Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




Джон Норвич
«История Средиземноморья»


Предисловие

Когда пять или шесть лет назад мне впервые предложили написать историю Средиземноморья, у меня упало сердце. Предмет представлялся очень сложным, временной отрезок — слишком большим; как уложить такую огромную тему в рамки одного тома? С чего следует начать? Где нужно закончить? И как производить отбор материала?

Для меня стало неожиданностью то, что эти вопросы наряду со многими другими, возникавшими по ходу дела, разрешились сами собою. Я обдумывал вводную главу, где речь должна была бы идти о возникновении Средиземного моря, о том величественном моменте, когда воды Атлантики прорвали барьеры там, где ныне находится Гибралтарский пролив, и заполнили огромный бассейн, занимаемый ими и по сей день. Следовало бы описать почти столь же впечатляющие сейсмические сдвиги, которые отделили Европу от Азии там, где Средиземное море соединяется со своим соседом, столь близким территориально, но неизмеримо далеким по характеру, — Черным морем. Но я не геолог, и, вместо того чтобы приступить к рассказу о событиях, случившихся примерно шесть миллионов лет назад, я решил начать не с камней и воды, а с людей.

И причем не с первых людей, поскольку они появились в доисторические времена, а я всегда находил доисторический период скучным. (Если автор берется писать о предмете, скучном для него, можете не сомневаться, что скучно будет и его читателям.) Логичнее всего было бы начать, думал я, с Древнего Египта, чья культура впервые явила себя Западу во всем блеске во время наполеоновской экспедиции 1798–1799 гг. Отсюда легко перейти на путь, ведущий нас от Крита, Микен и Троянской войны к Древней Греции и Риму и затем дальше.

Другой важнейший вопрос — где остановиться? С этой проблемой я никогда прежде не сталкивался. Я писал истории королевств, республик и империй, каждая из которых в конечном счете завершалась в предуказанной историей временной точке. Но поскольку история Средиземноморья, вне всякого сомнения, может продолжаться еще по меньшей мере несколько миллионов лет, я понимал, что нужно произвольно выбрать какой-то момент для завершения повествования; после долгих колебаний я выбрал конец Первой мировой войны. Можно сколько угодно спорить о том, изменила ли она западный мир более радикально, чем Вторая, мне представляется, что это именно так: она привела к крушению четырех могущественных империй и, кроме того, сделала неизбежной Вторую мировую войну. И еще одно соображение, более практического характера. Если бы я продолжил свое повествование, описав межвоенные годы, и довел его до 1945-го, эта книга стала бы в полтора раза больше, а если бы я пошел еще дальше — может быть, до образования Государства Израиль в 1948 г., — история уже стала бы превращаться в рассказ о современных событиях. В таком случае то, что, как я надеялся, будет спокойным и счастливым плаванием, могло закончиться кораблекрушением.

На протяжении тридцати трех глав книги я попытался держать в центре внимания собственно Средиземноморье. Я старался по мере сил избегать вопросов физической географии. Ни в коем случае не стоит думать, что я не обращаю внимания на важность приливов и отливов, ветров, течений и других океанографических и метеорологических явлений. Эти факторы породили искусство навигации, обусловили торговые маршруты и решили исход многих морских сражений, но им не нашлось места на страницах книги. Моей задачей было проследить политические судьбы стран Средиземноморья, рассмотреть, насколько на их историю повлияло географическое положение в данном регионе. Это, в свою очередь, подразумевает немало неожиданных смещений акцентов. Франция, например, бесспорно, является средиземноморской страной, но ее политический центр лежит далеко на севере, поэтому Великая французская революция лишь кратко упоминается здесь, а о Жанне д’Арк или Варфоломеевской ночи вы в книге и вовсе ничего не найдете. Поэтому о Провансе с его крупнейшим городом Марселем и важнейшим портом Тулоном сказано гораздо больше, чем о Париже.

Испания в каком-то смысле — особый случай. Деятельность Фердинанда и Изабеллы очень важна во многих отношениях: назовем разрушение ими королевства Гранада, массовое изгнание мусульман и евреев, которое оказало капитальное влияние на демографическую обстановку в Западной Европе, и, что немаловажно, покровительство Колумбу — первый шаг на пути к превращению Средиземноморья почти что в тихую заводь, которой оно стало в XVI и XVII вв. Династические проблемы Испании более позднего времени имеют прямое отношение к нашему сюжету, поскольку они повергли значительную часть континента в смуту. Война на Пиренейском полуострове, с другой стороны, шла по преимуществу в северо-западных районах Испании и Португалии, что, как я полагаю, не имеет касательства к нашей теме.

Случай Константинополя у меня сомнений не вызвал. Сам город держит под контролем только Босфор и Мраморное море, но две империи, столицей которых он был — Византийская и Османская, — в разное время владели более чем половиной Средиземноморского побережья. Каждая из них, таким образом, является неотъемлемой частью нашего сюжета. И нам приходится уделять внимание крупнейшим островам, с которыми связаны важнейшие исторические события, — Сицилии, Кипру, Мальте и Криту Первый являлся частью Византийской империи в течение нескольких столетий (и короткое время здесь находилась ее столица).[1] Три других подвергались со стороны турок-османов тяжелым осадам, две из которых оказались успешными. Только Мальта оставалась незавоеванной вплоть до наполеоновской эпохи.

Двумя средиземноморскими странами par excellence[2] являются Италия и Греция. Для читателей этой книги не будет неожиданностью внимание, проявленное к первой, — тем более что до второй половины девятнадцатого столетия Италия, по выражению Меттерниха, была просто «географическим понятием». Между Савойей на севере и Сицилией на юге Апеннинский полуостров в течение четырнадцати веков являл собой калейдоскоп постоянно изменявших свои границы королевств, княжеств, герцогств, республик и городов-государств. Все они подвергались более или менее масштабным вторжениям со стороны своих итальянских соседей или иных держав — Франции, Испании и даже Англии, если мы сочтем вторжением появление флота Нельсона.

В главах, посвященных Италии, я попытался излагать материал как можно проще. Но история — суровый и безжалостный надсмотрщик, и если какие-то абзацы придется перечитывать дважды, то я могу сослаться лишь на force majeure.[3] С огромным облегчением я завершил главу о Рисорджименто и объединении Италии — цель, к которой стремился столь же сильно, как и Мадзини. На этом мой труд почти закончился.

О Греции, напротив, подробно в этой книге говорится лишь четыре раза — в главах II, VIII, XVIII и XXV. Причины очевидны: в течение пяти столетий она находилась, подобно остальной Восточной Европе, под властью турок. Таким образом, со времени османского завоевания значительной части континента (и большинства островов) в конце XIV в. она была обречена на состояние, близкое к стагнации; греческий дух не пробуждался вплоть до начала девятнадцатого столетия. Последовавшая борьба, возможно, не являла собою непрерывное проявление героизма, достойного эпоса, как иногда изображается, но увенчалась успехом. И взятие Салоник в 1912 г., в сущности, дало нам ту Грецию, которая существует сегодня.

Остается Северная Африка — или большая ее часть. Египет, конечно, особый случай, в значительной мере благодаря Нилу. Если бы существовали другие, параллельные, реки, которые текли бы в сторону мировой цивилизации, история региона могла бы быть совершенно иной. Но таковых не было, и территория стран, занимающих южное побережье Средиземного моря, в значительной мере состоит из пустыни, тянущейся, за пределами больших и малых городов, вдоль длинной узкой прибрежной полосы. Именно с этой полосой мы в основном и будем иметь дело. В эпоху древности у этих краев была богатая и яркая история. В VI в. до н. э. в тех местах, которые теперь являются Киренаикой в Восточной Ливии, уже процветало несколько греческих городов. Кирена с ее портом Аполлония была одним из самых богатых поселений в греческом мире. Сто лет спустя Карфаген, находившийся на территории современного Туниса, господствовал над половиной североафриканского побережья и вскоре стал представлять немалую угрозу для Рима, а в III в. н. э. римская Африка простиралась от Атлантического побережья до Триполитании, и ее столица, Лептис Магна, стала родиной Септимия Севера, одного из самых знаменитых позднеримских императоров.

Боюсь, что прошлое расположенных далее к западу Алжира и Марокко я описал не особенно подробно. Алжирская история освещена настолько, насколько это было возможно: римский период, когда римляне называли эти края Мавританией Цезареей, затем эпоха вандалов, византийцев, Омейядов, Альморавидов, Альмохадов и Османов, вплоть до прихода сюда французов в 1830 г. В отношении Марокко в первые века его истории ситуация в целом сходная, но в более позднее время появляется одно принципиальное различие: это была единственная страна в Северной Африке, никогда не находившаяся под властью турок. Во главе страны стояли правители местного происхождения вплоть до девятнадцатого столетия. Этот простой факт оказал очень большое влияние на характер Марокко. Несмотря на то что Марокко находится западнее, чем любая европейская страна, и вдается в Атлантику дальше любой из средиземноморских стран, этому государству присуща восточная экзотика, уникальная для современного исламского мира.

Я также чувствую за собой некоторую вину перед одной бесспорно средиземноморской страной, о которой в общем-то незаслуженно умолчал. Княжество Монако занимает одну квадратную милю, но может считаться независимым национальным государством начиная с пятнадцатого столетия, со времен правления старейшего в Европе дома Гримальди, впервые пришедшего к власти в Монако в 1297 г. Несомненно, оно заслуживает упоминания, которого в книге, однако, нет. В какой-то момент я сгоряча хотел написать несколько страниц об истории Ривьеры и воздать должное этому княжеству, но затем понял, что они плохо вписались бы в контекст изложения, и с сожалением отказался от этого замысла. Я надеюсь, что по крайней мере данный параграф убедит жителей Монако, что о них не забыли вовсе.

Несколько слов об именах собственных. В книге такого рода не может быть жестких правил; мне кажется, что многими из них дозволительно пожертвовать ради логичности. Поэтому я предпочел использовать более знакомые читателю формы. Греческие имена передаются преимущественно в латинизированной форме (Комнины вместо Комненов), христианские — в англизированной (Вильям Сицилийский, а не Гульельмо), а арабские — в более простой (Саладин, а не Салах ад-Дин). С другой стороны, чтобы избежать путаницы, я сделал немногочисленные исключения: вы найдете в книге Луи, Людовиков и Людвигов; Френсисов, Франсуа и Францев; Изабеллу и Исабель; Петра и Педро; Екатерину и Катрин.[4] Там, где существуют английские топонимы, я, как правило, их и использовал (хотя в случае с Ливорно поступил иначе); если названия менялись (Занта — Закинф, Адрианополь — Эдирне), я по ходу изложения учитывал это, но в случае необходимости давал в скобках и старое название. Все это, конечно, не соответствует академической традиции, но, как я оговаривал почти во всех моих книгах, я не ученый.

Особая проблема — Константинополь. Теоретически после османского завоевания 1453 г. его следовало бы называть турецким именем — Стамбул. В действительности, однако, английское правительство и почти все англичане неизменно называли его Константинополем вплоть до окончания Второй мировой войны. Поэтому я использовал то название, которое мне казалось в каждом конкретном случае наиболее подходящим по контексту.

Я не в состоянии высказать благодарность всем, кто помог мне написать эту книгу, но об одном человеке я все же не могу умолчать. Вскоре после того как я приступил к работе, нас с женой пригласили на обед в испанское посольство. Я сказал послу, моему дорогому другу Сантьяго де Тамарону, что, будучи достаточно близко знаком с Восточным Средиземноморьем (я написал очерк истории Византии), а также и с Центральным (как автор труда по истории Венецианской республики), я до неприличия невежествен в отношении Западного, ибо мало знаю историю Испании и не говорю по-испански. «О, я думаю, — сказал он, — что мы можем поправить дело». Через несколько недель нас с женой пригласили провести десять дней в Испании в качестве гостей «Фундасьон Каролина»; при этом мы могли ездить куда пожелаем. Эти дни прошли с огромной пользой. Хотелось бы выразить признательность людям, организовавшим поездку. Даже несмотря на то что мои знания об Испании, боюсь, по-прежнему оставляют желать лучшего, надеюсь, что все-таки благодаря путешествию мне удалось несколько их расширить.

Моя дочь — Аллегра Хастон, находясь в Нью-Мексико, отредактировала эту книгу и устроила мне допрос с пристрастием, какой мне и не снился. Я чрезвычайно благодарен ей, а также Пэнни Хоар и Лили Ричардс из Чатто. Буквально каждое слово этого труда — и всех предыдущих моих книг, о чем не могу не упомянуть, — писались в читальном зале Лондонской библиотеки. Приношу искреннюю благодарность всем сотрудникам этого учреждения за их неустанную помощь и обходительность. Что бы я без них делал?

Джон Джулиус Норвич


Глава I
НАЧАЛО

Средиземное море удивительно. Когда смотришь на карту в тысячный раз, оно кажется чем-то вполне заурядным, но если попытаться взглянуть на дело более объективно, то вдруг понимаешь, что это нечто совершенно уникальное. Эта огромная масса воды, возможно, была специально создана для того, чтобы стать «колыбелью культуры» (и ни одно место на Земле не может в этом сравниться с ним). Средиземное море почти полностью замкнуто в кольцо окружающими его землями, но вода не застаивается в нем благодаря Гибралтарскому проливу, этим древним Геркулесовым столбам. Они спасают его от страшных атлантических штормов и позволяют оставаться его водам свежими и — по крайней мере до недавнего времени — незагрязненными. Это море соединяет три из шести континентов; средиземноморский климат большую часть года — один из самых благоприятных, какой только можно найти.

Не приходится удивляться, что именно Средиземноморье вскормило три самые блистательные цивилизации древности, и именно оно стало свидетелем зарождения и расцвета трех из наших великих религий; оно обеспечило наилучшие возможности для коммуникации. Дороги в древности фактически отсутствовали; единственным эффективным средством транспортировки являлись суда. Мореплавание к тому же обладало еще одним преимуществом: по воде перевозили огромные тяжести, которые иначе было переправить нельзя. Как ни мало оставалось развито искусство навигации, морякам давних времен помогало то обстоятельство, что по большей части Восточного Средиземноморья можно было плавать от порта к порту, не теряя берег из виду. Даже в западной его части требовалось лишь плыть более или менее прямым курсом, чтобы достаточно быстро достичь какого-либо предположительно дружественного берега.[5] Конечно, жизнь на море никогда не была свободна от опасностей. Мистраль, ревущий в долине Роны и вызывающий страшные бури в Лионском заливе; бора на Адриатике, которая может сделать почти невозможным передвижение по улицам для жителей Триеста; грегале в Ионическом море, непреодолимое препятствие для многих зимних круизов, — все это могло стать причиной смерти неопытных и несведущих. Даже мягкий мильтеме в Эгейском море, обычно настоящее блаженство для кораблей во время плавания, может в течение часа превратиться в разъяренное чудовище и выбросить их на камни. Правда, здесь не бывает таких ураганов, как в Атлантике, или тайфунов, как в Тихом океане, и большую часть времени при минимальных усилиях путь проходит достаточно спокойно, однако необходимости рисковать не было, так что древнейшие покорители Средиземноморья старались, чтобы их плавания оказывались как можно более короткими.

Если имелась возможность, они держались северного берега. Сегодня для большинства из нас карта Средиземного моря столь привычна, что мы не можем смотреть на нее объективно. Однако того, кто взглянет на нее впервые, поразит контраст между северным и южным побережьями. Северный берег весьма причудлив, Апеннинский и Балканский полуострова омываются тремя морями — Тирренским, Адриатическим и Эгейским. Чрезвычайно прихотливы очертания северо-восточного угла, где Дарданеллы примыкают к небольшому внутреннему Мраморному морю; близ его восточного конца Стамбул господствует над входом в Босфорский пролив, откуда можно затем попасть в Черное море. Южное же побережье в отличие от северного в целом не особенно изрезано и имеет достаточно предсказуемую линию; здесь знаешь: пустыня всегда рядом, даже близ больших городов.

Один из множества нерешенных вопросов древней истории заключается в следующем: почему по прошествии бесчисленных тысячелетий существования пещерного человека первые проблески цивилизации должны были дать о себе знать в далеко отстоящих друг от друга точках, но практически в одно и то же время? По самым приблизительным оценкам, для Средиземноморья этот момент наступил приблизительно 3000 лет до н. э. Правда, Библ (современный Джбейл, находящийся примерно в пятнадцати милях к северу от Бейрута), давший свое имя Библии — слово это, собственно, означает «папирус», — был населен еще в эпоху палеолита, и многие считают, что он значительно старше; действительно, может быть, на всем свете это самое древнее место, где с незапамятных времен до наших дней живут люди. Однако остатки нескольких хижин величиной в одну комнату и один-два грубо сделанных идола с трудом можно считать цивилизацией; строго говоря, ничего заслуживающего внимания здесь не происходило — как и повсеместно — до наступления бронзового века в начале III тысячелетия до н. э., когда наконец дело сдвинулось с мертвой точки. Примерно этим временем датируются три замечательные гробницы-монолита, находящиеся на Мальте, а также другие, расположенные на Сицилии и Сардинии. Однако о людях, создавших их, мы не знаем почти ничего. Три великие культуры, появляющиеся в это время, формируются значительно восточнее: в Египте, Палестине и на Крите.

Из достопримечательностей, которые в древности называли семью чудесами света, до наших дней сохранилась лишь самая древняя — египетские пирамиды, и можно не сомневаться, что они простоят еще пять тысяч лет. Относительно древнейшей из них, ступенчатой пирамиды в Саккаре, полагают, что она датируется не позднее 2686 г. до н. э.; относительно самой большой и самой знаменитой, пирамиды фараона Хуфу — известного Геродоту и, вследствие этого, как правило, и нам под именем Хеопса, — что она создана не позднее следующего столетия. Их долговечность не должна нас удивлять: уже одной их формы самой по себе почти достаточно, чтобы даровать им бессмертие. Это наиболее устойчивые строения в мире, и даже землетрясение не может нанести им серьезного ущерба. Взирая на них, немеешь от абсолютного величия этого достижения и от тайной гордости: более пяти тысяч лет назад человек мог взять на себя строительство горы — и преуспеть в этом. Всего двадцать пять лет спустя сын Хеопса Хефрен построил еще одну пирамиду, соединенную с величественным зданием из алебастра и красного гранита, вдоль стен которого располагалось тридцать три сидящих статуи самого фараона. Наконец он повелел изваять Сфинкса. Весьма вероятно, что между ними существует портретное сходство, и можно утверждать, что Сфинкс — наиболее древний образец монументальной скульптуры (он действительно вырублен из скалы), известный нам.

Египет, чья история началась столь давно, всегда изменялся очень медленно. Хеопс и Хефрен принадлежали к IV династии; о первых трех мы не знаем ничего, кроме имен некоторых правителей. Последняя династия — XXXI — окончила свое существование в 335 г. до н. э., когда страну завоевали персы; три года спустя они, в свою очередь, потерпели поражение от Александра Великого. Александр не стал медлить — он никогда не медлил, — но двинулся в Месопотамию и далее на восток. После его смерти в 323 г. Египет перешел под власть его бывшего военачальника Птолемея, потомки которого — более греки, нежели египтяне — правили им еще три столетия. Итак, существование Египта — от начала правления I династии, таящегося в сумраке столетий, до смерти Клеопатры в 30 г. до н. э. — растянулось более чем на три тысячелетия. Однако неискушенный зритель, взирая на рельефы на стенах гробниц или бесчисленные колонки иероглифов, с трудом может отличить искусство одного тысячелетия от другого.

Вместе с тем в нашей памяти запечатлены несколько других великих имен, например, имя царицы Хатшепсут (1490–1469 гг. до н. э.), которая, будучи формально лишь регентшей при своем пасынке и племяннике Тутмосе III, завершила строительство храма в Карнаке и воздвигла там два обелиска, дабы увековечить этот факт. Также по ее приказу в Фивах был украшен внушающий благоговейный трепет храм в Дейр-эль-Бахри из розового гранита, на стенах которого она изображена в виде мужчины. Другие персонажи — сам Тутмос (после смерти Хатшепсут в 1469 г. он, по-видимому, в припадке мстительной злобы, приказал уничтожить изображения лица на всех ее портретах и выскоблить ее имя со всех надписей; впоследствии он расширил границы своего царства до верхнего течения Евфрата и явил себя — благодаря своим талантам полководца, законодателя, строителя и покровителя искусств — одним из величайших фараонов); Аменхотеп IV, более известный как Эхнатон (1367–1350 гг. до н. э.), безошибочно узнаваемый благодаря длинному узкому лицу с заостренными чертами, сутулой фигуре и огромным бедрам — религиозный фанатик, запретивший поклонение фиванскому солнечному богу Амону и учредивший вместо этого культ солнечного диска — Атона[6], причем на концах его лучей изображались крохотные руки, простертые для благословения (или проклятия); его пасынок, в свою очередь взошедший на трон, мальчик-фараон Тутанхамон (1347–1339 гг. до н. э.), который вновь обратился к старой религии, однако ныне был бы совершенно неизвестен, если бы 5 ноября 1922 г. Говард Картер не обнаружил его гробницу. Саркофаг был почти невидим среди груд золота и сокровищ — сокровищ, которые в наши дни являются главным украшением Каирского музея. Вспоминается и Рамсес II Великий (1290–1224 гг. до н. э.), одержимый манией величия и воздвигавший собственные статуи по всему Египту и Нубии. Он вполне может быть тем самым фараоном, который упоминается в Книге Исхода (хотя ученые до сих пор спорят об этом и будут продолжать спорить еще много лет). Наконец, мы должны особо упомянуть супругу Эхнатона, царицу Нефертити, чей бюст — найденный при раскопках в мастерской древнего ремесленника в столице ее мужа Тель-эль-Амарна, а ныне находящийся в Берлине — заставляет думать, что она была одной из самых восхитительных и прекрасных женщин, когда-либо живших на земле. Ни грекам, ни римлянам, ни даже величайшим скульпторам итальянского Ренессанса не суждено было изваять портрет подобной красавицы. Если бы в Древнем Египте было создано одно лишь это произведение искусства, то и тогда три тысячелетия его существования прошли бы не зря.

Другой причиной странной неподвижности времени, присущей Египту, является его повергающая в изумление география. С высоты он выглядит в точности как своя собственная карта: бескрайние желтые пространства, по которым с юга тянется извилистая сине-зеленая линия. С обеих сторон от нее идут узкие полосы зеленого; чуть дальше желтый цвет вновь начинает преобладать. Для Египта Нил — все равно что солнце: он нужен для поддержания жизни страны, никакая другая река не могла бы сравниться с ним, и столь же необходим, как баллон с кислородом, смесью для водолаза. В подобных условиях для обновления имеется очень мало возможностей; за пределами Каира, Александрии и еще одного-двух крупных городов жизнь почти на всей территории Египта по большей части остается такой же, какой была всегда. Немногие удовольствия от путешествия могут сравниться с таким, например: проснуться рано утром в спальном вагоне, идущем из Каира в Луксор, и обнаружить, что движешься со скоростью примерно десять миль в час вдоль берега реки. За окном поезда в золотых лучах утреннего солнца проплывают одна за другой сцены прямо из книг по географии, какими зачитывались дети Викторианской эпохи.


Египтяне создали монолитное, «сцементированное» государство в древнейшие времена; их современники финикийцы, как представляется, даже и не пытались создать нечто подобное. Хотя они были одержимы маниакальной страстью к путешествиям, домом их была Палестина. В Ветхом Завете упоминаются народы Тира и Сидона, Библа и Арвада (последний расположен выше по побережью, примерно напротив южного берега острова Кипр). Все четыре поселения возникли около 1550 г. до н. э., и все они представляли собой порты: финикийцы по натуре своей были мореплавателями. В Первой Книге Царств мы читаем о том, что Хирам, царь Тирский, отправил царю Соломону древесину и искусных ремесленников для строительства Иерусалимского храма, однако по большей части он и его подданные были связаны с узкой прибрежной полосой между ливанскими горами и морем. Для тех мест была характерна одна замечательная отрасль хозяйства: собирание раковин иглянок (этот моллюск, выделяющий яркий пурпуровый краситель, стоил гораздо дороже золота).[7] Однако сильнее всего финикийцев влекло к землям на западе — правда, торгуя с ним, они вели себя скорее как свободное объединение купеческих общин, чем как нация или что-либо, хотя бы отдаленно ее напоминающее.

Сегодня финикийцы для нас — это прежде всего мореплаватели, чьи суда побывали в каждом уголке Средиземноморья и даже часто пересекали его пределы. Геродот сообщает, что примерно в 600 г. до н. э. по приказу фараона Нехо они обогнули Африканский континент. Если он прав (или недалек от истины), то это было достижение, повторить которое удалось лишь более чем через 2000 лет. (С другой стороны, если Геродот ошибся, то как он мог знать — или хотя бы предполагать, — что Африку можно было обогнуть по морю?) В любом случае вряд ли следует сомневаться, что Хирам и Соломон время от времени принимали участие в путешествиях от Эзион-Гебера (близ современного Элата) до знаменитого Офира, который — хотя в этом никто не может быть с точностью уверен, — возможно, находился на Суданском или Сомалийском побережье. В иные времена финикийские купцы основали торговые колонии в Мотии на Сицилии, на Ибице (Балеарские острова) и вдоль берегов Северной Африки. Затем они миновали Гибралтарский пролив, дабы разведать порты в Испании и Марокко; с уверенностью можно утверждать, что они имели передовой пост на мысе Кадис, защищенный окружающими его топями. Нам известно, что некий Гимилькон даже пересек Ла-Манш и высадился на южном побережье Британии (вероятно, в Корнуэлле) в поисках олова. Финикийцы играли в Средиземноморье важную экономическую роль вплоть до конца VIII в. до н. э., когда их затмила растущая мощь Ассирии, а затем и греков.

Благодаря прежде всего предметам роскоши, которые они предлагали, финикийцы так же были цивилизующей силой. Из своих родных мест в Леванте, так же как с Кипра, из Египта, из Анатолии и Месопотамии они привозили изделия из слоновой кости и редких пород дерева, дорогие кубки из золота и серебра, сосуды из стекла и алебастра, печати и скарабеев из драгоценных и полудрагоценных камней. Однако главный их дар потомкам был не связан с торговлей или навигацией: именно они (в чем практически нет сомнений) впервые разработали алфавит. Иероглифы в том виде, как ими пользовались египтяне, конечно, были замечательны, однако на их запись тратилось много времени; при чтении они часто допускали различные толкования; выразить с их помощью оттенки значений было невозможно. Изобретение системы, в рамках которой любое произносимое вслух слово могло быть представлено с помощью небольшого количества букв, выбранных из перечня, состоявшего из пары дюжин знаков, стало гигантским шагом вперед, и почти несомненно, что впервые его осуществила группа народностей, говоривших на языках семитской группы и обитавших на восточном побережье Средиземного моря. Наиболее ранние вполне поддающиеся прочтению надписи, выполненные с помощью алфавитного письма, обнаруженные в Библе, датируются не позднее XI в. до н. э., но примитивные версии алфавита — состоящие из одних только согласных — вошли в обиход за несколько столетий до этого; можно отнести первоначальные попытки изобретения алфавита приблизительно к 1700–1500 гг. до н. э. В свое время греки усвоили, а затем и переделали его. Итак, мы можем считать тот алфавит отдаленным примитивным предшественником нашей азбуки.


В то время как в Египте возводились пирамиды, начало проявлять активность также население Крита. Люди создавали изделия из меди и бронзы, однако больший интерес представляли ножи, выполненные из обсидиана (этого странного вулканического стекла, обычно угольно-черного; когда оно бьется, край получается острым как бритва), поскольку его нужно было ввозить (вероятно, из Анатолии), а ввоз означает наличие торговли. Археологи обнаружили предметы, привезенные из еще более отдаленных мест: слоновую кость, горный хрусталь и полудрагоценные камни, — датируемые лишь немного более поздним периодом. К 2000 г. до н. э. Крит, как представляется, стал торговым перекрестком Восточного Средиземноморья (мы знаем от такого авторитета, как сам Одиссей[8], что весной и летом ветра, дующие над Эгейским морем, позволяют добраться от Крита до Египта всего за пять дней), и вскоре началось интенсивное строительство двух величайших критских дворцов, Кносса и Феста.

Можно сказать, что Кносс — это Виндзорский замок Крита. Раскопки в нем впервые были начаты сэром Артуром Эвансом в 1899 г. Небольшого роста, смуглый, обладавший невероятной силой, Эванс отдал свои лучшие годы Кноссу. Дворец этот весьма примечателен: он занимает огромную площадь — добрые 10 000 квадратных метров; некоторые его части насчитывали в высоту три или даже четыре этажа, а водопровод, по-видимому, превосходил все устройства такого рода, создававшиеся в Европе вплоть до девятнадцатого столетия. К несчастью, во времена Эванса археология все еще пребывала во младенчестве и он мог дать волю своему художественному воображению в таких масштабах, которые повергают современного посетителя в ужас. Царь Минос, если бы побывал в этих местах в наши дни, смог бы смутно припомнить некоторые сохранившиеся элементы архитектуры и интерьера — например, гипсовый трон (на котором до сих пор разрешается сидеть) и те любопытные колонны в дворцовом зале, что суживаются книзу. Однако как бы он оценил попытки сэра Артура воспроизвести внутреннюю отделку — пламенеющий алый и насыщенный масляно-желтый цвета, безошибочные приметы ар нуво, или — что изумляет сильнее всего — фрески? Наиболее знаменитая из них основывается, если не ошибаюсь, на том, что можно счесть куском штукатурки в углу, где сохранились с трудом различимые следы краски. Это послужило Эвансу отправным пунктом для создания невероятно яркого изображения прыгающих дельфинов — оно может нравиться, но чрезвычайно отличается от того, что было в реальности.

Нельзя обойти стороной вопрос: существовал ли царь Минос на самом деле? Согласно Гомеру, он был сыном Зевса и Европы, однако Диодор Сицилийский, создававший свое сочинение в Агригенте в I в. до н. э., приписывает ему куда менее высокое происхождение и сообщает о том, как во время борьбы за царский трон на Крите он вознес молитву Посейдону, прося его прислать ему из моря быка для жертвоприношения. Бог оказал ему помощь, но бык был так красив, что Минос не мог смириться с тем, что его нужно принести в жертву, и оставил его себе. В отместку Посейдон вызвал в супруге Миноса, Пасифае, страсть к животному, и в результате их в высшей степени противоестественного союза появился на свет Минотавр, получеловек-полубык, которого Минос держал в лабиринте, построенном Дедалом. Ничто из этого, правда, не подразумевает существования исторической личности; с другой стороны, Фукидид, историк, который, как правило, всегда придерживается фактов, полагает, что Минос первым создал на Средиземном море большой флот, установил свою власть над Кикладскими островами, в значительной степени очистил море от пиратов и поставил своих правителей на некоторых островах Эгеиды. Что касается лабиринта, то это слово как нельзя лучше подходит для описания Кносского дворца: неосторожный посетитель без проводника может только позавидовать Тесею, который, оставив позади себя убитого Минотавра, выбрался на свободу с помощью нити Ариадны.

И наконец, бык: он присутствует (или по крайней мере его присутствие ощущается) повсюду во дворце. На восхитительной фреске — возможно, более близкой к подлинным, чем прочие, — изображены атакующее животное и маленький бесстрашный атлет, кувыркающийся прямо между его рогами. И в жизни, и в религии минойцев бык, очевидно, играл ключевую роль; проникнуть в эти тайны — увлекательная задача.

Эта необыкновенная цивилизация, изобиловавшая талантами, развитая и чрезвычайно богатая, управляла империей, охватывавшей большинство островов Эгейского моря, и примерно до 1400 г. до н. э. пользовалась решающим влиянием в Восточном Средиземноморье, оставив следы в весьма отдаленных краях — в Трансильвании и на Дунае, равно как и на Сардинии и Эоловых островах у северо-восточного побережья Сицилии. Без сомнения, быть минойцем было чрезвычайно занятно. Сохранившиеся от них предметы создают впечатление, что они были счастливыми, миролюбивыми и беззаботными людьми; они чувствовали себя в безопасности и не обносили свои города стенами. Благодаря изобретению гончарного круга у них появились чрезвычайно причудливых форм сосуды для питья и хранения запасов. Сосуды украшали вычурным вьющимся орнаментом или изображениями птиц, цветов и рыб. Одежды минойцев были изысканны — иногда почти фантастичны; фасон «топлесс» был весьма распространен. Ювелирные изделия из золота отличались изумительной филигранной обработкой. Минойцы наслаждались неслыханной в истории роскошью, в чем не имели себе равных до появления Римской империи с присущей ей распущенностью. Их жизнь была легкой, климат — восхитительным. Они не доверяли ничему, что связано с военным делом, занимаясь любовью, а не войной.

Но затем, как это рано или поздно случается, последовала страшная катастрофа. Неясно, что же именно произошло. Предполагали, что к минойцам вторгся сильный и жестокий враг; в таком случае наиболее вероятно, что этим врагом были микенцы. Более убедительное объяснение (хотя не следует отбрасывать и другие) — чудовищное по силе извержение вулкана на острове Санторин (совр. Фера), произошедшее около 1470 г. до н. э., примерно в 60 милях к северу от Крита. Кносс подвергся разрушению в результате целой серии мощных землетрясений, в то время как гигантская приливная волна опустошила северное побережье Крита, затопив все гавани на нем. При извержении также вырвались огромные облака пепла, подобные тем, что тринадцать столетий спустя засыпали Помпеи (некоторые из этих облаков наблюдались даже в Израиле и Анатолии). Остров, опустошенный и беззащитный, должен был стать легкой добычей иноземных захватчиков. Минойская цивилизация прекратила свое существование.


Как в точности произошло, что цивилизация греческих Микен стала преемницей критской цивилизации, и в чем конкретно заключалась преемственность между ними, в общем, неясно. Народ, обитавший в этой маленькой горной крепости, существовал начиная с шестого тысячелетия до н. э., однако до середины второго тысячелетия он ничем не обнаруживал себя. Затем, около 1500 г. до н. э., их опыт, знания и богатство начинают расти от поколения к поколению. Их шахтные гробницы этого периода на акрополе украшены орнаментами и полны золотой утвари; достаточно любопытно, что они вовсе не носят следов минойского влияния. Быть может, микенцы служили наемниками у египетских фараонов XVIII династии и возвращались на родину, принося с собой египетскую веру в загробную жизнь и обычай помещать в могилы все необходимое для посмертного существования? Не у них ли они позаимствовали «моду» на золотые посмертные маски? (Увидев одну из них, Генрих Шлиман, проводивший раскопки в Микенах, телеграфировал прусскому королю: «Я смотрел в лицо Агамемнону!») Приятно было бы думать, что наши домыслы — правда; но, увы, нам этого никогда не узнать.

Однако вскоре — и все же значительно раньше, чем произошло извержение и землетрясение, — минойские идеи одержали верх. В это время в Микенах неожиданно возникают изваяния быков, двойные топоры, жертвенные рога и прочие приметы, характерные для Кносского дворца. Было ли это результатом одного или нескольких династических браков, имевших важное значение? Должно быть, да: трудно придумать другое убедительное объяснение. Во всяком случае, Микены пережили период интенсивного культурного просвещения, и к тому моменту, когда минойцы таинственно исчезли, у них уже появились последователи. Примерно около 1400 г. до н. э. влияние микенской культуры распространилось по всему Пелопоннесу, а коммерческие связи протянулись значительно дальше. В Италии, до которой они, как представляется, должны были добраться к концу XV в. до н. э., микенские поселения располагались вдоль южного побережья Адриатики, залива Таранто и даже на Сардинии, Искьи и берегах Неаполитанского залива. В самих Микенах акрополь окружали циклопические стены с их знаменитыми Львиными воротами в северо-восточном углу, возведенными примерно в 1300 г. до н. э.; золото и бронза имелись в изобилии, а мастерство ремесленников позволило изготавливать массивные колесницы, которые прославили город надолго. Микены находились на вершине могущества и были готовы к Троянской войне.

Троя находится в северо-западном углу Малой Азии. Сегодня город — или то, что от него осталось, — кажется совсем небольшим поселением. По правде говоря, и сама война, которую современные ученые обычно относят примерно к середине XIII в. до н. э., вполне возможно, не имела большого исторического значения. Однако для культуры она оказалась одной из важнейших войн в истории человечества, так как послужила сюжетом для первых великих эпических поэм, появившихся в нашем мире. «Илиада» Гомера, созданная в VIII в. до н. э., повествует об осаде Трои, длившейся десять лет; ее продолжение, «Одиссея», ведет нас по путям героя этой войны, Одиссея, пока он в конце концов не возвращается в свое царство на Итаку. Здесь лежит начало поэзии — а возможно, также и истории, — какой мы знаем ее сегодня.

Сюжет этот знаком нам всем. Парис, сын троянского царя Приама, похищает Елену. Это не только жена Менелая, царя Спарты, но также красивейшая женщина в мире: Елена появилась на свет из яйца, рожденного Ледой после ее приключения с Зевсом в обличье лебедя. Желая отомстить, союз греческих городов объявляет Трое войну и посылает против нее огромный флот с армией на борту под командованием Агамемнона, царя Микен, брата Менелая. Десять лет греки осаждают Трою; наконец, с помощью деревянного коня, захватывают. Можно с уверенностью утверждать, что конь — это легенда; то же самое относится к красоте Елены, «что в путь суда подвигла», да и, вероятно, к самой Елене. Но никоим образом нельзя считать мифом всю «Илиаду» целиком. Когда Генрих Шлиман впервые в 1868 г. посетил место, где стояла Троя, многие придерживались мнения, что город никогда не существовал, а большинство из тех, кто все-таки верил в него, отдавали предпочтение совершенно другому месту, под названием Бунарбаши. Именно Шлиман первым определил, что настоящим местом расположения Трои является холм Гиссарлык (отстоящий от Бунарбаши примерно на шесть миль к северу), причем исключительно на основании свидетельств из области географии, содержащихся в «Илиаде». Одно из его возражений против Бунарбаши состояло в том, что от этого места было три часа пути до берега моря: Гомер определенно утверждает, что греки могли по нескольку раз в день ходить от своих кораблей до осажденного города и обратно. Кроме того, склоны холма были слишком круты:

«Я оставил своего проводника вместе с лошадью на вершине и двинулся вниз по склону, который сначала обрывался под углом 45 градусов, а затем — около 65 градусов, так что мне пришлось спускаться на четвереньках. Спуск занял у меня почти пятнадцать минут, и я ушел, уверенный, что ни человек, ни даже коза никогда бы не смогли сбежать по склону, угол наклона которого составляет 65 градусов, и что Гомер, всегда столь аккуратный во всем, что касается топографии, не мог пытаться заставить нас поверить, что Гектор и Ахиллес пробежали вниз по этому склону три раза».

На Гиссарлыке все было совсем по-другому:

«Склоны, которые приходится проходить, двигаясь вокруг города, столь отлоги, что их можно пересечь бегом, не рискуя упасть. Таким образом, трижды обежав вокруг города, Гектор и Ахиллес проделали путь длиной пятнадцать километров».

К несчастью, Гомер недвусмысленно утверждает в «Илиаде», что в Трое было два источника: теплый и холодный; ни того ни другого на Гиссарлыке отыскать не удалось. На Бунарбаши, как описывает Шлиман, ситуация была еще хуже: он нашел не менее тридцати четырех источников — и, согласно его карманному термометру, вода во всех была примерно одинаковой температуры. Впоследствии ему сообщили, что он пропустил еще шесть источников. Он преодолел это затруднение, предположив, что подземные воды изменили свое течение в результате последовавшего землетрясения, что и вправду часто случалось.

Имеются также исторические свидетельства Троянской войны — или событий, весьма напоминающих ее. В записях, сделанных хеттами из Анатолии[9], зафиксирована масштабная микенская военная экспедиция в Малую Азию, относящаяся к XIII в. до н. э.; более того, город, обнаруженный на шестом из девяти археологических слоев, открытых на месте Гиссарлыка — тот, который теперь большинство считает Троей Гомера, — обнаруживает все признаки насильственной гибели. Мы вынуждены будем удовлетвориться этим — конечно, не тем, к чему пришел Шлиман. Он копал вниз, приближаясь ко второму слою, когда внезапно, в предпоследний день проведения раскопок, наткнулся на множество золотых драгоценностей и впоследствии объявил на весь мир, что нашел сокровища Елены Троянской; он даже сделал фотографию своей жены, красавицы гречанки, в этих драгоценностях. (Перед тем Шлиман буквально выписал ее по почте из Афин, еще не будучи с ней знаком.[10]) Теперь, однако, нам известно, что этот клад относился к периоду, датируемому почти тысячелетием раньше, нежели правление царя Приама. Бедный Шлиман: он так и не узнал, насколько он ошибался![11]

Три-четыре столетия, миновавшие после Троянской войны, не были отмечены существованием столь же выдающихся цивилизаций, как те, о которых мы говорили. То был период перемен и перемещений: с севера вторглись дорийские племена; затем последовали сдвиги в демографической картине, в которые оказались вовлечены сравнительно новые греческие поселения в Малой Азии. Все наконец успокоилось вновь не ранее 800 г. до н. э., когда земли, окаймляющие Эгейское море, оказались в конечном итоге объединены общим языком и культурой. Даже после этого среди бесчисленных обособленных феодальных общин, составлявших греческий мир, мы не видим ни одного поселения или города, который бы достиг особого могущества или как-то выделялся среди прочих; однако торговля и связи были восстановлены и — что опять-таки важнее — алфавит вновь вошел в употребление и был усовершенствован, прежде всего за счет введения гласных. Таким образом, была подготовлена почва для зарождения литературы, и, точно по сигналу, где-то около 750 г. до н. э., появился Гомер. Родись он хоть немного раньше, два его великих эпических произведения, быть может, так и не были бы созданы: язык не был бы готов для этого, а сам Гомер почти наверняка остался бы неграмотен. (Некоторые ученые доказывали, что так и было: оба произведения обнаруживают признаки устного сочинения и устной передачи, и в обоих время от времени встречаются несообразности, где поэт противоречит сам себе.[12]) Даже если они были созданы в письменной форме, остается фактом, что первую их запись, которую мы должны считать аутентичной версией, сделали лишь во времена правления Писистрата, примерно в 540 г. до н. э.

Но в какой бы форме ни создавались сочинения, Гомер пел о «золотом веке», эпохе богов и героев, которая не имела ничего общего со скучным миром, окружавшим его. Правда, ему самому эта эпоха, пусть и очень отличавшаяся от его времени, не должна была казаться столь отдаленной. В конце концов, он творил всего через пятьсот лет после описываемых им событий: этот временной промежуток гораздо меньше того, что отделяет нас от войны Алой и Белой розы. А если, как теперь полагает большинство, он был ионийцем — и, возможно, родился в Смирне (современный Измир) или на Хиосе, — то и сама Троя находилась не так уж далеко.

Нам известен лишь еще один крупный поэт, которого с некоторой натяжкой можно считать современником Гомера. Гесиод сообщает нам, что он также происходил из ионийской семьи, хотя незадолго до его рождения отец его поселился в Беотии. Пожалуй, наиболее знаменитое его сочинение — «Теогония, или Происхождение богов». Здесь он сообщает о событиях, которые предшествовали рождению и воцарению Зевса: об оскоплении Урана Кроном и о свержении Крона и титанов богами-олимпийцами. Он оставил несколько длинных стихотворных произведений, дошедших до нас целиком или в отрывках, самое значительное из которых, «Труды и дни», настолько несхоже с «Теогонией», насколько это можно себе вообразить. Более всего оно напоминает проповедь, написанную, вероятно, в конце XVII в. чуточку сварливым английским викарием из высшего общества, превозносящим добродетель и честный труд и поносящим бесчестье и праздность; кроме того, там содержатся практические советы на темы сельского хозяйства, религиозных обрядов и добропорядочного поведения. Сегодня мало кто читает Гесиода, и это неудивительно. Его стихи небезынтересны — замечателен уже сам факт их создания в те времена, — однако в них нет ничего от присущей гомеровским поэмам энергичности, живости и бурной фантазии. Гесиода можно сравнить с бледной серебряной луной; Гомера же — с солнцем, золотые лучи которого сияют во всю мощь.


Всего через каких-нибудь десять — пятнадцать лет после Троянской войны (хотя, возможно, и раньше) осуществилась одна из наиболее важных миграций за всю историю человечества — переселение древних иудеев под водительством Моисея, который вывел свой народ из Египта в землю Ханаанскую, более знакомую нам под названием «Палестина». Действительно ли их короткое путешествие (самое большее около 400 миль) длилось сорок лет, как сообщает Библия? Вопрос остается открытым. Куда более неоспорим тот факт, что их присутствие вызвало недовольство у филистимлян и других народов, уже заселивших территорию, которую народ Израилев считал своей Землей обетованной. Вследствие этого первоначально существовавшие двенадцать израильских племен вынуждены были объединиться и избрать правителей, близ чьих тронов они бы смогли вести свою жизнь более организованно. Первым из таких царей стал Саул, правивший с 1025 по 1010 г. до н. э., но царство достигло апогея при его преемнике Давиде и Соломоне, сыне Давидовом. Именно Давид уничтожил филистимлян и подчинил все соседние племена, избрав стоящий на холме небольшой городок Иерусалим своей столицей. Там Соломон выстроил великолепный дворец и еще более величественный Иерусалимский храм. Он также способствовал развитию порта Эзион-Гебер на Красном море, что обеспечило его царству новую прямую линию связи с Африкой.

