведческим истеблишментом.

306

Опровержению клеветнических намеков Синявского на немужественность Пушкина Перцов отводит немало места, заодно возвращая мужское достоинство и его рукам. Но главное проявление мужественности нашего национального поэта мы, конечно, должны видеть вообще не в легкомысленной порнухе, а в воспевании ратного дела: «Слово ножка естественно употребить применительно к младенцу или красотке, а не к стройно сложенному мускулистому юноше… Присутствовавшие были потрясены мужественными и гордыми строфами “Воспоминаний в Царском Селе”, исполненными удивительных для юноши поэтических достоинств, написанными рукой “не мальчика, но мужа”… В БОЛЬШУЮ ПОЭЗИЮ [выделено Перцовым. – А. Ж .] он вошел торжественными сильными стихами, опубликованными в журналах, а не любовной лирикой, ограниченной в ранней юности Пушкина стенами Лицея».

307

Впервые в: Новый мир 2009, 2: 96—117.

308

Дмитрий Быков, посмотрев на старую фотографию Мазая, сказал, что это вылитый Федор Сологуб, который, наверно, таким учителем и был. Кстати, творец Передонова, преподаватель гимназии Федор Кузмич Тетерников (1863–1927), был как раз на три десятка лет старше нашего Мазая, вполне мог успеть поучить его и стать образцом для подражания.

309

Ямпольский 1989.

310

Осповат 2007: 14.

311

Олеша 1965: 273.

312

Олеша 1999: 419.

313

Бунин 1993: 338. Заглавие, впоследствии Буниным снятое, было в первой, журнальной публикации 1916 г. (там же, с. 488).

314

Жолковский 2006.

315

Дело именно в русском корнеслове и вариациях на тему единого фонетического комплекса, которые оценил бы Хлебников. Архетипически же «ухо» – символ скорее вагинальный, ср. английский лимерик:

There was a young man of Nantucket,

Whose prick was so long he could suck it.

He said, with a grin

As he wiped off his chin:

«If my ear were a cunt I could fuck it.»

316

энвайронментализм, экологичность, защита окружающей среды (англ.).

317

На музыку Мокроусова к радиопостановке «Поддубенские частушки» по рассказу Сергея Антонова.

318

«Живи и давай умирать другим» – название одно из фильмов о Джеймсе Бонде.

319

«Открытие 23 сентября 1846 года планеты Нептун справедливо считается… блестящим приложением небесной механики. Французский астроном Урбан Жан Жозеф Леверрье (1811–1877) понял, что слабые возмущения наблюдаемого движения Урана свидетельствуют о гравитационном влиянии новой, еще неизвестной планеты. Леверрье рассчитал, где должна находиться эта планета – а это было очень непросто в то время, когда все расчеты проводились с помощью пера и бумаги; Иоганн Галле навел в эту точку телескоп берлинской обсерватории – и там был Нептун» (http://www.astronet.ru/db/msg/1189823).

320

Нормальное положение рулевого – сидячее.

321

Речь идет о руле с дугообразной ручкой во всю ширину лодки.

322

Помимо прочего, попутный ветер – единственный, при котором лодку не кладет и стоять можно.

323

По Эйзенштейну, пропись экстаза в том, что лежащий – садится, сидящий – встает.

324

Нет в оригинале и «тягостного ощущения» – сказано просто: sans m\'essayer, «без усилий».

325

В эссе «О стихах Вергилия» (пер. А. Бобовича) он честно – а впрочем, под покровом латинской цитаты из анонимных «Приапей» – признается в скромности своих данных:

«Когда я замечал, что та или иная моя подруга начинает мной тяготиться, я не торопился обвинять ее в легкомыслии; я принимался раздумывать, нет ли у меня оснований обижаться скорей на природу…

Si non longa satis, si non bene mentula crassa:

Nimirum sapiunt, videntque parvam

Matronae quoque mentulam illibenter».

В согласии с Монтенем оставляю латынь без перевода. Речь, в общем-то, понятно о чем – о недовольстве дам скромностью иных количественных показателей.

326

Пока не вышло.

327

Дамский туалет, букв. пудренная комната (англ.).

328

Впервые в: Новый мир 2009, 7: 95—122.

329

Оно подпадает под категорию «эйджизма» – дискриминации по возрастному признаку, нарушая табу на упоминание о возрасте сотрудника, начиная с сорока.

330

Она вскоре завела роман по Интернету, стала собираться замуж, была брошена, пыталась судиться с женихом, он оказался юристом, у него обнаружилась настоящая невеста, которая предъявила встречный иск и выиграла дело; бедняжку приговорили к штрафу и запрету на контакты с женихом. Так что проблемы у нее не только с аспирантурой, но и с занимающими нас здесь стратегиями выживания.

331

Однажды мой знаменитый, но слегка более молодой коллега гостеприимно предложил мне и приведенному мной еще более молодому иностранному гостю подняться на третий этаж к нему в Институт бегом по лестнице.

– Побежали, побежали, – сказал он.

– Зачем бежать? – спросил я.

– Чтобы дольше жить!..

– Да? – не удержался я. – Вот ты бегаешь, бегаешь, а я живу дольше тебя.

332

Мне сразу припомнились слова видного американского слависта-фрейдиста, в 70-е годы с риском для карьеры прокладывавшего путь своим непристойным методам:

– Наши коллеги ценят в науке только одно: вежливость.

Он говорил по-английски, а там «вежливость», politeness, многообразно связана со словарным гнездом политеса, «светскости» (polite society – «светское