Но все это было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго. После смерти Соломона его владения раскололись на два царства: Израиль на севере и Иудею на юге; в результате постоянных раздоров оба соперника ослабли и сделались легкой добычей для врагов. В середине VIII в. до н. э. произошло вторжение ассирийцев, и в 722 г. до н. э. царство Израиль пало. Иудея, где в то время правил царь Езекия, на тот момент осталась нетронутой, однако так продолжалось лишь немногим более двадцати лет. Едва век закончился, как ассирийский царь Синаххериб устремился, говоря словами Байрона, «как волк в овчарню», к стенам Иерусалима и потребовал, чтобы город сдался ему. Езекия, вдохновленный пророком Исайей, отказался. В связи с этой историей ассирийские источники намекают, что Синаххериб должен был поспешить на родину, чтобы разобраться с домашними делами; с другой стороны, Исайя — и Геродот отчасти поддерживает его — заявляет, что вторгшуюся армию поразила таинственная напасть.

В любом случае враги пощадили Иерусалим, но ненадолго. Через сто лет, в 586 г. до н. э., Навуходоносор, царь Вавилона, полностью уничтожил город, ослепил царя Седекию — заставив его перед тем увидеть смерть своих сыновей — и увел вместе с 10 000 наиболее знатных подданных, включая пророка Иезекииля, в вавилонское пленение. Только в 538 г. до н. э., когда Вавилон был взят персидским царем Киром Великим, изгнанникам — или евреям, как теперь мы можем именовать их, — разрешили вернуться. Они основали новое иудейское государство, заново отстроили храм и восстановили старые ритуалы, описанные в книгах Левит и Числа. На тот момент их беды закончились.


Глава II
ДРЕВНЯЯ ГРЕЦИЯ

Столетия, протекшие со времен Гомера, стали свидетелями крушения того, что можно назвать дворцовыми цивилизациями конца «бронзового века», и замещения их куда более открытыми, многочисленными и сравнительно более демократичными режимами. Одним из первых и наиболее могущественных был город Коринф, развитие которого быстро привело к тому, что он стал ведущей морской державой Греции. Коринфяне могли похвастаться исключительно удачным географическим положением города на одноименном перешейке, которое обеспечивало им доступ и в Ионическое, и в Эгейское море; они установили контроль над торговыми путями в Италию и основали колонии даже в таких отдаленных уголках, как Сиракузы на Сицилии, Аполлония в современной Ливии и, после первой морской битвы, зафиксированной в истории Греции (она разразилась примерно в 670 г. до н. э. и была выиграна во многом благодаря новому секретному оружию Коринфа — триерам), на острове Корфу. Однако господство Коринфа длилось сравнительно недолго — к VI в. до н. э. уже началось стремительное восхождение звезды Афин.

К этому времени греки колонизировали все Восточное Средиземноморье, на западе достигнув Сицилии. (Одна группа из города Фокея в Малой Азии продвинулась еще дальше и основала колонию в Эмпории, ныне Эмпуриес, на побережье Каталонии; это единственная греческая колония в Испании, относительно которой мы располагаем надежными сведениями.) Греки также цивилизовали побережье, принеся сюда свое искусство и архитектуру, литературу и философию, естественные науки и математику, а также ремесленные навыки. Мы также должны быть признательны им за введение в обиход высококачественного вина и связанных с ним социальных практик и ритуалов, наиболее важным из которых был пир, или симпосий. Однако у греков никогда не было империи наподобие Римской. Если говорить о политическом устройстве, Греция представляла собой множество маленьких городов-государств, часто воевавших между собой, то и дело заключавших временные союзы и образовывавших объединения, но по сути своей независимых. В те дни Афины ни в каком смысле не являлись столицей: они были ею не более, чем, к примеру, Галикарнас в Малой Азии, где родился Геродот, или Сиракузы на Сицилии — место рождения Архимеда, или остров Самос — родина Пифагора. Апостол Павел в свое время хвастал, что он римский гражданин, но никто из греков не смог бы сказать ничего в таком роде; слово «грек» — это отчасти напоминает самосознание евреев в наши дни — означало скорее некое общее представление, нежели национальную принадлежность. Точного определения здесь не существовало. Если вы ощущали себя греком и говорили по-гречески, значит, вы и «грек» — одно и то же.

Одно из последствий существования этой широкой диаспоры заключается в том, что в Италии, на Сицилии и по всему западному и южному побережьям Малой Азии имеется столько же греческих достопримечательностей, сколько и в материковой Греции, и часто они представляют для посетителя еще больший интерес. Стоит ли говорить, что Парфенон — это нечто первоклассное[13]; то же можно, пожалуй, сказать и об архитектурных шедеврах Олимпии и Бассы. Но затем вспоминаются величественные храмы в Пестуме к югу от Неаполя, или в Сегесте и Агригенте на Сицилии, или, если выйти за пределы Эгеиды, гигантский греческий театр в Эфесе, или другие, поменьше, возвышающиеся над морем в Сидах и Каше. С почти невыносимой навязчивостью возникает образ развалин в Приене — одном из тех сравнительно немногих греческих городов на побережье, которые избежали романизации, — с его прелестным маленьким булевтерием, где избранные представители народа встречались под открытым небом и руководили городскими делами. Все перечисленное, пожалуй, не относится к Греции в сегодняшнем понимании этого слова, если иметь в виду страну, но является составной частью греческого мира, что гораздо важнее.

Существовал также ряд мелких царств в Малой Азии, прошлое которых, несмотря на все усиливавшееся влияние на них греческой культуры, приведшее в конце концов к полной эллинизации, уходило корнями в те далекие дни, когда о греках и слыхом не слыхали. К примеру, назовем Пергам, где находилось святилище Асклепия, бога врачевания; сюда стекались паломники за много столетий до того, как государство достигло господствующего политического положения во II и I в. до н. э. Упомянем также Фригию, прославленную царем Мидасом (с его знаменитым золотым прикосновением), правившим в VIII в. до н. э.[14], и Лидию, где владычествовал царь Крез, где появились — возможно, одновременно — монетная система и финансовые авантюры и о жителях которой Геродот писал: «За исключением того, что они заставляют своих дочерей заниматься проституцией, обычаи их очень похожи на наши».)

Отсутствие политического единства в целом благотворно сказывалось на развитии греческого искусства, культуры и мысли. Оно способствовало многообразию и расцвету здорового состязательного начала, но вместе с тем стало причиной слабости Греции перед лицом грозной державы, которая неуклонно набирала силу в течение большей части VI в. до н. э. Персидская империя была создана Киром Великим; в течение своего тридцатилетнего правления он объединил огромное число племен в единую нацию и сделал ее самой могущественной на земле. Персы были прекрасными бойцами и отличными лучниками: осыпали врагов буквально градом стрел. Благодаря им и столь же прекрасной кавалерии Кир в 546 г. до н. э. разгромил Креза и постепенно подчинил анатолийское побережье вплоть до Карии и Ликии. В одно мгновение Персия стала средиземноморской державой.

При Дарии Великом, взошедшем на престол в 522 г. до н. э. в результате убийства Камбиза, сына Кира[15], границы Персии вплотную приблизились к Европе. Дарий предпринял первую крупную экспедицию против греков в 490 г. до н. э., отправив большой флот и по меньшей мере 15 000 человек войска под командованием своего племянника Датиса.[16] Они должны были пересечь Эгейское море и предпринять решительный штурм Афин. Греческий полководец Мильтиад быстро собрал 10 000 воинов из числа афинских граждан и 1000 из маленького города Платеи, выстроив их в длинную линию на марафонской равнине, примерно в двадцати двух милях от города. Медлительная спартанская армия не успела подойти вовремя, и Мильтиад не стал ждать ее. Битва закончилась очень быстро. Мощные фланги греков прорвали фланги персов и затем повернули внутрь, чтобы окружить вражеский центр. Воинство Датиса обратилось в бегство, преследуемое греками. Персидские потери составили 6400 человек. Афиняне потеряли 192 человека и в придачу захватили пять персидских кораблей.[17]

Афиняне одержали победу, но не выиграли войну — лишь получили передышку, чтобы подготовиться к следующему туру схватки. Их лидер Фемистокл, избранный в 493 г. до н. э. архонтом (должность главы государства)[18], убедил сограждан в том, что залог их благополучия в будущем — могущество на море, а поэтому необходимо начать строительство флота. По счастливой случайности поблизости, в Лаврийских рудниках, было обнаружено серебро, так что с финансами особых трудностей не возникло. В результате удачного совпадения обстоятельств значительные силы персов отвлекло восстание в Египте, а смерть Дария в 486 г. до н. э. дополнительно задержала их. Но в конце концов, весной 481 г. до н. э., начался новый поход: 100 000 человек во главе с сыном и преемником Дария Ксерксом пересекли Геллеспонт (Дарданеллы) по понтонному мосту и двинулись через Фракию в Фессалию; орда эта, как говорили, была столь многочисленна, что люди и вьючные животные выпивали реки досуха. Обеспокоенные афиняне обратились к дельфийскому оракулу, и тот изрек, что им надо положиться на деревянные стены, но поскольку никто не знал, имеются в виду укрепления акрополя или новые корабли, это не особенно помогло. Во всяком случае, они не обратили внимания на этот совет и двинулись в сопровождении союзного спартанского контингента во главе с царем Леонидом[19] на север, чтобы встретить врага.

Они решили занять позиции в Фермопильском проходе — воротах в Беотию и Аттику. Три дня спартанцы и афиняне доблестно сражались бок о бок, но затем местный проводник показал Ксерксу узкую тропинку через горы, по которой тот мог напасть на спартанцев с тыла. Поскольку основная часть сил греков отступила на юг, Леонид и 300 отборных воинов[20] приняли безнадежный арьергардный бой и погибли все до последнего человека. Теперь путь на Афины был открыт. Фемистокл эвакуировал город и разместил ставку на соседнем острове Саламин, стянув воедино в Саронический залив все имевшиеся под рукой корабли — число их доходило до 378. Едва греки завершили дислокацию, как обнаружили, что персидский флот численностью примерно в 600 судов преградил им выход. Тем не менее вместо того чтобы попытаться прорвать блокаду, они, искусно маневрируя, отошли в тесный проход у Саламина, заманивая врага за собой. Сражаясь на узком пространстве, греческие триеры показали себя более подвижными и маневренными, чем тяжелые военные галеры персов, которые они безжалостно таранили. В это время Ксеркс, сидевший под золотым зонтом на троне с серебряным подножием, все более приходил в ярость, наблюдая за ходом сражения у аттических берегов. Через какое-то время битва закончилась: греки потопили почти половину персидских кораблей[21], потеряв при этом сорок своих. Ксеркс возвратился в столицу, Сузы, и больше никогда не ступал на землю Греции. В Фессалии он оставил армию численностью примерно в 30 000 человек под командованием Мардония, который был разгромлен при Платеях в следующем году, и, как традиционно считается, в тот же день при мысе Микале в Малой Азии произошло сражение, оказавшееся последним для многих персидских кораблей. Война была выиграна.

Исход греко-персидских войн рассматривается как неизбежная победа западной свободы над восточной автократией и абсолютизмом: «великий царь» со всей своей мощью и громоздкой военной машиной не смог справиться с несколькими греческими городами-государствами. Но почему, может кто-то спросить, их было так мало? Действительно, Афины и Платеи, Спарта и некоторые другие города, образовавшие возглавлявшийся Спартой Пелопоннесский союз, показали себя весьма достойно. Но что же остальные? В самом деле, подавляющее большинство греческих городов и пальцем не пошевелило. Некоторые, без сомнения, сотрудничали с персами из страха; некоторые просто приняли необходимость жить под властью, вероятно, терпимого и не слишком требовательного сатрапа[22] с дрожью отвращения: в конце концов, крупные города ионийского побережья — Пергам и Эфес, Милет и Приена — существовали под властью «великого царя»[23] последние сорок лет без особых жалоб. Наконец, в Эгеиде было немало консервативно настроенных греков, представителей высшего класса; их бросало в дрожь от радикальных шагов в направлении демократии, которые предпринимались в течение последнего столетия прежде всего в Афинах реформаторами вроде Солона и Клисфена, и они откровенно предпочитали ancienne r?gime.[24] Не имея национальности в подлинном смысле этого слова, они не возражали против мягкой и благосклонной к ним власти иноземцев.

Галикарнас (совр. Бодрум) находился под властью персов, когда там в 484 г. до н. э. родился Геродот. В возрасте примерно двадцати лет он, однако, оказался в оппозиции тирании персидского сатрапа Лигдамида и едва избежал смертного приговора. Изгнанный из пределов Персидской империи, Геродот поселился на Самосе, который оставался основным местом его проживания вплоть до 444 г. до н. э., когда он принял участие в создании афинской колонии в Фурии на юге Италии. Всю свою жизнь Геродот, по-видимому, провел в путешествиях. Какое-то время он наверняка жил в Афинах, где близко сошелся с Софоклом, объездил также всю Грецию и Малую Азию, Ливан и Палестину. Кроме того, Геродот побывал в Кирене (Ливии), в Вавилоне (Месопотамии) и плавал по Нилу, в районе Асуана в Верхнем Египте. Повсюду он задавал вопросы — не только об истории, но и о географии, мифологии, общественных порядках и обо всем, что приходило ему в голову.

«История» Геродота — первый крупный труд в европейской литературе, написанный в прозе, — большей частью была создана Геродотом в последние годы жизни, а после его смерти разделена на девять книг, названных по именам муз. Хотя «История» написана примерно две с половиной тысячи лет назад, ее и сегодня удивительно легко и интересно читать. Изложение оживляется бесчисленными экскурсами, анекдотами и обрывками занятной информации, полученной автором во время его путешествий. Все произведение проникнуто неодолимым ощущением любопытства, чуда, очарования прекрасного и разнообразного мира, окружавшего автора. Геродот был стопроцентным, изумительным греком. Он воплощает собой эллинский дух столь же полно, сколь и великие трагики V в. до н. э. и даже сам Гомер.


Теперь мы можем обозреть V в. до н. э. — «золотой век» Афин, время, когда были не только продемонстрированы невиданные успехи в культуре и науках, а также в философии и политической теории, но и во многих случаях достигнут такой уровень совершенства, который уже никогда не удалось превзойти. Едва ли нужно оговариваться, что это обобщение. Мы можем наблюдать истоки этого феномена почти за столетие до того, и здесь заслуга не только афинян. Прежде всего нужно упомянуть об Ионии. Ее уроженец Фалес Милетский, которого Аристотель считал первым натурфилософом, еще в 585 г. до н. э. правильно предсказал солнечное затмение, а его коллега Анаксимандр составил первую карту обитаемого мира. Спустя полвека на острове Самос Пифагор доказал свою знаменитую теорему о прямоугольном треугольнике. Но именно в Афинах в 540 г. до н. э., когда искусство чернофигурной керамики достигло расцвета, Писистрат начал строительство храма Зевса Олимпийского, и именно в Афинах по окончании войны с персами вся эта созидательность, творческий поиск и великолепие наряду с уникальным средоточием талантов привели к небывалому взлету уверенности и оптимизма. Человек, казалось, освободился от примитивных суеверий прежних времен, наконец начал постигать мир вокруг себя и понимать, что над ним можно обрести власть, а наряду с этим стал открывать главные истины политической философии, которая учила его, как жить в обществе, где родился. При таком сочетании силы и знания человек не просто должен был наслаждаться «золотым веком», но и, казалось, мог сделать так, чтобы он никогда не прекращался.

Символом и главным действующим лицом этого периода был Перикл. Он возглавлял Афины с 461 г. до н. э.[25], когда ему исполнилось тридцать четыре года, до своей смерти от чумы в 429 г. до н. э., и все, что он делал или говорил, вдохновлялось страстной любовью к родному городу. Он украшал его, не жалея сил, восстанавливая храмы, разрушенные персами, и организуя строительство новых, особенно на Акрополе, где по его инициативе возвели Пропилеи, Одеон, Эрехтейон и сам Парфенон. Но он был также военачальником и убежденным империалистом — совершенно не следует думать, что V в. до н. э. был для Афин эпохой мира. Напротив, почти непрерывно шла война со Спартой, как и со многими другими греческими полисами, которые возмущались экспансионистской политикой Афин и оказывали ей сопротивление. Напряжение постоянно нарастало вплоть до 431 г. до н. э., когда вспыхнула Пелопоннесская война. Одной из главных ее причин было стремление обеих сторон контролировать торговые пути, связывавшие Грецию с Адриатикой, и это противостояние заняло более четверти славного V в. до н. э. Тот, кто хочет узнать историю всей Пелопонесской войны, может прочитать Фукидида[26]; здесь нужно сказать лишь, что она завершилась осадой Афин зимой 405/404 г. до н. э., во время которой город был принужден голодом к сдаче. Так закончился «золотой век». Но данное понятие связано не с политикой — это был «золотой век» искусства и мысли. Что касается литературы (и в особенности величайшего достижения Греции — драмы), то первым в ряду великих стоит имя Эсхила. Родившийся в 525 г. до н. э., он наверняка участвовал в битве при Марафоне, а также, видимо, в сражениях при Саламине и Платеях. За свою долгую жизнь он написал более восьмидесяти пьес, из которых до нашего времени сохранилось семь, в том числе и единственная дошедшая до нас греческая трилогия — «Орестея». Эсхил был первопроходцем во многих отношениях. Его трагедии были первыми, где исследуется человеческая личность; в них также впервые появился второй актер, что в некоторой степени снижало значение хора. Он совершил две продолжительные поездки на Сицилию — в то время часть эллинского мира — и здесь в 456 г. до н. э. умер. Согласно древней легенде, орел, принявший его лысую голову за камень, сбросил на нее черепаху, чтобы разбить панцирь.

Софокл, который был примерно на тридцать лет моложе Эсхила, оказался еще более плодовитым автором — написал, как считается, 123 пьесы. Из их числа, как и в случае с Эсхилом, сохранилось семь трагедий, включая три, где речь идет об эдиповской легенде. Помимо произведений этого цикла («Царь Эдип», «Антигона», «Эдип в Колоне»), к числу его шедевров, безусловно, относится «Электра», где рассказывается история убийства Электрой и ее братом Орестом их матери Клитемнестры, жены Агамемнона, и ее любовника Эгиста. В своем творчестве Софокл также был новатором. Аристотель сообщает, что он вывел на сцену третьего актера и положил начало искусству сценографии. И помимо всего этого, он каким-то образом находил время для активного участия в политической жизни Афин. Казначей Делосского союза, он дважды избирался в состав коллегии стратегов, а также был жрецом Талона, другого, младшего бога врачевания. Он умер в 406 г. до н. э. в возрасте девяноста лет. Незадолго до этого сыновья драматурга привлекли его к суду на основании того, что он слишком стар и более не может грамотно вести свои имущественные дела. В ответ он по памяти прочитал большой отрывок из своей только что сочиненной трагедии «Эдип в Колоне» — и выиграл процесс.

Третьим и последним великим трагиком был Еврипид. Родившийся в 484 г. до н. э., он был лет на двадцать моложе Софокла и умер за несколько месяцев до него — в 406 г. до н. э. (Во время праздника Дионисий в том году Софокл облек хор и актеров в черное в память о нем.) В более позднюю эпоху Еврипид прославился бы как человек Ренессанса.[27] Это был не только талантливый драматург, но и прекрасный художник, искусный музыкант; его библиотека считалась одной из лучших в Афинах. Еврипид написал девяносто две пьесы, из которых сохранилось девятнадцать[28], в том числе «Андромаха», «Ипполит», «Медея» и «Троянки». В основу этих произведений положены мифы, использовавшиеся и предшественниками Еврипида, но у него получившие неожиданную — и часто современную — трактовку.

Единственным драматургом той эпохи, заслуживающим столь же благосклонного внимания, как и вышеупомянутые трое, был не трагик, а комедиограф, один из лучших мастеров сатиры — Аристофан. Родившийся около 445 г. до н. э., он был на поколение моложе Еврипида и, как можно полагать, еще более приземлен. Ему приписывают авторство сорока пьес, из которых полностью сохранилось одиннадцать. В пьесах автор безжалостно высмеивает ведущих деятелей афинской политики, культуры и общественной жизни, в том числе Сократа («Облака»), Клеона («Всадники») и Ламаха, одного из наиболее видных афинских военачальников времен Пелопоннесской войны («Ахарняне»), В «Лягушках» Дионис, бог театра, спускается в Аид, чтобы вывести оттуда Еврипида, но после забавной сцены испытания уводит вместо него Эсхила. Наиболее известна из его комедий, пожалуй, «Лисистрата», в которой женщины греческих городов отказывают в любви своим мужьям, пока не будет восстановлен мир.

Что касается афинских философов, то только Сократ, живший в 469–399 гг. до н. э., относится собственно к V в. до н. э. Он ничего не писал просто потому, что, как он сам говорил, ничего не знал, и это, как считал философ, можно сказать о ком угодно. Сократ не чувствовал себя вправе учить. Вместо этого он вел дискуссии на самые различные темы — о добре и зле, истине и справедливости, доблести и религии. Религия и стала причиною его гибели. Ранней весной 399 г. до н. э. его обвинили в нечестии, поскольку, как утверждалось, он вводил новых странных богов, которых государство не признавало. Более того, хотя у Сократа была жена, Ксантиппа, и двое сыновей, ему также инкриминировали развращение молодежи. Этих двух обвинений оказалось достаточно, чтобы суд в составе 501 гражданина признал его виновным и приговорил к смерти. Друзья философа подкупили тюремных стражей, чтобы позволить ему бежать, но Сократ отказался — по моральным соображениям. Месяц спустя в присутствии друзей он выпил чашу с цикутой и умер.

Платону, обессмертившему имя Сократа, было 28 лет, когда он присутствовал на суде над ним. Его глубоко потрясла смерть философа, после чего он провел несколько лет в путешествиях по Египту, Италии и Сицилии. В отличие от своего коллеги он много писал, зачастую излагая свои философские теории в форме драматических диалогов, в которых видную роль играл Сократ. Сам Платон остается в тени и, хотя приводит блестящую систему доказательств, никогда не высказывает какую-либо конкретную доктрину от собственного имени. В 380-х гг. до н. э. он основал школу в окрестностях Афин, в роще, посвященной герою Академу. Впоследствии она и стала известна как Академия — и это слово позднее укоренилось во всех европейских языках.

Лучшим из учеников Платона, которого тот называл «умом школы», был молодой грек-иониец из Фракии — Аристотель, родившийся в Стагире близ Фессалоник в 384 г. до н. э. Аристотель оставался в Академии до смерти Платона в 347 г. до н. э., затем поселился в Ассосе (Малая Азия) и открыл собственную школу. В 343 г. до н. э. он получил приглашение от Филиппа II Македонского стать наставником его тринадцатилетнего сына Александра. В этом статусе он пребывал восемь лет, пока его питомец не стал соправителем Филиппа. Тогда Аристотель вернулся в Афины, чтобы основать там еще одну школу — на сей раз в роще, посвященной Аполлону Ликейскому, которая вследствие этого получила название «Лицей». Аристотель был больше чем философ. Его сохранившиеся сочинения включают в себя труды по этике, истории, науке, политике, литературе и театральной критике, физике, метеорологии, снам и — что особенно интересовало его — по зоологии. Он был, коротко говоря, энциклопедистом, и, по-видимому, первым в истории. Аристотель оставил после себя первую настоящую библиотеку, большую коллекцию рукописей и карт. Это собрание стало прообразом Пергамской, Александрийской и всех прочих великих библиотек античности.


Несколько лет после окончания Пелопоннесской войны греческим курятником управляла Спарта, но в начале следующего века центр событий неожиданно переместился в незнакомые края. В те времена Македония должна была казаться тем, что представляла собой Шотландия в глазах средневекового англичанина. Страна диких и неотесанных варваров, она была разделена на постоянно враждующие кланы, представители которых при почти полном отсутствии культуры и политеса соперничали разве что в поглощении невероятного количества алкоголя. Все это справедливо для македонских гор, но в низинах находился город Пелла, из которого династия, известная как Аргеады, уже в течение столетия, по крайней мере теоретически, правила всей страной.

Интересующие нас события начинаются с царствования Филиппа II, который унаследовал престол после смерти своего брата в 359 г. до н. э. Ему досталась страна, где царили бедность и безначалие. Он немедленно занялся созданием профессиональной армии, которую подвергал интенсивным тренировкам и держал в боевой готовности постоянно, а не только летом, как это было принято. В течение двадцати лет он превратил Македонию в самое мощное государство в Восточной Европе, решительно изменив баланс сил в греческом мире. В 338 г. до н. э. Филипп повел свою армию на юг, вынудив города-государства Южной Греции, которыми предводительствовали Афины и Фивы, поспешно создать коалицию. Они отправили свои войска навстречу ему, и столкновение враждующих сторон произошло 4 августа 338 г. до н. э. близ Херонея, в Беотии. Результатом стала полная победа Филиппа. Еще и теперь у дороги, к востоку от современной деревни, стоит каменная статуя льва — под ним находится братская могила воинов фиванского «священного отряда» числом в 300 человек, который по традиции состоял из 150 пар любовников. Там было обнаружено 254 скелета.

Среди послов, отправленных Филиппом в Афины, чтобы предложить условия соглашения, находился его сын Александр. Несмотря на свои восемнадцать лет, он отличился в битве при Херонее, возглавив кавалерию на левом крыле. С детства он воспитывался как предполагаемый преемник Филиппа, и его наставник Аристотель, один из самых реакционно настроенных интеллектуалов, которые когда-либо существовали, внушил ему мысль о его божественном праве на власть[29] и пошел так далеко, что посоветовал ему «обращаться с эллинами как предводитель, заботясь о них как о друзьях и близких, а с варварами — как деспот, относясь к ним как к животным или растениям». Молодого человека снедало честолюбие, и ему так не терпелось взять бразды царской власти, что отец заподозрил сына в заговоре. Возможно, он был прав: в 336 г. до н. э., во время празднеств по случаю скандального кровосмесительного брака, когда брат его супруги женился на ее же дочери, царь погиб от руки одного из собственных охранников.

Был ли Александр причастен к убийству? Доказано что-либо никогда не было, но все имеющиеся данные достаточно убедительно свидетельствуют против него и его матери Олимпиады, с которой Филипп незадолго до этого развелся. Событие произошло в благоприятный момент; при единодушном согласии войска Александр немедленно принял власть, прежде принадлежавшую отцу, затем, потратив какое-то время на проведение краткосрочной кампании против Фив[30], в результате которой от города не осталось камня на камне, весной 334 г. до н. э. пересек Геллеспонт и начал экспедицию, занявшую остаток его короткой, но удивительной жизни. Экспедиция имела двоякую цель — освободить греков из малоазийских городов от персидского владычества и затем создать империю в восточных землях. Средиземноморские территории Александр захватил в результате двух исторических битв с персидским царем Дарием III: первая произошла на реке Граник (совр. Чанчаи) в тридцати милях от Трои, а вторая — на равнине около Исса, между Александреттой и Антиохией (совр. Искендерун и Антакья). После этого, не встречая особого сопротивления, он повел армию на юг вдоль палестинского побережья, пересек северную часть Синайского полуострова и вступил в Египет, где провел зиму 332/331 г. до н. э. С наступлением весны Александр вновь двинулся на восток, сначала на Тир, а затем — через горные районы, на Дамаск. Здесь он исчезает из нашего повествования.[31]


Александр умер в Вавилоне 13 июня 323 г. до н. э. в возрасте тридцати двух лет, оставив после себя хаос. Его единственный выживший сын Геракл являлся бастардом, а жена Роксана на момент смерти царя была беременна, но ребенок ведь мог оказаться и девочкой, и никому не хотелось ждать шесть недель, чтобы увидеть, чем кончится дело. Между генералами Александра и македонянами-придворными разгорелась жестокая борьба. Вскоре она распространилась на Средиземноморье, и властолюбие и алчность растерзали на части весь греческий мир. Это было в своем роде неизбежно. Империя Александра не могла уцелеть, поскольку была слишком обширна, слишком громоздка и слишком быстро завоевана. Жертва собственного честолюбия, молодой авантюрист думал только о движении вперед, не помышляя о консолидации, поэтому беспорядочное дробление империи после его смерти сделало дальнейший ее распад неизбежным.

Империя Александра просуществовала недолго, но ее культурное наследие сыграло исключительно важную роль. Распространение греческой цивилизации на восток, вплоть до Афганистана и долины Инда, равно как и взаимодействие с культурой Персии, выходит за рамки данной книги. Однако эллинистический период[32] внес огромный вклад в развитие Восточного Средиземноморья. Повсюду возникали города в греческом стиле, с храмами и рыночными площадями (агора), театрами и гимнасиями, но подавляющее большинство их уже не являлись независимыми городами-государствами, как то имело место раньше. Теперь они были частью обширных держав, богатых и сильных, способных осуществлять кораблестроительные программы в масштабах, которые и не снились в предшествующие столетия. Более того, они в конечном счете создали благоприятную почву для распространения новой религии, развившейся из иудаизма, и ничто не предвещало той исключительности, которую она обрела в будущем. Это было христианство, которое проповедовал и распространял святой Павел.

Когда дым погибшей империи Александра развеялся — это заняло почти двадцать лет, — на ее обломках возникло три великих державы. Первой было старое Македонское царство, более не имевшее власти над Западной Азией, но по-прежнему господствовавшее в северной Греции и обладавшее значительным влиянием в греческом мире. Второй была империя, созданная полководцем Александром Селевком, бывшим командиром щитоносцев (личная гвардия царя), который, укрепившись в Вавилонии, вскоре установил свою власть над Месопотамией и Сирией. Его владения простирались от Антиохии, где находилась его столица, до восточной оконечности Персидского залива. Династия Селевкидов, основанная им, просуществовала примерно четыре столетия, пока в 72 г. римляне не уничтожили ее окончательно.[33]

Третьей державой был Египет, где в 305 г. до н. э. старый друг Александра, воин и историк по имени Птолемей, объявил себя царем. Он добился впечатляющих успехов. Управляя страной из основанной Александром Александрии, где находилась крупнейшая библиотека античного мира и многочисленная иудейская община обычно читала Тору не на еврейском, а на греческом языке, а также из города в Верхнем Египте, основанного им самим и названного Птолемаидой, этот хитрый македонянин не только унаследовал власть древних фараонов, но и перенял многие их качества и манеры. В течение своего сорокалетнего правления он завладел Палестиной и Южной Сирией, Кипром, Малой Азией и Кикладскими островами. Птолемей положил начало династии, в которую вошло не менее четырнадцати правителей Египта. Число это существенно даже для обычной династии, но оно примечательно тем более, что почти все потомки Птолемея женились на своих сестрах (родных, единокровных или единоутробных) или племянницах. Птолемей XIV, вступивший на престол в 47 г. до н. э., обручился со своей двадцатиоднолетней сестрой Клеопатрой.

Возможно, Птолемеи были греками; однако мир, в котором они жили (по крайней мере последнее их поколение), был римским. Теперь пришло время вернуться на одно-два столетия назад и выяснить, как случилось, что маленький и неприметный италийский город стал в удивительно короткий срок повелителем всего цивилизованного мира.


Глава III
РИМ: ЭПОХА РЕСПУБЛИКИ

Своим взлетом Рим был обязан характеру и качествам самих римлян более, нежели чему-либо еще. Это был простой, прямой и законопослушный народ со строгим пониманием семейных ценностей, готовый подчиняться дисциплине, когда это требовалось, — так, несомненно, случилось в 510 г. до н. э., когда они изгнали династию этрусских царей Тарквиниев, которые управляли ими в предшествующее столетие[34], и установили у себя республику. Их город, утверждали они, существовал за много веков до этрусков; изначально он-де был основан троянским князем Энеем, который прибыл в Италию после разрушения греками его родного города. Таким образом, Рим выступал в качестве преемника древней Трои.

В 280 г. до н. э. Пирр, честолюбивый царь Эпира — эллинистического государства на северо-западе Греции, — высадился в Таренте (совр. Таранто) во главе армии, насчитывавшей 20 000 человек. Около Гераклеи римское войско преградило ему путь, однако оно потерпело поражение. Но и потери Пирра оказались почти столь же значительными, что и у римлян, — отсюда пошло выражение «пиррова победа».[35] В течение нескольких лет царь продолжал нарушать спокойствие в Италии, но со все меньшим и меньшим успехом; наконец в 275 г. до н. э., потеряв две трети армии, он вернулся в Эпир. Рим, до той поры мало кому известное государство в Центральной Италии, нанес поражение эллинистическому царю.[36] «Гвоздем программы» в состоявшейся по этому случаю триумфальной процессии стали захваченные у врага слоны, впервые появившиеся тогда в Италии.[37]

Но главным врагом Рима был Карфаген, первоначально финикийская колония, занимавшая часть территории современного города Тунис. Карфагеняне были занозой для Рима в течение более ста лет, с 264 по 146 г. до н. э., когда римлянам пришлось вести две Пунические войны[38], прежде чем они смогли избавиться от Карфагена. Именно в результате этих войн Рим сделался центром Средиземноморья и, поскольку вскоре стало ясно, что для победы над Карфагеном его нужно одолеть не только на суше, но и на море, ведущей морской державой. Первая, закончившаяся в 241 г. до н. э., принесла Риму грандиозный успех — завоевание большей части Сицилии, которая стала с этого времени его главной житницей. (Сардиния и Корсика были присоединены три года спустя.) Гораздо больше у Рима было поводов для беспокойства в течение двадцатитрехлетнего интервала, разделившего первую и вторую войны, поскольку в этот период Карфаген преуспел в создании новой империи — на сей раз в Испании.

Впервые финикийцы достигли Иберийского полуострова около 1100 г. до н. э., когда основали порт Кадис. В то время он находился на острове и стал образцом для последующих финикийских колоний — пришельцы стремились закрепляться на мысах или на островах, лежавших недалеко от берега, часто в устьях рек; вероятно, это было связано с продуманной стратегией финикийцев, которые, как и все купцы, желая мирной жизни, не хотели задевать местное население больше, чем того требовала необходимость. Среди аборигенов были иберы — таинственный народ, два языка которого, как и этрусский, не были индоевропейскими, но в отличие от последнего по-прежнему остаются загадкой для нас. Иберы активно торговали с финикийцами, с которыми у них существовали, по-видимому, дружественные отношения. Несколько столетий спустя они создали собственную весьма примечательную цивилизацию, особенно если говорить о ваянии: так называемая «дама из Эльче», датируемая IV в. до н. э. и ныне находящаяся в Археологическом музее Мадрида, является одним из самых очаровательных и запоминающихся произведений древней скульптуры.

Примерно в 237 г. до н. э. Гамилькар Барка, наиболее выдающийся карфагенский полководец — или флотоводец, поскольку он, судя по всему, одинаково успешно воевал и на суше, и на море, — отправился на Иберийский полуостров, взяв с собой своего маленького сына Ганнибала, которому было тогда всего девять лет. Здесь в течение восьми лет Гамилькар создал процветающее государство с большой армией для его защиты. В 229 г. до н. э. он утонул в результате несчастного случая[39], и преемником погибшего стал его зять Гасдрубал, который основал столицу карфагенской Испании, в римское время называвшуюся Новым Карфагеном, а ныне — Картахеной.[40] Он также начал развивать горное дело: только месторождение в Бебелоне приносило 300 фунтов серебра в день. Когда в 221 г. до н. э. Гасдрубал был убит иберийским рабом, его место занял двадцатишестилетний Ганнибал.

Ганнибал стал самым выдающимся военачальником после Александра; пожалуй, это один из величайших полководцев всех времен. Согласно легенде, отец взял с него клятву вечно хранить ненависть к Риму; с этого момента он был обречен мстить Риму за поражение, понесенное сто страной двадцать лет назад; ради этой цели он, опираясь на новые испанские владения, опустошал людские и материальные ресурсы Рима. Ганнибал покинул Испанию весной 218 г. до н. э. с сорокатысячной армией, двигаясь по южному берегу Франции, вверх по долине Роны, затем к востоку от Бриансона и через перевал Монженевр. Его пехота состояла большей частью из испанцев под командованием карфагенских полководцев, конница же была набрана в Испании и Северной Африке. В армии было также тридцать семь слонов. Знаменитый переход через Альпы Ганнибал совершил ранней осенью, и вскоре ему удалось одержать две победы.[41] К концу года он уже контролировал большую часть Северной Италии, но затем начались трудности. Пунийский полководец рассчитывал на общее восстание италийских городов, тяготившихся усиливавшимся могуществом Рима. Однако его постигло разочарование: даже третья победа, одержанная в апреле 217 г. до н. э., когда он устроил римской армии ловушку в ущелье между Тразименским озером и окрестными холмами, не возымела особого эффекта. Идти же на Рим Ганнибалу не имело смысла: город располагал мощными оборонительными сооружениями, а у него не было необходимых для его взятия осадных машин. Тогда он двинулся в Апулию и Калабрию, многочисленное греческое население которых не любило римлян и могло, на что было резонно надеяться, перейти на его сторону.

Но Ганнибал опять ошибся. Вместо того чтобы встретить надежных союзников, на что он рассчитывал, карфагенский полководец вскоре столкнулся с еще одной римской армией, куда более многочисленной и лучше экипированной, чем его собственная. Римляне последовали за ним на юг, и 3 августа 216 г. до н. э. близ Канн (около реки Офанто, примерно в десяти милях к юго-западу от нынешней Барлетты) состоялась битва. Результатом ее стала новая победа Ганнибала и, вероятно, величайшая в его жизни, а для римлян — самое сокрушительное поражение в их истории. Благодаря умелому руководству легионеры были окружены и порублены на месте. В итоге 50 000 из них в этот день остались лежать на поле боя. Потери карфагенян составили всего 5700 человек.

Таким образом, Ганнибал уничтожил все боеспособные силы Рима, кроме тех, что находились в самом городе для его обороны. Но он так и не приблизился к своей главной цели — уничтожению Римской республики. Все слоны к тому времени погибли от холода и сырости, а его самая грозная сила, великолепная испанская и североафриканская кавалерия, была бессильна против городских стен. С другой стороны, Ганнибала поддерживала надежда на то, что его брат (также звавшийся Гасдрубалом) намерен набрать другую армию, на сей раз с необходимыми осадными машинами, и что они соединятся, как только она будет готова. Затем, к своему удивлению, он обнаружил, что в Кампании, италийской области к югу от Рима с центром в Неаполе[42], население как будто готово ему оказать ту самую поддержку, которой ему так не хватало в других районах полуострова. Ганнибал пересек со своей армией горы, дошел до Капуи, в то время второго по величине города Италии, устроил там свою главную квартиру и остался ждать.

Ждал он очень долго, поскольку у Гасдрубала были свои трудности. Римляне же воспользовались тем, что Ганнибал покинул Испанию, и через несколько месяцев после его ухода оттуда вторглись на Пиренейский полуостров с двумя легионами и 15 000 союзников под командованием молодого военачальника Гнея Корнелия Сципиона, к которому вскоре присоединился его брат Публий. В результате началась долгая борьба между римлянами и карфагенянами, в которой с обеих сторон участвовали местные иберийские племена. В итоге римляне закрепились в этих краях на шесть столетий. После гибели обоих братьев Сципионов в 211 г. до н. э. командование принял их молодой родственник, также звавшийся Публием, и после короткой осады захватил Новый Карфаген. С потерей столицы пунийских владений карфагеняне быстро пали духом и в 206 г. до н. э. покинули полуостров.

Пока была надежда на победу над римлянами в Испании, Гасдрубал не имел возможности организовать экспедицию для оказания помощи брату. Не ранее чем в 206 г. до н. э., когда понял, что потерпел поражение, Гасдрубал не рассматривал возможность проведения такой операции, а когда он повел войска через Южную Францию и перешел Альпы, оказалось, что он шел навстречу гибели. На реке Метавр, близ Анконы, путь ему преградили римские войска и нанесли полное поражение. Ганнибал узнал о случившемся лишь тогда, когда отрубленную голову брата доставили в его кампанский лагерь.[43] Он оставался в Италии еще четыре года, но поступил бы куда мудрее, если бы вернулся — молодой Публий Корнелий Сципион вновь развернул наступление по всему Средиземноморью.

В 204 г. до н. э. Публий и его армия высадились на североафриканском побережье, менее чем в двадцати милях к западу от Карфагена, где наголову разгромили 20 000 туземных воинов и заняли позицию у Тунисского залива, угрожая самому городу. Весной 203 г. до н. э. Ганнибал, теперь уже сильно встревоженный, поспешил вернуться в Карфаген и в следующем году повел армию из 37 000 человек и 80 слонов против римских интервентов. В итоге оба войска сошлись у селения Зама. После долгого и ожесточенного сражения Ганнибал потерпел единственное крупное поражение за всю свою выдающуюся полководческую карьеру. Как известно, именно при Заме римляне наконец поняли, как противостоять столь грозной силе карфагенян — слонам. Сначала их оглушил неожиданный вой труб, и вожаки утратили над ними контроль. Затем римляне разомкнули свои ряды, и охваченные паникой слоны промчались между ними, не причинив какого-либо вреда. Римляне одержали полную победу.[44] Вторая Пуническая война завершилась. Наградой за победу для Рима стала Испания. Все военные и административные структуры, созданные там карфагенянами, уже были ликвидированы Сципионом, и теперь Карфагену оставалось только формально уступить полуостров победителям. Сам же Ганнибал, который едва избежал смерти при Заме, дожил до 183 г. до н. э., когда принял яд, чтобы не попасть в плен к столь ненавистным ему врагам. Что же касается победоносного Сципиона, то он получил в награду почетный титул «Африканский», который вполне заслужил. Он сделал больше, чем кто-либо из его соотечественников, для того чтобы Рим, а не Карфаген, стал хозяином Средиземноморья в последующие столетия.

Но Пунические войны дорого стоили Риму. В ходе сражений республика несколько раз оказывалась на краю гибели; они унесли 200 000 или даже 300 000 жизней римлян. И кроме того, город Карфаген, отделенный от Италии лишь нешироким морем, продолжал стоять. Его население насчитывало примерно 750 000 человек; это были здоровые, энергичные и предприимчивые люди, которые с почти пугающей быстротой оправились от недавнего поражения. И в глазах всякого патриотически настроенного римлянина это выглядело напоминанием, укором и постоянной угрозой. Очевидно, что такое положение для Рима было нетерпимо. «Delenda est Carthago» («Карфаген должен быть разрушен») — эти слова в конце каждой своей речи произносил Катон Старший, и в результате они стали лозунгом. Вопрос был лишь в том, когда и как это осуществить. И вот в 151 г. до н. э. повод к нападению представился: карфагеняне решили оборонять свой город от набегов туземного вождя, а римляне расценили это вполне естественное поведение как casus belli[45] и в 149 г. до н. э. вновь отправили в Африку армию. Поначалу карфагеняне сдались на милость врага, но когда услышали о предложенных условиях мира, согласно которым их город надлежало разрушить, а самим жителям запрещалось селиться ближе чем в десяти милях от моря, то, потрясенные, они решили сопротивляться, несмотря ни на что. Результатом стала двухлетняя осада, после которой в 146 г. до н. э. Карфаген подвергся полному разрушению — не осталось камня на камне. Катона послушались — Карфаген был уничтожен.

Понтийское царство, до того времени незначительное государство на южном побережье Черного моря, не играло особой роли в истории Средиземноморья. Так бы продолжалось и дальше, если бы не молодой царь этой страны Митридат VI: в течение двадцати пяти лет его действия являлись главной причиной беспокойства для Римской республики. Хотя по происхождению Митридат и его подданные были персами, сам он представлялся греком, гордым поборником эллинизма, вдохновляющим греческие города на восстание против римских угнетателей. В 88 г. до н. э. он вторгся на территорию провинции Азия[46] и вызвал массовое восстание, закончившееся избиением примерно 80 000 жителей Италии. Затем, ободренный таким успехом, царь пересек Эгейское море и овладел Афинами. На его сторону перешло и несколько других греческих городов.

Ясно, что Рим должен был что-то предпринять, и римский сенат выбрал главнокомандующим экспедиционных сил пятидесятилетнего патриция по имени Луций Корнелий Сулла, который обладал богатым боевым опытом и отлично знал Азию. Но когда он уже собирался погрузиться со своей армией на корабли, демократическая группировка в сенате добилась решения о том, чтобы его заменить старым, начавшим дряхлеть военачальником, под чьим командованием служил когда-то сам Сулла, — Гаем Марием. Это было губительное решение, и Сулла категорически отказался подчиняться ему. Со своей армией, последовавшей за ним до последнего человека, он двинулся на Рим, расправился там со своими врагами и без особых сложностей отправился в Грецию.[47] Он взял штурмом Афины, разрушил афинский порт Пирей, одержал две победы в открытом бою[48] и в итоге заключил мирный договор с Митридатом — хотя, как казалось, на очень мягких условиях. При этом Сулла не имел даже подобия полномочий от правительства в Риме, где в его отсутствие к власти вернулась группировка марианцев.

Спешно вернувшись в столицу, Сулла вторично разгромил противников и принял полномочия диктатора, без колебаний учинив массовые убийства примерно 10 000 своих политических оппонентов, включая сорок сенаторов и приблизительно 1600 equites — всадников.[49] Затем он провел серию реакционных законов, которые возвращали Рим к тому положению, в котором он пребывал как минимум полстолетия назад. В конце концов, успешно завершив свои труды, Сулла отказался от власти и удалился в поместье в Кампании. Здесь он вел совершенно беспутный образ жизни, наводя страх на своих многочисленных рабов. Время от времени, видимо, pour encourager les autres[50], он приговаривал одного или двух из них к смерти и обычно присутствовал при казни. Но в один из дней 78 г. до н. э., наблюдая за удушением очередной жертвы, он чересчур разволновался, им овладел внезапный приступ болезни, и вскоре он скончался.

В последующие сорок лет в Риме господствовали три военачальника, которые оставили в жизни республики еще более неизгладимый след, нежели Сулла до них. То были Гней Помпей Магн (более известный нам просто как Помпей), Марк Лициний Красс и Гай Юлий Цезарь. Женатый на падчерице Суллы Помпей одержал для тестя победы на Сицилии и в Африке, за которые ему неохотно предоставили редкое право на триумф.[51] В отличие от большинства знатных римлян того времени он мало интересовался деньгами, а политика наводила на него скуку. Зато он любил власть — Помпей был солдатом до мозга костей, и притом в высшей степени честолюбивым.

Что же касается Красса, второго из этих трех «гигантов», то он был совершенно не похож на Помпея. Родившись богатым, он стал еще богаче благодаря своим хитроумным и нечистоплотным приемам, а также операциям на рынке недвижимости в Риме. Он умел воевать, когда хотел, однако если Помпей все время стремился увеличить свою и без того громкую славу полководца, то Красс предпочитал оставаться в Риме, чтобы плести закулисные интриги для достижения собственных финансовых и политических целей. Его крупнейшим военным достижением стало подавление вспыхнувшего в 73 г. до н. э. восстания рабов. Преследуя его предводителя Спартака по всей Калабрии, он в конце концов столкнулся с ним в Апулии, где и разгромил начисто. Шесть тысяч взятых в плен рабов были распяты на крестах, расставленных вдоль Аппиевой дороги.

Помпей, который в это время находился в Испании, где он основал город Памплону и назвал своим именем, возвратился оттуда еще до разгрома восстания, в котором принял активное участие. Характерно, что всю славу победы над рабами он попытался присвоить себе. Как нетрудно представить, Красс пришел в ярость. А так как за каждым из них стояла армия, какое-то время казалось, что Рим вот-вот вновь будет ввергнут в пучину гражданской войны. К счастью, оба соперника в последний момент пришли к соглашению: оба выставили свои кандидатуры на выборах в консулы на 70 г. до н. э. Строго говоря, они ни имели права быть избранными, поскольку на тот момент не распустили свои армии, как это требовалось от кандидатов в консулы. Большее того, Помпей в свои тридцать шесть лет даже не стал еще сенатором. Однако у сената не хватило духу выступить против двух таких личностей, и они таки были избраны надлежащим образом. Все время своего консулата они потратили на демонтаж законодательства от Суллы.

В последующие годы Красс оставался в Риме, без конца ссорясь с сенатом из-за сбора налогов в Азии, а Помпей шел от одного успеха к другому. В 67 г. до н. э. со 120 000 воинов и 500 кораблями всего за сорок дней он полностью разгромил пиратов, которые долгое время свирепствовали в Средиземном море, и сделал его акваторию безопасной большее чем на полтысячелетия. Затем Помпей отправился на Восток, где понтийский царь Митридат взялся за старое. К несчастью для Помпея, Митридат покончил с собой еще до сражения с ним[52], однако на Востоке было много других дел, которые требовалось завершить, прежде чем вернуться домой. Не обременяя себя консультациями с сенатом, Помпей быстро аннексировал Понт, а затем двинулся на юг, в Сирию, и изгнал оттуда последнего селевкидского царя, приобретя тем самым для Рима великий город Антиохию, а саму эту страну превратив в римскую провинцию. Наконец он обрушился на Иудею и взял Иерусалим, благоразумно позволив тогдашнему иудейскому царю остаться на престоле в качестве «клиента» Рима. Все это он совершил в течение четырех лет, и не будет преувеличением сказать, что ему удалось изменить и лицо Ближнего Востока.

Когда в 62 г. до н. э. Помпей вернулся в Рим, его встретили как героя. Ему даровали второй триумф[53], куда более блестящий, чем первый. Многие римляне пребывали в страхе, вспоминая возвращение Суллы всего за двадцать лет до этого, но триумфатор распустил свои войска, ничего не требуя взамен, кроме утверждения мероприятий, осуществленных им на Востоке, и дарования его ветеранам земли, на которой они могли бы поселиться. Обе просьбы казались вполне резонными. Тем не менее, касаемо первой, он действительно не имел полномочий, но из-за несовершенства средств связи у него не было выбора. Во всяком случае, доходы Рима возросли неимоверно, так что римляне не имели оснований жаловаться.

И тем не менее они жаловались. Одним из принципиальных критиков действий Помпея был Красс, которым совершенно очевидно двигала старая вражда. Два самых могущественных человека в Риме противостояли и друг другу, и правительству.

Теперь на сцену выходит третий и наиболее выдающийся член этого удивительного триумвирата.[54] В 62 г. до н. э. Гаю Юлию Цезарю, женатому на внучке Суллы Помпее (в следующем году он развелся с ней)[55], было тридцать восемь лет от роду. Он пользовался в Риме репутацией интеллектуала, блестящего сенатского оратора, мастера устраивать роскошные пиры, из-за чего всегда был в долгах, а также распутника, имевшего массу связей как с мужчинами, так и с женщинами. Несмотря на это, он сумел добиться избрания великим понтификом, то есть верховным жрецом Рима. Словом, талантливый, очаровательный, но чрезвычайно ненадежный человек. В 60 г. до н. э. Цезарь вернулся из Испании, где выполнял обязанности наместника, и в связи с тем, что одержал там несколько побед, мог рассчитывать на триумф. Но здесь возникли трудности. Цезарь решил стать консулом. Однако чтобы выставить свою кандидатуру на выборах, ему требовалось прибыть в Рим задолго до проведения триумфа; чтобы добиться избрания, ему пришлось бы поступиться правом на торжественную церемонию. Он попытался разрешить проблему, обратившись с официальной просьбой о заочной баллотировке. Получив же отказ, Цезарь не стал более колебаться и решил пренебречь триумфом. Он прибыл прямо в Рим, поставив власть куда выше, чем славу.

Однако теперь его постиг новый удар. В Риме существовал давний обычай распределять между будущими консулами накануне их вступления в должность провинции, куда им надлежало отправиться для управления ими после отбытия срока магистратуры. Сенат, зная, что нечего и надеяться помешать Цезарю добиться избрания в консулы, решил по крайней мере урезать его возможности, назначив ему не провинцию как таковую, а всего лишь надзор за «лесами и пастбищами Италии». Очевидно, это было сознательное оскорбление, и, очевидно, Цезарь это именно так и воспринял.

Теперь сенат испортил отношения с тремя самыми могущественными людьми в Риме, и поскольку Цезарь находился в прекрасных отношениях с Помпеем и Крассом, то едва ли приходилось удивляться тому, что он сумел найти к ним подход и создать коалицию с их участием. Чтобы добиться поддержки этих людей, Цезарь обещал дать им то, чего они хотели, при условии (которое было принято ими без возражений), что оба воздержатся от дальнейших ссор друг с другом. Он сдержал слово. Коллега Цезаря по консулату, забавная и бесцветная личность по имени Бибул, заперся у себя в доме «для наблюдения за небесными знамениями». Цезарь просто проигнорировал его. Он даровал землю ветеранам Помпея, которой они так хотели, добился утверждения его мероприятий на Востоке. Когда Помпей развелся со своей первой женой[56], Цезарь был весьма польщен тем, что тот попросил руки его дочери Юлии. Когда Красс оказался вовлечен в небольшое дело по сбору налогов, его интересы оказались быстро удовлетворены. Для себя же при поддержке своих новых союзников Цезарь добился предоставления ему двух провинций по окончании консулата — Цизальпинской Галлии (Северная Италия) и Иллирика (Далмация). Когда это случилось, подоспела новость о том, что неожиданно скончался наместник Трансальпийской Галлии, которая охватывала собою большую часть современной Франции. Таким образом, Цезарю представилась отличная возможность закрепить за собой и эту должность.

По окончании консулата Цезарь сразу же отправился в Галлию, где оставался последующие восемь лет, в течение которых покорил всю страну. Плутарх утверждает, что в ходе завоевания погиб миллион галлов и еще миллион был обращен в рабство. Для самого же Цезаря было особенно важно то, что он приобрел блестящую военную репутацию, затмившую самого Помпея и показавшую, что он, Цезарь, является одним из самых выдающихся полководцев своего времени. Мысль его работала молниеносно, благодаря чему он умел быстро приноравливаться к меняющейся ситуации; у него было безошибочное чувство времени. Физически крепкий, он обладал потрясающей энергией и выносливостью, зачастую проезжая за один день по сто миль в маленькой повозке, несмотря на ужасную погоду и отвратительные дороги.

Тем временем в Риме авторитет и Помпея, и Красса, хотя они еще оставались влиятельными людьми, начал быстро падать из-за интриг и махинаций Публия Клодия Пульхра — того самого, который проник на праздник Bona Dea. Теперь Клодий показал себя как опасный радикальный демагог, чья деятельность стала представлять серьезную угрозу для государства. Пытаясь сохранить триумвират, его члены встретились в 56 г. до н. э. в Лукке — городке в Цизальпинской Галлии: Цезаря беспокоило, что нарушения, допущенные им во время консульства, могут навлечь на него судебное преследование, как только он вступит на землю Рима. Здесь, в Лукке, поделив римский мир на три сферы влияния (восток достался Крассу, центр — Цезарю, запад — Помпею), они договорились, как лучше добиться осуществления своих честолюбивых замыслов. Помпей и Красс во второй раз становились консулами на следующий год, после чего Красс, чувствовавший, что слава Цезаря и Помпея превосходит его собственную, и решивший попытать счастья в битве, собирался идти походом за Евфрат против Парфянского царства — единственной во всем мире державы, которая противостояла Риму. Помпей получил в управление на пять лет Испанию, но само это управление, впрочем, осуществлял большей частью через подчиненных, так что мог оставаться в Риме, будучи действующим главой администрации. Что до Цезаря, то ему еще на пять лет продлевалось командование в Галлии и он получал возможность расширить и закрепить свои завоевания.[57]

Однако напряженность и трения в отношениях между партнерами начали давать о себе знать. В 54 г. до н. э. скончалась от родов Юлия; она много сделала для того, чтобы сохранить взаимопонимание между отцом и мужем, но с ее смертью их союз распался. Затем, в 53 г. до н. э., далеко на Востоке армия Красса потерпела сокрушительное поражение от парфянских лучников при Каррах (совр. Харран, на юго-востоке Турции). Из 6000 римских легионеров, вступивших в бой, 5500 погибли, и когда Красс отправился для ведения переговоров об условиях мира, его тоже убили. Цезарь и Помпей остались одни, все более свыкаясь с мыслью о том, что Рим слишком мал для них обоих, и когда Помпей отверг предложение Цезаря о том, чтобы их семьи вновь породнились (вместо этого он женился на дочери врага Цезаря, Метелла Сципиона[58], которого сделал коллегой по консулату в следующем, 52 г. до н. э.), стало ясно, что дело идет к развязке. При этом Помпей обладал заметным преимуществом — он находился в Риме.

Однако Рим быстро катился в пропасть анархии. Хотя Помпей пользовался большим авторитетом, чем кто-либо другой, в верхах у него было почти столько же врагов, сколько и у Цезаря, и он все менее мог контролировать соперничавшие между собой банды Клодия и его главного противника — Милона. В 52 г. до н. э. Клодий был убит, а Помпей стал консулом без коллеги, получив особые полномочия для восстановления порядка в городе. Два года спустя сенат решил, что Цезарь должен сложить с себя командование. Один из самых горячих сторонников Цезаря, молодой энергичный трибун Курион, заблокировал это решение, но патовая ситуация сохранялась. Затем Курион предложил, чтобы Цезарь и Помпей одновременно оставили свои посты, и именно тогда, когда этот проект так же отвергли, один из консулов этого года призвал Помпея принять командование над всеми силами республики, что, по сути, означало диктаторские полномочия. Помпей согласился на том основании, как он сам заявил, что лучшего пути найти невозможно, и немедленно принял командование над двумя легионами, находившимися в столице.

Курион тотчас отправился с новостями в ставку Цезаря в Равенне, а затем вернулся в Рим, преодолев 140 миль за три дня, чтобы привезти письмо Цезаря, в котором последний перечислял свои огромные заслуги перед государством и утверждал, что если он и впрямь должен отказаться от командования, то так же надлежит поступить и Помпею. Однако вряд ли можно было убедить сенат хотя бы прочесть такое послание. Вместо этого сенаторы поддержали предложение Метелла Сципиона (отныне тестя Помпея) о том, что Цезарь обязан сложить полномочия в одностороннем порядке, в противном же случае он будет объявлен врагом государства. Жребий, как сказал сам Цезарь, был брошен, и в ночь на 10 января 49 г. до н. э. он вместе с одним-единственным легионом перешел маленькую речку Рубикон[59], которая являлась границей между Цизальпинской Галлией и Италией. Поступая таким образом, Цезарь сознательно попирал закон, который запрещал наместнику выводить армию за пределы своей провинции, и тем самым навлекал на себя обвинение в государственной измене. Отныне речь шла о силовом противостоянии — началась гражданская война.


Эта война велась на нескольких фронтах. В Италии Цезарь встретил слабое сопротивление. Город за городом открывал перед ним ворота безо всякой борьбы; когда он оказывался вынужденным сражаться, его закаленные в боях войска становились опасным противником для всякого, кто противостоял им. Всего через два месяца после пересечения Рубикона консулы бежали в Далмацию, где вскоре соединились с самим Помпеем. Цезарь не стал его сразу преследовать, поскольку неприятель сохранял контроль над Адриатикой. Вместо этого он отправился по суше в Испанию — твердыню мощи Помпея на западе. По дороге он ненадолго задержался у независимого города Массилии (совр. Марсель) и, сочтя, что население его лояльно по отношению к Помпею, начал его осаду; наконец он пересек Пиренеи с сорокатысячной армией. Ему противостояло не менее 70 000 человек под командованием трех военачальников Помпея. Но Цезарь без труда перехитрил их, и они, увидев, что окружены, прекратили сопротивление и капитулировали. Когда он вернулся к Массилии, город также сдался. Теперь Цезарь готов был вступить в решающую схватку.

Рассеяв врагов, Цезарь без труда добился избрания консулом в 48 г. до н. э. Затем он начал преследование Помпея, который той порой находился в Греции. Попытка блокировать главную базу Помпея и плацдарм под Диррахием (ныне Дуррес в Албании) провалилась, но в 200 милях к юго-востоку оттуда в знойный день 9 августа 48 г. до н. э. на равнине под Фарсалом в Фессалии обе армии наконец встретились. Цезарь, которому помогал молодой военный трибун Марк Антоний, командовавший его левым флангом, вновь одержал легкую победу. Помпей, как сообщают, обратился в бегство одним из первых. Он добрался до побережья, а оттуда до Египта, царь которого, Птолемей XIII, совсем еще мальчик, был его верным сторонником, предоставлявшим ему корабли и продовольствие. Но Птолемей хотел принять сторону победителей, и когда Цезарь, идя по следам врага, прибыл в Александрию, то нашел Помпея убитым.

Тем не менее путешествие Цезаря не оказалось напрасным. Незадолго до этого Птолемей изгнал свою двадцатилетнюю сводную сестру, жену и соправительницу Клеопатру, и требовалось провести судебное разбирательство. В данном случае оно приобрело необычную форму: Клеопатра тайно вернулась в Египет, чтобы защищать свое дело, после чего Цезарь, которому к тому моменту исполнилось пятьдесят два года, сразу же соблазнил ее и доставил во дворец в качестве своей любовницы. Разъяренный Птолемей взял дворец в осаду, но вскоре подошли значительные силы римлян, которые 13 января 47 г. до н. э. и разгромили египтян в битве у Марейогейского озера; тогда же погиб и Птолемей. Цезарь посадил Клеопатру на египетский престол вместе с ее юным братом, Птолемеем XIV, в качестве соправителя. Египет превратился в государство — «клиент» Рима. Перед самим же Цезарем до его возвращения в Рим стояла еще одна задача — примерное наказание Фарнака, сына старого смутьяна Митридата Понтийского, который оказался во всем похож на отца. С семью легионами он быстро двинулся на север, через Сирию и Анатолию, но экспедиция едва не закончилась катастрофой. 2 августа, когда римская армия разбивала лагерь близ Зелы (совр. Зиле) в Центральной Анатолии, Фарнак атаковал ее. Легионы оказались застигнутыми врасплох. Положение спасли только опыт и дисциплина. После случившегося, как пишет Плутарх, Цезарь сообщил в Рим о победе словами, которые известны каждому школьнику, — veni, vidi, vici («пришел, увидел, победил»).[60]

Помпей погиб, но двое его сыновей оставались непобежденными и нужно было выиграть еще две кампании — в Африке и в Испании, прежде чем считать гражданскую войну законченной. Теперь, как это не раз бывало, Цезарю предстояло решить проблему обеспечения ветеранов землей, которую они заслужили и на которой могли бы поселиться. Он основал несколько колоний в Италии и, поскольку на Апеннинском полуострове для всех воинов земли не хватало, еще более сорока за морем, в провинциях, в том числе в Карфагене и Коринфе. Эти колонии предназначались не только для ветеранов, к ним намеревались присоединиться примерно 80 000 безработных римлян. Тем самым были посеяны семена длительной романизации побережья Средиземноморья, следы которой сохранились до наших дней.

Юлий Цезарь, достигнув высшей власти, довел число сенаторов до 900 за счет своих ставленников, многих из которых он облагодетельствовал; они были обязаны ему, и он мог доверять им и надеяться, что все они будут поддерживать его. С их помощью Цезарь контролировал государство и весь цивилизованный мир. Тем временем — подобное происходило впервые в римской истории — набирал силу культ его личности. Бюсты последнего Цезаря стояли повсюду — в Италии и за ее пределами. Его изображение — неслыханное новшество! — чеканилось на монетах.[61] Но это не прибавило ему популярности. Сосредоточив в своих руках всю власть, он перекрыл путь молодым честолюбивым политикам, которых все больше возмущали его заносчивость, капризы и — не в последнюю очередь — огромное богатство. Их также раздражали его длительные отлучки во время военных кампаний — по их мнению, ненужные и безответственные. Кроме всего прочего, в свои пятьдесят шесть лет он уже был стариком и, как известно, страдал эпилепсией. Будущие войны предстояло вести его военачальникам. Правда, Цезарь ненавидел столицу с ее бесконечной борьбой интересов и интригами. По-настоящему счастлив он был только среди своих легионеров, которые боготворили его и выказывали ему безусловную верность. Это явилось, вероятно, главным доводом в пользу того, что в начале 44 г. до н. э. Цезарь объявил о новом походе на Восток, чтобы отомстить за гибель Красса и преподать парфянам урок. Он собирался лично руководить войском и назначил выступление на 18 марта.

Римским патрициям тяжело было находиться под властью диктатора, а перспектива оказаться в подчинении у его секретарей в ближайшие два года или даже больше и вовсе вызывала у них отвращение. И тогда возник большой заговор. Его зачинщиком и руководителем стал Гай Кассий Лонгин, державший сторону Помпея вплоть до сражения при Фарсале, но получивший впоследствии прощение от Цезаря. С Кассием заодно оказался его шурин Марк Брут, пользовавшийся особым покровительством Цезаря, который сделал его наместником Цизальпинской Галлии. Тем не менее Брут не мог забыть, что Цезарь считался дальним потомком древнего героя Луция Юния Брута, изгнавшего из Рима этрусского царя Тарквиния в отместку за изнасилование Лукреции Коллатины (покончившей после этого с собой) и рассматривавшегося как основатель республиканской свободы. Когда в феврале 44 г. до н. э. Цезарь стал именоваться dictator in perpetuo (пожизненным диктатором), Брут, как кажется, почувствовал, что настало время нанести удар. Он и Кассий вовлекли в заговор примерно шестьдесят человек. 15 марта они были готовы действовать.

В этот день, за трое суток до выступления на Восток, Цезарь собрал последний сенат в просторном помещении по соседству с театром Помпея. Подойдя к зданию, некий грек, вхожий в дом Брута, незаметно сунул Цезарю в руку записку с предупреждением, но Цезарь, не прочитав, продолжил путь. Заговорщики позаботились о том, чтобы главный соратник Цезаря, Марк Антоний, не только чрезвычайно преданный своему хозяину, но и обладавший огромной физической силой, оказался отвлечен разговором с одним из них. Они предусмотрительно разместили рядом отряд гладиаторов, чтобы прибегнуть к их помощи, в случае если дело дойдет до открытого боя, но эта предосторожность оказалась излишней. Публий Каска, по-видимому, начал первым, ранив диктатора кинжалом в шею. Через мгновение Цезаря окружили заговорщики и с ожесточением принялись наносить ему раны, толкая друг друга, чтобы успеть вонзить свой клинок в ту часть тела, до которой могли дотянуться. Жертва защищалась как могла, но без шансов на спасение. Накрыв окровавленную голову тогой, Цезарь упал у подножия статуи Помпея.

Когда сенаторы увидели поверженного Цезаря, неожиданно впали в панику и бросились бежать из здания, оставив безжизненное тело на полу. Через какое-то время трое рабов положили Цезаря на носилки и понесли к его дому; как рассказывают, рука его волочилась по земле. Позднее врачи осмотрели убитого и насчитали двадцать три раны, из которых, однако, только одна оказалась смертельной.


Всего за шесть месяцев до своей смерти, 13 сентября 45 г. до н. э., Юлий Цезарь официально усыновил внучатого племянника Гая Октавия. Несмотря на свои девятнадцать лет, Октавиан (под этим именем он известен в годы, предшествующие империи) долго готовился к роли выдающегося человека. Уже в шестнадцать лет его назначили великим понтификом. Впоследствии он отлично сражался вместе с Цезарем в Испании. Затем, невзирая на молодость, после смерти двоюродного деда он мог рассчитывать на обретение власти, однако главный помощник Цезаря, Марк Антоний, начал быстро действовать, не остановившись перед подделкой некоторых бумаг покойного диктатора, и захватил контроль над государством. Октавиан воспротивился этому и — благодаря активной поддержке Цицерона, величайшего оратора в мировой истории, который не любил аристократов вообще и Антония в частности и произнес несколько блестящих речей против него, — добился главенствующего положения в сенате.

С этого времени Рим опять оказался расколот и вновь стоял на пороге гражданской войны. Произошла небольшая битва при Мутине, закончившаяся победой Октавиана, но в ноябре 43 г. до н. э. он и Антоний не без труда заключили союз между собой и вместе с еще одним военачальником Цезаря, Марком Эмилием Лепидом, создали официальный триумвират на пять лет для восстановления порядка в государстве. Их первой задачей стало наказание главных виновников убийства Цезаря. Брут и Кассий бежали с верными им воинами и пересекли Адриатику. Оставив Лепида управлять Римом, Октавиан и Антоний начали их преследование и в Македонии, в двух битвах при Филиппах, происшедших в течение трех недель, разгромили армию повстанцев, а оба ее предводителя покончили с собой, бросившись на меч. По обоюдному соглашению Лепид был окончательно оттеснен на второй план. Победители разделили римскую державу между собой — Антоний получил ее восточную часть, Октавиан — западную.

Маленький городок Тарс в Киликии более известен теперь, по-видимому, как место рождения святого Павла. Однако примерно за сорок лет до того здесь произошло другое событие, которое, как мы теперь знаем, оказало большее влияние на мир. Именно здесь, в Тарсе, как-то летом 41 г. до н. э. Марк Антоний впервые увидел царицу Клеопатру VII. Шестью годами ранее Юлий Цезарь возвел ее на египетский трон вместе с Птолемеем XIV, который являлся ее братом и деверем, а вскоре, согласно странной традиции Птолемеев, стал также и мужем. Однако даже тройное родство не заставило его полюбить ее: в 44 г. до н. э. она приказала убить супруга и стала править одна. Но ей нужен был защитник-римлянин, и она прибыла в Тарс, зная, что найдет там такового.

Несмотря на утверждение Шекспира (и знаменитое замечание Паскаля, что, если бы нос ее был короче, вся мировая история пошла бы иначе), Клеопатра, как представляется, обладала скорее привлекательностью, нежели красотой в классическом смысле. Тем не менее она без особого труда соблазнила Марка Антония, как до этого ее соблазнил Цезарь, и даже убедила его убить ее сестру Арсиною, которой не могла простить, что соперничала с ней, воцарившись на какое-то время в Александрии. (Арсиноя была последней из пяти братьев и сестер, погибших насильственной смертью, причем как минимум двоих из них убили по распоряжению Клеопатры.) Антоний был рад оказать услугу, и в благодарность она пригласила его на зиму в Александрию; в результате на свет появились близнецы. После этого они не виделись три года, но в 37 г. до н. э. римлянин пригласил царицу встретиться в столице римского Востока Антиохии, и между ними возникла постоянная любовная связь, а в следующем году у них родился еще один сын.

Но эта идиллия не могла продолжаться постоянно, поскольку ее прерывали военные кампании Антония. В Риме другой триумвир, Октавиан, чья сестра недавно вышла замуж за Антония, был недоволен поведением зятя и все возраставшей властью Клеопатры над ним. В 32 г. до н. э., после официального развода Антония с Октавией, он объявил войну Египту. 2 сентября 31 г. до н. э. флоты воюющих сторон встретились при Акции, у северной оконечности острова Левкас. Октавиан одержал решительную победу, преследуя потерпевшую фиаско парочку до самой Александрии. Прошел, однако, почти год, прежде чем состоялась последняя сцена драмы. Только 1 августа 30 г. до н. э. Октавиан вступил в город, где объявил, что отныне Египет будет римской провинцией под его персональным контролем. Клеопатра забаррикадировалась в своем мавзолее, и оттуда передали, что она покончила с собой. Антоний, услышав эту новость, в свою очередь, бросился на меч, но ему тут же сообщили, что весть о гибели Клеопатры ложна. Его внесли в покои царицы, где, согласно Плутарху, между ними состоялся последний разговор, после чего Антоний скончался.

Обстоятельства смерти Клеопатры менее ясны. Она явно отравилась, но как? Плутарх рассказывает историю о змее, которую потом изложил Шекспир, но затем добавляет, что «правды никто не знает». Тем не менее аргументы в пользу смерти от змеиного укуса весьма серьезны. Египетская кобра, являвшаяся воплощением бога солнца Амона-Ра, была царским символом со времен первых фараонов — ее изображение они носили на короне в виде диадемы. Более царственную смерть трудно себе представить. В довершение Светоний рассказывает, Октавиан позднее сообщил, что, когда услышал о смерти Клеопатры, собрал заклинателей змей и приказал им высосать яд из раны. Но если они и пришли, то слишком поздно.

Не видишь, грудь мою сосет младенец,
Он усыпит кормилицу свою.[62]


Глава IV
РИМ: РАННЯЯ ИМПЕРИЯ

Битва при Акции имела два результата огромной важности: на первый план в политическом отношении вышли Италия и западные провинции. Обширные грекоязычные области в Восточном Средиземноморье попали в свое время по соглашению, заключенному после битвы при Филиппах, под власть Марка Антония, и если бы он победил, то почти наверняка продолжал бы выказывать им свою благосклонность самыми различными способами. При Октавиане же главенство сохранялось за Римом, и так продолжалось еще три столетия, пока Константин Великий не покинул его, перебравшись в 330 г. до н. э. в новую столицу — Константинополь. Вторым следствием битвы при Акции стало то, что тридцатидвухлетний Октавиан, самый могущественный человек, который когда-либо жил, стал бесспорным хозяином всего известного тогда мира. Главный вопрос для него состоял в том, как лучше всего укрепить свое положение. Было совершенно очевидно, что республика перестала существовать, но открытая автократия привела Юлия Цезаря к гибели, и великий племянник диктатора не собирался повторять его ошибку. Какое-то время, по крайней мере для видимости, нужно было сохранять старые республиканские формы. Ежегодно, с 31 по 23 г. до н. э., Октавиан занимал консульскую должность, используя ее в качестве конституционной основы своей власти, но принятие им 16 января 27 г. до н. э. нового титула «Август» ясно свидетельствовало о наступлении нового порядка вещей.

Невозможно назвать точную дату установления Римской империи — это был постепенный процесс, но, по-видимому, так определить происходившее правильнее. В молодости Август явно жаждал власти, но, достигнув ее, остепенился и стал государственным деятелем. Трудно перечислить все его последующие достижения. Он реорганизовал управление и армию, создал постоянные морские базы на побережье Северной Африки и даже Черного моря. Рим стал теперь бесспорным хозяином Средиземноморья. Период между 200 г. до н. э. и 200 г. явился временем более интенсивного торгового мореплавания по сравнению с последующим тысячелетием.[63] В 26–25 гг. до н. э. Август лично провел боевые операции по усмирению восставших племен северной Испании, основав не менее двадцати двух колоний, которые заселил римскими гражданами. Позднее он, или, точнее, его военачальники вдвое увеличили владения Рима. Но важнее всего то, что из старых республиканских форм он вылепил нечто новое, ставшее необходимым в результате активной экспансии, и тем или иным образом примирил с этим все классы римского общества, сплотив их вокруг нового режима. О нем говорили, что он нашел Рим кирпичным, а оставил мраморным, но он сделал больше — нашел его республиканским, а оставил императорским.

Эта империя включала в себя римскую провинцию Сирия, захваченную во время войн с царем Митридатом в первой половине I в. до н. э. Римские чиновники не рассматривали ее как что-то особенное, но именно здесь в 6-м или 5 г. до н. э.[64] в скромной, но глубоко набожной иудейской семье родился человек, который, вероятно, изменил мир более радикально, чем кто-либо до или после него. Здесь не место рассматривать вопрос о воздействии на современников личности Иисуса Христа, равно как и о длительном влиянии основанной им религии, которое могло быть другим, если бы прокуратор Иудеи в 26–36 гг. Понтий Пилат[65] не уступил без особой охоты требованиям народа и не отдал приказ распять его. Однако он уступил. В течение тридцати лет святой Павел, первый из великих христианских миссионеров, чье существование можно доказать, распространил новое учение по Восточному Средиземноморью. За последующие триста лет, как мы вскоре увидим, веру, которую он проповедовал, приняла и сама империя.


Чего достигла Римская республика за 500 лет своего существования? Первое, о чем следует упомянуть, это то, что римляне всегда воспринимали себя как наследников греков. Начиная со II в. до н. э. в Восточном Средиземноморье сосуществовали бок о бок две цивилизации, и хотя они имели разные политические формы, в культурном отношении, как хотелось думать римлянам, они продолжали эллинскую традицию. Например, два величайших римских поэта — Вергилий и Гораций, оба, между прочим, друзья Октавиана, — открыто признавали, что многим обязаны своим греческим предшественникам. При написании своей огромной эпической поэмы «Энеида» Вергилий, совершенно очевидно, вдохновлялся творениями Гомера (хотя стиль и язык у римлянина более изощренные), и в поэме нашел воплощение важнейший миф о связи Рима с Троей: по ходу сюжета троянский герой, бежавший в свое время от греческих завоевателей, после многих удивительных приключений прибыл в Италию, где его потомки Ромул и Рем основали Рим. Также «Эклоги» и «Георгики» если и не восходят напрямую к столь древнему поэту, как Гесиод, все же следуют почтенной буколической традиции эллинов. Гораций, родившийся в 65 г. до н. э. (на пять лет позже Вергилия), учился в Академии в Афинах, перед тем как сражаться на стороне Брута и Кассия при Филиппах. Его фамильное поместье было конфисковано победителями-триумвирами, но друг Горация, Меценат (с ним познакомил поэта Вергилий), покровитель литературы, богатейший и великодушнейший человек, примирил его с Октавианом и подарил ему имение в Сабинских горах, где тот счастливо провел остаток жизни. Именно здесь Гораций написал свои знаменитые «Оды»[66], в которых гордо заявил, что взял за образец ранних греческих поэтов — Алкея, Пиндара и Сапфо. Возможности писателей-прозаиков ограничивало то, что жанр романа еще не существовал[67], но среди них были такие блестящие эпистолографы, как Плиний Младший, ораторы, как Цицерон, и прежде всего великие историки — Ливий, Тацит и, конечно, Юлий Цезарь.

В изобразительном искусстве мы наблюдаем то же самое влияние. Восхищение римлян творениями греческих ваятелей было таково, что императоры и нобили заполнили свои дворцы и сады копиями статуй Фидия и Праксителя. Многие шедевры эллинского искусства дошли до нашего времени только благодаря римским копиям. Собственно, римская скульптура, образцы которой иногда производят прекрасное впечатление, так и не смогла усвоить греческий дух — что-то достойное мраморов Элгина[68] у римлян отсутствует, не говоря уже о величайших произведениях греческой классической скульптуры — например, дошедшем до нас так называемом саркофаге Александра в Археологическом музее Стамбула.[69] Что же касается живописи, то здесь трудно провести серьезное сравнение, поскольку за исключением ваз до нашего времени дошло слишком мало ее образцов. Если же говорить о римской живописи, если вообще можно говорить о ней как о римской, то более всего поражают погребальные портреты, большей частью датируемые I–II вв., найденные в районе Фаюма, примерно в восьмидесяти милях к юго-западу от Каира. Эти портреты являют собой наиболее выдающиеся творения античной живописи, сохранившиеся до нашего времени.

Однако достижения римлян не ограничиваются изящными искусствами. Римляне были юристами, учеными, архитекторами, инженерами и, конечно, воинами. Именно две последние сферы деятельности стали причиной создания великолепной сети дорог, пересекавших Европу вдоль и поперек, прежде всего, конечно, для быстрой переброски армии. По таким дорогам можно было легко путешествовать в любую погоду. Конечно, дороги нужно было мостить, ну и, само собой, надлежало строить прямые как стрела дороги везде, где это только возможно. Первый участок Аппиевой дороги построили еще в 312 г. до н. э., а в 147 г. до н. э. появилась Постумиева дорога, пролегавшая от моря до моря — от Генуи на Тирренском до Аквилеи на Адриатическом. Эти общины, как и многие другие, подобные им, которые в первые века республики представляли собой не более чем маленькие поселения, теперь превратились в цветущие города с храмами и общественными зданиями таких размеров, о которых в прежние времена и не мечтали.

Все это сделало возможным, по-видимому, одно важнейшее открытие в истории архитектуры. Древним грекам арка была неизвестна. Все конструкции их зданий основывались на простом принципе горизонтальной перемычки, лежавшей на вертикально стоявших колоннах. Хотя этот принцип не мешал им возводить здания выдающейся красоты, такие постройки имели жесткие ограничения по высоте и ширине. С открытием арки и свода появились новые и очень значительные возможности. Достаточно напомнить о Колоссеуме, об огромных сооружениях вроде Пон-дю-Гар близ Нима или о громадном — сто девятнадцать арок — акведуке в Сеговии (Испания), чтобы иметь представление о масштабах и характере архитектурных творений, на создание которых теперь были способны римляне.

Однако размышления о Колоссеуме заставляют задуматься и о других, менее приятных сторонах дела. Римлян отличали талант, рационализм и усердие. Из них получались прекрасные художники и писатели, и они распространили свою цивилизацию на весь известный тогда мир. Почему, однако, они так демонстративно проявляли свою страсть к насилию? Почему они десятками тысяч сбегались, чтобы глазеть на гладиаторские поединки, которые неизбежно заканчивались гибелью как минимум одного из участников, и веселиться, когда ни в чем не повинных и беззащитных мужчин, женщин и детей разрывали на куски дикие животные или когда, в свою очередь, эти самые животные предавались медленной и ужасной смерти? Какой еще из народов Европы, живший до или после римлян, публично демонстрировал такую жестокость и садизм? И речь идет не только о толпе. Сами императоры, по крайней мере первые два столетия Римской империи, все более и более развращались и морально падали; да, такое встречалось не только у них, но ниже не опускался никто. Историк Светоний рассказывает нам о педофилии Тиберия, который, удалившись на Капри, обучал мальчиков плавать вокруг него и щупал под водой самые чувствительные части тела[70]; об обжорстве Вителлия, который, согласно Гиббону, на одну только еду тратил не меньше шести миллионов в пересчете на наши деньги в течение семи месяцев[71]; о жестокости Калигулы (его прозвище означает «сапожок»), который, не удовлетворившись инцестом с одной из сестер, регулярно отдавал двух других «на изнасилование своим старым любовникам»[72] и распиливал пополам невинных людей, чтобы развлечься во время трапезы.[73]

Но были также и хорошие императоры. «Золотым веком» Римской империи являлся период с 98 по 180 г., когда римская держава охватывала прекраснейшую часть земного шара и наиболее цивилизованную часть человечества.[74] Это началось при Траяне, который расширил границы империи, завоевав Дакию, примерно совпадающую по территории с нынешней Румынией, и Аравию Петрею, простиравшуюся от Финикии на севере до побережья Красного моря на юге. Он также украсил столицу некоторыми великолепными сооружениями и управлял огромной империей достойно, уверенно и гуманно — все эти качества редко встречались в Риме в I и III вв. н. э. Такое положение сохранялось и при его преемнике и земляке, испанце Адриане[75], по-видимому, наиболее способном из всех императоров, занимавших римский трон. За двадцать один год своего правления он побывал во всех уголках своей державы, даже в Британии, где в 122 г. приказал соорудить огромный вал от Солвея до Тайна, до сих пор носящий его имя. После его смерти к власти пришли Антонины. Первым из них был Антонин Пий, чье долгое и мирное правление дало римлянам желанную передышку после бесконечных забот, выпавших на их долю при его двух предшественниках, а вторым — император-философ Марк Аврелий, чьи «Размышления», написанные по-гречески (вероятно, во время кампании против восставших германских племен), — единственное дошедшее до нас сочинение, которое позволяет проникнуть в сознание древнего правителя.[76] Но увы, «золотой век» империи закончился так же неожиданно, как и начался; случилось это при преемнике и сыне Марка Аврелия Коммоде, обладателе гарема из 300 женщин и стольких же мальчиков, который вернул Рим ко временам упадка.

История Римской империи III в. представляет собой не особенно поучительную картину. Историки повествуют о кровожадном Каракалле, объявленном цезарем в восемь лет, который в 215 г. приказал устроить массовую резню в Александрии, когда погибли многие тысячи ни в чем не повинных граждан, и о бисексуальности его преемника Элагабала (взявшего имя в честь сирийского солнечного бога, с которым он себя отождествлял): во время торжественного вступления в Рим в 219 г. он нарумянился, украсил себя драгоценными камнями и нарядился в пурпур и золото. Именно о нем Гиббон писал:

«Длинная вереница наложниц, быстрая смена жен, среди которых была и дева-весталка, силою похищенная из ее священного убежища, оказались недостаточными, чтобы удовлетворить бессилие его страстей. Владыка римского мира любил одеваться в женские платья и перенимал женские манеры, предпочитая скипетру женские занятия, и порочил высшие почести, существовавшие в империи, раздавая их своим бесчисленным любовникам. Одного из них публично поименовали императорским титулом и достоинством мужа императора, или, как он с большим на то основанием именовал себя, мужа императрицы».

При подобных правителях разложение все более охватывало римское общество, доведя его до такого состояния, при котором закон и порядок почти полностью исчезли, а в правительственных институтах царил хаос. И весьма показательно, что Септимий Север, скончавшийся в 211 г. н. э. в Йорке, стал последним за истекшие восемьдесят лет императором, который умер в собственной постели.

Спустя уже девяносто пять лет тот же самый город Йорк стал свидетелем еще одной смерти, последствия которой оказались чрезвычайно важными для мировой истории. В то время правил император Диоклетиан, который быстро понял, что его империя слишком громоздка, его враги слишком многочисленны, а коммуникации слишком растянуты, чтобы державой мог управлять один монарх. Поэтому он решил разделить императорскую власть между четырьмя людьми — двумя августами (он сам и его старый и близкий товарищ по оружию Максимиан) и двумя подчиненными правителями с титулами цезарей, которые получали верховную власть над вверенными им территориями и которые, в свою очередь, должны были стать августами, когда подойдет срок. Власть над северо-западной частью империи — с особой задачей восстановления римского господства в мятежной Британии — он доверил одному из своих лучших военачальников, Констанцию Хлору, который стал одним из двух цезарей. Другим цезарем сделали Галерия, грубого жестокого воина-профессионала из Фракии, на которого было возложено управление Балканами.

В 305 г. произошло не имеющее аналогов в истории Римской империи событие — добровольный отказ императора от власти. Диоклетиан решил, что с него достаточно. Он удалился в свой огромный дворец, в Салоне (совр. Сплит) на побережье Далмации, и принудил сложить власть и Максимиана, который очень этого не хотел. Неожиданно Констанций Хлор оказался старшим августом, но ему не пришлось долго наслаждаться доставшимся ему наследством. Несколько месяцев спустя, 25 июля 306 г., он скончался в Йорке. Едва он испустил дух, как его друг и союзник с восхитительным именем Крок, царь алеманнов, провозгласил августом молодого Константина вместо его покойного отца. С криком одобрения британские легионы возложили на его плечи пурпурную тогу, подняли его на щитах и стали приветствовать громкими возгласами.

В это время Константину исполнилось тридцать с небольшим. Отец его был самого высокого происхождения; с другой стороны, его мать Елена отнюдь не являлась дочерью Кола, мифического основателя Колчестера, как пытается внушить нам писатель XII в. Гальфрид Монмутский (и позднее Ивлин Во), и Старого Короля Коля из детской песенки, а скорее всего происходила из семьи скромного трактирщика из Вифинии — провинции на азиатском берегу Боспора, простиравшейся вдоль южной части Черного моря. (Другие, менее авторитетные историки дошли до того, что уверяли, будто до замужества Елена помогала отцу в его деле, отдаваясь за дополнительную умеренную плату постояльцам.) Лишь на склоне лет, когда ее сын достиг высшей власти, она стала самой почитаемой женщиной в империи. В 327 г., когда ей уже перевалило за семьдесят, Елена, страстно уверовав в Христа, совершила свое знаменитое паломничество в Святую землю, где чудесным образом обрела Честной Крест Господень и благодаря этому заняла почетное место в святцах.

Но вернемся к Константину. Прежде всего следует отметить, что ни один правитель в истории — ни Александр, ни Альфред, ни Карл, ни Екатерина, ни Фридрих, ни даже Григорий — не заслуживал титула «Великий» в большей степени, чем он. В течение короткого времени, примерно пятнадцати лет, он принял два решения, каждое из которых изменило будущее цивилизованного мира. Первым явилось принятие христианства. Ведь всего поколением раньше, при Диоклетиане, преследования христиан были более жестокими, чем когда-либо, а теперь христианство стало официальной религией Римской империи. Вторым по важности стало решение о переносе столицы империи из Рима в новый город, построенный на месте старого греческого поселения Византия, которое в последующие шестнадцать веков будет носить его имя — город Константина, Константинополь. Оба этих решения и их последствия оказались столь значительными, что это дает основание рассматривать его как человека, оказавшего наибольшее влияние на мировую историю из всех живущих, за исключением Иисуса Христа, пророка Магомета и Будды.

Сразу после провозглашения его императором Константин, естественно, отправил послание своему соправителю августу Галерию, чья резиденция находилась теперь в Никомедии (совр. Измит), на берегу Боспора. Но Галерий, очень неохотно согласившийся признать его цезарем, категорически отказался видеть в нем августа, уже назначив таковым некоего Валерия Лициниана, именовавшегося также Лицинием, одного из своих давних собутыльников. Кажется, Константин не проявил особого беспокойства из-за этого. Возможно, он еще не чувствовал себя годным для высшей власти. Во всяком случае, он оставался в Британии и Галлии в течение шести месяцев, управляя этими двумя провинциями мудро и умело. Только после смерти Галерия в 311 г. он начал готовиться к тому, чтобы провозгласить себя императором, и не раньше лета 312 г. пересек Альпы, двигаясь на своего первого и наиболее опасного соперника, собственного тестя Максенция, сына старого соратника Диоклетиана, императора Максимиана.[77]

Две армии встретились 27 октября 312 г. н. э. в семи-восьми милях к северо-востоку от Рима, где над Тибром пролегает мост Мильвио.[78] Сражение у Мульвийского моста прежде всего вспоминается в связи с легендой, рассказанной современником Константина, епископом Евсевием Кесарийским, который, по его словам, от самого императора слышал, что «уже после полудня, когда солнце начинает клониться к закату, он собственными глазами увидел в небе выше солнца образ сияющего креста, на котором была начертана надпись „Сим победиши“ [hoc vinces]. Это зрелище привело его в изумление, и его армию тоже».[79]

Вдохновленный, как он уверял, этим видением, Константин нанес сокрушительный удар армии своего тестя и обратил ее в бегство, гоня вражеских воинов на юг, к старому мосту. Здесь было тесно, и Максенций на случай поражения приказал сделать рядом с Мульвийским мостом другой, наплавной мост, по которому мог бы при необходимости отступить, сохраняя порядок, и затем сломать его посредине, чтобы предотвратить преследование. Уцелевшие воины армии Максенция двинулись по нему, и все могло бы кончиться хорошо, если бы инженеры, ответственные за мост, не потеряли голову и не извлекли болты слишком рано. Внезапно вся конструкция обрушилась в быстротекущую реку. Те, кто еще не ступил на новый мост, в ужасе устремились к старой каменной переправе, и это привело к роковым последствиям. Была такая теснота, что многие оказались задавлены насмерть, кого-то затоптали, других просто выталкивали в реку, несшую свои воды внизу. Среди последних оказался и сам Максенций, чье тело позднее течением прибило к берегу. Его отрубленную голову, насаженную на копье, несли перед Константином во время его вступления в Рим.

Победа у Мульвийского моста сделала Константина полновластным повелителем западного мира от Атлантического океана до Адриатического моря, от вала Адриана до гор Атласа. Трудно сказать, стала ли эта победа причиной его обращения в христианство, но с этого момента он становится активным защитником и патроном своих подданных — христиан. По возвращении в Рим Константин тотчас оказал помощь из своих личных средств двадцати пяти уже существовавшим церквам и нескольким новым. Он подарил только что избранному папе Мельхиаду старый дом семьи Латеран на холме Целий, который оставался дворцом пап в течение следующей тысячи лет. В дополнение к этому император приказал построить — опять-таки на собственные средства — первую из Константиновых базилик, храм Святого Иоанна Латеранского, который до сих пор является кафедральным собором города. Тем более удивительно, что изображения на его монетах последующих двенадцати лет связаны не с христианскими символами, а с популярным в то время культом Sol invictus — «непобедимого солнца»; также удивителен его отказ принять крещение, которое он откладывал четверть столетия, до своего последнего часа.

Та же осторожность чувствуется и в Медиоланском эдикте, который Константин издал совместно с другим августом (и к тому же зятем)[80], Лицинием, в 313 г., представляя его целью «обеспечение уважения и почтения к божественности; мы даруем христианам и всем остальным право на ту форму культа, которая им угодна, ибо какое бы божество ни обитало на небесах (курсив мой. — Дж. Н.), оно будет благосклонно к нам и ко всем, кто живет под нашею властью». Два августа могли договориться, когда речь шла о религиозной терпимости, но в других вопросах им не удавалось прийти к согласию и последовало десятилетие гражданской войны, прежде чем Константин смог окончательно сокрушить своего последнего соперника. Только в 323 г. он сумел установить мир во всей империи под своей единоличной властью.

К этому времени Константин стал уже полноценным христианином — разве только не по имени, но как раз в это время христианская церковь претерпела первый в своей истории великий раскол. Его виновником стал некий Арий, пресвитер Александрии, который считал, что Иисус Христос не единосущен Богу Отцу и не является одной из его ипостасей, но создан им в какой-то момент, чтобы стать орудием спасения мира. Таким образом, хотя и будучи совершенным человеком, Сын должен всегда подчиняться Отцу, имея природу скорее человеческую, нежели божественную. Последовавший диспут быстро стал cause celebre[81], когда Константин решил вмешаться. Он поступил так на Первом вселенском соборе, который состоялся между 20 мая и 19 июня 325 г. н. э. в Никее (совр. Изник) с участием примерно 300 епископов. Заседание открыл сам император, и именно он предложил включить в Символ веры ключевое слово homoousios, «единосущный», призванное описать отношение Бога Сына к Богу Отцу. Его принятие было почти равносильно осуждению арианства. Сила убеждения императора была такой, что к концу Собора только семнадцать участвовавших в нем епископов остались в оппозиции, а затем, в связи с угрозой изгнания и возможного отлучения от церкви, сократилось до двух.

Но Арий не прекратил борьбы, и это продолжалось где-то до 336 г. Во время последнего испытания его веры, когда он вел себя особенно дерзко благодаря защите со стороны последователей, он неожиданно отступился по зову сердца. И сразу же, как сказано, «низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его».[82]

Эта история, как можно предполагать, принадлежит перу главного оппонента Ария, александрийского архиепископа Афанасия, но малоприятные обстоятельства смерти засвидетельствованы слишком многими писателями-современниками, чтобы вызывать серьезные сомнения. Как и следовало ожидать, происшедшее приписали божественному возмездию: ссылка архиепископа на Библию давала понять, что Ария постигла судьба, подобная той, что выпала на долю Иуды Искариота.

Мечтам Константина о духовной гармонии среди христиан не суждено было сбыться при его жизни. И по сей день нам остается лишь ожидать этого.


Когда Константин обратил внимание на Византий, этот город существовал уже примерно тысячу лет. Согласно античной традиции его основал в 658 г. до н. э. некий Бизас в качестве мегарской колонии. Можно было почти не сомневаться, что небольшое греческое поселение на этом месте процветало уже в начале VI в. до н. э., и император, очевидно, не ошибся, выбрав место для новой столицы. Рим уже давно напоминал болото; никто из диоклетиановских тетрархов и не думал жить там. Главная угроза безопасности империи нависала теперь на восточной границе: сарматы на нижнем Дунае, остготы в северном Причерноморье и — представлявшие главную угрозу — персы: Сасанидская империя теперь простиралась от римских провинций Армении и Месопотамии до самого Гиндукуша. Но основания для переноса столицы носили не только стратегический характер. Фокус цивилизации неумолимо перемещался на восток. В интеллектуальном и культурном отношении Рим все более проигрывал новым прогрессивным учениям эллинистического мира. Римские учебные заведения и библиотеки все более уступали александрийским, пергамским и антиохийским. То же можно сказать и об экономике, поскольку сельскохозяйственные и минеральные ресурсы краев, известных pars orientalis[83], намного превосходили ресурсы Апеннинского полуострова с распространенной там малярией и сокращавшимся населением. Наконец, старые римские республиканские и языческие традиции не оставляли места для новой христианской империи Константина. Настало время начать все сначала.

Преимущества Византии как стратегического пункта прежде всего по отношению к восточным соседям были очевидны. Он расположен у порога Азии, на восточной оконечности треугольного выступа. С юга его омывают воды Пропонтиды (ныне Мраморное море), а с северо-востока — глубокого судоходного залива длиной примерно пять миль, известного с незапамятных времен как бухта Золотой Рог. Сама природа дала этому городу великолепную гавань, сделавшую его почти неприступной цитаделью, которой укрепления требовались только с западной стороны. Даже атака со стороны моря была достаточно сложным делом, поскольку Мраморное море находится под защитой двух длинных и узких проливов — Боспора (Босфора) на востоке и Геллеспонта (Дарданелл) на западе. Неудивительно, что беззаботность жителей Халкедона, основанного всего на семнадцать лет раньше Византия и находившегося напротив на низком и невыразительном берегу, вошла в поговорку.

Константин не жалел средств, чтобы сделать свою новую столицу достойной его имени. Десять тысяч ремесленников и рабочих трудились день и ночь. На старом акрополе, где в свое время находилось святилище Афродиты, выросла первая церковь в городе, храм Святой Ирины, посвященный не какой-либо святой или мученице, но святому миру Божьему.[84] Несколько лет спустя к ней присоединилась, затмив ее, более обширная и роскошная церковь Святой Софии, Премудрости Божьей. В четверти мили от Мраморного моря находился огромный ипподром с императорской ложей, соединенной переходом с императорским дворцом, располагавшимся за ним. Из всех крупных городов Европы и Азии, в том числе и из Рима, были похищены лучшие статуи, памятники в честь побед, произведения искусства для украшения и придания блеска Константинополю. Наконец все было готово, и в понедельник 11 мая 330 г. император посетил литургию в церкви Святой Ирины, во время которой торжественно вверил город Богородице. В этот день родилась Византийская империя.

И все же, по сути, ничего не изменилось. Для подданных государство по-прежнему было Римской империей, державой Августа, Траяна и Адриана; они по-прежнему оставались римлянами. Их столица переместилась, только и всего; прочее осталось не затронуто. Ввиду того что в течение столетий римлян окружал греческий мир, становилось неизбежным постепенное вытеснение латинского языка греческим, но это ни на что не влияло. Они, как и раньше, гордо называли себя римлянами (ромеями), пока продолжала существовать их империя, и когда через 1123 года она наконец пала, они погибли как настоящие римляне.

Что же касается описываемого времени, то самому Константину оставалось жить еще семь лет. Весной 337 г., уже будучи больным человеком, император отправился в путешествие к Еленополю, городу, который он заново отстроил в память о своей матери, где, как он надеялся, горячие целебные воды будут для него благотворны. Увы, этого не произошло. На пути домой, в столицу, его состояние быстро ухудшилось, и стало ясно, что он не сможет продолжать путь. Таким образом, этот выдающийся человек, который в течение многих лет являлся самозваным епископом христианской церкви, принял в конце концов крещение не в Константинополе, а в Никомедии. Евсевий сообщает, что по завершении церемонии Константин «надел императорское облачение, белое и излучавшее свет, и лег в нем в белоснежное ложе, даже отказавшись вновь надевать пурпур».

Можно задаться вопросом: почему он так долго тянул с крещением? Наиболее вероятным ответом будет самый простой: это таинство полностью очищало его от всех грехов, но, к несчастью, к нему можно прибегнуть только один раз. Следовательно, наиболее разумно было откладывать его на сколь возможно долгий срок, чтобы сократить вероятность возвращения на неправедный путь. Возможно, этот последний пример балансирования был самым подходящим завершением правления Константина, продолжавшегося тридцать один год и ставшего самым долгим в истории Рима со времен Августа. Оно завершилось в полдень, в праздник Пятидесятницы, 22 августа 337 г. Его похоронили в недавно построенной им церкви Святых Апостолов. На основании посвящения храма «он поставил двенадцать саркофагов в этой церкви подобно священным столпам, в память о числе двенадцати апостолов. В центре их стоял его собственный [саркофаг], а с каждой его стороны — по шесть других».


Единоличная власть после смерти Константина просуществовала не особенно долго. Со смертью императора Феодосия Великого в 395 г. империя вновь раскололась[85], и хотя верховная власть прочно закрепилась за Константинополем, в Италии правила вереница полумарионеточных императоров (по преимуществу в Равенне) более половины века. Однако в описываемый период на Италийском полуострове, как в основной части Западной Европы, произошли серьезные изменения.

Причиной этих изменений стали народы, которых жители империи презрительно называли варварами. Из этих многочисленных и отличавшихся друг от друга племен наиболее интересны с точки зрения нашего повествования два — готы и гунны. Трудно себе представить более несхожие народы. К концу IV в. готы уже стали относительно цивилизованными, большинство из них приняло христианство в его арианской разновидности. Хотя западной их ветвью, так называемыми вестготами (визиготами), до сих пор управляли независимые друг от друга вожди, остготы (остроготы) уже объединились и создали процветающее королевство в Центральной Европе. Гунны, в свою очередь, отличались дикостью: недисциплинированная языческая орда монгольского происхождения, которая примчалась из степей Центральной Азии, сметая все на своем пути. Оба народа в разное время представляли серьезную угрозу для империи. Вероятно, стало неожиданностью то, что готы напали первыми.

В последние годы IV в. вестготский вождь Аларих наводил страх на земли от Константинополя до Южного Пелопоннеса. В 401 г. он вторгся в Италию, но империя каким-то образом сумела поставить его в безвыходное положение, и так продолжалось несколько лет. Но это породило серьезные недоразумения. Первое состояло в том, что все варвары похожи: недисциплинированные орды одетых в кожи дикарей, которые не могли соперничать с хорошо обученной императорской армией. Эта иллюзия не могла сохраняться слишком долго. Второе состояло в том, что Аларих стремится к ниспровержению империи — и, к несчастью, это заблуждение оказалось более живучим. Истина же заключалась в прямо противоположном: он сражался не за разрушение империи, а за обретение постоянного места жительства для своего народа в ее пределах, так чтобы готы получили автономию, а сам он, как их вождь, — высокий статус в рамках имперской иерархии. Если бы только правитель Западной империи Гонорий, находившийся в Равенне, и римский сенат оказались в состоянии постичь сей простой факт, то они вполне смогли бы предотвратить окончательную катастрофу. Не поняв же этого, они сделали ее неизбежной.

Три раза в период с 408 по 410 г. Аларих осаждал Рим. Во время первой осады римлянам, страдавшим от голода, пришлось уплатить огромный выкуп — 5000 фунтов золота и 30 000 — серебра. Вторая закончилась тем, что они согласились низложить императора. Третья началась в тот момент, когда Гонорий благополучно укрылся в Равенне, отказавшись вернуться, и закончилась разграблением города. Могло, правда, произойти и худшее: Аларих, будучи благочестивым христианином, приказал не трогать церкви и вообще религиозные сооружения и относиться с уважением к местам, которые обладали правом убежища. Тем не менее остановить грабеж не получилось: готы хотя и могли быть христианами, но отнюдь не походили на святых. Когда три дня, отпущенные на разграбление и опустошение, закончились, Аларих двинулся на юг, но дошел только до Консенции, став жертвой жестокой лихорадки — вероятнее всего, малярии, — и через несколько дней скончался. Ему было всего сорок лет. Его преемники доставили тело вождя к реке Бузенто, которую они перегородили плотиной и, таким образом, пустили поток по новому руслу. Здесь, на речном ложе, они похоронили своего предводителя, затем разобрали плотину, вода поднялась и накрыла его.

Гунны, которые в отличие от готов были варварами не только по названию, впервые проложили себе путь в Европу в 376 г., разгромив королевство остготов. Первые контакты гуннов с цивилизованным миром, однако, не оказали на них благотворного воздействия. В своем подавляющем большинстве они жили и спали под открытым небом, презирали всякое земледелие и даже вареную пищу, хотя любили смягчать сырую еду, держа ее между собственными бедрами и боками лошадей во время скачки. Одевались они в туники, сделанные из шкурок полевых мышей, крепко стянутых вместе. Носили они их постоянно, не снимая, до тех пор пока одежды, сносившись, не спадали с них сами собой. Их домом было седло; они редко спешивались, даже ели и спали верхом. Сам Аттила был типичным представителем своей расы: невысокого роста, смуглый, курносый, с глазами-бусинками, с непропорционально большой головой и жидкой бороденкой. В течение нескольких лет своего владычества он стал известен по всей Европе как «бич божий»; его боялись, по-видимому, больше, чем кого-либо — возможно, за исключением Наполеона.

Не позднее 452 г. он со своей армией вторгся в Италию. Все крупные города в области Венеции были преданы огню, Павия и Милан — беспощадно разграблены. Затем он двинулся на юг, к Риму — и неожиданно, по необъяснимой причине остановился. Почему так произошло, остается загадкой. Традиционно эта заслуга приписывается папе Льву Великому, который отправился из Рима для встречи с Аттилой на берегах реки Минчо — вероятно, неподалеку от Пескьеры, где река впадает в озеро Гарда, — и убедил его прекратить наступление.[86] Но вряд ли язычник-гунн стал бы проявлять почтение к папе только из-за его сана. Скорее всего он потребовал взамен значительную контрибуцию. Предлагались самые различные варианты. Есть основания полагать, что люди Аттилы, разорив окрестные территории, стали испытывать ощутимую нехватку продовольствия и что среди завоевателей распространились болезни. Тем временем начали подходить подкрепления из Константинополя, чтобы оказать помощь императорским войскам, находившимся в Италии. Наконец, поскольку Аттила отличался чрезвычайным суеверием, не напомнил ли ему Лев о том, что Аларих умер всего через несколько недель после разграбления Рима, убеждая в том, что такая же участь ожидает любого завоевателя, который поднимет руку на священный город? В точности этого мы уже не узнаем. Нам известно, что если властитель гуннов думал обеспечить себе долголетие, пощадив Рим, то он ошибался. Год спустя, во время первой брачной ночи с одной из его многочисленных жен, его усилия привели к неожиданному кровоизлиянию. Жизнь покинула его, и вся Европа вздохнула с облегчением, хотя, как вскоре выяснилось, ненадолго.

По сравнению с готами и гуннами вандалы — последний из крупных варварских народов, чье появление омрачило несчастливое пятое столетие, — оказали незначительное влияние на Римскую империю, но их воздействие на Средиземноморье оказалось значительно больше, чем первых двух, вместе взятых. Это германское племя, фанатично преданное арианству, бежало на запад от гуннов примерно за полвека до того и в 409 г. вторглось в Галлию, подвергнув ее серьезному опустошению, после чего осело в Испании. Здесь вандалы напомнили о себе в 428 г., когда их новый король Гейнзерих повел весь народ — примерно 180 000 мужчин, женщин и детей — за море в Северную Африку. Одиннадцать лет спустя он захватил Карфаген[87], последний оплот империи на побережье, который с успехом превратил в пиратскую базу. К этому времени он уже обзавелся значительным флотом — единственный из варварских правителей, сумевший сделать это, — и стал бесспорным властелином Западного Средиземноморья, в особенности после завоевания Сицилии около 470 г.

В начале лета 455 г. Гейнзерих предпринял свою наиболее зловещую экспедицию — против самого Рима. В городе началась паника. Пожилой император Петроний Максим, укрывшись в своем дворце, выпустил прокламацию, но не с призывом ко всем боеспособным мужчинам встать на защиту империи, как того требовало положение, а с предоставлением свободы всем, кто захочет уехать. Но его подданные не дожидались такого дозволения. В предчувствии нашествия римляне уже отправляли своих жен и дочерей в безопасные места, и дороги на север и восток были запружены повозками представителей богатых семей, валом валивших из города с ценными вещами, которые они хотели спасти от вандалов-захватчиков. 31 мая дворцовая стража взбунтовалась, убила и разорвала на части Петрония, а тело его сбросила в Тибр. В четвертый раз менее чем за половину столетия — а если бы не папа Лев, то это был бы уже пятый раз — армия варваров стояла у ворот Рима.

Вновь долготерпеливый папа сделал все, что мог. Папа не сумел остановить Гейнзериха, но ему удалось вытянуть обещание не учинять беспричинных убийств и не разрушать зданий — как общественных, так и частных. На таких условиях римляне открыли ворота, и варвары ворвались в беззащитный город. Долгих четырнадцать дней они методично разграбляли его богатства: золотые и серебряные украшения с церквей, статуи из дворцов, священные сосуды из иудейских синагог, даже позолоченную медную крышу — или половину ее — с храма Юпитера Капитолийского. Все это вандалы свезли в Остию, погрузили на стоявшие в гавани корабли и отвезли в Карфаген. Однако свое слово они сдержали и не стали трогать людей и дома. Они вели себя, конечно, как разбойники, но в данной ситуации не как вандалы.

Можно было надеяться, что вандалы удовлетворятся разграблением Рима. Однако это оказалось не так. Через несколько лет они разграбили Кампанию и захватили Балеарские острова, Корсику и Сардинию, затем вторглись на Сицилию, после чего разграбили и западное побережье Греции. Эти мрачные события ясно показывают, что Западная Римская империя была смертельно больна, и отречение от власти в 476 г. ее последнего императора, вызывавшего жалость ребенка Ромула Августула, имя которого имеет уменьшительную форму, не является для нас неожиданностью. Его сверг другой варвар-германец, по имени Одоакр[88], который отказался от старой идеи множественности императоров и признал лишь власть константинопольского императора Зенона. Все, что он попросил у Зенона, был титул патриция — в этом качестве он намеревался управлять Италией от имени императора.

Пятью годами ранее, в 471 г., семнадцатилетний юноша, звавшийся Теодорихом, унаследовал власть своего отца — верховного вождя восточных готов. Хотя он получил малое образование или даже вообще никакого, в течение тех десяти лет, что прожил заложником в Константинополе — как говорили, он всю жизнь писал свое имя через трафарет в виде позолоченной дощечки с отверстиями, — он инстинктивно понял византийцев и их методы, что очень пригодилось ему в последующие годы. Его главной целью, когда он стал вождем, как и других варварских предводителей, было найти и обеспечить постоянное место обитания для своего народа. Выполнению этой задачи он посвятил около двадцати лет, сражаясь то за империю, то против нее, споря, торгуясь, угрожая и льстя разным сторонам, пока в 487 г. не пришел к соглашению с Зеноном: Теодорих вводит свой народ в Италию, свергает Одоакра и управляет страной как остготским королевством, признавая суверенитет империи. Итак, в начале 488 г. массовый исход начался: мужчины, женщины и дети с лошадьми и вьючными животными, стадами крупного и мелкого рогатого скота медленно двинулись по равнинам Центральной Европы в поисках нетронутых и мирных пастбищ.

Одоакр сопротивлялся, но его армия оказалась слабее готской. Он отступил к Равенне, где Теодорих держал его в осаде более двух лет, пока местный епископ не договорился о прекращении боевых действий. Враждующие предводители пришли к соглашению о том, что Италией они будут управлять совместно, деля императорский дворец. В тех условиях такое решение выглядело проявлением великодушия со стороны Теодориха, но вскоре стало ясно, что он хочет лишь усыпить бдительность противника ложным обещанием неприкосновенности. Готский вождь и не думал о том, чтобы сдержать слово. 15 марта 493 г. он пригласил Одоакра, его брата, сына и старших командиров на пир. Здесь, когда гость занял почетное место, Теодорих выступил вперед и страшным ударом меча разрубил Одоакра от ключицы до бедра. С остальными гостями подобным же образом расправилась окружавшая их гвардия готского предводителя. Жену Одоакра бросили в тюрьму, где она умерла от голода. Его сына, находившегося в заложниках у готов, отослали в Галлию и казнили. Наконец Теодорих сбросил меха и шкуру, составлявшие традиционное одеяние германцев, надел пурпурную мантию императора (чего Одоакр никогда не делал) и начал править Италией.

Так Теодорих действовал в течение последующих тридцати трех лет, что он управлял Италией, — хладнокровно и разумно. Великолепный мавзолей, построенный им для себя, что до сих пор стоит в северо-восточном пригороде Равенны, является прекрасным символом, в котором воплощена наполовину классическая, наполовину варварская мощь; в этом колоссе соединились две цивилизации. Никакой другой германский правитель, воздвигший трон на руинах Западной Римской империи, не обладал и долей государственного и политического видения, которое было присуще Теодориху. Когда он умер (30 августа 526 г.), Италия потеряла в его лице величайшего из своих раннесредневековых правителей, равного которому не появилось вплоть до времени Карла Великого.


Теперь на сцене появляется, по-видимому, величайший из всех византийских императоров — и императриц — после Константина Великого. Юстиниан родился в 482 г. в маленькой фракийской деревушке. Он происходил из скромной семьи. Ему было уже тридцать шесть лет, когда в 518 г. его дядя Юстин, грубый малообразованный солдат, дослужившийся до командира одного из отрядов дворцовой стражи, наследовал семидесятивосьмилетнему императору Анастасию на византийском престоле. Как именно это ему удалось, остается не вполне ясным. Почти наверняка здесь имел место своего рода переворот, и более чем вероятно, что в нем участвовал и племянник Юстина.

Надо полагать, Юстиниан прибыл в Константинополь еще ребенком; в противном случае он не прославился бы как человек всестороннего образования и культуры, которые невозможно было приобрести за пределами столицы. Поэтому дядя охотно уступал Юстиниану с его выдающимся интеллектом и позволял племяннику грамотно управлять империей в качестве ?minence grise.[89] Он уже два или три года действовал таким образом, проявляя недюжинные способности, когда встретил свою будущую жену Феодору. Это была, мягко говоря, не идеальная пара: ее отец — медвежатник на ипподроме[90], мать — актриса в цирке, а сама она мало сделала для того, чтобы ее принимали в изысканном обществе. Описание ее развращенности, которое дал современник Прокопий Кесарийский в своей «Тайной истории», все-таки стоит воспринимать с осторожностью.[91] Но мало сомнений в том, что, по крайней мере в молодости, как выразились бы наши предки, она вела себя не лучшим образом.

Феодоре было сорок пять лет, когда она обратила на себя внимание Юстиниана. Препятствия к браку были быстро устранены, и в 525 г. патриарх[92] объявил Юстиниана и Феодору мужем и женой. Всего два года спустя, когда Юстин скончался, они обрели положение правителей Римской империи. Множественное число здесь весьма знаменательно. Красивая и умная Феодора не была императрицей-консортом. По настоянию мужа она правила вместе с ним, принимая решения от его имени и участвуя в решении важнейших государственных дел. Появление Феодоры на политической сцене весьма отличалось от ее прежних публичных выступлений.

Вероятно, Юстиниан чаще всего вспоминается сегодня в связи с величественным сооружением, которое оставил после себя: третьей церковью Святой Софии (первые две погибли от пожара), которую построили в течение пяти лет, в промежутке между 532 и 537 гг.[93] Почти столь же впечатляет и проведенная им заново кодификация римского права: устраняя из него все противоречия и все, что могло бы противоречить христианской доктрине, добиваясь ясности и лаконичности во избежание путаницы и хаоса. Однако нас больше всего интересует его главная цель — восстановление империи на Западе. Для него было очевидно, что Римская империя без Рима — абсурд, и ему повезло, что он мог использовать в качестве орудия для выполнения этой задачи самого выдающегося полководца в истории Византии — романизированного фракийца по имени Велисарий.

Первой страной, которую суждено было отвоевать, стало королевство вандалов в Северной Африке. Велисарий отдал соответствующие распоряжения, и летним днем 533 г. экспедиция отплыла: 5000 кавалеристов и 10 000 пехотинцев, из которых как минимум половину составляли наемники-варвары, в основном гунны. Они погрузились на 500 транспортных судов в сопровождении 92 дромонов.[94] Король вандалов Гелимер и его люди отчаянно сопротивлялись, но всадники-гунны, отвратительные, жестокие и неумолимые, оказались сильнее их. В двух битвах кавалерия атаковала вандалов, и в обоих случаях вандалы обращались в бегство.[95] В воскресенье, 15 сентября 533 г., Велисарий торжественно вступил в Карфаген. Однако Гелимер и теперь не сдался. Три месяца в разгар зимы он скитался в горах; в январе 534 г., узнав, что его окружили, он попросил прислать ему губку, каравай хлеба и кифару. Его гонец объяснил, что губка нужна королю для больного глаза, каравай — чтобы удовлетворить страстное желание отведать хлеба после многих недель питания пресным деревенским тестом. Что же касается кифары, то в своем укрытии он сочинил скорбную песнь о своих недавних несчастьях и теперь хочет попробовать спеть ее. Сдался он только в марте.

Теперь настала очередь остготской Италии. С неожиданно маленькой армией (всего 7500 человек, хотя значительную часть их составляли те же гунны) Велисарий высадился на Сицилии, которой овладел без боя. Затем ранней весной 536 г. он пересек Мессинский пролив и предпринял наступление на Апеннинском полуострове, не встретив сопротивления до самого Неаполя, жители которого, в конце концов капитулировавшие, заплатили жестокую цену за свой героизм. Убийства и грабежи, сопровождавшие захват города, были ужасающими даже по меркам того времени. В частности, язычники-гунны безо всяких угрызений совести поджигали церкви, где пытались найти убежище их жертвы. Весть о случившемся вскоре дошла до Рима. Папа Сильверий поспешил пригласить Велисария занять город, и 9 декабря 536 г. византийская армия маршем прошла через Азинарийские ворота близ церкви Святого Иоанна Латеранского, в то время как готы поторопились уйти через Фламиниевы ворота.

Но если Сильверий надеялся избавить Рим от новой осады, то ему пришлось разочароваться. Сам Велисарий прекрасно знал, что готы вернутся, и тотчас начал готовиться к обороне. Он поступил вполне разумно, поскольку в марте 537 г. войско готов заняло позицию вокруг стен Рима. Осада, начавшаяся с того, что были перерезаны все водопроводы — удар, от которого Рим не смог оправиться целое тысячелетие, — продолжалась год и девять дней. Она могла бы продолжаться и дольше, если бы не подход значительных подкреплений из Константинополя. Но даже теперь борьба не прекратилась. Готы упорствовали и не собирались отступать, и последующие три года за полуостров шла напряженная борьба, которая опустошила и разорила его вплоть до самых отдаленных уголков.

Конец наступил при обстоятельствах, которые, по мнению многих, не сделали чести Велисарию. Постепенно он дошел до Равенны — столицы готов, каковой она осталась и при византийцах. Весной 540 г. город был окружен его войсками с суши а имперским флотом — с моря. Как-то ночью явился тайный посланец готского двора с чрезвычайным предложением: Велисарию передают корону при условии, что он объявит себя императором Запада. Многие полководцы империи воспользовались бы таким случаем. Армия, вероятно, поддержала бы его, и при поддержке готов он вполне смог бы справиться с карательной экспедицией из Константинополя. В своей верности императору Велисарий никогда не испытывал колебаний, но увидел в этом неожиданный способ быстро и успешно завершить войну. Он немедленно заявил, что принимает предложение, и византийская армия вступила в город.

Когда готских вельмож захватили в плен, им пришлось с горечью убедиться в вероломстве полководца, который обманул их. Но Велисарий остался непоколебим. Ведь и цели готов были коварными: разве не замышляли они восстание против империи? Война есть война, и то, каким образом Велисарий занял Равенну, избавило обе стороны от огромных потерь. В мае 540 г. он сел на корабль, чтобы плыть к Босфору, не испытывая ничего, кроме удовлетворения от того, что хорошо сделал свое дело. После завоевания Северной Африки полководец получил от императора в награду блестящий триумф. Чего он мог ожидать теперь, когда передал в руки Юстиниана весь Апеннинский полуостров, включая Равенну и сам Рим?

Увы, отнюдь не ощущение победы витало в воздухе, когда Велисарий возвратился в Константинополь. Ни Юстиниан, ни его подданные никак не были расположены к празднествам. В июне 540 г., всего через несколько недель после падения Равенны, войска персидского царя Хосрова вторглись в пределы империи и разрушили Антиохию, вырезав большую часть ее жителей, а остальных обратив в рабство. Обстановка настоятельно требовала присутствия полководца не на ипподроме, а на восточном фронте.


К счастью, оказалось, что Хосров устроил свой набег скорее ради грабежа, нежели завоевания. Получив 5000 фунтов золота и обещание ежегодных выплат по 500 фунтов, он, довольный, возвратился в Персию. Но даже при таком обороте дел Велисарий так и не получил своей награды. К несчастью, он встал поперек дороги императрице Феодоре, и в 542 г., когда Юстиниан заболел чумой и находился между жизнью и смертью, она лишила полководца командования на Востоке, разгромила его клан и конфисковала все нажитые им богатства. В следующем году, когда император выздоровел и вновь взял бразды правления в свои руки, Велисария простили и отчасти вернули ему прежнюю милость, но теперь, возвратившись в мае 544 г. в Италию, он стал более серьезным и мудрым, хотя и не достиг еще сорокалетия.

Здесь полководец увидел, что все его труды пошли прахом. Очевидно, Юстиниан узнал, что готы предлагали Велисарию трон, и опасался, как бы преемники последнего не поддались подобному соблазну. Поэтому он доверил ведение дел в Италии не менее чем пяти военачальникам, ни одному из них не дав власти над остальными; предоставленные самим себе, они просто поделили территорию между собой и начали ее грабить. За несколько недель византийская армия в Италии полностью разложилась, и это расчистило путь для возвышения наиболее привлекательного и самого выдающегося из готских правителей после Теодориха. Согласно надписям на всех его монетах, его звали Бадуила, но даже при жизни его, как кажется, все знали как Тотилу, и под этим именем он вошел в историю.

При восшествии на готский трон в 541 г. ему было немногим более двадцати, но мудр он был не по годам. Тотила всегда помнил, что большинство его подданных не готы, а италийцы. При Теодорихе и его преемниках отношения между италийцами и готами были близкими и сердечными. Но после побед Велисария италийская аристократия связала свою судьбу с Византией. Именно поэтому молодой правитель стал знаменем для занимавших более скромное положение слоев италийского общества — среднего класса, городской бедноты и крестьян. Он обещал избавить их от византийского гнета. Рабы получат свободу, большие поместья будут раздроблены, земля перераспределена. Не будет больше налогов для содержания огромного и развращенного двора, возведения громадных дворцов за тысячи километров от Апеннинского полуострова или выплаты дани далеким варварским племенам, о которых в Италии никто и не слышал. Тотила говорил о самых заветных желаниях людей. За три года он взял под свой контроль практически весь полуостров, и в январе 544 г. византийские военачальники просто заперлись в своих укреплениях. Они почтительно сообщили императору, что не могут более отстаивать дело империи в Италии. Скорее всего именно их письма подтолкнули Юстиниана к решению вновь отправить туда Велисария.

Велисарий старался делать все, что мог. Почти сразу, однако, он увидел недостатки, присущие императорской армии (многие воины более года не получали жалованья) и понял, что дело не в готах, которые являлись активными врагами империи, — теперь враждебность стало выказывать подавляющее большинство населения. С теми силами, которые у него имелись, Велисарий мог лишь обеспечить византийское присутствие в Италии, но не надеяться отвоевать весь полуостров. В мае 544 г. он писал самому императору:

«Ваше величество, я должен вам совершенно определенно сказать, что основная часть армии поступила на службу врагу и теперь воюет под его знаменами. Если бы отправка Велисария в Италию являлась всем, что требуется, то ваши приготовления к войне были бы превосходны, но если вы хотите одолеть ваших врагов, то нужно сделать еще очень многое, поскольку полководец без подчиненных — ничто. Первое и главное — необходимо отправить ко мне мою гвардию, кавалерию и пеших воинов; во-вторых, большое число гуннов и других варваров; третье — деньги, которыми можно платить им всем».

Но ответа из Константинополя не последовало. В следующем году Тотила после еще одной длительной осады овладел Римом. Сразу после этого он отправил послов к императору, предлагая мир на основе того положения, которое существовало при Теодорихе, но Юстиниан ничего не хотел слышать. Поступить так означало бы признать тщетность десятилетней войны и смириться не только с поражением византийских армий, но и с крахом его самых сокровенных устремлений. С другой стороны, однако, он не оказал своему полководцу поддержки, в которой тот нуждался.[96] Ситуация в Италии стала патовой, и в начале 549 г. расстроенного и разочаровавшегося Велисария отозвали домой.

Последний нашел императора в состоянии глубокой депрессии. Феодора умерла от рака за несколько месяцев до этого. Ее супруг скорбел о ней всю оставшуюся жизнь. К тому же разразился крупнейший церковный кризис (они повторялись в Византии с болезненной частотой), и, несмотря на то что Юстиниан решил отвоевать Италию, в тот момент он просто не мог уделить этому вопросу достаточного внимания. Лишь в 551 г. с Апеннинского полуострова пришла весть, которая таки побудила его к действию. Тотила возобновил проведение традиционных игр, устраивая их со всей пышностью в Большом цирке и лично председательствуя на них в императорской ложе. Более того, его флот разорил Италию и Сицилию и к тому времени вернулся в Рим, нагруженный добычей. Этого двойного удара оказалось более чем достаточно: Юстиниан наконец решил приложить все возможные усилия для разрешения проблемы. Неясно, поручал ли он Велисарию руководство третьей экспедицией. На сей счет ничего не сообщается, но скорее всего если бы ему это и предложили, то он бы отказался. С него было довольно. Выбор пал на двоюродного брата императора, Германа, но тот умер от лихорадки перед самым отплытием. Новый выбор оказался еще более удивительным: он пал на семидесятилетнего армянина, евнуха по имени Нарсес.

Нарсес не был воином. Большую часть жизни он провел во дворце, где достиг поста начальника императорской гвардии, но это назначение предполагало скорее внутреннюю, а не военную службу. Тем не менее Юстиниан отправил его в 538 г. в Италию — формально для руководства корпусом для усиления византийской армии во время осады готами Рима, фактически же для того, чтобы приглядывать за Велисарием, чья молодость, блестящие качества и откровенное честолюбие беспокоили императора. Здесь Нарсес показал себя умелым организатором, волевым и целеустремленным. За прошедшие тринадцать лет он не утратил энергии и решительности. Кроме того, он знал своего императора лучше, чем кто-либо, и потому легко убедил его дать ему больше войск, чем предназначалось для Германа, — по крайней мере 35 000 человек, большинство которых составляли варвары, но также и некоторое число персов, взятых в плен во время недавней войны с Хосровом.

Только в июне 552 г. Нарсес начал марш на Италию. Из-за нехватки кораблей для транспортировки армии ему пришлось избрать сухопутный маршрут, двинувшись вокруг северной оконечности Адриатического моря к Равенне, где он наконец заплатил тем воинам из находившихся там отрядов, которые еще не разбежались из-за огромных просрочек с жалованьем. Затем он пересек Апеннинский полуостров в южном направлении и двинулся по Фламиниевой дороге на Рим. Тотила шел по тому же маршруту, чтобы преградить ему путь. Противники встретились у небольшой деревни под названием Тагины, где и произошло сражение, решившее судьбу войны. Армия готов была постепенно охвачена с флангов, разбита и, когда солнце зашло, обратилась в бегство. Сам Тотила, смертельно раненный, бежал с остатками войска, но через несколько часов умер.

Теперь у готов не оставалось никаких надежд на победу, но они не сдались, а, единодушно провозгласив преемником Тотилы одного из его лучших полководцев, Тею, продолжили борьбу. Тем временем Нарсес продолжил наступление на юг, и города один за другим открывали ворота перед завоевателями. Сам Рим пал после короткой осады, уже в пятый раз сменив хозяина за время правления Юстиниана, но старый евнух, не думая останавливаться, продолжал продвигаться вперед. Как он слышал, Тотила оставил огромные богатства, составлявшие резерв казны, в Кумах на берегу Неаполитанского залива. Нарсес был полон решимости наложить руку на сокровища, пока их не расхитили. Тея же, в свою очередь, хотел остановить его, и в конце октября в долине Сарно, всего в двух-трех километрах от давно забытых Помпей, оба войска сошлись в последний раз. Тею убило метко пущенным дротиком, но даже после того как его голову насадили на копье и подняли для всеобщего обозрения, бой не прекратился: его люди сражались до вечера следующего дня. По условиям последовавшего затем соглашения готы обязывались покинуть Италию и не вести войн против империи. По крайней мере наиболее честолюбивая мечта Юстиниана теперь наконец сбылась.


История дает не много примеров кампаний, столь быстро, решительно и успешно завершенных полководцами, которым, как Нарсесу, перевалило за семьдесят (конечно, это не самый убедительный аргумент в пользу кастрации). Но вот еще более удивительный пример. Когда этот старый армянин привел своих людей в Италию весною 552 г., другой, менее крупный, экспедиционный корпус высадился в Испании под началом также пожилого военачальника. Его имя — Либерий, и о нем известно, что он был префектом претория в Италии шестнадцатью годами ранее, в правление Теодориха. В то время, о котором мы говорим, ему не могло быть меньше восьмидесяти пяти лет.

К тому моменту в Испании прочно закрепились вестготы, которые впервые появились здесь вместе с другими варварскими племенами в 416 г.; в 418 г. они заключили с Римом договор на том условии, что они признают верховную власть империи. Положение было примерно таким же, как в Италии при Теодорихе: землевладельческая аристократия продолжала с комфортом жить в своих поместьях, вполне удовлетворенная status quo[97] и, несомненно, довольная тем, что чрезвычайная удаленность от Константинополя сводила вмешательство империи в тех краях к минимуму. Для нее и вестготских властителей первым предупреждением о приближающейся буре стало отвоевание Велисарием Северной Африки у вандалов в 533 г. и изгнание вестготского гарнизона из Септема (ныне Сеут) в следующем году. Попытка вестготского короля Теодиса вернуть его в 547 г. закончилась катастрофой. Его протесты по поводу того, что ромеи смошенничали, напав в воскресенье, в то время как он находился в церкви, уже ничего не могли изменить — его армия была истреблена, а сам он вскоре встретил смерть от рук убийц.

Затем, в 551 г., при втором преемнике Теодиса короле Агиле вспыхнуло восстание во главе с родственником последнего Атенагильдом, который обратился за помощью к византийскому императору. Именно этого и ожидал Юстиниан: он приказал выделить из армии Нарсеса отряд численностью одна, самое большее две тысячи человек и направить под командованием Либерия в Испанию. Отряд встретил лишь незначительное сопротивление — вестготская армия раскололась пополам. Вскоре Либерий установил прочный контроль над целой областью к югу от линии Валенсия — Кадис, включая Кордову. В 555 г. Агилу убили его собственные воины, и Атенагильд занял трон, не встретив противодействия.

Если бы новый король согласился править как вассал империи, то все бы пошло гладко. Однако у него никогда не было таких намерений, и он дал понять Либерию, что ждет не дождется, когда тот уйдет со своей армией. Старик, который был столь же умелым дипломатом, как и полководцем, в принципе согласился, но со временем убедил Атенагильда начать переговоры. В конце концов сошлись на том, что империя сохраняет за собой те территории, которые успела захватить. Но здесь было недостаточно воинов для размещения полноценных гарнизонов, да и линия коммуникаций была угрожающе растянутой: Юстиниану пришлось признать, что добрые четыре пятых Иберийского полуострова неподконтрольны ему. С другой стороны, он удерживал Балеарские острова, которые вместе с Корсикой и Сардинией, отвоеванными соответственно Велисарием и Нарсесом, обеспечивали ему надежную базу в Западном Средиземноморье, и теперь Юстиниан мог хвастаться тем, что империя вновь простирается от Черного моря до Атлантического океана.

Формально это было так, но государство вестготов продолжало процветать. Теперь его столицей стал Толедо. Атенагильд и его преемники рядом успешных кампаний распространили свою власть на все новые и новые территории, пока наконец в начале VII в. последний имперский анклав с центром в Новом Карфагене не был ликвидирован. К концу того же столетия две самостоятельные общины, римская и готская, которые являлись отличительным признаком Испании в последние три столетия, аналогичным образом перестали существовать. Таким образом, в 700 г. Иберийский полуостров оказался населен относительно единым готским народом. Однако прошло всего десятилетие, и готы оказались лицом к лицу с новым страшным противником.


Как считается, Юстиниан был последним византийским императором, который лучше владел латинским, чем греческим, хотя бегло говорил на обоих языках. Через два столетия после Константина империя перенеслась в греческий мир, и ее эллинизация почти завершилась. Со времени основания империи Августом в ее рамках сосуществовали латинская и греческая цивилизации, и с течением времени различие между ними увеличивалось — каждая развивалась собственным путем. Греки, например, не пострадавшие от наиболее опустошительных варварских нашествий, быстро превзошли латинян в интеллектуальных способностях и образованности и чувствовали себя стоящими на неизмеримо более высоком уровне. Однако их страсть к диспутам держала восточную церковь почти в непрерывном напряжении, что и привело к возникновению нескольких влиятельных еретических учений. Последующие патриархи, если они вообще признавали верховенство папы, делали это со все большей неохотой. Византийская империя почти наверняка была единственным государством в истории христианства, где (за исключением папского) религия играла столь значительную роль. Уже в IV в. святой Григорий Нисский писал:

«Если вы попросите человека обменять деньги, он расскажет вам, чем Бог Сын отличается от Бога Отца. Если вы спросите о ценах на хлеб, он начнет доказывать, что Сын ниже Отца. Если вы поинтересуетесь, готова ли ванна, вам сообщат, что Сын был создан из ничего».

В последующие века признаков изменения в этой тенденции не наблюдалось. И конечно, нужно еще доказать, что без этого в Византии никогда не появилось бы искусство такой высокой степени духовности, подобного которому не существовало во всем Средиземноморье. Ее художников учили изображать Дух Божий — задача пусть и архитрудная, но они тем не менее старались выполнить ее, творя иконы, мозаики и фрески.

Средиземноморский мир при Юстиниане сильно отличался от того, каким был при императорах I–II вв.; причиной этого стала деятельность Константина Великого и варварские нашествия. Однако как бы сильно ни протестовали против этого византийцы, их ромейская империя имела мало общего с державой Августа и его преемников. Сам Рим давно утратил былую мощь и авторитет, а Константинополь, хотя бы в силу географического положения, не господствовал в Западном Средиземноморье, как когда-то Рим. Отныне Срединному морю и прилегающим к нему странам не суждено было принадлежать одной державе; никогда больше его не называли Римским озером и уж тем более — даже после отвоевания Юстинианом Италии — mare nostrum. Даже столь незначительные претензии такого рода, которые могли выдвигаться еще в VI в., вскоре были коренным образом пересмотрены.


Глава V
ИСЛАМ

Вплоть до второй четверти VII в. для обитателей христианского мира Аравийский полуостров представлял собой terra incognita.[98] Отдаленный и негостеприимный, не производивший ничего такого, что могло бы заинтересовать искушенных в торговом деле западных купцов-христиан, он не внес никакого вклада в развитие цивилизации, и казалось невероятным, что это когда-либо произойдет. Жители Аравии (сколько могли судить те, кто хоть что-нибудь о них знал) считались немногим лучше дикарей: о них думали, что время от времени те истребляют друг друга во время кровопролитных вспышек межплеменных войн, безжалостно набрасываются на любого путешественника, достаточно безрассудного, чтобы рискнуть появиться в этих краях, и ни в малейшей степени не стремятся к объединению или даже выбору постоянных правителей. Не считая нескольких разрозненных еврейских колоний в Медине и маленькой христианской общины в Йемене, подавляющее большинство исповедовало своего рода примитивный политеизм, который, как считалось, имеет в качестве своеобразной святыни громадный черный камень, находящийся в Мекке — тамошнем центре торговли, — в главном местном храме. Здешних жителей совершенно не интересовало то, во что был вовлечен окружающий мир; они не оказывали на него никакого влияния и, очевидно, не представляли собой угрозы.

Затем в мгновение ока все переменилось. В сентябре 622 г. пророк Мухаммед вместе с несколькими последователями бежал из враждебного города Мекки в дружественную Медину, обозначив, таким образом, начало эпохи ислама; через одиннадцать лет, в 633 г., его последователи, проявив удивительную дисциплину и целеустремленность, что прежде не было присуще им и в малой степени (это позволило им застать своих жертв врасплох), выплеснулись с территории Аравии. Через три года арабская армия пересекла пустыню и 20 августа 636 г. нанесла поражение византийскому императору Ираклию на берегах реки Ярмук; тогда же арабы взяли Дамаск; еще через пять лет — Иерусалим; восемь лет спустя они контролировали уже всю Сирию, Палестину и Египет. В течение двадцати лет вся Персидская империя вплоть до Окса пала под ударами арабского меча; в течение тридцати лет та же участь постигла Афганистан и большую часть Пенджаба. Затем по прошествии короткого времени завоеватели обратили свое внимание на запад. Византийская империя оказалась чересчур крепким орешком, и в Малой Азии арабы не преуспели вовсе; они избрали более долгий, но менее тяжелый путь вдоль южного берега Средиземного моря. Завоевание Египта заняло у них всего два года, после чего их продвижение замедлилось. Причиной отчасти был тот факт, что управление Египтом после его захвата создало для них множество проблем; без помощи и опыта местных жителей — коптов и египтян, самаритян и греков — арабам, по-прежнему неискушенным в подобных делах, не удалось бы установить здесь свою власть.

Таким образом, они достигли побережья Атлантики не ранее конца столетия и оказались в состоянии пересечь Гибралтарский пролив и вторгнуться в Испанию только в 711 г. Но к 732 г. (с того момента, как они вырвались за пределы своей пустынной родины, еще не прошло и ста лет!) они проложили путь через Пиренеи и, согласно преданию, двинулись на Тур, где всего в 150 милях от Парижа их наконец остановил франкский король Карл Мартелл.[99] Произошло сражение, вдохновившее Гиббона на один из наиболее знаменитых его пассажей, где он дал волю воображению:

«Победоносное шествие продолжалось более тысячи миль, от мыса Гибралтар до берегов Луары; если бы сарацины совершили еще один такой бросок, то очутились бы у границ Польши и в горах Шотландии; Рейн можно пересечь так же, как Нил или Евфрат, и арабский флот вполне мог бы без единого сражения вплыть в устье Темзы. Случись это, в Оксфорде студенты теперь занимались бы толкованием Корана и несли бы сопредельным народам святыню и правду Откровения Магомета».

Нынешние исследователи поспешили отметить, что битва при Пуатье лишь кратко упоминается писавшими в то (или приблизительно в то) время арабскими историками, причем в качестве сравнительно малозначительного эпизода. Свидетельства в их трудах очевидно указывают на то, что арабы, с которыми сражался Карл Мартелл, представляли собой всего лишь отряд, совершавший набег и, возможно, на сотни миль опередивший основные силы. Таким образом, так называемая битва на самом деле была не многим более чем затянувшаяся стычка. Но в любом случае, взглянув на карту, мы увидим, что в адрес Европы имелась настоящая мусульманская угроза с востока, и для армии, уже очистившей территорию Леванта, путь туда оказался бы куда короче и легче. Не Карлу и его франкам, но доблестным защитникам Константинополя при Константине IV в 674–678 гг. и Льве III в 717–718 гг. мы обязаны сохранением христианства, как западного, так и восточного.

Тем не менее в истории есть мало параллелей для столь драматичного эпического сюжета — завоевания или создания меньше чем за сто лет империи, простирающейся от Гималаев до Пиренеев. Обычно этот феномен объясняют величайшим подъемом религиозного энтузиазма, который и принес успех арабам. До известной степени так и было. Стоит, однако, упомянуть, что энтузиазм этот практически не имел ничего общего с миссионерским рвением. Вожди мусульман никогда не считали, что предназначены свыше завоевать мир во имя ислама. Коран разрешает вести войну, дабы защититься, но не объявляет ее священной саму по себе. Больше того, он недвусмысленно гласит; там, где дело касается иудеев и христиан, принуждения в вопросах веры быть не должно. И те и другие также были монотеистами — «народами Книги» — и получили собственные, в высшей степени полноценные откровения.

Ощущение братства и единства — вот что прежде всего обеспечивала новая религия. В прошлом арабские племена находились в постоянном состоянии войны; теперь же, когда все сделались равны в своем служении Аллаху, все стали как один. В свою очередь, это внушило арабам почти безграничную уверенность в себе. Они были абсолютно убеждены в том, что с ними Бог; даже если по воле его они должны будут погибнуть в битве, то немедленно получат награду в раю — причем в самом что ни на есть сенсуальном раю. Нельзя не согласиться с тем, что обещания наслаждений, ожидающих там, были куда более заманчивы, нежели те, что давались относительно рая христианского. Что же до бренного мира, то мусульмане со всей готовностью усвоили дисциплину и аскетизм, невиданные прежде, а также безусловное послушание: оно проявлялось в отказе от вина и крепких напитков, соблюдении постов и вознесении молитвы пять раз в день.

Основателю этой религии не суждено было самому повести в битву[100] своих приверженцев. Он родился около 570 г. в простой семье, в раннем детстве лишился родителей и в конце концов женился на богатой вдове гораздо старше себя. Мухаммед являл собой редкое сочетание мистика-визионера и проницательного, дальновидного политика. В качестве первого он проповедовал прежде всего то, что Бог един, и, затем, важность полного подчинения (слово «ислам» и означает «покорность») его воле. Это вероучение не было чем-то особенно оригинальным — и иудеи, и христиане, как на Аравийском полуострове, так и за его пределами, утверждали сходные идеи в течение столетий, однако таковым оно казалось большинству тех, кто в то время услышал о нем впервые. Талант Мухаммеда состоял именно в том, что он представил эти идеи в новой, доступной местному простонародью форме, облек их в пословицы, отрывки ходячей народной мудрости и фрагменты, действующие силой своего красноречия почти как музыка (все это было после его смерти объединено в собрание откровений, известное нам под названием «Коран»), Ум его также проявился в том, что — хотя он почти наверняка считал себя скорее реформатором, нежели революционером — ему удалось идентифицировать свое собственное имя и свою личность с учением, которое он проповедовал. При этом он не приписывал себе каких-либо божественных черт, как это делал Иисус Христос, но заявил о себе как о последнем и величайшем из всех пророков, к которым он отнес всех своих предшественников, в том числе и Иисуса.

Пророк и теолог, однако, не одно и то же. Возможно, наиболее разительное отличие между Мухаммедом и христианами, чьи земли так скоро было суждено опустошить его последователям, заключалось в его безразличном отношении к теологическим спекуляциям. Согласно его утверждению, споры о маловразумительных догмах (столь любимые греками) бесполезны, тем более что их истинность или ложность никогда не удалось бы доказать. Ислам, по словам Э.М. Форстера, «отбросил их все как ненужный хлам, который только отвлекает истинно верующего от Господа». Куда важнее оказывалось то, как человек существует в обществе, придерживаясь справедливого и сострадательного отношения к ближнему и практикуя честное и разумное распределение материальных благ. Духовный пыл был с избытком присущ Мухаммеду, но он вовсе не был фанатиком; подобно Иисусу «не нарушить он пришел, но исполнить». Он прекрасно понимал народ, среди которого жил, и у него всегда хватало осторожности не толкать людей на то, чего они не захотели бы совершить добровольно. К примеру, он знал, что они никогда не откажутся от полигамии, поэтому допустил ее и даже сам взял себе несколько новых жен после смерти своей первой супруги. Другой неотъемлемой чертой жизни арабов являлось рабство; Мухаммед проявил терпимость и к нему. Он даже готов был пойти на уступки в адрес прежней анимистической религии с ее верой в существование духов: еще в 624 г. он определил, что правоверный, вознося молитвы, должен обращаться лицом в сторону Каабы в Мекке, а не в сторону Иерусалима, как он предписывал прежде. С другой стороны, он никогда не переставал подчеркивать один совершенно новый и весьма неприятный аспект своего вероучения — неизбежность божественного суда после смерти; зачастую он описывает адские муки, как нам кажется, еще живее, нежели райское блаженство. Страх воздаяния мог оказаться весьма полезен, когда он взялся объединить своих последователей в политическую структуру.

Мухаммед умер 8 июня 632 г. от лихорадки в Мекке, куда возвратился с триумфом. Роль религиозного и политического лидера перешла к старейшему из его друзей, помощнику, пользовавшемуся его наибольшим доверием, по имени Абу Бекр, принявшему титул халифа — то есть, буквально, представителя пророка. В следующем году мусульманские армии двинулись вперед. Однако Абу Бекр был уже стар; он скончался в 634 г. (согласно преданию, это произошло в августе, в самый день взятия Дамаска), и первоначальный ряд исторических побед мусульмане одержали при втором халифе, Омаре. Удача была на стороне арабов. В одном отношении им особенно повезло: коренное христианское население Египта и Северной Африки, Сирии и Палестины не питало настоящей приверженности к императору в Константинополе, представителю чуждой греко-римской культуры, тем более что он, мягко говоря, не симпатизировал некоторым местным ересям и это время от времени приводило к усилению преследований в их адрес. Для многих из местных жителей приход мусульман, по большей части семитов, как и они сами, с их неуклонной проповедью монотеизма, отчасти напоминавшего их собственный, и обещавших терпимость по отношению ко всем разновидностям христианской веры, должен был казаться куда более привлекательным, нежели сметенный войсками ислама режим.


До мусульманского завоевания Северная Африка являлась частью Византийской империи и находилась под защитой византийского флота. Вследствие этого арабы рассматривали ее как вражескую территорию, которую они согласно предопределению должны были захватить. Египет почти не оказал сопротивления. У предводителя арабов Амра ибн аль Аса[101] было всего 4000 человек, когда он вторгся в эту страну ранней весной 640 г.; через два с половиной года великий город Александрия — наиболее прославленный во всем Средиземноморье, основанный Александром Македонским и около шестисот лет бывший одной из четырех резиденций патриархов православной церкви, — был добровольно сдан византийцами. Ему никогда более не суждено было вновь обрести прежнюю славу.[102] Продвинувшись к югу от дельты, Амр затем основал с оборонительной целью город Аль-Фустат, давший начало современному Каиру. Другое его великое свершение — он расчистил проток, отходивший на восток от Нила и тянувшийся вплоть до византийского порта Клисма, примерно в миле от современного Суэца, открыв, таким образом, проход для судов, груженных зерном, от долины Нила до Красного моря и Аравии.

Во время первой своей экспансии мусульмане не располагали флотом — более того, вообще немногие из них когда-либо видели море, — но вскоре стало ясно, что, если они хотят продолжать завоевания, им необходимо овладеть искусством мореплавания и навигации. Точно так же как римляне, когда это было возможно, использовали греков для обоснования на море, арабы нашли искусных кораблестроителей и моряков среди христиан Египта и Сирии; с их помощью они постепенно научились строить верфи, затем создали огромный флот, состоявший как из военных галер, так и из купеческих судов, и наконец смогли вступить в борьбу за господство на море с самой Византией. К 655 г. они предприняли рейды на Кипр, Крит, Родос и Сицилию. Затем в том же году близ побережья Ликии мусульмане уничтожили главные силы византийского флота, которыми командовал сам император Констант II. Восстановится ли когда-нибудь прежний баланс сил на Средиземном море? Вопрос этот, очевидно, должен был вызывать большие сомнения. К счастью, византийцы уже разработали свое наиболее эффективное секретное оружие — «греческий огонь», поражавший противника длинными языками пламени с носа корабля. Только благодаря этому империя смогла в какой-то степени сохранить за собой контроль над морем.

Существовала и другая причина замедления арабской экспансии после завоевания Египта. Как хорошо известно каждому, кто проехал превышающее 600 миль расстояние между Бенгази и Триполи, местность здесь пустынна и невыразительна, а дорога кажется бесконечной; очевидно, здесь не стоило надеяться на возможность грабежа или военной добычи, что хоть в какой-то мере привлекло бы сюда арабскую армию. Кроме того, здесь обитали враждебно настроенные племена. Очевидно, что рано или поздно арабам пришлось бы усмирить и завоевать их, но политические кризисы в Медине привели к отсрочке судьбоносного решения. Основание же империи Омейядов[103] с последующим переносом местонахождения правительства в Дамаск в 661 г. повлекло дальнейшие отсрочки. Масштабное продвижение войск началось лишь в 667 г. Три года спустя их предводитель, Окба ибн Нафи, основал мощную крепость Кайруан на месте нынешнего Туниса. Следуя дальше на запад, он, однако, столкнулся с ожесточенным сопротивлением со стороны как византийцев, так и берберских христианских племен; лишь в 692 г., после отправки халифом Абдул-Маликом еще одной армии в 40 000 человек, продвижение возобновилось. В 693 г. пал Карфаген, несмотря на восстание берберов под предводительством таинственной королевы-жрицы по имени Аль Кахина — точно сошедшей со страниц романов Райдера Хаггарда — и атаки высадившихся на сушу византийских войск. В конечном итоге натиск и тех и других был отбит, хотя Аль Кахина продолжала партизанскую войну до 701 г. Арабы отказались от идеи сделать Карфаген своей столицей: его гавань была слишком уязвима для нападений с моря. Вместо этого они построили мощную крепость в Тунисе и соединили с морем удаленное от него озеро. С этого нового обширного плацдарма можно было совершать набеги на Сардинию, Сицилию, Кипр и Балеарские острова. Рейды во все эти области, часто заканчивавшиеся временной оккупацией, продолжались примерно до 750 г., когда противодействие Византии неожиданно усилилось и когда, как мы вскоре увидим, у мусульманского мира появились другие заботы.

После взятия Карфагена продвижение арабов на запад возобновилось, пока наконец в их руках не оказалось все побережье от Египта до Атлантики. Теперь мусульмане могли всерьез подумать об Испании — стране куда более богатой и плодородной, нежели пустынные территории, борьба за овладение которыми оказалась столь долгой и трудной. Ее завоевание сулило им величайшие блага. Кроме того, в то время одряхлевшее королевство вестготов пришло в упадок. Монархия имела характер выборной: теоретически престол был доступен любому честолюбивому представителю знати, что всегда вызывало споры o престолонаследии. Многочисленная иудейская община после многолетних преследований находилась на грани мятежа. Экономика, так сказать, лежала в руинах. Короче говоря, плод, то есть Испания, созрел и пора было сорвать его. В 710 г. арабский военачальник Тариф вместе с разведывательным отрядом в 500 человек проскользнул через пролив и занял мыс, являющийся самой южной точкой Пиренейского полуострова; находящийся там город Тарифа до сих пор носит его имя. Корабли вернулись нагруженные добычей, и мусульмане решились. На следующий год некий Тарик ибн-Саид отплыл из Танжера с армией из 9000 берберов. На этот раз высадка произошла в тени гигантской скалы, которой было дано название в его честь, что и обессмертило его имя.[104]

После высадки Тарика было достаточно одного сражения близ реки Гвадалеты — даже если, как считается, оно продолжалось целую неделю, — чтобы сломить сопротивление вестготов. Тарик выслал небольшие отряды, дабы привести к покорности Малагу, Мурсию и Кордову, а сам двинулся к столице Толедо. Придя туда, он обнаружил, что все жители, за исключением евреев, покинули город. Здесь его ожидало еще больше военной добычи, в том числе — если верить арабскому хронисту Ибн Идхари — Соломоновы скрижали, усыпанные жемчугом, сапфирами и хризолитами, выложенными в виде концентрических кругов; сокровища Александра Македонского, посох Моисея и одеяния готских королей. Оставив евреев управлять завоеванными им территориями, он двинулся к северу в Кастилию, Астурию и Леон. Скорость его продвижения была бы весьма замечательна, когда бы причина не заключалась в том, что армию мавров повсюду приветствовали — подавляющее большинство местного христианского населения было просто счастливо очутиться под властью завоевателей, проявлявших такую терпимость, и многие жители считали, что они гораздо лучше, нежели их предшественники вестготы.

Весть об успехах Тарика вскоре дошла до его начальника, некоего Мусы ибн-Нусайра. Он прибыл на полуостров в июне или июле 712 г. с силами примерно в 18 000 человек, на этот раз по большей части арабов. Сознательно следуя по иному пути, нежели его предшественник, он высадился в Альхесирасе и захватил Уэльву и Севилью, прежде чем встретиться с Тариком в Толедо. Следующий год они потратили в основном на сосредоточение сил; затем, в 714 г., общими усилиями они взяли Барселону, затем пересекли Пиренеи и продвинулись по долине Роны вплоть до Авиньона и Лиона. Там их продвижение остановилось. Первоначальное намерение Мусы состояло в том, чтобы осуществить бросок на восток — на Дамаск через Константинополь, однако он понял, что это невозможно. Сопротивление усиливалось; линии сообщения опасно удлинились. Не оставалось ничего другого, как вернуться в Испанию, а там уже думать о возвращении в Дамаск, так как он намерен был лично доложить о произошедшем калифу. Той же зимой он передал ответственность за завоеванные территории своему сыну Абдул-Азизу, находившемуся в Севилье, тогда как сам вместе с Тариком, в сопровождении огромной свиты, включая большое число пленных вестготов и множество рабов, не говоря уже о невероятном количестве золота, серебра и драгоценных камней, медленно и с большой помпой двинулся назад вдоль побережья Северной Африки, через Египет и Палестину и, наконец, в Дамаск. Увы, халиф Аль Валид, санкционировавший экспедиции в Испанию, скончался почти в самый момент их прибытия; к их разочарованию, на его наследника Сулеймана их приезд не произвел впечатления.


Трижды мусульманские армии вторгались во Францию — в 716, 721 и 726 гг., — однако им никогда не удавалось там закрепиться. В основном они выполнили свою задачу, и Испания — или большая ее часть — вошла в состав империи Омейядов под арабским названием Аль-Андалус. Ей никогда не суждено было стать прежней. Отныне в стране обитали три обособленные друг от друга группы населения: арабы, евреи и христиане, отличавшиеся в расовом и религиозном отношениях, а также с точки зрения языка и культуры. В течение семисотпятидесятилетней мусульманской оккупации они неизбежно оказывали плодотворное влияние друг на друга тысячей разных способов, что в конечном итоге принесло максимальную пользу для них всех. Почти все это время (хотя случалось и обратное) их отношения были достаточно добрососедскими, а иногда просто дружескими.

Те проблемы, которые все-таки возникли, имели своим источником главным образом мусульманские круги. Главная ошибка сына Мусы Абдул-Азиза состояла в том, что он женился на дочери Родриго, главного военачальника вестготов; не без ее влияния его убедили носить корону на христианский манер. Это вызвало у его сподвижников арабов такую ярость, что они убили его; затем началась смута, и в течение последующих сорока лет на посту правителя Аль-Андалуса сменилось не менее двадцати человек. Страна могла бы полностью распасться, если бы не впечатляющий coup d’etat[105], которого никто не мог предвидеть. В 750 г. в халифате Омейядов произошел переворот: последний правитель из этой династии, Марван, был казнен, а почти вся его семья перерезана на пиру (подобно тому как остгот Теодорих поступил с семьей Одоакра двумя с половиной столетиями ранее). В Багдаде в это время утвердилась новая династия — Аббасиды. Лишь одному из Омейядов, девятнадцатилетнему принцу Абдул-Рахману, удалось бежать. После продолжавшихся пять лет скитаний инкогнито по Палестине, Египту и Северной Африке, в 755 г. он высадился в Испании и, застав страну в состоянии хаоса, с легкостью утвердился в качестве ее правителя. На следующий год (ему было всего двадцать шесть лет) он был формально объявлен аль-андалусским эмиром. Основанной им династии суждено было править мусульманской Испанией почти триста лет.

Однако Абдул-Рахмана приветствовали далеко не везде. В Испании произошло несколько мятежей и один, наиболее серьезный, кризис, когда в 778 г. группа восставших испанцев убедила франкского короля Карла Великого выступить против него. Карл быстро занял Памплону и только начал осаду Сарагосы, как — к счастью для эмира — намерения его переменились. По некоторым причинам он, как представляется, решил, что в конце концов игра не стоит свеч, и под предлогом срочных дел, ожидавших его дома, отдал приказ возвращаться. 15 августа, по пути назад через Пиренеи, его арьергард, которым командовал Роланд, маркграф Бретонской марки, был застигнут врасплох объединенными силами мусульман и басков в узком Ронсевальском ущелье. Спастись не удалось никому. От Роланда осталось лишь его имя — имя героя одной из первых эпических поэм западноевропейской литературы.

Последние годы правления Абдул-Рахмана были куда более спокойными. Он так и не преуспел в политическом объединении Испании, однако был мудрым и милосердным правителем и подлинно культурным человеком. Он изменил облик своей столицы Кордовы, оставив после себя великолепный дворец, знаменитый своей красотой сад и — что важнее всего — Мескиту, прекрасную мечеть. Строительство ее на месте прежде стоявшего здесь христианского собора началось в 785 г.; когда же оно завершилось, взору предстала великолепнейшая мечеть в мире (она сохранилась до наших дней).[106] Абдул-Рахман также был знаменитым поэтом, проникновенно и печально писавшим о своем отечестве — Сирии, которую ему никогда не суждено будет увидеть вновь. Любовь к культуре в полной мере унаследовал его знаменитый правнук и третий по счету после него правитель Абдул-Рахман II. Занимая трон почти полвека, с 912 по 961 г., он призвал ко двору множество поэтов, музыкантов и ученых, а также увеличил мечеть своего прадеда и возвел другие в Хаэне и Севилье. Кроме того, при нем с Востока ввозилось огромное количество предметов роскоши, а также прибыло множество людей искусства и мастеров; о нем говорят, что он ввел в стране в обиход искусство вышивания и первым из эмиров начал чеканить свою монету. Среди европейских столиц Кордова в период его правления была, пожалуй, местом, где культура процветала более всего. В 840 г. пришло наивысшее признание: из Константинополя прибыла дипломатическая миссия, которая привезла дары величайшей ценности и предложила союз против общего врага — Аббасидов.

Однако Аббасиды были далеко. Перенеся столицу и двор из Дамаска в Багдад, они радикально изменили, так сказать, саму природу халифата. Больше он не был по преимуществу средиземноморской державой; центр его теперь располагался в сердце Азии, и дела на Средиземном море или в Европе мало его интересовали. В течение следующих семи столетий — вплоть до взятия Константинополя в 1453 г. — он мало вмешивался в события, происходившие на Западе, в отношении которого мусульмане Северной Африки и Испании могли по большей части действовать по своему усмотрению. Первые с особенным постоянством развивали свой флот, пока в начале IX в. не оказались ведущей морской державой Средиземноморья — даже несмотря на стойкое сопротивление византийцев, из-за которого события развивались не совсем так, как тем хотелось. Действительно, после вступления на престол императора Василия I в 867 г. роли кардинальным образом поменялись: приверженцам ислама вновь пришлось перейти к обороне.

В 929 г. Абдул-Рахман II принял титул халифа. С этого времени мусульманская Испания, являясь сама по себе халифатом, более не изъявляла преданности (хотя бы и неискренней) Багдаду и Аббасидам. В политическом отношении на долю этого халифата выпало более чем достаточно проблем; с другой стороны, он блистал своими свершениями в области искусства и культуры, и сохранившиеся от него памятники продолжают повергать нас в изумление. Первая большая мечеть Абдул-Рахмана в Кордове была достроена и украшена позднейшими правителями IX и X вв.; в 950 г. Абдул-Рахман III выстроил при ней новый минарет высотой 240 футов. Среди достопримечательностей Севильи назовем Алькасар, прелестное здание XII в., которое впоследствии, в 1353 г., стало дворцом Педро Жестокого, и трехсотфутовую башню Гиральда, построенную между 1172 и 1195 гг. и служившую одновременно минаретом и обсерваторией. А среди памятников Гранады — изумительный дворцовый комплекс, известный нам под названием Альгамбры, при взгляде на который до сих пор перехватывает дух; то же можно сказать о летнем дворце и знаменитых садах Генералифе, расположенных над ним на холме. Несомненно, эти творения (вкупе с мечетью в Кордове) суть высшие достижения ислама в Испании за все времена его господства здесь.[107]


Возможно, именно великолепие архитектуры в какой-то степени послужило причиной множества зарегистрированных здесь случаев перемены религии. Иудеи, конечно, вряд ли когда-либо отказывались от своего древнего верования, и, право же, редко можно было встретить мусульманина, стремящегося стать христианином. Однако во время арабской оккупации — и прежде всего в городах и поселениях в период примерно от середины IX до начала XI в. — десятки тысяч христиан добровольно принимали веру завоевателей. Еще большее количество жителей, сохраняя свою религию, усвоило арабский как язык, на котором говорили в повседневной жизни. До наших дней современный испанский язык сохранил большое количество арабских слов, и туристы, посещающие эту страну, неизменно бывают поражены здешним изобилием арабских топонимов. Культура ислама также широко распространилась по всей стране. Аль-Андалус поддерживал прочные торговые связи с Северной Африкой и Ближним Востоком вплоть до Индии и Персии; оттуда привозили не только шелка и специи, в первую очередь перец и имбирь, и рис, и сахарный тростник, цитрусовые и смоквы, баклажаны и бананы, и труды по архитектуре, керамике, каллиграфии, музыке, математике, астрономии и медицине.

Эта новая по тем временам всесторонняя эрудиция распространялась отнюдь не только в мусульманском мире. Многие христиане, возможно, воспринявшие исламские традиции и культуру, рано или поздно достигали христианских стран, лежавших к северу и северо-востоку — Галисии и Астурии, Каталонии и Наварры, — неся эту культуру с собой. Эти мозарабы, как их называли, долгое время оказывали влияние на северные христианские территории по обе стороны Пиренеев, прежде всего в области математики, о которой средневековый христианский мир знал все еще удручающе мало. Именно они, как считается, познакомили северную Европу с арабскими цифрами, а также с абакой — устройством, влияние которого на тогдашнюю торговую жизнь сравнимо с тем, какое в наши дни имеют компьютеры.

Политические отношения между христианами на севере и мусульманами на юге представляли собой нечто менее определенное. В 1031 г. халифат прекратил свое существование; на его месте возникло множество мелких государств, известных под названием тайфов. Как правило, они состояли из центрального города, между которым и окружавшими его деревнями не было четкой границы, что отчасти напоминает города-государства, развивавшиеся в Северной Италии примерно в то же время. Подобно итальянским поселениям они также были склонны ссориться между собой, что позволяло более обширным и сильным христианским королевствам — Арагону и Кастилии — либо натравливать одно на другое, либо заниматься тем, что, в сущности, представляло собой столь известный в наши дни рэкет: предлагать военную поддержку в обмен на солидную дань. Это создавало благодатную почву для появления множества наемников — военных, не служивших постоянно в армии какого-либо государства и напоминавших итальянских кондотьеров, которые с радостью продавали свой меч тому, кто предложит наибольшую цену, вне зависимости от его вероисповедания. Среди них особой популярностью пользовался кастильский аристократ XI в. — Родриго Диас де Бивар, который прославился под арабским прозвищем Эль Сид (буквально — «хозяин»). Позднейшая легенда превратила его в величайшего патриота Испании, посвятившего жизнь изгнанию неверных с родной земли и продолжавшего делать это даже после смерти, — тело усадили и привязали к спине его коня Бабьеки, чтобы вести армию в бой. Тот же авторитетный источник[108] утверждает, что тело сохранялось настолько хорошо, что в течение десяти лет находилось справа от алтаря в церкви монастыря Сан-Педро де Кардена близ Бургоса. Истина, однако, далеко не так романтична. На самом деле Родриго, подобно многим другим, был воином-авантюристом, который после исключительно успешной карьеры, принесшей ему немалую прибыль, закончил свои дни в сане владетельного князя в государстве Валенсия на берегах Средиземного моря.

Если бы Эль Сид родился пятьюдесятью годами позже, чем это было на самом деле (в 1190-м, а не в 1140 г.), то такая карьера была бы для него невозможна. Примерно в середине одиннадцатого столетия на территории современного Южного Марокко, где сложилась свободная конфедерация племен, в течение нескольких лет развилось фундаменталистское движение, исповедовавшее самые жесткие доктрины ислама. Его адепты называли себя аль-Мурабитум (на наш лад — Альморавиды). Они основали большой город Марракеш, завоевали северное Марокко и большую часть Западного Алжира, после чего обратили свои взоры на Испанию. В 1086 г. они пересекли Гибралтарский пролив, разгромили короля Леона и Кастилии Альфонса VI при Саграхасе (близ Бадахоса) и быстро прибрали к рукам все мусульманские тайфы вместе со многими городами, которые христиане отвоевали всего несколькими годами ранее. К концу века Аль-Андалус был вновь воссоединен, но теперь впервые оказался связан с Северной Африкой: и та и другая территории подпали под власть режима, глубоко нецивилизованного и фанатически нетерпимого.

К счастью для всех, кого это касалось, господство Альморавидов оказалось недолгим. В одном отношении оно было чрезвычайно уязвимо: поскольку во главе возникшей испано-африканской империи стояла малочисленная берберская верхушка, она не могла добиться по отношению к себе подлинной лояльности. Альморавиды попытались удержать Испанию с помощью собственных отрядов, а Северную Африку — с помощью гвардии, состоявшей преимущественно из христиан, но после взятия Сарагосы королем Арагона Альфонсом I в 1118 г. поток повернул вспять и всего через семь лет еще более фанатичная фундаменталистская секта Альмохадов, возникшая в горах Атласа, подняла восстание. Начавшаяся гражданская война продолжалась примерно четверть столетия и закончилась лишь с падением Марракеша в 1147 г., после чего владычество Альморавидов вскоре рухнуло.

Победоносные Альмохады пересекли Гибралтарский пролив, и в конце двенадцатого столетия их власть над страной со столицей в Севилье была столь же прочной, как и власть их предшественников. Вскоре, однако, их господство стало слабеть и им пришлось отступать. Их врагом в это время оказалась не исламская религиозная секта, а коалиция трех наиболее могущественных христианских королевств Иберийского полуострова: Кастилии, Арагона и Португалии. В 1212 г. король Кастилии Альфонсо VIII одержал решающую победу при Лас-Навас-де-Толоса, которая привела к преобладанию христиан в Испании. Внук Альфонсо Фердинанд III продолжил его дело и в течение своего тридцатипятилетнего правления отвоевал большую часть Андалусии, в том числе и портовый город Картахену. Случалось — как при взятии Севильи в 1248 г., — он полностью изгонял мусульманское население.[109] К середине столетия мусульманская Испания состояла лишь из одного эмирата — Гранадского. Реконкиста шла полным ходом.

Нетерпимость Альмохадов дала положительный эффект: многие еврейские и мозарабские общины, сочтя жизнь под их властью невыносимой, бежали в христианские Кастилию и Арагон, где встретили теплый прием. Среди них были философы и врачи, такие как Маймонид и Аверроэс, оказавшие огромное влияние на весь западный мир, а также менее известные интеллектуалы, заявившие о себе как профессиональные переводчики с арабского и сделавшие доступными значительную часть сочинений арабских ученых, дотоле неизвестных на Западе. Многие из них поселились в Толедо, отвоеванном в 1085 г. при всеобщем ликовании, где они пользовались личным покровительством и поощрением короля.

Гранадский эмират просуществовал еще более двух столетий, вплоть до 1492 г. Теперь самое время попытаться выяснить, какое влияние оказал, во-первых, ислам на Испанию и, во-вторых, мусульманская Испания на остальную Западную Европу. Несомненно, в культурном отношении эта страна добилась очень многого. Тесные связи с мусульманами не могли не расширить кругозор испанцев, а это влекло к ним европейских интеллектуалов. Так, Герберт Орильяк, будущий папа Сильвестр II, был не единственным средневековым ученым, пересекшим Пиренеи в жажде знаний, которых он не мог обрести нигде более на континенте. Математика и медицина, география и астрономия, естественные науки до той поры вызывали глубокое недоверие в христианском мире; в мире же ислама они развивались, достигнув уровня, невиданного со времен Древней Греции. Любой, кто всерьез изучал эти дисциплины, поскольку переводы трудов, содержавших наиболее плодотворные идеи, были малочисленны и неточны, должен был стремиться в Аль-Андалус, а оказавшись там, мог даже решить труднейшую задачу — изучить арабский язык. Среди тех, кто преуспел в этом деле, был великий английский ученый Аделард из Бата, посетивший Испанию в XII в., притворившись жаждущим знаний мусульманином. Примерно в 1120 г. он впервые перевел на латынь Евклида, взяв за основу арабское переложение оригинального греческого текста.

В других отношениях, однако, сосуществование в одной стране трех коренным образом отличающихся друг от друга вероисповеданий было источником длительных мучений. Во время изначального арабского завоевания было беспричинно пролито немало крови; еще больше ее пролилось во время долгой, болезненной борьбы в годы Реконкисты. Более того: хотя в повседневной жизни народы вполне благополучно уживались между собой, их сосуществование не всегда трактовалось должным образом как в христианских, так и в мусульманских государствах. Предписание пророка, гласившее, что добрые мусульмане должны относиться к христианам и иудеям — «народам Книги» — как к своим братьям, на практике, разумеется, часто не соблюдалось. В 1066 г. имела место резня среди евреев в Гранаде, в 1126 г. — массовое обращение христиан в рабство в Марокко. Христианские общины, насколько нам известно, никогда не совершали жестокостей в таких масштабах, однако несомненно, что и на евреев, и на мудеджаров, как называли последователей ислама, живших под властью христиан, смотрели сверху вниз как на граждан второго сорта и они часто подвергались если не преследованиям, то по меньшей мере дискриминации.

Если мы попытаемся оценить уровень развития мусульманской Испании, то с удивлением обнаружим, что она не оказала существенного влияния на христианский Запад. На это, по-видимому, было несколько причин. Первая была связана с конфессиональными различиями: средневековое христианство отторгало все проявления того, что оценивалось как язычество. Оно принимало иудеев — хотя и не полностью — во многом потому, что те всегда обитали здесь и приносили пользу: кроме того, не составляя самостоятельной нации, они, как правило, говорили на языке своего окружения. Мусульмане Аль-Андалуса представляли собой нечто иное. Христиане мало знали о них, а понимали их еще меньше; также непонятна была их речь, как письменная, так и устная; наконец, они населяли самый отдаленный уголок Европы — отстоящий, по меркам того времени, дальше, чем земли Восточного Средиземноморья, где Византия — гигантский, так сказать, торговый и культурный магнит — влекла к себе не только ученых с одного континента, но и купцов, государственных деятелей и дипломатов с трех континентов. По прошествии тех давних времен, когда все боялись, что поборники ислама непременно завоюют мир, и с учетом того, что мусульмане отступили в свои, относительно умеренного размера, владения, представлялось, что будет мудрее и благоразумнее предоставить их самим себе, тем более что те жили в мире и никому не угрожали. В конце концов, они пребывали во власти заблуждений и по этой причине, на взгляд современников-христиан, не представляли никакого интереса.


Глава VI
СРЕДНЕВЕКОВАЯ ИТАЛИЯ

Война Юстиниана с готами возвестила начало «темных веков». Подчиненные ему местные правители — им он дал титулы экзархов — изо всех сил пытались возродить былое процветание, однако мало в этом преуспели. Италия была разорена; на севере Милан, а на юге Рим лежали в руинах. А нынче, по прошествии всего нескольких лет после ухода готов, на сцене объявилась новая орда германцев: лангобарды, перешедшие через Альпы в 568 г., стали безостановочно распространяться по Северной Италии и обширной равнине, до сих пор носящей их имя, и наконец утвердили свою столицу в Павии. В течение пяти лет они захватили Милан, Верону и Флоренцию; византийское владычество над Северной Италией, за которое Юстиниан, Велисарий и Нарсес заплатили столь высокую цену, окончилось так же быстро, как и началось. В конец концов продвижение лангобардов остановилось на линии от Рима до границы Равеннского экзархата, однако возникло два выступа, где были основаны могущественные южные графства — Сполето и Беневенто. Отсюда лангобарды могли продолжать завоевание оставшихся южных областей, однако для этого им не удалось создать достаточно прочных объединений. Апулия, Калабрия и Сицилия остались под контролем Византии — то же, как ни удивительно, относится и к большей части побережья Италии. В отличие от вандалов лангобарды мало интересовались морем; они так никогда и не стали по-настоящему средиземноморским народом.

То, что сам Рим не пал под натиском лангобардов, было чудом, не менее исключительным, нежели то, которое спасло город от Аттилы столетием ранее. И вновь это было делом рук папы — на сей раз одного из наиболее выдающихся государственных деятелей Рима эпохи Средневековья Григория Великого, который взошел на трон Святого Петра в 590 г. и занимал его последующие четырнадцать лет. Узнав, что у Равеннского экзархата недостаточно сил, чтобы обеспечить ему необходимую поддержку, папа сам взял под контроль народное ополчение, починил стены и акведуки и накормил голодающее население, выделив зерно из церковных хранилищ. Откупившись от короля лангобардов Агилуфа, в 598 г. он заключил с ним мир, а затем смог взяться за труд по превращению папства в серьезную политическую и социальную силу. (Между прочим, не кто иной, как папа, отправил Августина, приора Бенедиктинского аббатства, собственноручно основанного им на холме Целии в Риме, обращать в истинную веру язычников-англичан.) Не являясь интеллектуалом — подобно большинству людей церкви, живших в то время, он питал глубокое подозрение к светской учености, — Григорий был человеком властолюбивым и абсолютно бесстрашным, и в эти трудные времена именно ему город был обязан сохранением своего авторитета.

Но даже Григорий признавал господство (пусть временное) императора Константинополя, где он некогда служил в качестве представителя папы, и при его преемниках в VII в. Рим становился все более и более византинизированным. Греческие беженцы с Ближнего Востока и из Африки стекались в Италию, по мере того как сначала персы, а затем арабы захватывали их земли. В 663 г. здесь появился необычный, выдающийся византиец-эмигрант — император Констант II, вынужденный вновь перенести свою столицу на Запад. Рим он счел неподходящим для этого, так же как и Константинополь, но эллинизированная Сицилия больше отвечала его вкусам и в течение пяти лет он правил в Сиракузах, пока однажды недовольный казначей в приступе ностальгии не подстерег его в ванной и не убил, ударив мыльницей.

Царский двор возвратился на Босфор, а Италия вернулась к собственным проблемам. Наиболее серьезной из них оставались лангобарды. Их становилось все больше; они неуклонно усиливались и при этом бросали жадные взгляды на соседние территории. Продвигались они медленно, так как экзархат представлял собой относительно надежный рубеж, однако давление на границы никогда не ослабевало. Шаткое равновесие сохранялось до конца столетия, а в 726 г. разразился кризис, в ходе которого император Лев III[110] приказал уничтожить все иконы и изображения святых в своих владениях в рамках борьбы с идолопоклонством.

Это пуританство императора, однако, ни в коей мере не являлось революционным новшеством. Ни иудаизм, ни ислам не позволяли использовать картины или изображения; в менее отдаленные времена только в Англии произошло два серьезных восстания иконоборцев — при Эдуарде VI в XVI в. и вновь — во времена Английской республики.[111] Тем не менее приказ императора вызвал мгновенную и сокрушительную реакцию. Охваченные гневом люди поднялись на восстание повсюду; монастыри пылали особенной яростью. В восточных областях, где культ икон достиг таких масштабов, что они почитались сами по себе и при крещении часто играли роль крестных родителей, Лев встретил некоторую поддержку, однако умеренный Запад не сделал ничего, чтобы заслужить их — новые законы, направленные против икон. Под энергичным руководством папы Италия полностью отказалась повиноваться, а верховный понтифик Григорий III не остановился перед тем, чтобы отлучить от церкви всех иконоборцев. Павел, экзарх Равеннский, был зарезан, наместники областей включились в борьбу. По всему экзархату восставшие гарнизоны — все они вербовались на местах — избирали собственных командиров и провозглашали свою независимость. В общинах, сосредоточенных вокруг Венецианской лагуны, этот выбор пал на некоего Урса, или Орсона, из Гераклеи, получившего титул dux (вождь). Ничего особенно примечательного в этом не было — то же самое происходило почти спонтанно в других мятежных городах. Венецию отличает от них то, что назначение Орсона ознаменовало начало традиции, которой суждено было непрерывно продолжаться более тысячи лет; его титул, трансформированный грубым венецианским диалектом в «дож», поочередно наследовали 117 его преемников вплоть до конца существования Венецианской республики в 1797 г.

Наибольшую выгоду разногласия по поводу иконоборчества в Италии принесли лангобардам. Стравливая между собой Рим и Византию, они постоянно захватывали все новые территории, пока в 751 г. не взяли Равенну. Существованию экзархата пришел конец. Те византийские владения, которые еще оставались в Италии, были отрезаны графствами лангобардов на юге и по этой причине не могли оказать помощь.

Рим остался беззащитным лицом к лицу с врагами, однако ненадолго. Еще до истечения года по ту сторону Альп, на западе, предводитель франков Пипин Короткий с одобрения папы сместил номинального правителя из династии Меровингов, короля Хильдерика III, и короновался сам. Теперь он не мог проигнорировать обращение церкви. В 754 г. папа Стефан II отправился в аббатство Сен-Дени, где конфирмовал Пипина и помазал его на царство вместе с двумя его сыновьями Карлом и Карломаном как королей франков. Через два года, в ответ на письмо, чудесным образом написанное самим Святым Петром, войска франков вторглись в Италию и поставили лангобардов на колени. Теперь Пипин утвердил папу в качестве главы независимого государства, протянувшегося через Центральную Италию и включавшего в себя Рим, Перуджу и Равенну — примерно те же районы, что входили в состав уничтоженного экзархата. Возможно, он действовал на основании так называемого Константинова дара — документа, согласно которому, как считалось, Константин Великий вручил папе временную власть над «Италией и западными районами». Если это так, то Пипин серьезно ошибался. Дар, как впоследствии обнаружилось, был фальшивкой, бесстыдно сфабрикованной в курии, но Папской области, которую он, так сказать, вызвал к жизни, как бы ни было незаконно ее появление, суждено было просуществовать более тысячи лет, вплоть до 1870 г.

Рим был спасен, однако война продолжалась и в течение следующих сорока лет Пипин и его сын Карл оказались главными защитниками папства от всех его врагов. Хотя Карл — более известный нам Шарлемань[112] — уже один раз упоминался на этих страницах, его, по-видимому, нельзя с полным основанием рассматривать как фигуру, имеющую в полной мере отношение к Средиземноморью. Однако его влияние ощущалось во всей без исключений христианской Европе. В 771 г. он стал единоличным правителем франков; тремя годами позже он взял Павию и провозгласил себя королем лангобардов. По сути, это ознаменовало конец власти лангобардов на территориях севернее Рима, однако лежавшее к югу великое графство лангобардов Беневенто, теперь формально признавшее господство франков, фактически оставалось независимым государством со столицей в городе Салерно.

Возвратившись в Германию, Карл предпринял следующий шаг — покорил языческое население Саксонии и всех скопом обратил в христианство, прежде чем аннексировал уже христианскую Баварию. Его вторжение в Испанию, как мы знаем, было менее успешным, но следующая кампания против аваров в Венгрии и Верхней Австрии привела к уничтожению их королевства как независимого и включению его во владения Карла. Так за время, в течение которого одно поколение едва успело смениться другим, он возвысил королевство франков — лишь одно из множества европейских государств, сохранивших в себе многое от племенного союза, — до цельного политического единства, подобного которому не существовало со времен Римской империи.

Когда Карл возвратился в Италию четверть века спустя, примерно в конце 800 г., для него там нашлось серьезное дело. Папа Лев III, взошедший четырьмя годами ранее на престол, стал жертвой непрекращающихся интриг со стороны группы молодых знатных римлян, которые намеревались сместить его. 25 апреля на него напали на улице и избили до потери сознания; лишь благодаря невероятному везению друзья спасли понтифика и препроводили в безопасное место, ко двору Карла в Падерборне. Под защитой франкских представителей он через несколько месяцев отправился в Рим, однако, прибыв туда, обнаружил, что ему предъявлен ряд сфабрикованных врагами серьезных обвинений, включавших симонию, клятвопреступление и прелюбодеяние.

Но перед чьим судом он мог предстать? Кто имел право вынести приговор наместнику Христову? В нормальных обстоятельствах единственным возможным ответом на этот вопрос было бы «император Константинополя», однако тамошний трон в тот момент занимала женщина — императрица Ирина. Она была известна тем, что ослепила и убила своего собственного сына, но сей факт с точки зрения обоих — и Льва, и Карла — был почти несущественен; она принадлежала к слабому полу, и этого было достаточно. Согласно старинной Салической правде, женщины не имели права царствовать; следовательно, с точки зрения Западной Европы императорский трон пустовал. Карл в полной мере отдавал себе отчет, что полномочий для присутствия на суде в соборе Святого Петра у него не больше, чем у Ирины, но также знал, что, пока обвинения не опровергнуты, христианский мир лишен не только императора, но и папы, и намеревался сделать все, что в его силах, чтобы, так сказать, вернуть Льву его доброе имя. В чем конкретно заключались его показания, мы можем только догадываться, но 23 сентября у церковного престола папа торжественно поклялся на Евангелии, что все обвинения, выдвинутые против него, ложны и он невиновен, — и собрание священнослужителей приняло его клятву. Через два дня, когда Карл по окончании рождественской службы поднялся с колен, Лев возложил на его голову императорскую корону, и вслед за тем прихожане приветствовали его. Он получил лишь титул (что не замедлили отметить его враги): вместе с короной у него не появилось ни одного нового подданного, ни одного солдата, ни акра новых владений. Но этот титул имел куда более существенное значение, нежели какие угодно завоевания: он означал рождение Священной Римской империи. Более чем через триста лет в Западной Европе вновь появился император.

Если в то рождественское утро Лев оказал Карлу великую честь, то себе уготовил нечто еще более почетное: право утверждать правителей Римской империи и вручать им скипетр и корону. В этом заключалось нечто новое, возможно даже, революционное. Ни один папа доселе не требовал себе подобной привилегии. Теперь же он не только вручал императорскую корону в качестве своего личного дара: подразумевалось, что он обретает превосходство над императором, которого сам и назначил. Между тем в Константинополе узнали о коронации Карла. Легко вообразить, какой была реакция на эту новость. С точки зрения любого благонамеренного византийца, это была не только потрясающая самонадеянность, но и настоящее кощунство. Все знали, что империя основывалась на двух началах: с одной стороны — на власти Рима, с другой — на христианской вере. Оба эти начала слились в образе Константина Великого, равноапостольного императора Рима. Это мистическое единство было присуще всем его легитимным преемникам. Отсюда неизбежно следовало, что подобно тому, как един Бог на небе, на земле должен быть только один верховный правитель; все прочие претенденты на этот титул оказывались самозванцами и богохульниками.

Несмотря на репутацию Ирины, Карл обдумывал возможность брака с ней, и не стоит слишком этому удивляться. В конце концов, такая возможность не представилась бы в другой раз: если бы он убедил императрицу стать его женой, все имперские владения на востоке и на западе оказались бы объединенными под властью одной короны — его собственной. Когда в 802 г. послы Карла, прибыв в Константинополь, сообщили Ирине об этом предложении, то оказалось, что она склонна принять его. Подданные относились к ней с омерзением и презрением, казна истощилась, и она хорошо понимала: обстоятельства не замедлят повернуться так, что ее жизнь окажется в опасности. Тому, что претендент на ее руку — император, соперничающий с ней, искатель приключений и, по сути дела, еретик, не говоря уже о том, что он был фактически неграмотным человеком, она не придавала значения. (На самом деле Карл мог немного читать, но не умел писать и не делал из этого тайны.) Главным доводом в пользу брака для нее было то, что, выйдя замуж, она сохранит единство империи и — что куда важнее — спасет свою шкуру.

Но этому не суждено было сбыться. Ее подданные не собирались допустить, чтобы трон занял этот неотесанный франк в нелепой льняной тунике и смешных красных гетрах с подвязками, говорящий на непонятном языке и неспособный написать даже собственное имя. В последний день октября 802 г. группа высокопоставленных чиновников созвала собрание на ипподроме и объявила императрицу низложенной. Однако она избежала участи, которой так боялась. Ее отправили в изгнание — сначала на Принцевы острова в Мраморном море, а впоследствии на Лесбос (не слишком подходящее место). Годом позже она умерла.


Карл Великий всегда утверждал — возможно, то была правда, — что увенчание его императорской короной застало его врасплох; по словам его друга и первого биографа Эйнхарда, он был настолько вне себя, что тут же покинул собор Святого Петра. Он не только глубоко переживал из-за того, что его императорский сан — дело рук папы, но и знал, что действия Льва не имели под собой законных оснований. С другой стороны, старый порядок вызывал все больше и больше противоречий. Теоретически Константинополь мог быть хранителем римских законов, цивилизации и имперских обычаев, однако по духу своему он теперь являлся сугубо греческим городом. Рим, разрушенный варварами, лишившийся прежнего духа про прошествии столетий почти полной анархии, по-прежнему был фокусом латинской культуры, и именно Карл Великий, а не его венценосные собратья в Византии, поддерживал Pax Romana[113] на западе. В средневековой Европе царил хаос, и одного императора для нее уже не хватало. Возможно, и византийцы подсознательно это ощущали, ибо Карлу Великому потребовалось всего двенадцать лет, чтобы получить официальное признание с их стороны. Но для этого ему пришлось пожертвовать Венецией.

Прошло менее четырехсот лет с тех пор, как те, кто первым вынужден был бежать, спасаясь от Аттилы, искали убежища в северо-западном уголке Адриатики, среди скопления островов, защищенных песчаными отмелями и мелководьем и недоступных ни для кого, кроме лодочников — местных уроженцев. В результате последовавших вторжений варваров Италия пала, но здесь естественные преграды оставались непокоренными, и так Венеция, единственная среди итальянских городов, сумела избежать «тевтонской заразы». Ее почти полная автономия существовала начиная с избрания здесь первого дожа в 726 г., а после падения экзархата она оказалась единственным государством Северной Италии, которое по-прежнему хранило верность Византии. Республика уже разбогатела, торговля здесь быстро развивалась, а флот к этому моменту был лучшим в Средиземноморье. Карл Великий немедленно оценил и ее стратегическое значение, и ее ценность в дипломатической игре. Первую попытку завоевания, предпринятую им, отразил венецианско-византийский флот. Вторая, совершенная его сыном Пипином в 810 г., закончилась частичным успехом: наиболее отдаленные районы попали в руки франков, но острова Риальто продолжали сопротивляться до тех пор, пока Пипин, умиравший от лихорадки, не вынужден был отступить. Чувство национальной гордости венецианцев позднее привело к превращению этого отступления в историческую победу, но византийцы, настроенные менее идеалистически, согласились на переговоры. Так Карл получил необходимое ему признание, а Константинополь сохранил свои старые связи с Венецией, даровав ей, в награду за верность, еще больше привилегий.

Может показаться, что Карл Великий — не важно, владел он Византийской империей или нет, — оставался в собственных глазах главным во всем христианском мире борцом против исламской экспансии. На самом деле после того самого короткого и не слишком удачного набега на Испанию, совершенного им в молодости — так или иначе, он предпринял его более по политическим, нежели по религиозным причинам, — Карл никогда более не выступал против мусульманской армии. Англо-саксонский священник Алкуин, бывший директором школы при дворце в Аахене до того, как стать настоятелем Турского аббатства, вполне мог утверждать, что обязанность императора — «повсюду защищать церковь Христову от нападений язычников и разрушений, чинимых неверными, и блюсти подданных, дабы те исповедовали католическую веру», но Карл не был крестоносцем. Он даже поддерживал отличные отношения — настолько, насколько позволяло в те дни состояние средств связи — с калифом из династии Аббасидов Гаруном аль-Рашидом в Багдаде.

Достижения Карла, как и его внешний облик, были выдающимися. Однако его успехи оказались кратковременными. То была необычная фигура — неграмотный, аморальный, более чем наполовину варвар; единство его вновь созданной империи держалось только благодаря его личности. После его смерти в 814 г. страна находилась в постоянном упадке и фактически развалилась на части после угасания его рода в 888 г. Северная Италия вновь стала полем сражения безликих князьков, споривших из-за ничего не значившей короны и ввергавших страну в еще более глубокий хаос. На юге также назревала новая опасность. Сначала Корсика, а затем, в 826 г., Крит пали и перешли в руки мусульман, причем последнее завоевание радикально изменило всю стратегическую ситуацию в этой области: ведь почти 130 лет, до тех пор пока византийский император Никифор II Фока не отвоевал его, Криту суждено было быть пиратским гнездом и центром средиземноморской работорговли. Затем, в 827 г., силы арабов Северной Африки вторглись на Сицилию по приглашению византийского правителя Евфимия: он поднял мятеж против Константинополя, чтобы избежать наказания за любовную историю с местной монашкой. Четыре года спустя арабы взяли Палермо. С тех пор Апеннинский полуостров находился в постоянной опасности. Пал Бриндизи, затем Таранто и Бари, тридцать лет служивший опорной базой для сил эмирата, а в 846 г. пришел черед Рима. Сарацинский[114] флот поднялся по Тибру, пришельцы опустошили Борго и разграбили собор Святого Петра; дошло до того, что они сорвали серебряные пластины с дверей базилики. И вновь спасение города стало делом рук папы. В 849 г., собрав воедино флоты трех своих соседей, морских государств — Неаполя, Гаэты и Амальфи, и приняв высшее командование, Лев IV уничтожил флот противника близ Остии. Сотни пленников были посланы на работы по возведению гигантских укреплений вокруг Ватикана и вплоть до самого замка Сан-Анджело — Леонинской стены, значительная часть которой уцелела до наших дней. К счастью, с наступлением последней четверти века натиск мусульман ослабел. В 871 г. Бари пал под натиском западного императора Людовика II, а после его смерти город перешел под власть Византии, сделавшись столицей византийских владений Италии на ближайшие два столетия.

В этот период над южным побережьем Франции также нависала постоянная угроза. Около 890 г. банда андалузских корсаров высадилась в Сан-Тропе и окопалась на близлежащем холме, в наши дни известном под названием Ла Гард-Френе. Отсюда они отправились на запад, к Марселю, на север — к Вене, и даже к Санкт-Галленскому аббатству в Швейцарии. Их изгнали не ранее 972 г. Количество останков мусульманских судов, относящихся к X в. и обнаруженных на берегах Прованса, свидетельствует о существовании оживленной торговли с другими мусульманскими территориями.

Лев IV и преемник его преемника Николай I оказались последними выдающимися личностями, которым суждено было занимать папский престол в течение полутора столетий — если мы исключим англичанку папессу Иоанну, которой, по-видимому, удавалось скрывать свой пол в течение трех лет понтификата, до тех пор пока в результате некоего досадного просчета она не произвела на свет дитя на ступенях Латерана. Увы, Иоанна — фигура легендарная, но ее история симптоматична для упадка и хаоса, царивших в тот период. Многие из живших на самом деле пап вряд ли кажутся нам менее фантастическими фигурами: упомянем для примера Иоанна VIII, забитого до смерти своими завистливыми родственниками; Формоза, мертвое тело которого эксгумировали, доставили на суд собрания епископов, раздели, искалечили и бросили в Тибр (а затем оно чудесным образом вновь стало таким же, как было, и вернулось в свою прежнюю могилу); Иоанна X, задушенного в замке Сан-Анджело дочерью своей любовницы, в результате чего та смогла заменить папу собственным незаконнорожденным сыном от Сергия III; Иоанна XII, во время правления которого, согласно Гиббону, «как мы с некоторым удивлением узнаем <…>, Латеранский дворец был превращен в школу проституток, и его [папы] насилие над девицами и вдовами привело к тому, что паломницы перестали посещать гробницу Святого Петра, дабы во время сего благочестивого действа не быть изнасилованными его преемником».[115]

Однако при том, что фигура Иоанна XII символизирует, так сказать, зенит папской порнократии, на его долю выпало освобождение Италии. В 962 г., не имея сил для защиты от итальянского «короля» Беренгария II[116], он обратился за помощью к Оттону, герцогу Саксонскому, который незадолго до этого женился на вдове предшественника Беренгария и к тому моменту стал наиболее могущественным в Северной Италии правителем. Оттон поспешил в Рим, где Иоанн без промедления возложил на него императорскую корону. (Этот поступок привел к гибели папы. Он был известным дебоширом и развратником, однако когда два года спустя он вдобавок отказался подчиниться императору, которого сам же и возвел в этот сан, Оттон созвал священнослужителей и низложил его, взяв с епископов обещание, что отныне они будут утверждать у императора кандидатуру любого избранного ими папы.) Беренгарий вскоре сдался, первенство осталось за Оттоном, и Западная империя возродилась; ее существование продолжалось почти непрерывно вплоть до эпохи Наполеона.

Титул Оттона — «Великий» — не был незаслуженным. У него было лишь одно стремление — вернуть своей империи мощь и процветание, подобные тем, что имели место во времена Карла Великого, и он в значительной степени приблизился к этому. За одиннадцать лет правления императора, большую часть которых он провел в Италии, на севере страны установился столь прочный мир, что старожилы не могли бы упомнить ничего подобного. Более сложную проблему представлял собой Рим. В условиях напряженности, вызванной постоянными интригами папы, вспышка могла произойти в любой момент, и в 966 г. император столкнулся с серьезными волнениями, которые ему удалось усмирить лишь после того, как он повесил префекта города за волосы на конной статуе Марка Аврелия напротив Латерана. Однако с настоящими трудностями Оттон столкнулся именно на юге. Он знал, что ему не удастся установить контроль над полуостровом до тех пор, пока Апулия и Калабрия остаются в руках византийцев, однако вырвать эти провинции из рук греков оказалось ему не по силам. Когда попытка применить военную силу провалилась, он попытался использовать дипломатию, женив своего сына и наследника на прелестной византийской царевне Феофано; за ней дали щедрое приданое, однако оно не включало в себя Южную Италию. Оттон умер разочарованный. Его бывшие союзники, графства лангобардов, оставались более сильными, чем были когда-либо, в то время как Апулия и Калабрия по-прежнему пребывали под властью греков.

Оттону, как и его герою Карлу Великому, не повезло с преемниками. Его сын Оттон II старался изо всех сил, однако, чудом спасшись в столкновении с сарацинской экспедицией, нанесшей поражение его армии в Калабрии, он скончался в 983 г. в возрасте двадцати восьми лет от лихорадки (вдобавок выпив слишком много сока алоэ). Это единственный правитель Римской империи, похороненный в соборе Святого Петра. Его сын от Феофано, Оттон III, представлял собой странную противоположность своим предкам: амбиции, свойственные представителям его рода, соединялись в нем с романтическим мистицизмом, очевидно, унаследованным от матери, и с вечной мечтой о великой византийской теократии, которая объединит германцев, итальянцев, греков и славян; главой ее должен был быть Бог, а его наместниками — папа и император. Этому необычному юноше с трудом удалось бежать из Рима после коронации, когда в городе в очередной раз поднялось восстание. Но два года спустя он вернулся с большими силами, восстановил порядок, восстановил сан папы молодому германцу, визионеру Григорию V, и построил для себя великолепный дворец на Авентине. Здесь он провел оставшиеся годы жизни, в которой причудливо сочетались роскошь и аскетизм. Ему воздавались почести в соответствии с византийским церемониалом; он ел на золоте в одиночестве. Время от времени менял свой пурпурный далматик на плащ пилигрима и босиком отправлялся к какой-нибудь отдаленной святыне. В 999 г. он возвысил своего старого учителя Герберта из Орильяка, который стал папой под именем Сильвестра II. Сильвестр был не только выдающимся теологом, но и лучшим знатоком естественных наук и одним из талантливейших математиков своего времени. Считается, что именно ему принадлежит заслуга популяризации арабских цифр и астролябии на христианском Западе. Римляне должны были быть благодарны императору за то, что он возвел в сан папы фигуру такого масштаба, однако Оттон слишком долго истощал их терпение и в 1001 г. был изгнан из города. На следующий год он умер и, как этого и следовало ожидать, не оставил потомства. Ему было двадцать два года.


В конце I тысячелетия в Италии просматривается несколько социально-политических моделей: одни уже оформились, другие медленно приобретают очертания. Первой и наиболее важной являются взаимоотношения Италии, папства и Западной империи. Италия вновь стала составной частью империи, объединенная с Германией под властью одного правителя. Однако она находилась в подчиненном положении: ее мнение не учитывалось при избрании императора. Таким образом, правителем всегда становился германский князь и никогда — князь итальянский. С другой стороны, хотя правитель и носил титул римского короля, он мог получить сан императора лишь после коронации в Риме, которую осуществлял папа. Претензия же императора на право назначать папу встречала у итальянцев не слишком сочувственный отклик, и менее всего — у курии и римской аристократии. Даже путешествие в Рим через Ломбардию, Тоскану и Папскую область могло оказаться непростым для непопулярного кандидата.

Тем временем свободные города Северной Италии неуклонно набирали силу и самостоятельность. В хаосе, царившем в IX — начале X в., они почувствовали вкус к независимости, а мир, которым они наслаждались при Оттонах, благоприятствовал их торговому развитию. Некоторые из них уже разбогатели — особенно Милан, стоявший на первом перекрестке торговых путей южнее проходов через Альпы, и росшие как на дрожжах морские республики Генуя, Пиза и Венеция. То был характерный для Италии феномен. По всей Западной Европе оживление торговли и зарождение организованной промышленности сопровождалось медленным движением населения из деревень в города, что наблюдается и сегодня; в Италии же, где не существовало — даже в виде зародыша — понятия статуса нации, которое могло бы перебороть идею муниципальной солидарности, процесс шел быстрее и являлся более осознанным, чем где бы то ни было. Император находился чересчур далеко от большей части городов на севере Италии; его представители на местах были слишком слабы или безответственны; ни тот ни другие серьезно не тормозили их независимое развитие. В результате города продолжали извлекать выгоду из усиливающихся раздоров между императором и папой. Некоторые использовали поддержку папы, чтобы минимизировать свою зависимость от императора, другие, в обмен на дарованные императором привилегии, ручались, что проявят стойкость и не поддадутся на уговоры папы. Так в XI–XII вв. родились города-государства Италии с их самоуправлением, осуществлявшимся согласно коммунальной системе [communal system], за основу которой часто сознательно брали римскую модель. Они были достаточно сильны как для того, чтобы защитить свою независимость против любых пришельцев — в том числе и друг от друга, — так и для того, чтобы бороться с усиливающимся влиянием и притяжением местных землевладельцев-аристократов. Одновременно, таким образом, зародился тот мрачный конфликт, который позднее стал ассоциироваться с именами гвельфов (папистов) и гибеллинов (сторонников императора) и который впоследствии раздирал Северную и Центральную Италию в течение нескольких веков.

В Риме и Папской области по-прежнему господствовала смесь бурных волнений и разврата. Тем временем могущественные фамилии, соперничавшие между собой — Крешенти, графы Тускуланские и прочие, — безостановочно кружили подле трона Святого Петра. И все же даже здесь, в самой курии, начал зарождаться новый дух. Пробудилось сознание того, что если церкви суждено выжить, то она должна отринуть позор прошлого столетия и как-то восстановить свое интеллектуальное и моральное господство. То был дух, царивший в Клюни — великом французском аббатстве, ставшем матерью реформы. Рим пребывал в зависимости от Клюни в течение пятидесяти лет; по их истечении аббатство почти лишилось своего влияния, но его пример и учения наконец начали оказывать свое воздействие.

Таким образом, что касается Северной и Центральной Италии, преобладающая тенденция, которой суждено было формировать события в XI столетии — усиление борьбы между империей с ее самонадеянными лидерами и возрождающимся папством в условиях, когда ломбардские и тосканские города, чьи силы все более крепли, вели игру друг против друга, — уже просматривалась в начале века. С другой стороны, ситуация, сложившаяся на юге в 1000 г., не раскрывает причин стремительного развития событий, которые должны были произойти. Из четырех сил, противостоявших друг другу в X в., две ныне перестали действовать. Западная империя после неудачи Оттона II более не проявляла интереса к происходящему; сарацины же, хотя и продолжали свои пиратские рейды (базой им служила Сицилия), казалось, оставили создания постоянных поселений на материке. Это привело к ужесточению отношений между двумя оставшимися противниками — лангобардскими княжествами и Византией, которые, будучи предоставлены сами себе, продолжали бы вести свою время от времени разгорающуюся борьбу до бесконечности. Однако случилось так, что к ним присоединился поток переселенцев с севера. Лангобарды и византийцы уступали им в храбрости, энергии и сообразительности; новоприбывшие одержали над ними верх и менее чем за пятьдесят лет нанесли им поражение.

История появления норманнов в Северной Италии начинается примерно в 1015 г., когда группа, состоявшая примерно из сорока молодых норманнских паломников, посетила святилище архангела Михаила на Монте-Гаргано — любопытном скалистом наросте, выступающем на голени «итальянского сапога» и вдающемся в Адриатику. В этих малонаселенных непокоренных областях их появление восприняли одновременно как вызов и как благоприятный случай, и некоторые лангобардские лидеры с легкостью убедили их остаться в Италии в качестве наемников, дабы изгнать с полуострова византийцев. Те отправили весть в Нормандию, и поток ищущих приключений, легких на подъем молодых переселенцев быстро набрал силу. Иммиграция приобрела устойчивый характер. Неразборчивые пришельцы сражались за того, кто больше заплатит, и вскоре начали вымогать земли в уплату за свою службу. В 1030 г. герцог Сергий Неаполитанский в благодарность за оказанную ему поддержку пожаловал предводителю норманнов Рейнульфу графство Аверса. С этого момента норманны начали быстро продвигаться вперед, и в 1053 г., когда папа Лев IX поднял против них значительно превосходящую по численности армию и лично возглавил ее, они нанесли ему поражение при Чивитате, а его самого захватили в плен.

К этому моменту ведущее положение среди норманнских предводителей заняла семья Танкреда де Отвилля, скромного рыцаря с полуострова Котантен. Из двенадцати его сыновей восемь поселились в Италии, причем пятерым суждено было сделаться лидерами первого ранга. После Чивитате политика папства изменилась, и в 1059 г. папа Николай II признал Роберта Отвилля по прозвищу Гвискар — Хитрый — герцогом Апулийским, Калабрийским и Сицилийским. Из этих территорий значительная часть Апулии и почти вся Калабрия оставались под властью греков, а Сицилией по большей части владели сарацины. Однако Роберт, усилившийся благодаря недавней легитимации своей власти, не мог долго ждать. Два года спустя он и его младший брат Рожер пересекли Мессинский пролив и в течение последовавшего десятилетия оказались способны осуществлять постоянный натиск на сарацин как на Сицилии, так и на материке. Бари пал в 1071 г., и с ним — последний оплот византийской власти в Италии. В начале следующего года настала очередь Палермо, и мусульмане навсегда лишились владычества над Сицилией. В 1075 г. пал Салерно — последнее лангобардское княжество. К концу столетия норманны сокрушили противостояние чужеземцев. Они правили всей Италией южнее реки Гарильяно; на Сицилии же они были близки к тому, чтобы создать самый блистательный и утонченный двор эпохи Средневековья.


Правители Западной империи XI в. менее интересовались Италией, нежели ранее Оттоны. Ни Генрих II Святой, ни Конрад II не оставили заметного следа в жизни полуострова; этого не сделал бы, по всей вероятности, и преемник Конрада Генрих III, если бы ситуация в Риме не ухудшилась настолько, что тиару вырывали друг у друга аж три папы. Генрих поспешил в Рим, решительно низложил всех троих и предложил сначала одного, затем другого кандидата, но те протянули недолго — интервал между ними составлял менее года; например, второй кандидат, Далмаций II, скончался всего через 23 дня при обстоятельствах, весьма напоминавших отравление. Лишь в декабре 1048 г. Великий конклав, собравшийся в Вормсе, вынужденно проголосовал за второго кузена императора, епископа Бруно из Тула.

При Бруно, принявшем имя Льва IX, церковь, можно сказать, вернула себе чувство собственного достоинства. Страшные чары, столько лет губительно влиявшие на Рим, были разрушены, и хотя папа умер всего шесть лет спустя — попал в плен к норманнам при Чивитате и так никогда и не оправился от унижения, — он успел заложить основы реформы папства, которая вдохнула в этот институт новую жизнь. Выполняя эту задачу, он, однако, пользовался горячей поддержкой императора — преимуществом, которым более никогда не суждено было пользоваться его собственным преемникам, ибо с его смертью в 1054 г. и кончиной Генриха, последовавшей два года спустя, краткий период мирного сотрудничества императора и папы пришел к своему финалу. По иронии судьбы Генрих, стремясь превратить папство в союзника империи, преуспел лишь в том, что создал ей соперника. Церковь, восстановив свою добродетель, теперь также начала стремиться к власти, а эта задача неизбежно должна была привести ее к конфликту с интересами империи, особенно если за ее решение брались прелаты, отличавшиеся непреклонной решительностью, как, например, архидиакон Гильдебранд.

Почти тридцать лет (до того как его избрали в папы под именем Григория VII) Гильдебранд играл ведущую роль в делах церкви. Вся его карьера прошла под знаком одной-единственной задачи: установить во всем христианском мире, начиная с императора, неукоснительное повиновение церкви. Таким образом, рано или поздно, но конфликт был неизбежен, и вот он — неожиданно — вспыхнул в Милане. В 1073 г. во время диспута по поводу того, кто займет вакантную должность архиепископа, сын Генриха Генрих IV усугубил ситуацию, формально введя в должность одного кандидата, хотя был осведомлен, что предшественник папы Григория — Александр II — уже утвердил другого, избранного конклавом. Это был акт открытого неповиновения, который церковь не могла проигнорировать, и в 1075 г. Григорий под страхом отлучения категорически запретил мирянам проводить какие бы то ни было назначения на церковные должности. После этого разъяренный Генрих немедленно пожаловал еще двоим германским епископам итальянские епархии и вдобавок на всякий случай назначил нового архиепископа Миланского, хотя прежний назначенный им кандидат был еще жив. Папа призвал его в Рим, чтобы тот ответил за свои действия, но император отказался, а затем созвал общий собор всех германских епископов и 24 января 1076 г. объявил о смещении Григория с папского престола.

Император, однако, чрезвычайно переоценил свое могущество. Последовавшее в ответ низложение папой его самого, сопровождавшееся отлучением Генриха от церкви и освобождением всех его подданных от вассальной клятвы, вызвало волну бунтов, прокатившуюся по всей Германии. В результате император был буквально поставлен на колени. Перейдя Альпы среди зимы вместе с женой и маленьким сыном, он явился к Григорию в январе 1077 г. в замок Каносса и там по прошествии трех дней крайнего унижения получил столь необходимое ему отпущение грехов.

История Каноссы, часто оживляемая иллюстрацией, на которой император, босой, в грубой одежде, дрожит, стоя на снегу перед закрытыми вратами замка, на века стала любимым сюжетом авторов детских книжек на исторические темы, использовавших его в качестве назидания о тщете суетного честолюбия. На самом деле триумф Григория ничего не стоил, и Генрих это знал. Он не собирался следовать своему обещанию покорности и в 1081 г. вторично пересек Альпы и вступил в Италию — на этот раз во главе армии. Поначалу Рим стойко держался, но по прошествии двух лет Генриху удалось прорваться через защищавшие его укрепления. Вялые попытки начать переговоры вскоре прекратились, и на Пасху 1084 г. Генрих возвел сам себя в сан императора руками своего же ставленника, антипапы Климента III.

Даже теперь Григорий, засевший в замке Святого Ангела, отказался сдаться. У него оставалась еще одна карта, которую он мог разыграть. Норманны, к которым он всегда обращался в случае затруднений, на этот раз не торопились откликнуться, так как Робер Гвискар был целиком и полностью поглощен ведением кампании на Балканах против Восточной империи. Однако в мае 1084 г. Робер неожиданно появился у стен Рима с армией численностью 36 000 человек. Перевес в силах не оставлял Генриху никакой надежды на успех; он отступил — и как раз вовремя. Норманны ворвались через Фламинские ворота, и в течение трех дней в городе шли грабежи и резня. К тому времени как мир был наконец восстановлен, целый район между Колизеем и Латераном оказался выжжен дотла. От приверженцев папы Рим понес более убытков, нежели ему когда-либо доводилось претерпеть от готов и вандалов. Робер, не смея оставить несчастного Григория на милость жителей, сопроводил его в Салерно, где тот и скончался на следующий год. До нас дошли последние слова папы, проникнутые иронией и жалостью к самому себе: «Я возлюбил праведность и ненавидел порок, и потому умираю в изгнании».

Несмотря на горечь такого конца, достижения Григория оказались значительнее, чем он думал сам. Он окончательно установил главенство папы в церковной иерархии — практика инвеституры, осуществляемой мирянами, и так уже изжившая себя, полностью прекратилась в следующем столетии, — и хотя не одержал аналогичной победы над империей, по крайней мере заявил свои претензии столь внушительно, что отныне их невозможно было игнорировать. Церковь, если можно так выразиться, показала зубы; в дальнейшем сопротивление ей императоров будет связано с большим риском.


События XI в., и особенно ослабление имперской власти над Италией в тот период, когда разворачивалась борьба из-за инвеститур, обеспечили прекрасные условия для развития городов-государств Ломбардии и Тосканы. Однако в то время как судьбы севера страны складывались под влиянием республиканских тенденций и стремления к расслоению, на юге действовали противоположные силы. Здесь также существовали торговые города, такие как Неаполь, Салерно и Амальфи, история независимости которых насчитывала много лет. За их пределами, однако, энергия норманнов объединила территории впервые за пять столетий; здесь установился режим господства аристократии, куда более суровый, чем то, что когда бы то ни было имело место на севере. Робер Гвискар умер в 1085 г. во время похода на Константинополь.[117] Хотя он оставил свои владения на материке сыну, фактический контроль над Сицилией перешел к его брату — великому графу Рожеру, на котором во многом лежала ответственность за ее завоевание. То было удачное решение, поскольку оно позволило Рожеру укрепить власть норманнов на острове, в некоторых областях которого сарацины по-прежнему оказывали активное сопротивление. За шестнадцать лет, которые прожил после кончины своего брата, Рожер заложил прочные основы блестяще организованного государства — основы, на которых это самое государство суждено было с триумфом создать его сыну.

В лице Рожера II Европа имела одного из величайших и самых ярких правителей Средневековья. Он родился от матери-итальянки и был воспитан на Сицилии, где благодаря принципам абсолютной религиозной веротерпимости, исповедуемой его отцом, греки и сарацины имели равные права с норманнами и латинянами. Имея внешность южанина и восточный темперамент, он также унаследовал честолюбие и энергию своих норманнских предков и прибавил к ним собственный талант правителя и государственного мужа. В 1127 г. он получил норманнские владения на континенте от своего слабого бесталанного кузена, став, таким образом, по праву одним из ведущих европейских властителей. Для того чтобы состязаться с другими князьями, ему не хватало лишь одного: короны.

Рожеру выпал шанс в феврале 1130 г. в виде слишком хорошо знакомого спора о том, кто станет преемником папы. Папа Гонорий II умирал; по всей очевидности, наследовать престол должен был кардинал Пьетро Пирлеони, бывший папский легат при короле Генрихе I Английском, священнослужитель выдающихся способностей и с безупречным прошлым, связанным с аббатством в Клюни. Он происходил из богатого и влиятельного рода, однако с еврейскими корнями, что не устраивало часть курии, придерживавшуюся крайних реформистских позиций. В то время как большинство провозгласило Пирлеони папой Анаклетом II, эта группа избрала собственного кандидата, принявшего имя Иннокентия II. В течение нескольких дней позиция Иннокентия стала столь угрожающей, что его вынудили покинуть Рим, и это обеспечило ему спасение. Когда Иннокентий оказался по ту сторону Альп, его дело поддержал Святой Бернард Клервосский, одна из наиболее влиятельных фигур эпохи: его влияние на политику имело вредоносный и даже катастрофический характер, он быстро обрел приверженцев во всей христианской Европе. На стороне Анаклета остался Рим — и Рожер. Условия Рожера были просты: поддержка норманнов в обмен на корону. Папа немедленно согласился, и в итоге на Рождество 1130 г. в Палермском соборе в окружении невиданной доселе роскоши Рожер стал королем Сицилии и Италии.

Однако трудности его не закончились. В 1138 г. Анаклет скончался, и на следующий год Иннокентий, наконец-то почувствовавший себя в безопасности, лично повел армию против нового королевства. Папы не раз совершали ошибку, пытаясь встретиться с норманнами на поле боя: Иннокентий попал в плен близ реки Гарильяно, точно так же как Лев IX при Чивитате, и получил свободу, лишь формально признав право Рожера на корону. Но королевство представляло собой слишком серьезную угрозу для южной границы Папской области и о настоящем перемирии речь не шла. Отношения с обеими империями складывались не лучше. Обе видели в нем угрозу собственному суверенитету, и в 1146 г. даже изощреннейшая дипломатия Рожера оказалась неспособна предотвратить союз всех трех держав против него. Он спасся только благодаря Второму крестовому походу — унизительному фиаско, которое стало для правителей Европы платой за то, что они позволили Святому Бернарду вмешаться в их дела.

И все же, несмотря на все проблемы во внешней и внутренней политике — ибо могущественные вассалы в Апулии создали государство, почти постоянно бунтовавшее против Рожера, пока он находился у власти, — власть его продолжала расти, как и великолепие его двора. Флот, созданный им, под командованием блистательного адмирала[118] Георгия Антиохийского вскоре стал, несмотря на противостояние итальянских морских республик, главенствующим на Средиземном море. Он завоевал Мальту и побережье Северной Африки от Триполи до Туниса[119]; предпринимались рейды даже на Константинополь, а также на Коринф и Фивы — последний центр византийской шелкопрядильной промышленности, откуда привозились пленные ремесленники для работы в королевских мастерских в Палермо. Здесь, в его дворцах и беседках среди апельсиновых рощ, Рожер провел последние десять лет своей жизни, работая в архиве, где хранились документы на разных языках — и латынь, и греческий, и арабский были официальными языками королевства, — ведя научные и философские дискуссии с мировыми светилами того времени (ибо Сицилия в то время была основным каналом, по которому как греческая, так и арабская ученость проникала в Европу) или отдыхая, как всякий восточный владыка, в своем отлично укомплектованном гареме.

Главным памятником архитектуры периода его правления стала Палатинская капелла, построенная им в 1130—1140-е гг. на первом ярусе королевского дворца в Палермо. В плане она повторяет традиционную романскую модель: центральный неф фланкирован двумя боковыми; ступени ведут в апсиду, где расположен алтарь. Пол и нижняя часть стен также являются романскими, несмотря на изумляющее богатство и роскошь (они выполнены из сливочно-белого мрамора и золотой фольги с использованием полихромной opus alexandrinum[120]). В то же время каждый квадратный дюйм верхней части стен покрыт византийскими мозаиками; почти все они созданы примерно в одно время и отличаются превосходным качеством.[121] Очевидно, их выполнили греческие мозаичисты, специально привезенные из Константинополя. Капелла могла бы считаться редкостной, полностью уникальной жемчужиной уже благодаря этим мозаикам, однако ими ее убранство не исчерпывается. Над ними вздымается расписная «сталактитовая» крыша в чисто арабском стиле — крыша, которая сделала бы честь постройкам Кордовы или Дамаска. Наиболее удивительным политическим достижением Рожера стало соединение трех великих цивилизаций Средиземноморья — латинской, греческой и арабской, — представители которых совместно трудились в мире и гармонии. Рожер добился этого в те времена, когда в других местах они повсюду стремились перегрызть друг другу глотки: в столетие Крестовых походов и менее ста лет спустя после Великого Раскола между православной и католической церквями. Здесь, в этой маленькой постройке, мы обнаруживаем то же достижение, весьма выразительно явленное визуально. Оно также воплощено в другом величественном сооружении короля в Чефалю. Арабское влияние в нем менее очевидно, однако типично византийская мозаика, изображающая Христа Пантократора — Вседержителя — вверху восточной апсиды, является великолепнейшим изображением Спасителя во всем христианском искусстве.


Между тем ветер перемен уже пронесся по Северной Италии, и изменения все больше давали о себе знать в южных областях и Риме. В 1134 г. в городе произошло восстание граждан, в результате чего вновь был учрежден сенат. Папство оборонялось — в 1145 г. папа Люций II умер от ран, полученных во время штурма Капитолия, — но общественное движение неуклонно завоевывало новые позиции, особенно по прибытии некоего Арнольда Брешианского, пылкого юного монаха, в котором крайний аскетизм подпитывался новым типом религиозного мышления — схоластической философией. Впервые оно начало формироваться в прошедшем столетии во Франции в умах теологов, таких как старый наставник Арнольда Пьер Абеляр; теперь же оно укоренилось в Италии. По сути своей будучи отклонением от традиционного мистицизма в область логического, рационалистского подхода к духовным вопросам, оно явилось одним из двух влияний, имевших решающее значение в жизни Арнольда. Другим столь же важным фактором стал возродившийся интерес к римскому праву, изучавшемуся теперь в Болонском университете. Два этих влияния вызвали к жизни его теорию, которую он неустанно проповедовал на улицах и пьяццах — площадях Рима: по его мнению, церковь должна полностью подчиняться во всех имеющих отношение к повседневности вопросах светской власти государства, отринув всякую мирскую власть и возвратившись к чистой и абсолютной бедности своих основателей. То был опасный момент; с точки зрения Святого Бернара, проповедовавшего диаметрально противоположные взгляды с таким же пафосом и уже осудившего Арнольда вкупе с Абеляром на соборе 1140 г. в Сансе, он заслуживал анафемы. Но даже Бернар не мог ослабить влияния Арнольда на Рим. Это стало общей заслугой двух других выдающихся фигур своего века — императора Фридриха Барбароссы и Николаса Брейкспира, который, приняв имя папы Адриана IV, оказался единственным англичанином, которому когда-либо доводилось занимать престол Святого Петра.

Адриан с самого начала дал понять, что не намерен выполнять чьи бы то ни было приказы. Когда же он обнаружил, что римская община при поддержке Арнольда закрыла ему доступ в Латеран, то отреагировал немедленно. В начале 1155 г. весь Рим попал под действие интердикта (отлучения от церкви, которое должно было продолжаться до тех пор, пока Арнольда не изгонят из города). Ни один папа до тех пор не решался на подобный шаг, однако он оказался чрезвычайно эффективен. Приближалась Святая седмица; Пасха без богослужения казалась немыслимой, и гнев населения обратился против общины. Арнольд внезапно исчез, и Адриан наконец вновь очутился на свободе. На Пасху он, как и планировалось, отслужил торжественную мессу в Латеране.

Фридрих Гогенштауфен, римский король и, таким образом, избранный с 1152 г. император, устроил в Павии празднество. Он недавно получил железную корону Ломбардии — в ходе церемонии еще более символичной, нежели обычно, так как несколько ломбардских городов, возглавляемых Миланом, ныне пребывали в открытой оппозиции к империи, — и направлялся на юг, чтобы короноваться императором в Риме. Возле Сиены ему встретились папские легаты, которые обратились к нему с насущной просьбой: требовалась его помощь в поимке Арнольда Брешианского, укрывшегося в соседнем замке. Для армии Фридриха это не составило никакого труда. Арнольд вскоре сдался и был возвращен в Рим. Приговоренный префектом города, он был вначале повешен, а затем сожжен; пепел же брошен в Тибр.

Все же перспектива немедленного прибытия Фридриха в Рим начала вызывать у курии озабоченность. Не без труда — поскольку ни одна из сторон не доверяла другой — близ Сутри была устроена встреча между папой и королем. Встреча едва не закончилась провалом, когда через два дня Барбаросса отказался участвовать в символическом акте, ему предстояло держать поводья и стремя, пока Адриан слезал с лошади. Однако в конце концов соглашения удалось достичь и эти двое поехали в Рим вместе. Вскоре им путь преградили несколько малоразговорчивых посланцев городской общины: если Фридрих желает войти в город, ему следует заплатить дань и гарантировать всем горожанам соблюдение их гражданских свобод. Король наотрез отказался, и угрюмые посланцы удалились. Предчувствуя недовольство, Адриан быстро отправил большие силы, дабы занять Леонину. На следующее утро он и Фридрих тайно проскользнули в Рим, и несколько часов спустя новый император был коронован. Новость достигла общины, когда как раз шло обсуждение, как лучше всего воспрепятствовать коронации. Возмущенные тем, что их обманули, толпа и городское ополчение вместе атаковали Ватикан. Битва продолжалась целый день; обе стороны несли жестокие потери, но к вечеру имперские силы одержали верх и оставшиеся в живых нападающие отступили за реку.

Фридрих получил то, чего добивался, и возвратился в Германию. В то же время для Адриана победа обернулась поражением. Без войск императора, защищавших его, он не мог оставаться в Риме; кроме того, он потерпел полнейшую неудачу, пытаясь заставить Фридриха противостоять королю Вильгельму I Злому Сицилийскому, сыну и наследнику Рожера II, которого он, папа, по-прежнему отказывался признавать. Все свои надежды на уничтожение Сицилийского королевства Адриан теперь возлагал на баронов Апулии, которые вновь восстали, и которых на этот раз поддержала византийская армия. Однако удача отвернулась от него. Вильгельм не заслуживал своего прозвища, которое он получил скорее из-за смуглого цвета кожи и мрачного вида, геркулесовой силы. Правда, он был ленивее своего отца и еще более, чем тот, падок на удовольствия, однако обладал присущей Отвиллям способностью мобилизоваться и мобилизовать свое окружение в условиях кризиса. Теперь он устремился к Сицилии во главе своих ударных сарацинских частей, разгромил греков и апулийских повстанцев при Бриндизи, а затем осадил Адриана в Беневенто. В третий раз его святейшество папа попал в руки норманнов. В июне 1156 г., вынужденный капитулировать, Адриан благословил Вильгельма на царство в его сицилийских владениях.

Претерпев это унижение, папа, однако, вскоре получил основания радоваться своему поступку, так как Барбаросса оказался настолько опасен для папства, что Вильгельм не шел ни в какое сравнение с ним. Летом 1158 г. он возвратился в Италию во главе крупных сил, и его поведение на съезде в Ронкалье не оставило итальянским городам ни малейшего сомнения относительно его собственного понимания императорской власти, когда четверо прославленных ученых из Болоньи, университета, которому он всегда особенно благоволил, полностью разрушили все свои излюбленные идеалы независимости городов, показав, что они полностью лишены законных оснований. Отныне, заявил император, все города будут полностью контролироваться императором с помощью правителей-иностранцев (подеста). На всю Ломбардию эти слова произвели ошеломляющий эффект, однако Фридрих был готов к попыткам мятежа. В 1159 г. в Креме он привязал к осадным машинам пятьдесят заложников, включая детей, чтобы удержать оборонявшихся от контратаки в 1162 г., и наконец поставил на колени миланцев и подверг город такому разорению, что в течение пяти лет тот, покинутый, лежал в руинах. Но в результате противостояние городов только усилилось. Прежние распри ныне оказались забыты; города объединились в мощную Ломбардскую лигу для защиты своих свобод.

Папа Адриан скончался в 1159 г. Несомненно, как считал Фридрих, многое зависело от того, кто будет выбран его преемником, и был весьма обеспокоен тем, что наиболее вероятным, оставившим других далеко позади кандидатом являлся кардинал Роланд Бандинелли: подобно Адриану он оказывал жесткое сопротивление претензиям императора. Степень ответственности Фридриха за последовавшие события трудно определить: можно только утверждать, что инвеститура, имевшая место через два дня после избрания Роланда в соборе Святого Петра 7 сентября, представляла собой гротескное зрелище, самое недостойное в истории папства. Когда внесли пурпурную папскую мантию, новый папа, по обычаю сделав вид, что отказывается от нее, склонил голову, дабы ее принять. В этот момент кардинал Октавиан из аббатства Санта-Чечилия внезапно подскочил к нему, схватил мантию и попытался облечься в нее сам. Завязалась потасовка, в ходе которой одеяние у него отобрали. Но его капеллан, вероятно, предвидя, что все произойдет именно так, тут же вынес новую мантию, и на этот раз Октавиан сумел ее надеть (к несчастью, задом наперед), прежде чем кто-либо смог остановить его.

Трудно представить себе, какой начался беспорядок. Вырываясь от разъяренных приверженцев Роланда, пытавшихся силой сорвать с него мантию, Октавиан — прилагая отчаянные усилия, чтобы перевернуть мантию и надеть ее как нужно, в результате только намотал бахрому вокруг шеи — кинулся к папскому трону, сел на него и провозгласил себя папой Виктором IV. Затем он стал метаться по базилике, пока не наскочил на группу младших священнослужителей, которым приказал приветствовать его, что они и сделали с покорностью, увидев, как двери распахнулись и в церковь вломилась толпа вооруженных головорезов. По крайней мере на миг сопротивление было сломлено. Роланд и его сторонники, не теряя времени, выскользнули наружу и укрылись в укрепленной башне Святого Петра. Тем временем Октавиан под защитой головорезов взошел на престол с соблюдением несколько большего количества формальностей, нежели в первый раз, и с триумфом был препровожден в Латеран, приложив, как сообщают, немало усилий, чтобы перед выходом привести в порядок свое платье.

Эти действия, как бы недостойно они ни выглядели, теперь представляются обдуманными заблаговременно и тщательно спланированными, причем с таким масштабом, который не оставляет сомнения, что в них активно участвовали имперские власти. Октавиан с давних пор был известен своей приверженностью империи, и два посла Фридриха в Риме немедленно признали легитимным его «избрание». Одновременно император энергично взялся за проведение кампании против Роланда, но она не имела успеха: вскоре общественное мнение в Риме прочно склонилось на сторону законного папы, который 20 сентября наконец был формально возведен в папское достоинство под именем Александра III в маленьком городке Нинфа. Фактически церковь пребывала в состоянии раскола, но Октавиан постепенно лишился сторонников. Он скончался в 1164 г. в Лукке, где существовал на доходы от разбоя (правда, не всегда удачного), причем местные иерархи даже не позволили похоронить его в пределах городских стен.

Венеция, Сицилия и папа Александр (с того момента как у него появилась такая возможность) оказывали активную поддержку Ломбардской лиге, и вскоре Фридрих впервые ощутил всю мощь противостояния со стороны Италии. Вскоре удача также начала изменять ему. Марш на Рим в 1167 г. не привел ни к чему: в императорской армии разразилась эпидемия чумы. Фридриху, практически беззащитному, пришлось отступать через враждебную ему Ломбардию, и он с трудом сумел отвести жалкие остатки своей армии обратно, за Альпы. В 1174 г. он возвратился, но момент был упущен; 29 мая 1176 г. силы лиги разгромили его немецких рыцарей при Леньяно. Амбициям Фридриха в Ломбардии был положен конец. На следующий год на соборе в Венеции он публично поцеловал туфлю папы Александра у входа в собор Святого Марка[122], а в 1183 г. в Констанце на основе Венецианского перемирия был заключен договор. Хотя сюзеренитет императора формально сохранялся, города Ломбардии (и отчасти Тосканы) отныне получали свободу самостоятельно вершить свои дела. Вряд ли Фридрих предвидел на Ронкальском съезде, что ему придется принять такое решение, однако утешение не заставило себя ждать. Империя, которая столь долго и столь безуспешно боролась за контроль над Ломбардией, теперь смогла почти без борьбы овладеть Сицилией.


Рожеру II, скончавшемуся в 1154 г., не повезло с потомками. Сын его Вильгельм Злой, несмотря на триумф над папой, более не совершил почти ничего примечательного. Он правил всего двенадцать лет, а затем ему, в свою очередь, наследовал его сын, Вильгельм II. Генетически новый король напоминал своих более отдаленных предков: в отличие от своего отца, которого описывали как великана, «чья широкая черная борода придавала ему дикий и устрашающий вид, повергавший многих в ужас», Вильгельм-младший имел светлые волосы и отличался исключительной красотой. Было что-то неизбежное в том, что его прозвали Вильгельм Добрый, хотя на самом деле как правитель он оказался гораздо хуже своего отца: слабый, лишенный способностей, вечно стремившийся добиться успеха, но почти никогда не достигавший его. Единственным качеством, унаследованным им от Рожера, стала страсть к зодчеству, и построенный им огромный собор на холмах над Палермо, все обширное пространство стен которого изнутри покрыто великолепными мозаиками, стоит незабываемым памятником последнему законному норманнскому королю Сицилии.

С кончиной же Вильгельма Доброго (он умер 18 ноября 1189 г. тридцати шести лет от роду) династия Отвиллей прервалась. Его жена Иоанна, дочь Генриха II Английского, не родила ему детей, и из всех возможных кандидатур трон перешел к его тетке Констанции, дочери Рожера (родившейся уже после его смерти; она была младше короля, своего племянника). И четырех лет не прошло, как ее отдали в жены Генриху, сыну и наследнику Фридриха Барбароссы. Как могла такая идея хоть на миг прийти в голову Вильгельму и его советникам, так и останется загадкой. Ведь в случае, если бы король умер бездетным, Сицилия перешла бы во владения императора, и ее независимое существование окончилось бы. Правда, Иоанна имела еще много лет в запасе, чтобы забеременеть, — в 1186 г. ей было только 20, а ее мужу — 32 года. Но жизнь в XII в. была куда менее стабильной, нежели в паши дни: дети часто умирали, поэтому идти на такой риск, прежде чем престолонаследование будет надежно обеспечено, по всем стандартам являлось почти преступной халатностью.

Необходимо заметить, что многие норманнские бароны выступили категорически против Констанции и готовы были сражаться, если потребуется, за сохранение независимости королевства. В начале 1190 г., по благословлению папы Климента III, архиепископ Палермский возложил корону Сицилии на незаконного внука Рожера II — Танкреда, графа Лечче.[123] Танкред был мал ростом и отвратительно уродлив; из-за своей нелегитимности он не мог занять трон. Но он был способным и энергичным, и если бы прожил нормальную жизнь и сумел найти еще одного сильного союзника, помимо папы, то мог бы спасти свою страну от уничтожения. К несчастью, половина норманнских баронов была настроена враждебно по отношению к нему; с самого начала они подняли против него восстание, распространившегося повсеместно. К тому же он умер, едва достигнув зрелого возраста. Его сын и преемник, бывший еще ребенком, оказался бессилен, когда Генрих — ныне император Генрих IV — прибыл в 1194 г., чтобы получить корону; вскоре сын Танкреда умер при загадочных обстоятельствах. Коронация Генриха состоялась в Палермо на Рождество 1194 г. и положила безвременный конец существованию самого замечательного королевства эпохи Средневековья.

Шестьдесят четыре года — недолгая жизнь для королевства, и Сицилия могла бы выжить, если бы Вильгельм II (лучше забыть его прозвище) оказался более разумным правителем или имел детей. Вместо этого он подарил ее своему самому давнему и упорному врагу, который под предлогом якобы готовящегося заговора перебил практически всю знать, обитавшую на Сицилии и на юге Италии; она продержалась против него всего четыре дня после коронации. Он создал царство террора, просуществовавшее до конца его дней. Норманнское королевство на Сицилии не потерпело поражения — правители отказались от него.

Однако дух его прожил еще одно поколение. Королева Констанция не присутствовала на коронации своего мужа в Палермо. Забеременев впервые в возрасте сорока лет, она была полна решимости добиться двух вещей: во-первых, благополучно родить; во-вторых, проследить за тем, чтобы это было именно ее дитя, а не чье-то еще. Она не откладывала свое путешествие на Сицилию, но ехала медленно и тогда, когда считала нужным. Констанция добралась только до маленького городка Джези, примерно в двадцати милях от Анконы, когда почувствовала родовые схватки. Там на следующий день после коронации, в палатке, воздвигнутой на главной площади, куда было разрешено входить любой матроне, желавшей стать свидетельницей родов, она произвела на свет своего единственного сына, которого день-два спустя показала на той же площади собравшимся жителям, с гордостью приложив его к груди. Об этом сыне, Фридрихе — впоследствии ему суждено было получить прозвище Stupor Mundi, «Диво мира», — мы узнаем гораздо больше в продолжении нашей истории.


Глава VII
ОТВЕТНЫЙ УДАР ХРИСТИАНСКОГО МИРА

После того как мусульмане завоевали в VIII в. Испанию, а в IX в. — большую часть Сицилии, они прекратили постоянный захват новых территорий. Однако для христианских стран, расположенных вокруг Средиземного моря, они представляли более, чем когда бы то ни было, серьезную угрозу. Их «неофициальные» колонии на юге Италии и в Южной Франции наводили ужас на соседей-христиан; в Средиземном море не было места, где можно было бы чувствовать себя в безопасности от их пиратских флотилий, и мало было городов и поселений на побережье, которые не жили бы в постоянном страхе внезапного нападения. Постоянную бдительность, пожалуй, могли не проявлять одни лишь венецианцы, чей город находился в безопасности в своей мелководной лагуне. Сам Рим, как мы уже знаем, был разграблен в 846 г., а в следующем столетии его участь разделили Генуя и Пиза.

При этом мусульманская угроза была связана не только с пиратством: росла также опасность со стороны Египта. Турецкий наемник Ахмед ибн Тулун, ставший правителем в 868 г., распространил свою власть на большую часть Леванта вплоть до Киликии, находящейся в юго-восточном углу малоазиатского побережья. Наконец в последние годы столетия аббасидский халиф отправил флот в карательную экспедицию в Египте, и правление Тулунидов закончилось в 905 г.[124] Беспорядки продолжались три десятилетия, после чего на сцене появилась гораздо более выдающаяся и дольше существовавшая династия Фатимидов, шиитов исмаилитской секты, возводивших свою родословную к дочери пророка Фатиме. Впервые они объявились в Тунисе, а в 969 г. завоевали Египет и построили новую столицу, которую назвали аль-Каира, «Победоносная», в наши дни известную под названием Каир. К этому времени халифат Аббасидов пришел в упадок и не мог препятствовать завоеванию Фатимидами не только Палестины и Сирии, но и самого сердца арабских территорий, Хиджаза.

Формально начиная с IX в. и далее высшую ответственность за защиту Западной империи от нападений неверных нес ее правитель. Однако император был бессилен. До Аахена, столицы империи, от Средиземного моря было несколько недель пути; даже когда армия предпринимала какие-то действия южнее, то поневоле была вынуждена действовать только на суше, так как несколько судов, составлявших весь имперский флот, как правило, находились в Балтийском море. Характерный пример связан с несчастным Оттоном II. В декабре 980 г. он решил раз и навсегда освободить Южную Италию от сарацинской напасти. Поначалу кампания разворачивалась вполне удачно, но летом 982 г., во время его продвижения в Калабрию, силы арабов застигли его врасплох близ Стилона. Его армия была изрублена на куски, а сам он спасся, только доплыв до проходившего мимо корабля и скрыв, кто он такой. Затем, когда судно приблизилось к Россано, он вновь прыгнул за борт и направился к берегу. Его поражение было нагляднейшей иллюстрацией бессилия империи в условиях натиска мусульман.

И все же именно тогда — хотя по-прежнему почти незаметно — маятник качнулся в обратную сторону. С конца X в. и далее наблюдается медленное усиление противодействия христиан. К 975 г. мусульманские поселенцы на юге Франции были изгнаны. Генуя и Пиза вели строительство собственных флотов — уже к 1016 г. это позволило им объединиться, чтобы изгнать сарацин с острова Сардиния, который с 721 г. пострадал по крайней мере от девяти больших набегов, часто сопровождавшихся резней местного населения. Прошло немного лет, и методы арабов стали применяться против них самих: итальянские корабли, в свою очередь, начали угрожать прибрежным городам. К концу пятидесятилетнего правления византийского императора Василия II Болгаробойцы (он умер в 1025 г.) его империя вновь обрела контроль практически надо всем Балканским полуостровом, всей Малой Азией, Апулией, Критом и Кипром. Важнейшим переломным моментом стал 1087 г., когда Генуя и Пиза предприняли еще одну совместную экспедицию, на сей раз против Махдии — арабской столицы, на месте которой находится современный Тунис. Они взяли город, сожгли в гавани корабли и навязали правителю условия мира. Четыре года спустя Великий граф Рожер I завершил завоевание Сицилии; в 1092 и 1093 гг. дальнейшие экспедиции из Италии и Южной Франции совместно с мощными силами норманнов отвоевали значительную часть Южной Испании. Мусульманский мир трещал по швам. В политическом отношении Средиземное море вновь отходило под власть христианского мира.

Однако новости были не только хорошими. В 1055 г. первая волна турецких интервентов, сельджуков, захватила Багдад; в 1071 г. они вторглись в Малую Азию. Византийский император Роман IV Диоген лично повел армию в битву против них, но 26 августа был наголову разбит и захвачен в плен в битве при Манцикерте. Предводитель сельджуков Альп Арслан, у которого были такие длинные усы, что, как говорят, на охоте ему приходилось завязывать их за спиной, великодушно обошелся с императором и, дав ему эскорт, отправил его обратно в Константинополь. Однако случившееся не прошло даром — в последующие годы турки распространились по Центральной Анатолии; под властью византийцев остались лишь некоторые участки побережья. Через четырнадцать лет после сражения, в 1085 г., они захватили Антиохию. То была третья из пяти патриархий православной церкви, после Александрии и Иерусалима, павшая под ударами мусульман; оставались лишь Рим и Константинополь…

История первой волны экспансии турок в Анатолию имела одно важное и совершенно неожиданное последствие. Завоевание сельджуками Армении, лежавшей далеко к северо-востоку, с центром на горе Арарат, привело к переселению на юг огромного числа армян, к настоящему исходу, и в 1080 г. некий Рубен, родич последнего царя, правившего в городе Ани, основал маленькое княжество в центре Тавра в Киликии. Постепенно — все-таки от сердца Армении его отделяло более тысячи миль — оно усиливалось, обретало большее значение и, наконец, в 1199 г. превратилось в царство Малая Армения.[125] Армяне всегда гордились тем, что были первой нацией в мире, которая приняла христианство, что имело место в 301 г.; здесь же внезапно возникло христианское государство, окруженное мусульманскими странами и враждебное Византии, но в скором времени оказавшее неоценимую помощь крестоносцам — прежде всего участникам Первого крестового похода — по пути через Киликию в Святую землю.[126]

В качестве первоочередного следствия Манцикерта следовало бы прежде всего ожидать, что западное христианство обратит внимание на мусульманский Восток. Прибрежные города Италии влекла очевидная коммерческая выгода; норманнов, как всегда, подталкивало свойственное им в глубине души стремление к завоеваниям и приключениям. Однако так или иначе, на той или иной территории, воинам-христианам суждено было помешать продвижению мусульман. Итак, когда папа Урбан II 27 ноября 1095 г. обратился к Клермонскому собору и заключил свою речь вдохновенным призывом к Крестовому походу, то, так сказать, адресовал свою проповедь к уже наполовину обращенным и дал религиозное оправдание делу, которое вполне могло быть предпринято и без него. То, что Святая земля, и прежде всего сам Иерусалим, была по-прежнему занята неверными, представляло собой, объявил он, оскорбление для всего христианского мира; паломники-христиане в настоящее время подвергаются всевозможным унижениям и обидам. Долг каждого доброго христианина — поднять оружие против тех, кто осквернил землю, по которой некогда ступал Христос, и вернуть ее под власть поборников истинной веры.

В последовавшие месяцы слова Урбана благодаря самому папе стали известны всей Франции, а целая армия проповедников разнесла их по всем уголкам Западной Европы. Реакция была потрясающей — даже из таких отдаленных краев, как Шотландия, люди поспешили принять на себя знак креста. Ни император Генрих IV, ни французский король Филипп I[127] — недавно отлученный от церкви за прелюбодеяние — не находились в особенно хороших отношениях с Римом, чтобы принять участие в Крестовом походе. Возможно, это было и к лучшему: Урбан решил, что такое великое предприятие должно находиться под контролем церкви, и провозгласил предводителем и своим официальным легатом одного из сравнительно небольшого числа тех мужей церкви, кто уже совершал паломничество в Иерусалим, — епископа Адемара из Ле-Пюи. Епископа этого, однако, должны были сопровождать несколько могущественных магнатов: Раймунд Сен-Жиль, граф Тулузский — старейший, богатейший и наиболее выдающийся из их числа; брат французского короля граф Гуго де Вермандуа, который прибыл в глубоком потрясении от ужасного кораблекрушения в Адриатическом море; граф Роберт II Фландрский; граф Роберт Нормандский (сын Вильгельма Завоевателя) и его кузен граф Стефан де Блуа, а также Готфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии. С Готфридом прибыл его брат Балдуин Булонский, который, будучи младшим сыном в семье, не получившим наследства, привез с собой жену и детей и был полон решимости добыть себе королевство на Востоке. Из Южной Италии явился Боэмунд, герцог Тарентский, сын Робера Гвискара, лелеявший похожие мечты. Будучи истинным норманном, он мало интересовался святыми местами, но Крестовый поход считал величайшим приключением своей жизни.

Одним из наиболее популярных предводителей, однако, был человек вовсе не знатного происхождения — пожилой странствующий монах по имени Петр и по прозванию Пустынник, возникшему из-за накидки, которую, насколько известно, он никогда не снимал. От него исходил отвратительный запах; о нем говорили, что его почти нельзя отличить от осла, на котором он всегда ездил, но личный магнетизм его был неотразим. По словам историка Гиберта Ножанского, «все, что ни говорил и ни делал он, казалось, несло на себе отпечаток святости». Он проповедовал Крестовый поход по всей Франции и во многих областях Германии, и к тому времени, когда его собственная экспедиция началась, за ним следовало более 40 000 человек. Многие из них, несомненно, являлись искренними, богобоязненными людьми, жаждущими сражаться за святое дело, однако хватало и больных, и калек — в том числе женщин и детей, — ожидавших чудесных исцелений. Громадное же большинство, по-видимому, составлял разношерстный сброд, привлеченный лишь возможностью грабежа и обещанием для всех, кто примет участие в путешествии, места в раю.


Крестоносцы пустились в путь в разное время и выбрали разные маршруты, чтобы достичь первого «сборного пункта» — Константинополя; это было неизбежно, учитывая количество участников предприятия и множество мест, откуда они отправились в дорогу. Урбан, кажется, искренне полагал, что их ожидает теплый прием со стороны Алексея I Комнина; разве сам он не обращался к Западу за военной помощью против турок? Папе так и не удалось понять: одно дело — отряд-другой опытных воинов-наемников, пришедших, чтобы пополнить ряды обороняющихся, и совершенно иное — целые армии. Во многих из них дисциплина полностью отсутствовала; солдаты ожидали, что им дадут хлеб и кров, но были совершенно не готовы слушаться чьих бы то ни было приказаний и руководствовались только собственной волей. За краткое время, имевшееся в его распоряжении, Алексей сделал все, что мог: организовал значительные поставки продовольствия во все города, через которые предстояло пройти крестоносцам; каждую армию в момент пересечения имперской границы должен был встретить и эскортировать до столицы военный отряд. По прибытии рядовым предоставлялось жилье за пределами городских стен; посетители допускались в столицу лишь в составе небольших, поддающихся контролю групп (примерно полдюжины человек за раз), чтобы осмотреть достопримечательности и помолиться в главных храмах города.

Прибытие армий крестоносцев в Константинополь произошло в промежутке между октябрем 1096-го и маем 1097 г. Однако прежде чем они смогли бы пуститься в дальнейший путь, предстояло провести серьезную работу в дипломатической сфере. Прежде всего Алексей настоял, чтобы каждый предводитель принес ему клятву верности, сопровождавшуюся уведомлением — почти наверняка письменным — относительно территориальных претензий империи в отношении Малой Азии и Сирии. Таковые были даны, хотя и с разной степенью уклончивости, всеми, кроме одного, — Раймунда Тулузского. Раймунд прибыл в Константинополь в середине апреля и по-прежнему плел интриги, дабы его признали главнокомандующим. Если, заявил он, император собирается сам возглавить Крестовый поход, он будет его верным последователем; если же нет, он не признает над собой никакого сюзерена, кроме Бога. Его товарищи принцы, боясь, что такое поведение может поставить под вопрос успех всей экспедиции, умоляли его смягчиться, и в конце концов он согласился на компромисс, поклявшись — такая форма клятвы была принята в его родном Лангедоке — почитать жизнь и честь императора и проследить, дабы он не потерпел никакого ущерба. Алексей, понимая, что на большее рассчитывать не приходится, поступил весьма разумно и принял клятву. Свое неудовольствие он выразил лишь тем, что не стал вручать Раймунду подарки — пищу, лошадей и великолепные шелковые одеяния, — которыми осыпал всех остальных командующих.

Легко представить себе, с каким облегчением император смотрел на последние отряды крестоносцев, всходившие на борт судов, готовых доставить их в Азию. Даже он не мог с точностью оценить, сколько же мужчин, женщин и детей пересекло его страну за прошедшие девять месяцев: общее их число, начиная со сброда, сопровождавшего Петра Пустынника (эту толпу турки перебили в октябре прошлого года, так что она не продвинулась дальше Никеи), и кончая крупнейшими феодалами, достигало почти 100 000 человек. Благодаря тщательным приготовлениям и предосторожностям армия крестоносцев причинила его стране меньший ущерб, чем он опасался, и все ее командующие принесли ему клятву верности, хотя он и не питал иллюзий на их счет. Иноземные армии, пусть и формально дружественные, никогда не были желанными гостями, а эти грязные неотесанные варвары оказались хуже многих прочих. Они разоряли страну, насиловали женщин, грабили города и селения, и при этом, казалось, все же считали, что имеют на это право, ожидая, что в них будут видеть скорее героев и освободителей, а не бандитов, каковыми они в действительности были. Их отъезд вызвал немалую радость; еще большее утешение состояло в сознании того, что когда (и если) они вернутся, их количество значительно уменьшится.


Вопреки ожиданиям большинства Первый крестовый поход обернулся ошеломляющим (пусть и незаслуженным) успехом. 1 июля 1097 г. армия сельджуков была разгромлена близ Дорилея (нынешнего Эскишехира) в Анатолии; 2 июня 1098 г. крестоносцы заняли Антиохию и, наконец, 15 июля, в пятницу, воины Христовы, учинив дикую резню, пробились в Иерусалим, где в ознаменование своей победы перебили всех мусульман, находившихся здесь, и заживо сожгли всех евреев в главной синагоге. Однако среди них к тому моменту не было двух предводителей: Балдуин Булонский сделался графом Эдессы (совр. Уфры), а Боэмунд Тарентский (после яростной ссоры с Раймундом Тулузским) утвердился в качестве князя Антиохийского.

В самом Иерусалиме были проведены выборы, дабы определить будущего правителя города. Очевидным кандидатом был Раймунд, но он отказался. Он был слишком непопулярен среди товарищей и знал это; и никогда бы не смог рассчитывать на их подчинение и поддержку. В конце концов выбор пал на Готфрида Бульонского, на что в меньшей степени повлияли его военные или дипломатические способности и в большей — присущее ему неподдельное благочестие и безупречное поведение в частной жизни. Он согласился, отклонив лишь титул короля — неуместный в городе, где Христос носил терновый венец. Вместо этого он принял титул Advocatus Sancti Sepulchri — Защитника Гроба Господня; к нему всегда обращались dux (вождь) или princeps (предводитель, князь) и никогда — rex (король). Но Готфрид прожил всего лишь год после взятия города, а его последователи были не столь щепетильны и короновались в качестве правителей латинского Иерусалимского королевства.

Этому королевству суждено было просуществовать восемьдесят восемь лет, и в течение этого срока размеры его весьма значительно варьировали: в те времена, когда оно занимало наибольшую площадь, достигало на юге залива Акаба, а на севере — Собачьей реки в нескольких милях от Бейрута. Императора Алексея, праведного христианина, новость об основании этого королевства могла лишь обрадовать: город находился в руках неверных почти четыреста лет и в любом случае лежал слишком далеко от Константинополя, чтобы иметь важное стратегическое значение. С другой стороны, ситуация в Антиохии вызвала у него серьезное беспокойство. Этот древний город и патриархия также имели весьма пеструю историю: в VI в. его разграбили персы, во владении которых он находился в начале VII в. почти двадцать лет, пока наконец не пал под ударами арабов в 637 г.; в 969 г. Византийская империя вновь отвоевала его, и он входил в ее состав до 1078 г. Подавляющее большинство его населения говорило по-гречески и исповедовало православную веру; в глазах Алексея и всех его благонамеренных подданных то был во всех отношениях византийский город. Теперь же им завладел норманнский авантюрист, который вопреки принесенной им клятве верности, очевидно, не собирался отдавать его и больше не делал тайны из своего враждебного отношения к Византии. Он даже зашел так далеко, что изгнал патриарха-грека и заменил его католиком-римлянином. Успокаивало лишь одно: Боэмунд вызывал самую активную неприязнь у своих соседей на севере — турков-данишмендов.[128] Не трудно представить себе, с каким удовлетворением Алексей услышал летом 1100 г., что князь Антиохийский попал к ним в плен. Ему суждено было оставаться узником три долгих года, пока наконец его не выкупил Балдуин, унаследовавший от своего брата Готфрида иерусалимский трон.

В первые годы после триумфа крестоносцев стало ясно, как никогда, что Боэмунд был не одинок в своем негативном отношении к Византии. После взятия Иерусалима те, кто предпринял путешествие ради паломничества — многих из них неприятно поразило зрелище жестокостей, совершенных на глазах у них во имя Христа, — потянулись по домам. Франки, оставшиеся в Отремере (так стали называться земли крестоносцев на Ближнем Востоке), теперь старались захватить все, что только могли. Из всех предводителей Первого крестового похода только Раймунд Тулузский, по иронии судьбы единственный, кто отказался принести клятву верности, будучи в Константинополе, поступил честно и возвратил императору часть завоеванных земель из тех, что прежде принадлежали Византии. Остальные оказались немногим лучше вытесненных ими сарацин. Хуже всех повел себя Боэмунд. В 1104 г., через год после освобождения из плена у данишмендов, он отплыл в Апулию, где ему нужно было приглядеть за своими давно покинутыми владениями. Затем в сентябре 1105 г. он отправился в Рим, где начал активно убеждать папу Пасхалия II в том, что главный враг государств, созданных крестоносцами в землях Отремера, не арабы и не турки, но сам Алексей Комнин. Пасхалий принял его аргументы с таким энтузиазмом, что, когда Боэмунду пришла пора возвращаться во Францию, вместе с ним был отправлен папский легат, которому были даны инструкции проповедовать священную войну против Византии. Алексей и его подданные увидели, что подтвердились их худшие опасения. Теперь обнаружилось, что Крестовый поход был не чем иным, как чудовищным упражнением в лицемерии, а религиозные мотивы использовались, дабы завуалировать — абсолютно неубедительно — бесстыдные империалистические стремления.


Созданное в результате Крестового похода графство Эдесса в Южной Анатолии, неподалеку от границы Сирии, лежало примерно в 150 милях от Средиземного моря. По этой причине падение его на Рождество 1144 г. под ударом сил Имада эд-Дина Зенги, атабега Мосула (оно сопровождалось ужасной бойней после двадцати пяти дней осады), не имеет большого значения для нашей истории. Важно лишь его прямое следствие — Второй крестовый поход. Жуткая новость потрясла весь христианский мир. Для народов Запада, увидевших в успехе Первого крестового похода знак благоволения Божия, случившееся поставило под вопрос все те соображения, которых они придерживались и которые создавали ощущение комфорта и уверенности. Как вышло, что менее чем через полстолетия, если можно так выразиться, крест вновь отступил перед полумесяцем? Путешественники, отправлявшиеся на восток, год за годом возвращались с сообщениями о всеобщем разложении среди франков Отремера. Быть может, это означало, что в глазах Всемогущего они более недостойны служить хранителями Святой земли?

Франки лучше понимали, что происходит. Проблема попросту заключалась в том, что подавляющее большинство тех, кто когда-то участвовал в Крестовом походе, воротились домой. Единственная постоянно находившаяся здесь армия — если это слово можно употребить в данном случае — состояла из двух воинствующих орденов: рыцарей Святого Иоанна и тамплиеров, которым не следовало и надеяться в одиночку устоять против массированного натиска. Единственная надежда возлагалась на новый Крестовый поход, но папа Евгений III был не похож на Урбана; более того, ему недавно пришлось бежать от беспорядков, обычных для средневекового Рима, и укрыться в Витербо. Вследствие этого бремя руководства предприятием легло на плечи короля Франции Людовика VII. Хотя ему было только двадцать четыре года, его уже окружала аура мрачного благочестия, из-за которой он выглядел значительно старше; его молодую жену Элеонору Аквитанскую, красивую и веселую, это раздражало до безумия. Он был одним из паломников «по натуре» и участие в Крестовом походе воспринимал как свой долг христианина; тому были и семейные причины, так как Элеонора была племянницей Раймунда, князя Антиохийского.[129] На Рождество 1145 г. король объявил о своем намерении принять на себя знак креста, а затем, дабы сердца его подданных, как и его собственное, воспламенились жаждой участия в походе, он послал за Бернардом, аббатом Клервосским.

Святой Бернард (к тому времени ему исполнилось 55 лет), несомненно, представлял собой наиболее мощную духовную силу Европы. То был изможденный человек высокого роста; черты его лица то и дело искажала постоянная боль, проистекавшая от чрезмерного аскетизма, которого он придерживался всю жизнь. Он был весь точно охвачен пламенем, религиозным рвением, не оставлявшим места терпимости или умеренности. Последние тридцать лет он провел в постоянном движении: проповедовал, доказывал, спорил, писал бесчисленные письма и неизбежно нырял в глубь каждого религиозного или же политического конфликта. Предполагаемое начинание — Крестовый поход — пришлось ему как нельзя более по душе. В Вербное воскресенье, 31 марта 1146 г., в местечке Везель в Бургундии, он произнес речь, имевшую наибольшее влияние из всех, что он произнес за свою жизнь. Подле него стоял король Людовик; на груди у него был знак креста, посланный ему папой римским по случаю принятого им решения. По мере того как Бернард говорил, все, кто его слышал — многие тысячи, — начали кричать, требуя креста и для себя. Связки крестов, вырезанных из грубой материи, были уже приготовлены для раздачи; когда же запас иссяк, аббат сорвал с себя одеяние и начал разрывать его на полосы, чтобы сделать еще. Другие последовали его примеру; стемнело, а он со своими помощниками все трудился, связывая кресты.

Это было потрясающее достижение, и добиться подобного не смог бы никто другой в Европе. И все же, как вскоре показали события, лучше бы этого не произошло.


Вдали, в Константинополе, Мануил I Комнин в полной мере осознавал масштабы того кошмара, которым полстолетия назад стал для его деда Алексея Первый крестовый поход, и у него не было никакого желания, чтобы он повторился. С самого начал он дал понять, что предоставит пищу и боеприпасы для войск, однако за плату. Более того, все предводители, следуя через его владения, должны будут вновь принести ему клятву верности. Германская армия численностью 20 000 человек, которая должна была прибыть первой, оказалась и наиболее безответственной. Многие из ее командующих также подали своим людям дурной пример. Конрад, король Римский[130], который поначалу отказался иметь что-либо общее с крестоносцами, но раскаялся после публичной жестокой критики со стороны Бернарда, держался со своим обычным достоинством, но его племянник и заместитель, молодой герцог Фридрих Швабский, более известный в истории под закрепившимся за ним впоследствии прозвищем Барбаросса, в отместку за нападение местных разбойников сжег целый монастырь в Адрианополе (совр. Эдирне), перебив множество ни в чем не повинных монахов. Конрад с негодованием отверг предложение Мануила пересечь Геллеспонт и таким образом попасть в Азию, вовсе не приближаясь к Константинополю. Когда в конце концов в середине декабря 1147 г. крестоносцы разбили лагерь за пределами стен столицы, отношения между германцами и греками ухудшились до предела.

Французская армия, прибывшая несколькими неделями позже, была меньше и в целом отличалась более подобающим поведением. Французы были более дисциплинированны, а присутствие многих высокопоставленных дам, сопровождающих своих мужей, в том числе и самой королевы Элеоноры, несомненно, оказывало дополнительное смягчающее влияние. Но даже и в этом случае не все шло гладко. Выходки германцев, что неудивительно, вызвали откровенно враждебное отношение греческих крестьян; теперь же за те немногие запасы пищи, которые они еще могли продать, им предлагали до смешного низкие цены. Взаимное недоверие усиливалось и привело к мошенничеству с обеих сторон. Так, задолго до прибытия в Константинополь французы начали испытывать возмущение как против германцев, так и против византийцев.

Мануил ублажал высоких гостей, устраивая для них пиры и увеселения одно за другим, однако в то же самое время ожидал худшего. Он недавно возвратился из Анатолии, где сам вел военную кампанию, и знал, что эти войска, движущиеся, что называется, «нога за ногу», лишенные как боевого духа, так и дисциплины, не имеют шансов выстоять против кавалерии сельджуков. Он снабдил их провизией, дал им проводников; предупредил насчет трудностей с водой; наконец посоветовал идти не прямой дорогой через районы, расположенные вдали от моря, но по побережью, большая часть которого по-прежнему находилась под контролем Византии. Большего он не мог сделать: если после всех этих предостережений они настаивают на том, чтобы их перебили, им придется винить лишь самих себя. Со своей стороны он, конечно, пожалеет о них, хотя, возможно, не будет безутешен.

Прошло, по-видимому, всего несколько дней после того, как император простился с германской армией, и вот он получает известие о том, что турки внезапно напали на нее и фактически уничтожили. Сам Конрад и Фридрих Швабский бежали и вернулись, дабы присоединиться к французам, которые по-прежнему находились в Никее, но девять десятых их людей теперь лежали или убитыми, или умирающими посреди останков их лагеря. Начало оказалось дурным, но и дальше не было лучше. Не успел Конрад добраться до Эфеса, как тяжело заболел. Мануил немедленно отправился на корабле из Константинополя и благополучно привез его во дворец. Он гордился своими медицинскими познаниями и самолично выхаживал Конрада. Наконец, когда Конрад достаточно поправился для того, чтобы продолжать путешествие, император предоставил в его распоряжение отряд, чтобы сопроводить его в Палестину.

Тем временем французы прилагали отчаянные усилия, чтобы пройти через Анатолию, где в столкновениях с турками они несли тяжелые потери. Хотя вина полностью лежала на короле Людовике, проигнорировавшем совет императора держаться ближе к побережью, он настаивал на том, что все стычки происходят по причине небрежности или предательства (или же того и другого вместе) со стороны византийцев; его недовольство греками приняло почти патологический характер. В конце концов он и его домочадцы взошли на корабль в Атталайе (современная Анталья) и, забрав с собой столько кавалерии, сколько могло взять на борт судно, покинул и остаток армии и паломников, дабы те продолжали борьбу как смогут. Весной 1148 г. жалкие остатки некогда великого воинства дотащились до Антиохии.

И это было только начало. Могущественный Зенги умер, но власть перешла от него к еще более великому зятю Нур ад-Дину; его крепость в Алеппо теперь сделалась средоточием оппозиции мусульман франкам. Таким образом, Алеппо стал первоочередной целью для крестоносцев и на Людовика оказывал мощное давление Раймунд Антиохийский, требовавший немедленно напасть на город. Он отказался, выдвинув в качестве причины нелепое объяснение: сначала он должен помолиться Гробу Господню. Тем временем королева Элеонора (ее любовь к мужу отнюдь не усилилась вследствие опасностей и неудобств во время путешествия, а о ее отношениях с Раймундом уже пошел слух, что они в чем-то вышли за пределы тех контактов, которых обычно следует придерживаться дяде и племяннице) объявила о своем намерении остаться в Антиохии и начать бракоразводный процесс. Они с мужем состояли в дальнем родстве, но эту проблему, когда заключался их брак, с легкостью обошли. Однако если ее поднять вновь, это могло причинить затруднения — и Элеонора знала это.

Несмотря на всю свою мрачность, Людовик в кризисные моменты не терял присутствия духа. Он не обратил внимания на протесты жены и потащил ее в Иерусалим; испортил отношения с Раймундом настолько, что князь Антиохийский вообще отказался в дальнейшем играть какую-либо роль в Крестовых походах; в мае Людовик прибыл в Святой город с погруженной в молчание королевой «на буксире». Там он находился до 24 июня, когда все предводители крестоносцев собрались в Акре, дабы обсудить план кампании. Остается тайной, почему в этот момент они решили напасть на Дамаск. Будучи единственным крупным арабским государством, продолжавшим враждовать с Нур ад-Дином, оно могло — и должно было — стать союзником, чья помощь была бы неоценима. Напав же на него, они — против его воли — вовлекли Дамаск в мусульманское сообщество, руководимое эмиром, и сами подписали себе смертный приговор. Прибыв, они обнаружили, что Дамаск хорошо укреплен, а его защитники полны решимости обороняться. На второй день, приняв еще одно роковое решение — одно из столь характерных Для движения крестоносцев, — они перенесли лагерь в район юго-западного участка стен, где не было ни тени, ни воды. Людовик и Конрад вскоре поняли, что продолжение осады почти неизбежно повлечет за собой гибель всей их армии. 28 июля, всего через пять дней после начала кампании, они решили отступить.

Ни одно место в Сирийской пустыне не ввергает в такое уныние, как темно-серое, однообразное пространство — песок и базальт, — лежащее между Дамаском и Тивериадой. Христиане должны были испытывать всю тяжесть отчаяния, отступая через эти места в самой середине лета: безжалостное солнце и жгучий ветер пустыни били им прямо в лицо; их неотступно подгоняли конные лучники-арабы; за караваном оставался источающий зловоние след — людские трупы и павшие лошади. Они понимали — это конец. Потери были гигантскими, но еще хуже, чем потери, был стыд. Некогда славная армия, поставившая перед собой целью охранить совершенный идеал христианского Запада, сдалась и отказалась от всего предприятия после четырех дней боев, не отвоевав ни пяди земли у мусульман. То было высшее унижение — и ни им, ни их врагам не суждено было позабыть его.


«Неудача Второго крестового похода, — писал сэр Стивен Рансимен, — ознаменовала поворотный пункт в истории Отремера». Королевство Иерусалимское просуществовало еще тридцать девять лет, однако после 1148 г. любой беспристрастный наблюдатель счел бы неизбежным окончательное падение города под ударами сарацин. У мусульман уже был один исключительно одаренный лидер — Нур ад-Дин, который захватил Дамаск в апреле 1154 г., что сделало его повелителем мусульманской Сирии. Вскоре было суждено появиться и другому — Салах ад-Дину, более известному как Саладин, который стал величайшим мусульманским героем Средневековья. Он родился в 1137 г. в знатной курдской семье; в тридцать один год его одновременно назначили командующим сирийскими войсками в Египте и визирем халифа династии Фатимидов. К 1171 г. его мощь существенно усилилась — настолько, что он уничтожил обреченный на гибель шиитский халифат и восстановил суннитский ислам. С этих пор он сделался единовластным правителем Египта. Всего через три года после смерти Нур ад-Дина он быстро двинул свою маленькую, но отличавшуюся жесткой дисциплиной армию в Сирию и поставил себе задачу объединить под своим знаменем все мусульманские земли Египта, Сирии, северной Месопотамии и Палестины.

У правителей Иерусалимского королевства было мало шансов выстоять перед двумя такими гигантами. Балдуин III и его преемник Амальрик I, возможно, смогли бы спасти ситуацию, останься они в живых, однако они умерли, когда одному было двадцать два года, а другому — двадцать восемь лет. Следующий король, Балдуин IV, прокаженный, стал жертвой болезни в 1185 г., когда ему было только двадцать четыре года, и оставил трон племяннику, Балдуину V. Тот наследовал ему, будучи ребенком восьми лет от роду, и умер, не дожив до девяти. В сложившихся обстоятельствах его смерть можно было счесть благословением, пусть и несколько странным. Однако возможность найти настоящего лидера отвергли, и трон перешел к отчиму Балдуина V, Ги Лузиньяну — слабому, постоянно недовольному человеку с репутацией недееспособного, в полной мере заслуживавшего того презрения, с которым к нему относились большинство соотечественников. Таким образом, Иерусалим находился на грани гражданской войны, когда в мае 1187 г. Саладин объявил долгожданный джихад, пересек Иордан и вторгся на территорию франков. Поражение христиан, предводительствуемых жалким Ги, было предрешено. 3 июля он повел армию, самую большую из всех, что когда-либо собирало его королевство, через Галилейские горы по направлению к Тивериаде, где Саладин начал осаду замка. После перехода, продолжавшегося целый день, причем в самое жаркое время года, эта армия была вынуждена разбить лагерь на безводном плато, а уже назавтра ее, изнуренную жарой и наполовину обезумевшую от жажды, силы мусульман окружили и изрубили на куски близ маленького холма с двумя вершинами, известного как Рога Хыттина.

Сарацинам оставалось лишь очистить от противника одну за другой изолированные христианские крепости. Тивериада пала на следующий день после битвы; Акра, Наблус, Сидон и Бейрут, в свою очередь, быстро капитулировали. Зайдя с юга, Саладин штурмом взял Аскалон; Газа сдалась без боя. Теперь он был готов к походу на Иерусалим. Защитники Святого города героически держались двенадцать дней, но 2 октября, когда мусульманские воины произвели подкоп под стены, они поняли, что конец близок. Их предводитель, Балиан Ибелинский — короля Ги захватили в плен после Хыттина, — лично отправился к Саладину, чтобы обсудить условия сдачи.

Саладин, не жаждавший крови и не отличавшийся мстительностью, согласился на следующее: каждому христианину в Иерусалиме позволялось освободиться за соответствующий выкуп. В тот день он ввел свою армию в город. В первый раз за восемьдесят восемь лет в годовщину того дня, когда пророк был во сне перенесен из Иерусалима в рай, его зеленые знамена затрепетали на ветру над площадью у храма — над тем местом, откуда он вознесся. Священный отпечаток его ноги вновь был явлен верующим для поклонения. Никто никого не убивал, не проливал кровь, не грабил. Из 20 000 бедняков, не имевших средств для внесения выкупа, 7000 было освобождено после выплаты рядом христианских государств крупной суммы за всех сразу; брат и главный помощник Саладина аль-Адил попросил в награду за свою службу отдать ему оставшихся 1000 человек и немедленно отпустил их на свободу. Еще 700 было выдано патриарху, 500 — Балиану, затем Саладин тут же собственноручно освободил всех стариков, а также мужчин, чьи жены были выкуплены, и, наконец, вдов и детей. В конечном итоге в рабство попали лишь немногие христиане. Сдержанность Саладина была тем примечательнее, что он не забыл о резне, последовавшей за прибытием первых крестоносцев в 1099 г. Христиане также помнили о ней, и, несомненно, контраст поразил их.


Когда новость о падении Иерусалима достигла Запада, папа Урбан III умер от потрясения. Его преемник Григорий VIII, не теряя времени, призвал христианский мир взяться за оружие, чтобы отвоевать святыню. Быстро были составлены планы. Предводителем в этом Третьем крестовом походе предстояло стать императору Фридриху Барбароссе, унаследовавшему престол от своего дяди Конрада в 1152 г. Также принять знак креста должны были еще трое западных правителей: Ричард Львиное Сердце — король Английский, Филипп Август — король Французский, и Вильгельм Добрый Сицилийский. Византийский император Исаак II Ангел оказался избавлен от множества пугающих проблем (в свое время его предшественники — Алексей и Мануил — разрешили их с великим трудом), так как Барбаросса, отправившийся в путь по суше, согласился вторгнуться в Азию, переправившись через Геллеспонт, а не через Босфор, тогда как все три короля предпочли ехать морем. Неожиданная кончина Вильгельма потребовала небольших изменений в ходе приготовлений. Однако основной план, согласно которому все три флота на последнем этане путешествия должны были соединиться в Мессине, остался неизменным и в сентябре 1190 г. Ричард и Филипп Август прибыли на Сицилию с разницей в десять дней.

Ричард был одет в черное и пребывал в далеко не миролюбивом настроении: он имел зуб на Танкреда, короля Сицилийского. Хотя Вильгельм Добрый умер, не оставив завещания, известно было, что в какой-то момент он пообещал своему тестю, Генриху II Английскому, оставить крестоносцам значительное наследство, включавшее в себя двенадцатифутовый золотой стол, шелковый шатер, достаточно просторный для того, чтобы вместить 200 человек, большое количество золотой посуды и несколько полностью снаряженных судов. Теперь, когда и Вильгельм, и Генрих скончались, Танкред отказывался сдержать это обещание. Другая трудность была связана с сестрой Ричарда, королевой Иоанной: Ричард прослышал, что Танкред держит ее под арестом и незаконно присваивает некоторые доходы, которые были выделены ей по условиям брачного договора. Возможно также, что он рассматривал Сицилию как новый драгоценный камень в своей короне. В конце концов, Танкред был незаконнорожденным, в то время как Констанция вышла замуж за наследника императора, что означало смертный приговор для королевства.[131] Возможно, и он, шурин последнего короля, должен быть включен в число претендентов.

У Танкреда и так хватало забот, чтобы еще рисковать навлечь на себя враждебность и в отношениях с Ричардом. Очевидно, что он должен спровадить своего нежеланного гостя с острова как можно скорее, и если для этого придется пойти на уступки, то пусть будет так. Через пять дней после прибытия Ричарда Иоанна собственной персоной явилась к нему — теперь она была совершенно свободна и получила щедрое вознаграждение за все прочие перенесенные ею тяготы. Однако Львиное Сердце не удалось купить так легко. 30 сентября он, охваченный яростью, пересек Мессинский пролив и занял безобидный городок Баньяра на побережье Калабрии. Здесь в аббатстве, основанном графом Рожером сто лет назад, он поселил свою сестру под защитой сильного гарнизона. Вернувшись в Мессину, он обрушился на наиболее почитаемое религиозное сооружение уже этого города — василианский[132] монастырь Спасителя (через бухту на него открывается великолепный вид). Монахов изгнали, и армия Ричарда переместилась в новые бараки.

Греков, составлявших в населении Мессины большинство, уже возмутило поведение английских солдат, особенно вольности, которые они себе позволяли в отношении местных женщин. Захват монастыря стал последней каплей. 3 октября вспыхнули нешуточные беспорядки, и на следующий день армия Ричарда ворвалась в город, разрушая и грабя все на своем пути. Через несколько часов весь город охватило пламя. Филипп Август, приложивший значительные старания в качестве посредника в отношениях между Ричардом и Танкредом, пришел в ужас, увидев, что знамя Ричарда развевается над стенами. Он немедленно отправил срочное сообщение Танкреду, известив о тяжести положения и предложив поддержку собственной армии, если Ричард будет настаивать на своих требованиях. В подобном предостережении Танкред не нуждался. Однако он должен был подумать и об отдаленном будущем. Он знал, что Генрих Гогенштауфен являет собой большую опасность, нежели будет когда-либо представлять собой Ричард. Рано или поздно Генрих вторгнется в его владения; когда это произойдет, Танкреду понадобятся союзники, а для этого англичане, какие бы грехи за ними ни водились, гораздо предпочтительнее французов. Ричард ненавидел Гогенштауфенов; с другой стороны, французский король был в прекрасных отношениях с Фридрихом Барбароссой. Если немцы вторгнутся сейчас, пока крестоносцы все еще находятся на Сицилии, до симпатий французов Танкреду не будет дела. Он поблагодарил Филиппа и послал ему несколько щедрых подарков, а между тем отправил доверенное лицо для переговоров с Ричардом в Мессине.

Он предложил такие условия, что Ричард не смог устоять: 20 000 унций золота для его сестры и кое-что для него самого. В ответ Ричард обещал Танкреду полномасштабную военную помощь на тот период, пока его армия остается в королевстве, и возвратил законным владельцам всю добычу, захваченную во время недавних неурядиц. 11 ноября в Мессине состоялось подписание итогового договора. Он был скреплен обменом дарами; утверждают, что Ричард подарил Танкреду знаменитый Эскалибур, меч короля Артура, недавно извлеченный из земли в Гластонбери. Неудивительно, что отношения между Ричардом и Филиппом Августом сделались еще более прохладными, чем прежде, но французский король — в отличие от английского — умел держать себя в руках. Каким-то образом им удалось провести зиму, не нанося друг другу вреда, и 30 марта Филипп и его армия отплыли в Палестину.

Через несколько дней прибыл корабль, на котором находилась мать Ричарда, семидесятилетняя Элеонора Аквитанская.[133] Она везла сыну невесту — принцессу Беренгарию Наваррскую. Вероятно, согласно первоначальному плану, они должны были пожениться на Сицилии, но во время Великого поста свадьбы воспрещались, а Ричард (у него вообще не лежала душа к подобным делам) не спешил жениться. Поэтому было решено, что Беренгария отплывет с ним в Святую землю. Элеонора, сохранившая неприятные воспоминания о своем последнем посещении этих мест, не изъявила желания возвращаться туда, и сопровождать юную невесту предстояло королеве Иоанне. В их распоряжение предоставили специальный корабль. 10 апреля 1191 г. Ричард — огромный флот которого, как сообщают, состоял самое меньшее из двухсот судов — отплыл в Палестину.


На третий день по отбытии из Мессины английские корабли попали в один из тех ужасных весенних штормов, коими известно Средиземное море. Большей части удалось удержаться вместе — король зажег светильник на верхушке мачты своего судна, указывавший путь остальным, — но несколько кораблей совершенно сбились с курса и разбились. Были опасения, что пропало судно, на котором плыли Беренгария и Иоанна, но в конце концов его нашли вместе с двумя другими у входа в порт Лимасол на Кипре.

За исключением краткого периода, когда Кипр оккупировали арабы, он всегда входил в состав Византийской империи. Всего пятью годами ранее некий Исаак Дука Комнин прибыл с документами, удостоверявшими его назначение на пост губернатора острова. Впоследствии оказалось, что это подделка, однако Исаак уже успел взять под контроль все главные твердыни. Затем он объявил себя независимым правителем, принял титул императора и, для того чтобы укрепить свои позиции в борьбе против законного императора в Константинополе, заключил договор с Саладином. При таких обстоятельствах не могло быть и речи о том, что он окажет помощь или хотя бы даст пристанище флоту крестоносцев; тех, кто уцелел после кораблекрушения, лишили всего, что они имели, и бросили в темницу. Узнав о прибытии двух знатных дам, Исаак пригласил их сойти на берег. Однако Иоанна, знавшая о судьбе его пленников, не доверяла ему ни на йоту. Ее подозрения подтвердились, когда он отказался дать путешественникам пополнить запасы пресной воды и начал собирать войска на берегу.

Ричарду быстро отправили весточку, и он тут же двинул суда к Лимасолу, отдав приказ о немедленном нападении. Исаак сделал все, чтобы укрепиться на побережье, однако его люди не могли соперничать с английскими стрелками и вскоре пустились наутек. В ту же ночь лагерь Исаака был окружен. Ему самому удалось бежать, но при этом он бросил все: оружие, лошадей, сокровища и, что немаловажно, свое имперское знамя, которое Ричард впоследствии передал в аббатство Гробницы Святого Эдмунда. Исаак предоставил королю идеальный casus belli[134], а Ричард был не из тех, кто упускает такую возможность. Теперь он решил, что весь Кипр должен принадлежать ему. Предстояло лишь пройти через одну формальность: в воскресенье, 11 мая, в замковой церкви Святого Георгия епископ Эвре их с Беренгарией обвенчал и тут же короновал новобрачную.[135] Затем Ричард начал готовиться к войне.

Покорение Кипра не потребовало много времени. К Ричарду присоединился Ги Лузиньян, формально — король Иерусалимский, лишенный теперь, однако, своих владений. Ричард вверил Ги командование частью армии, поручив преследовать Исаака и взять в плен. Остальные, действуя под его началом, должны были обогнуть остров на кораблях — они разделились на два отряда и двинулись в противоположных направлениях — и захватить прибрежные городки и замки, а также все корабли, которые попадутся на пути. Когда он возвратился, то узнал, что Ги не сумел (как и можно было ожидать) отыскать Исаака: тот скрылся в одном из неприступных на вид замков, расположенных вдоль северного побережья. Он намеревался оставаться там, пока крестоносцы не покинут остров; вероятно, он бы и преуспел в этом, если бы люди Ги не захватили крепость Кирению, где он оставил жену и маленькую дочь. После этого Исаак прекратил упорствовать и согласился сдаться, поставив лишь одно условие: его не должны заковывать в железо. Ричард охотно согласился — и приготовил кандалы, специально выкованные из серебра. К 1 июня король Англии стал также хозяином Кипра. Он назначил правителями двух англичан, дабы те распоряжались на острове от его имени, и повелел всем мужчинам-киприотам сбрить бороды в знак лояльности новому режиму.

5 июня король отплыл из Фамагусты. Он захватил Исаака Комнина с собой и оставил его в заключении в могучей крепости Маргат (ныне Калаат Маркаб в Сирии) — самом темном, мрачном и угрюмом из всех замков крестоносцев, которым пять лет назад завладели рыцари ордена Святого Иоанна. Затем он продолжил путь на юг вдоль побережья вплоть до Акры. Ему повезло: в пути он встретил и уничтожил сарацинский корабль, плывший под французским флагом и стремившийся прорваться сквозь блокаду франков. (По многочисленным слухам, распространившимся среди франков, оказалось, что это судно везло в качестве груза примерно 200 ядовитых змей, которых предполагалось выпустить в лагере христиан.) По прибытии королю и его флоту оказали ожидаемый теплый прием, однако Ричард был тут же вовлечен в дипломатический кризис, представлявший серьезную угрозу союзу между христианскими государствами (вернее, тому, что от него осталось).

Через одиннадцать месяцев после битвы при Хыттине Саладин освободил Ги Лузиньяна при условии, что тот более не примет участия в противоборстве. Ги согласился, но все знали, что обещания, данные неверным, можно игнорировать безо всякой опаски, тем более что, как выяснилось, отныне ему предстояло нечто более серьезное, чем борьба за Святую землю, — ставкой в игре сделался его собственный трон. Пока он находился в заключении, появился новый лидер — некто Конрад Монферратский, героически защищавший Тир при атаке сарацин и нынче удерживавший за собой город, несмотря на то что он был частью Иерусалимского королевства. Ги, лишенный Тира, решил показать свою храбрость и, отчаянно желая управлять каким-нибудь городом, вместе с горсткой людей двинулся на Акру и начал осаду. Все знали, что природа не наградила его выдающимся умом, а этот поступок уже граничил с безумием. Акра была самым крупным городом королевства — даже больше Иерусалима. Армия же Ги была отчаянно мала, и ничто не могло помешать Саладину привести силы, чтобы снять осаду и, в свою очередь, окружить его, что он и сделал. И все же каким-то образом Ги удерживал свои позиции до прибытия Ричарда Львиное Сердце в начале лета 1191 г.

12 июля того же года мусульманский гарнизон Акры капитулировал, и крестоносцы заняли город. Через шесть недель Ричард приказал перебить всех пленных сарацин — 2700 человек — вместе с женами и детьми, а затем оставил Акру Ги Лузиньяну. Итак, проблемы Ги разрешились — все, кроме одной, связанной с Конрадом Монферратским, который, так сказать, «положил глаз» на иерусалимский трон. Ги взошел на него лишь благодаря своей жене Сивилле, но Сивилла и две ее маленькие дочери умерли во время эпидемии осенью 1190 г. Обоснованны ли теперь были претензии ее мужа на трон? Как бы ни обстояли дела с точки зрения закона, большинство уцелевших баронов Отремера увидели здесь прекрасную возможность избавиться от слабого правителя, которому никто не доверял. В качестве своего кандидата на трон они предложили Конрада. Правда, он не обладал титулом, который обеспечил бы ему право на престол, но нашлось простое решение: брак с принцессой Изабеллой, дочерью короля Амальрика. Небольшое затруднение заключалось в том, что она уже была замужем за Хэмфри, лордом Торонским, однако Хэмфри, человек высококультурный, производивший сильное впечатление своей арабской ученостью, также был известен своей гомосексуальностью. С очевидным облегчением он согласился на развод. 24 ноября 1190 г. Конрад и Изабелла были объявлены мужем и женой.

Однако брак с лицом королевской крови — это еще не коронация. Соперничество между Ги Лузиньяном и Конрадом Монферратским продолжалось еще восемнадцать месяцев и могло длиться значительно дольше, если бы король Ричард, чья власть и авторитет в Святой земле были куда больше, чем их собственные, не получил новости из Англии: его убеждали воротиться назад, если он хочет спасти собственную корону. Перед отъездом он созвал на совет всех рыцарей и баронов Отремера и сказал им, что вопрос о королевской власти должен быть решен сейчас же, раз и навсегда; кого же они изберут в правители, Ги или Конрада? Конрада избрали единогласно. Ги же Ричард отослал на Кипр, где в качестве компенсации ему дозволялось править островом по своему усмотрению. Он принял титул короля и стал основателем династии, которой суждено было владычествовать на Кипре почти триста лет.


10 июня 1190 г., после долгого и изнурительного путешествия через горы Тавра в Южной Анатолии, Фридрих Барбаросса вывел свои войска на плоскую прибрежную равнину. Жара стояла ужасная, и речка Каликадн (в наши дни известная под куда менее благозвучным названием Гоксу), бегущая мимо Селевкии (современный Силифке) к морю, манила усталых путников. Фридрих, в одиночку скакавший немного впереди армии, пришпорил лошадь и понесся к ней. Больше его никто не видел в живых. Быть может, он спешился, чтобы напиться, и течение сбило его с ног; быть может, лошадь поскользнулась в грязи и сбросила его; быть может, шок от падения в ледяную воду горной реки оказался слишком силен для его старого усталого тела, ведь Фридриху было почти семьдесят лет. Мы никогда не узнаем. Его нашли, но слишком поздно. Его спутники, достигшие реки, увидели безжизненное тело императора, лежащее на берегу.

Его армия почти сразу начала распадаться. Многие немецкие князьки возвратились в Европу; другие на корабле отправились в Тир — в то время единственный порт в Отремере, по-прежнему находившийся в руках христиан. Оставшиеся везли тело императора, сохраняемое в уксусе — не слишком успешно, — и решительно продолжали путь, хотя потеряли еще больше людей, попав в засаду, когда вторглись на территорию Сирии. Оставшиеся в живых, дохромав в конце концов до Антиохии, совершенно утратили боевой дух. К тому времени то, что еще оставалось от Фридриха, постигла та же участь, что и его армию; его быстро разлагающиеся останки поспешно похоронили в соборе, где им суждено было покоиться еще семьдесят восемь лет, пока армия мамелюков под командованием султана Бейбарса не сожгла дотла все здание вместе с большей частью города.

К счастью для Отремера, Ричард и Филипп Август привели свои армии в основном целыми и невредимыми; именно благодаря им Третий крестовый поход (поскольку его участникам не удалось отвоевать Иерусалим, его вряд ли можно считать успешным), по крайней мере отчасти, оказался менее унизительным, чем Второй. Акра стала столицей королевства, которое, однако, теперь сократившееся до узкой прибрежной полосы между Тиром и Яффой, было лишь бледной тенью прежней Палестины крестоносцев. В течение следующего столетия оно продолжало вести борьбу, и когда наконец пало под ударами Бейбарса в 1291 г., удивление вызвало лишь одно — то, что оно просуществовало столь долго.


Во всей истории христианства нет главы, повествующей о больших проявлениях безнравственности, нежели та, что содержит историю Крестовых походов. Первый, хотя и увенчавшийся успехом в военном отношении, был отмечен такой степенью жестокости и варварства, которую редко превосходили даже во времена Средневековья. Участники Второго похода потерпели фиаско, во многом по причине идиотского руководства; Третий, в чем-то менее постыдный, нежели предыдущий, был лишен ярких событий и в конце концов потерпел неудачу, так и не достигнув цели. Однако ни один из трех не оказал существенного влияния на историю (упомянем лишь бесцельное кровопролитие в значительных масштабах, происходившее во время походов): насчет конца XII в. еще могут быть сомнения, но относительно конца XIII в. можно с уверенностью утверждать, что мусульманский Ближний Восток почти не отличался от того, каким был в тот момент, когда папа Урбан в Клермонте бросил клич, призывая христиан объединиться. Четвертый крестовый поход должен был стать совершенно непохожим на предыдущие. Его участники фактически уничтожили тот мощный оплот христианства, защищая который они должны были отдать свои жизни, уничтожили единственную твердыню, ограждающую Европу от волн мусульманского нашествия. Сделав это, они изменили ход истории.

Конец XII в. в Европе ознаменовался смутой. 8 апреля 1195 г. император Византии Исаак II Ангел пал жертвой переворота, устроенного его братом Алексеем: тот низложил его, при этом ослепив, и объявил императором себя. Правление Исаака можно без преувеличения назвать бедствием, а об Алексее можно сказать, что он был значительно хуже своего брата. Затем 28 сентября 1197 г. император Священной Римской империи Генрих VI умер в Мессине от лихорадки — как раз когда готовил новый Крестовый поход. Германию терзала гражданская война, вспыхнувшая в связи с проблемой престолонаследия. Сходным образом и Англия, и Франция — хотя и с меньшими проявлениями насилия — были заняты решением тех же проблем в связи с гибелью Ричарда Львиное Сердце в 1199 г. Норманнской Сицилии пришел конец, и более она не возродилась. Из всех владык-христиан оставался лишь один, твердо контролировавший ситуацию, — папа Иннокентий III.

При Иннокентии средневековое папство обрело высочайшую власть и авторитет. Он взошел на папский престол в 1198 г. и за девятнадцать лет своего понтификата руководил двумя Крестовыми походами. Один — если строго следовать хронологии, то фактически он был позже Первого. — имел относительно небольшое международное значение: в основном события развивались на территории юго-западной Франции. Цель его заключалась в уничтожении еретиков-альбигойцев (иногда их именуют катарами): те проповедовали маиихейское верование в то, что два противоположных начала — добро и зло — ведут постоянную борьбу, стремясь взять верх. Материальный мир есть зло; задача человека — освободить его дух, который добр по природе своей, и восстановить его общность с Богом. Этого можно достичь лишь посредством предельного аскетизма, избегая всего мирского и всяческой порчи, примером коих является католическая церковь.

Очевидно, что подобная доктрина наносила удар прямо в сердце ортодоксального христианства, христианских политических и пасторских институтов, и Иннокентий яростно обрушился на него. В 1209 г. он отдал приказ цистерцианцам начать проповедовать Крестовый поход. Он продолжался целое столетие, хотя катары так и не оправились после взятия в 1244 г. их главной твердыни Монсегюр в предгорьях Пиренеев, им пришлось перейти к тайному существованию. К тому моменту как ересь наконец была искоренена, Прованс, Лангедок и большая часть юго-восточных территорий были разграблены, множество жителей хладнокровно перебито, а блистательная провансальская культура трубадуров уничтожена.

Другой Крестовый поход известен нам как Четвертый. Отсутствие коронованных особ, которые возглавили бы его, нимало не беспокоило папу: прежний опыт показал, что короли и принцы, всякий раз провоцируя соперничество между народами и поднимая бесчисленные вопросы относительно первенства и соблюдения правил этикета, оказывались причиной больших беспокойств, нежели они заслуживали. Куда серьезнее оказались проблемы стратегического характера. Ричард Львиное Сердце до отъезда из Палестины высказал мнение, что Египет — самое уязвимое место мусульманского Востока и по этой причине все дальнейшие экспедиции следует направлять именно туда. Следовательно, новой армии предстояло путешествовать морем, и для нее требовался транспорт в таком количестве, которое могло обеспечить лишь одно государство — Венецианская республика.

Итак, на первой неделе Великого поста в 1201 г. группа из шести рыцарей, возглавляемых Жоффруа де Виллардуэном, маршалом Шампани, прибыла в Венецию. Они сообщили свою просьбу на специальном заседании Большого совета и на следующей неделе получили ответ: республика обеспечит транспорт для 4500 рыцарей с их конями, 9000 оруженосцев и 20 000 пехотинцев, а также запас продовольствия на девять месяцев. Вдобавок Венеция предоставит 50 полностью оснащенных галер за свой счет при условии, что получит половину завоеванных территорий. Цена составит 84 000 марок серебром.

Этот ответ передал Жоффруа и его товарищам дож Энрико Дандоло. Во всей истории Венеции не найдется более удивительной фигуры. Нельзя с уверенность сказать, сколько лет ему было, когда 1 января 1193 г. он взошел на трон дожей; говорят, что ему было полных 85 лет и он уже полностью ослеп, однако в это с трудом верится, когда мы читаем о той энергии — и настоящем героизме, — которые он проявил десятилетие спустя под стенами Константинополя. Но даже если он только разменял восьмой десяток, к началу Четвертого крестового похода ему уже несколько лет как исполнилось восемьдесят. Он тщательно избегал упоминать о том, что его послы в тот самый момент находились в Каире, ведя переговоры относительно чрезвычайно выгодного торгового соглашения; в том числе они почти наверняка гарантировали, что Венеция не станет участвовать в каких бы то ни было нападениях на Египет. Просто-напросто было решено, что крестоносцы встретятся в Венеции на Иванов день, 24 июня 1202 г., когда для них будет готов флот.

Этот день настал; количество крестоносцев, собравшихся в Лидо под командованием нового предводителя, маркиза Бонифация Монферратского, составило менее трети ожидаемого. У некоторых просто улетучился энтузиазм; другие, несомненно, уступили настоянию семей; иные, прослышав, куда предстоит направиться крестоносцам, и считая Иерусалим единственной законной целью похода, отказались тратить время где-либо еще. Учитывая столь радикальное сокращение числа участников, крестоносцам нечего было и надеяться дать венецианцам столько денег, сколько пообещали. Они заплатили сколько смогли, но недостача составила 34 000 марок. Как только Дандоло убедился, что больше получить не удастся, он выступил с предложением: Зара (современный Задар на побережье Далмации) недавно оказалась в руках венгерского короля, и если крестоносцы помогут Венеции ее отвоевать, уплату долга можно будет отложить.

И вот 8 ноября 1202 г. армия участников Четвертого крестового похода двинулась в путь по морю из Венеции — 480 кораблей, возглавляемых галерой, на которой плыл сам дож; по словам французского крестоносца и хрониста Робера Клари, она была «выкрашена в алый цвет; сверху был натянут алый шелковый навес; звучали цимбалы, и четыре трубача трубили на носах [галеры]». Неделю спустя Зару захватили и разграбили. Почти сразу же разразился бой между франками и венецианцами из-за дележа добычи, и когда порядок был в конце концов восстановлен, обе группы расположились в разных кварталах города на зимние квартиры. Вскоре новости о случившемся достигли папы; он пришел в ярость и отлучил от церкви всю экспедицию.

Худшее было еще впереди. В начале наступившего года прибыл вестник с письмом Бонифацию от Филиппа Швабского, младшего сына Фридриха Барбароссы. Филипп был женат на дочери несчастного императора Исаака, свергнутого с трона Алексеем III, но юный сын Исаака — здесь легко запутаться: его также звали Алексеем — бежал из тюрьмы, где его содержали вместе с отцом, и укрылся у Филиппа. Филипп предлагал нечто очень простое: если крестоносцы доставят юного Алексея в Константинополь и возведут на трон вместо его дяди-узурпатора, Алексей, в свою очередь, финансирует последующее завоевание Египта, вдобавок предоставит 10 000 солдат и, наконец, будет содержать 500 рыцарей в Святой земле за свой счет. Он также подчинит православную церковь в Константинополе власти Рима.

С точки зрения и Бонифация, и дожа Дандоло, многое в этом замысле говорило в его пользу; большинство приверженцев также с полной готовностью согласилось с планом, обещавшим усилить и обогатить крестоносцев — осуществляя его, между прочим, и для того, чтобы выплатить долг Венеции, — а также восстановить единство христианского мира. Итак, 24 июня 1203 г. — минул год после встречи в Венеции — флот крестоносцев бросил якорь у Константинополя. Жоффруа де Виллардуэн, написавший в высшей степени интересный отчет обо всей этой истории, сообщает:

«Так вот, вы можете узнать, что они долго разглядывали Константинополь, те, кто его никогда не видел, ибо они не могли и представить себе, что на свете может существовать такой богатый город, когда увидели эти высокие стены, и эти могучие башни, которыми он весь кругом был огражден, и эти богатые дворцы, и эти высокие церкви, которых там было столько, что никто не мог бы поверить, если бы не видел своими глазами, и длину, и ширину города, который превосходил все другие города. И знайте, что не было такого храбреца, который не содрогнулся бы, да это и вовсе не было удивительно: ибо с тех пор как сотворен мир, никогда столь великое дело не предпринималось таким числом людей».

Поначалу крестоносцы столкнулись с весьма слабым сопротивлением. 5 июля они высадились ниже Галаты на северо-восточном берегу бухты Золотой Рог. Вокруг этого торгового поселения, где в основном жили иностранные купцы, не было стен; ее единственное значительное укрепление представляло собой одинокую круглую башню. Однако она имела жизненно важное значение: в ней находился огромный ворот, посредством которого поднималась и опускалась огромная металлическая цепь, обыкновенно преграждавшая в случае опасности вход в бухту. Но через двадцать четыре часа венецианские моряки смогли раскрутить лебедку, и цепь с грохотом упала в воду. Флот устремился внутрь, быстро уничтожая те немногие пригодные для плавания византийские суда, которые они обнаружили во внутренней гавани. Победа на море была полной.

Однако Константинополь еще не был захвачен. Стены, тянувшиеся вдоль берега со стороны бухты Золотой Рог, не шли ни в какое сравнение с устрашающими земляными укреплениями с западной стороны и все же позволяли защитникам стойко оборонять город. Крестоносцы направили свой удар в самое слабое место — в стык этих двух укреплений, то есть в тот угол, который выдается дальше всего на северо-восток (близ него находится Влахернский императорский дворец). При первой попытке высадиться, предпринятой франками, солдаты были отброшены назад. Исход событий в тот день решили венецианцы — и в значительной степени сам Энрико Дандоло. О его храбрости рассказывает сам Жоффруа:

«А теперь вы можете услышать об удивительной доблести: дож Венеции, который был старым человеком и ни капельки не видел, стоял весь в кольчуге на носу своей галеры и держал перед собой знамя святого Марка. И вот он закричал своим людям, чтобы его вывели на сушу, а если не сделают этого, то он их покарает. И они повели галеру так, что она пристала к берегу; и они выскочили из нее и вынесли перед ним на сушу знамя святого Марка. И когда венецианцы увидели на суше знамя святого Марка и галеру своего сеньора, который высадился на берег прежде них, каждый из них почувствовал себя пристыженным и все они выскочили на сушу».

Вскоре сопротивление византийцев было сломлено: крестоносцы проникли сквозь бреши в стенах непосредственно в город, поджигая деревянные дома, пока пламя не охватило весь Влахернский квартал. В тот вечер Алексей III тайно бежал из города, бросив на произвол судьбы жену и детей — всех, кроме любимой дочери.


В этот миг тяжелейшего в ее истории кризиса Византия не могла долго оставаться без императора: старого Исаака Ангела поспешно извлекли из темницы и посадили на трон. Но это ни в коей мере еще не был конец предприятия. По вине своего брата император был еще более слеп, нежели старый дож, и уже успел выказать полнейшую непригодность, а меж тем обязательства его сына Алексея перед Бонифацием и Дандоло оставались невыполненными. Лишь когда Исаак сделал Алексея своим соправителем под именем Алексея IV, крестоносцы официально признали его. Затем они удалились в Галату ожидать обещанных наград.

Воздаяние, однако, было делом неблизкого будущего. Сокровищница империи оказалась пуста; священнослужители, уже возмущенные тем, что Алексей принялся забирать и плавить церковную утварь, теперь пришли в ярость, услышав о его планах подчинить их Риму. Продолжавшееся присутствие франков, которые не собирались уезжать, пока император не выполнит свои обещания, еще более усилило напряжение. Однажды ночью несколько человек собрались возле маленькой мечети в сарацинском квартале за церковью Святой Ирины, разграбили ее и сожгли дотла. Пламя распространилось, и в течение следующих двух дней Константинополь был охвачен-таки пожаром, какого не видел со времени Юстиниана, то есть почти семь столетий. В результате катастрофы ситуация, и без того напряженная, стала критической. Через несколько дней в присутствии посольства от франков и венецианцев император признался, что никаких перспектив получить обещанную сумму у них нет. Результатом стала война.

Как ни странно это звучит, ни греки, ни франки не хотели воевать. Первые желали лишь одного — избавиться от этих неотесанных головорезов раз и навсегда; вторые не забыли, ради чего оставили родной очаг, и все сильнее сожалели о своем вынужденном пребывании среди народа, который считали изнеженным и впавшим в ересь, тогда как им следовало бы вступить в схватку с неверными. Даже если бы им сполна заплатили обещанные деньги, они бы не извлекли из этого выгоды для себя: это бы только позволило им выплатить огромный долг венецианцам. Причина всех непостижимых событий, коротко говоря, связана с Венецией — или, точнее, с Энрико Дандоло. У него была полная возможность в любой момент отдать приказ флоту отправиться в путь. Сделай он это, крестоносцы оказались бы на свободе, а византийцы бы только возрадовались. То, что он поступил иначе, более не имело ничего общего с долгом франков Венеции. Он задумал более великие дела: сокрушить Византийскую империю и посадить на константинопольский трон венецианскую марионетку.

Поэтому совет Дандоло его союзникам-франкам зазвучал в ином тоне. Он подчеркнул, что более ничего нельзя ожидать от двух соправителей: они безнадежны. Если крестоносцы намерены получить то, что им причитается, пусть возьмут Константинополь силой. Заняв город и возведя на трон одного из своих предводителей, они окажутся в состоянии без малейшего ущерба для себя уплатить долг Венеции, и все же у них останется более чем достаточно средств, чтобы финансировать Крестовый поход. Это их шанс, и его следует использовать сейчас, поскольку ему не суждено будет повториться. Это был убедительный аргумент, и он приобрел еще больший вес, когда 25 января 1204 г. Алексей IV был низложен и вскоре после этого убит, а вслед за ним с подозрительной быстротой сошел в могилу его престарелый отец. Убийца, знатный вельможа Алексей Дука (прозванный Мурзуфлом из-за своих косматых черных сросшихся бровей), короновался затем в Софийском соборе под именем Алексея V и тут же начал проявлять способности лидера, которого столь долго недоставало Византийской империи. Множество рабочих взялись за дело; они трудились день и ночь, укрепляя защитные сооружения и делая их еще выше. Если вообще следовало предпринимать решительный штурм города, то, очевидно, это надо было делать сейчас; теперь, когда новый император не только узурпировал трон, но и оказался убийцей, с моральной точки зрения позиции крестоносцев были куда сильнее, чем если бы они выступили против его предшественника, который по крайней мере был легитимным монархом, так же как их прежний союзник.

Нападение началось утром в пятницу, 9 апреля 1204 г. Мурзуфл сопротивлялся отчаянно, но безуспешно. Как и многие его предшественники, он бежал, и 12 апреля франки и венецианцы наконец ворвались за стены. Резня была ужасающей; даже Виллардуэн был потрясен. Армия слишком долго ожидала близ богатейшей в мире столицы, чтобы удовольствоваться ничем; теперь, когда город принадлежал солдатам и им по обычаю разрешили трехдневный грабеж, те набросились на него как саранча. Никогда со времен вторжения варваров Европа не видела подобного разгула вандализма и жестокости; никогда в истории такая красота и такое множество великолепных творений человеческих рук не уничтожались столь безрассудно за столь короткий срок. Очевидец событий, грек Никита Хониат, писал:

«Увы, вот бесчестно повержены достопоклоняемые иконы! Вот разметаны по нечистым местам останки мучеников, пострадавших за Христа! О чем и слышать страшно — можно было видеть тогда, как божественное тело и кровь Христова повергались и проливались на землю. Расхищая драгоценные вместилища их, латиняне одни из них разбивали, пряча за пазуху бывшие на них украшения, а другие обращали в обыкновенное употребление за своим столом вместо корзинок для хлеба и кубков для вина, как истинные предтечи антихриста или предшественники и провозвестники его нечестивых деяний! Что претерпел в древности некогда от этого народа Христос, быв обнажен и поруган, то же самое претерпел от него и теперь: так же точно одежды Его снова делились теперь латинскими воинами на части, по жребиям, и только недоставало того, чтобы Он, быв прободен в ребро, опять источил на землю токи Божественной крови. О нечестиях, совершенных тогда в великой церкви, тяжело даже рассказывать. Жертвенная трапеза, составленная из разных драгоценных веществ, сплавленных посредством огня и размещенных между собою так, что все они искусным подбором своих самородных цветов представляли верх совершеннейшей красоты, не оценимой ничем и достойной по своей художественности удивления всех народов, была разбита на части и разделена грабителями наравне со всем другим церковным имуществом, огромным по количеству и беспримерным по изящности. Вместо того чтобы выносить из церкви на руках, как своего рода военную добычу, священные сосуды и церковную утварь, несравненную по изящной отделке и редкую по материи, равно как чистейшее серебро, которым обложены были решетка алтаря, поразительной красоты амвон и двери и которое употреблено было в разных многочисленных орнаментах, везде под позолотою, — они вводили в церковь лошаков и вообще вьючных животных до самого неприкосновеннейшего места храма, и так как некоторые из них поскользались и не могли затем подняться на ноги по гладкости полировки каменного пола, то здесь же и закалывали их кинжалами, таким образом оскверняя их пометом и разливавшеюся кровью священный церковный помост.

Вот какая-то бабенка, преисполненная грехами <..>, хулительница Христова, уселась на сопрестолии, распевая свою визгливую мелодию, и потом бросилась в пляску <..> латиняне, конечно уже, не щадили честных женщин и девиц, ожидавших брака или посвятивших себя Богу и избравших девство <…> на улицах плач, вопли и сетования; на перекрестках рыдания; во храмах жалобные стоны <…>».

И эти люди, продолжает он, носили знак креста — креста, коим они клялись, что пройдут через христианские страны, не проливая крови, обратят оружие лишь на язычников и станут избегать плотских удовольствий до тех пор, покуда не исполнят своего святого дела.

По прошествии трех дней вселенского ужаса порядок был восстановлен, и крестоносцы обратились к выполнению очередной задачи — выборам нового императора. Первым кандидатом был Бонифаций Монферратский. Однако сотрудничество его с низложенным Алексеем IV было слишком тесным, и теперь он оказался до некоторой степени дискредитирован. Кроме того, он находился в тайных сношениях с генуэзцами, и Дандоло знал это. Для старого дожа не составило труда склонить мнение избирательной комиссии (половина которой состояла из венецианцев) в пользу графа Балдуина Фландрского и Геннегауского, который в должном порядке был коронован 16 мая в соборе Святой Софии. Однако владения, которыми ему предстояло править, заметно сократились. Уже в марте венецианцы и франки договорились между собой, что он должен будет удержать только четверть города и империи, тогда как оставшиеся три четверти следует разделить поровну между Венецией и рыцарями-крестоносцами. В результате Дандоло предназначил для своей республики всю территорию вокруг Святой Софии вплоть до бухты Золотой Рог; что касается прочего, он забрал все те районы, которые могли послужить к укреплению господства Венеции на Средиземном море и где можно было создать единую цепь торговых колоний и портов от Венецианской лагуны до Черного моря. В их число входила Рагуза (нынешний Дубровник) и Дураццо (ныне Дуррес); западное побережье материковой Греции и Ионийские острова; весь Пелопоннес; острова Наксос и Андрос, а также два города на Эвбее; главные порты Геллеспонта, Мраморного моря, Галлиполи, Редеста и Гераклеи; побережье Фракии, город Адрианополь и, наконец (это было решено после кратких переговоров с Бонифацием), имевший крайне важное значение остров Крит. Несмотря на это, дож был освобожден от принесения императору вассальной присяги. Гавани и острова отходили в безраздельное владение Венеции; что же касается материковой Греции, Дандоло дал понять, что, будучи торговой республикой, Венеция заинтересована лишь в оккупации главных портов и не более того.

Итак, не может быть никаких сомнений, что именно венецианцы получили наибольшую выгоду в результате Четвертого крестового похода и что своим успехом они были обязаны почти исключительно Энрико Дандоло. Отказавшись принять византийскую корону (если бы он так сделал, это повлекло бы за собой непреодолимые противоречия с венецианской конституцией и могло даже привести к падению республики), он добился успеха для своего кандидата. Наконец, вдохновив франков на то, чтобы превратить Византию в феодальное государство — этот шаг, как он понимал, неизбежно вел к дроблению и разобщению: в результате империя никогда не смогла бы усилиться настолько, чтобы противостоять венецианской экспансии, — он сохранил положение Венеции вне феодальных рамок, удерживая за ней новые владения не в качестве данных в лен, но согласно праву завоевания. Для слепца, чей возраст приближался к девяноста, — замечательные достижения!

Энрико Дандоло — теперь он гордо именовал себя «Повелитель одной четвертой и одной восьмой части Римской империи» — хорошо послужил своему городу, однако в более широком контексте, с точки зрения мировых событий, вызвал катастрофу. Участники Четвертого крестового похода — если его можно так назвать, поскольку они так и не достигли мусульманской территории, — превзошли даже своих предшественников в безверии и двуличности, жестокости и алчности. В XII в. Константинополь был главным мировым центром интеллектуальной жизни и искусства и хранителем классического наследия Европы — и Рима, и Греции. После его разграбления западная цивилизация пострадала почти столь же сильно, сколь после разграбления Рима варварами в V в. — возможно, то была наиболее тяжелая потеря во всей мировой истории.

С политической точки зрения ущерб также был огромен. Хотя власти франков на Босфоре суждено было продержаться менее шестидесяти лет, Византийская империя никогда не смогла восстановить прежнее могущество или вернуть сколь-либо значительную часть своих утраченных владений. Она осталась с искалеченной экономикой, усеченной территорией, бессильной перед натиском османов. Не много проявлений иронии истории производят более сильное впечатление, нежели тот факт, что судьба Европы была окончательно решена — а половина европейского христианского мира обречена на пятивековое османское иго — людьми, сражавшимися под знаменем креста. Людей этих переправил, вдохновил, воодушевил и в конце концов возглавил Энрико Дандоло во имя Венецианской республики. Венеция получила наибольшую выгоду из этой трагедии; в равной мере она и ее великий старец дож должны принять на себя большую часть ответственности за хаос, учиненный ими в мире.


Глава VIII
ДВЕ ДИАСПОРЫ

Четвертый крестовый поход не только поставил Константинополь на грань уничтожения, но и вызвал потрясение во всем Восточном Средиземноморье повергнув в шок равным образом и православных, и католиков. Практически все знатные византийцы предпочли бежать из столицы с отвращением в душе, нежели подчиниться владычеству франков: их потянуло в те или иные государства — наследники Византии, где жители были верны византийскому духу и христианской религии. Первым из таких государств была так называемая Трапезундская империя (здесь мы не станем о нем рассказывать); ее территория ограничивалась узкой полоской побережья Черного моря. Вторым — так называемый деспотат Эпира, основанный (вскоре после взятия Константинополя латинянами) неким Михаилом Комнином Дукой — праправнуком-бастардом Алексея I Комнина. Действуя из Арты, своей столицы, Михаил постепенно установил контроль над северо-западным побережьем Греции и частью Фессалии. Последнее по порядку основания государство — с нашей точки зрения, однако, куда более значимое — Никейская империя, в которой зять Алексея III Феодор Ласкарис был признан императором в 1206 г. и коронован два года спустя. Никейская империя занимала северо-западную оконечность Анатолии, охватывая всю территорию между Черным и Эгейским морями. К северу лежала Латинская империя Константинополя; к югу и востоку — Сельджукский султанат. Хотя официально столицей являлась Никея (Изник), преемник Феодора Иоанн III Ватац сделал своей главной резиденцией Нимфей (ныне Кемальпаша, всего в нескольких милях от Измира); в течение пятидесятисемилетнего периода изгнания византийских императоров из Константинополя именно отсюда осуществлялось умелое управление Никейской империей — средиземноморским государством.

Обо всем этом, однако, в нашей истории достаточно было бы сделать маленькую сноску, когда бы не болгарский царь Калоян, которому греки Фракии обещали императорскую корону, если он изгонит латинян из Константинополя. 14 апреля 1205 г. Калоян буквально уничтожил армию франков.[136] Он не смог взять город, однако ему удалось захватить в плен самого императора Балдуина — тот так и не вышел на свободу и вскоре умер. Всего через шесть недель, 1 июня, старый дож Дандоло, который, несмотря на то что ему перевалило за девяносто, стойко сражался на стороне Балдуина, последовал за ним в могилу. Тело его (весьма удивительный факт) не было возвращено в Венецию: его погребли в соборе Святой Софии. Саркофаг был уничтожен во время позднейшего турецкого завоевания, однако надгробный камень, вмурованный в пол галереи над южным приделом, можно видеть и сегодня.

Таким образом, всего через год после взятия столицы власть латинян была сломлена. Они сохранили за собой Константинополь; во всей Малой Азии, однако, в руках франков оставался только маленький город Пиги (ныне Карабиджа) на южном побережье Мраморного моря. Теперь Феодор Ласкарис смог сосредоточиться на формировании своего нового государства; в каждой детали он следовал старой Византии как образцу, поскольку никогда не сомневался, что его соотечественники рано или поздно вернутся в родные места. Благодаря ему теперь на Востоке фактически было два императора и два патриарха — один католический, в Константинополе, другой православный, в Никее. Очевидно, не могло быть и речи об их гармоничном сосуществовании: обе партии были полны решимости уничтожить противника, но ни та ни другая не были достаточно сильны, чтобы осуществить это без посторонней помощи. И случилось так, что наследник Балдуина, Генрих Эно, ввел в это математическое уравнение такой новый член, какого никак нельзя было ожидать, — сельджукского султана Коньи по имени Кей-Хюсрев.

На протяжении долгой и мрачной истории Крестовых походов христиане весьма часто бились между собой. Призвать союзников-мусульман, однако, было чем-то совершенно новым. Турки-сельджуки к тому моменту хозяйничали на участке Средиземноморского побережья протяженностью несколько сотен миль. Они проделали долгий путь от тех мест в Центральной Азии, где зародилось их племя. В XI в. они быстро распространились по Персии, Армении и Месопотамии — где сделались хозяевами Багдада, правя именем халифов Аббасидов, — и многому научились от тех, кого покорили. После вторжения в Анатолию и победы в 1071 г. над византийцами при Манцикерте[137] они сделали своей столицей Конью (Иконий), а к XII в., достигнув расцвета, создали сильное государство. Румский султанат, как они гордо именовали его — разве он не был частью Римской империи? — во времена наивысшего могущества охватывал фактически всю Азию (около 250 000 квадратных миль). Население было смешанным: турки, греки, армяне. Сельджуки продержались недолго — ближе к концу столетия их власть повергли монголы, — однако оставили выдающееся архитектурное наследие, многое из которого сохранилось до наших дней: величественные мечети, фасады которых, как правило, фланкированы двумя минаретами и покрыты сложной резьбой (часто их украшает искусная каллиграфия); мосты, словно парящие в воздухе — так они изящны; укрепления и верфь в Алании — летней резиденции султанов; великолепные караван-сараи — расположенные в двадцати милях друг от друга вдоль главных караванных путей. Каждый из них имел собственную мечеть, помещения для ночлега, стойла для лошадей и верблюдов, а также постоянно проживавшего здесь сапожника, который чинил обувь бесплатно.

Интересно поразмышлять, что бы произошло, если бы император из Константинополя и султан из Икония укрепили свой союз, одержав грандиозную победу? Однако им этого не удалось. Произошло несколько жарких битв, однако все они, кроме одной, не имели решающего значения; во время последней, весной 1210 г. близ Антиохии на Меандре, Кей-Хюсрев лишился коня и погиб — если верить греческим источникам, то от рук самого императора Феодора во время единоборства. Его преемник немедленно пошел на уступки, что оставляло Феодору свободу действий в отношении франков; ситуация окончательно разрешилась лишь в 1214 г., когда два императора заключили в Нимфее мирный договор. Генрих, в соответствии с соглашением, сохранял за собой северо-запад Малой Азии; все остальное, вплоть до сельджукской границы, отходило к Феодору. Этот договор ознаменовал начало процветания Никеи. Наконец-то молодая империя получила формальное признание права на существование от своего латинского соперника.


«Я не стану, — писал Эдуард Гиббон, — прослеживать загадочные и сложные судьбы династий, переживавших взлеты и падения как на континенте, так и на островах». У него и не было на то особых причин — ведь он писал историю Римской империи. Однако те, кто пишет хронику жизни Средиземноморья, не должны столь легко отметать подобные задачи. Никто из путешественников, проезжающих через Центральную Грецию и Пелопоннес, не может избежать потрясения, увидев, сколько здесь средневековых замков: иногда кажется, что они венчают почти каждый пик и гребень этой страны с ее замечательными горами. Для тех, кто жаждет узнать больше, несомненно, требуется какое-то объяснение; и все же даже в наши дни книг, затрагивающих их историю, увы, очень немного.

Причина во многом заключается в том, что история эта дьявольски сложна. Основные факты состоят в том, что рассеяние греков, последовавшее за катастрофой, вызванной Четвертым крестовым походом, происходило одновременно с еще более драматическими событиями — территориальной экспансией со стороны латинян. Франкские бароны, отправившиеся в Крестовый поход — вкупе со многими, кто в походе не участвовал, но прослышал о выгодах в результате его и не собирался оставаться в стороне, — заполонили Грецию, захватывая все плохо лежащие земли и добиваясь поместий для себя, как они это делали на западе. Однако происходило это в стране, где феодальная система в том виде, как они ее понимали, была практически неизвестна. В западных странах воплощением ее являлась феодальная лестница, строившаяся с учетом богатства и власти; вершину ее занимал король. На востоке Латинская империя Константинополя была чересчур слаба, чтобы успешно устанавливать какой бы то ни было контроль. В результате появилось множество независимых городов-государств, которые почти непрерывно воевали друг с другом, постоянно плели интриги и не стеснялись в средствах для достижения цели. В Эгейском море с его множеством скалистых островов, где первостепенным влиянием пользовалась Венеция, сложилась еще более непростая ситуация. Неудивительно, что многие историки, пытавшиеся описать эти места и времена, в ужасе отшатывались и обращали свое внимание на другие предметы.

По существу, история этой латинской диаспоры начинается с маркиза Бонифация Монферратского. И без того разъяренный тем, что его «обошли» и не сделали императором, он еще более разгневался, когда Балдуин предложил ему большие владения в Анатолии. Вопреки этому предложению, ссылаясь на то, что брат его четверть века назад благодаря женитьбе на дочери Мануила I Комнина получил титул — так называемый «титул учтивости»[138] — короля Фессалоник, он заявил свое формальное право на этот город. Балдуин, в свою очередь, был против, и лишь благодаря посредничеству дожа Дандоло и некоторых франкских лидеров — прежде всего молодого знатного бургундца Оттона де ла Роша — удалось избежать прямого военного столкновения. В конце концов император дал вынужденное согласие, коль скоро Бонифаций принес ему присягу, при том что владения его все еще оставались воображаемыми, и получил их в качестве имперского лена.

Следующая задача маркиза состояла в завоевании своего нового королевства. С этой целью он начал в 1204 г. длительную кампанию, продвигаясь по северной и Центральной Греции. Вместе с ним следовало разношерстное сборище крестоносцев: французов и немцев, фламандцев и ломбардцев, — рассчитывавших получить владения для себя. Среди них были — назовем лишь четырех — француз Гильом Шамплит, внук графа Шампанского; Оттон де ла Рош, бургундец; фламандец Жак д’Авен и, наконец, молодой итальянский маркиз Гвидо Паллавичини. Двигаясь к югу через Фессалию, они достигли Фермопил — горного прохода, где Леонид Спартанский героически противостоял врагам почти семнадцать столетий назад. На этот раз сопротивления оказано не было, однако Бонифаций, понимая величайшую стратегическую важность этого места, тут же, на том же самом месте даровал Паллавичини маркизат Будоница, дабы прикрыть подходы к нему с севера. Этому маркизату наравне с соседним баронством Салоной суждено было просуществовать двести лет и сыграть важную роль в истории франкской Греции.[139]

Беотия сдалась без боя, как и Аттика — включая сами Афины, где Бонифаций немедленно разместил гарнизон на Акрополе. В то время Парфенон служил городским собором, однако нечего и говорить, что солдаты-франки отнеслись к зданию с недостаточным пиететом. Повторилась история со Святой Софией, хотя и в меньших масштабах: разграбленная сокровищница, расплавленные золотые и серебряные сосуды, разбросанная и уничтоженная библиотека. Две области сразу были дарованы Оттону де ла Рошу — возможно, в награду за посредничество во время ссоры Бонифация с императором Балдуином. Поначалу Оттон именовал себя относительно скромно — сир д’Атен (государь Афин), но его греческие подданные приукрасили этот титул, именуя его «великий владыка» (мегас кир). Только в 1260 г., через много лет после его смерти, Афины формально стали герцогством.

Тем временем Жак д’Авен, наемник-француз, покинул основные силы армии и двинулся на восток, где привел к покорности остров Эвбею. (Во время раздела он достался Венеции, но у венецианцев до сих пор не было времени предпринять что-либо в отношении его.) Он, однако, оставался там лишь столько времени, сколько потребовалось для того, чтобы построить маленькую крепость посреди Эврипа (таинственного пролива[140], отделяющего остров от материковой Греции) и оставить там небольшой гарнизон. Затем, горя желанием принять участие в предстоящем завоевании Пелопоннеса — и, по-видимому, получить ожидаемые в результате выгоды, — он поспешил назад к Бонифацию. Маркиз, однако, отправился осаждать Навплию, поэтому Жак — вместе с присоединившимся к нему по дороге Оттоном де ла Рошем — атаковал Коринф. Не без труда им удалось захватить нижний город; с другой стороны, высокая крепость Акрокоринф была неприступна и осада ее по-прежнему продолжалась, когда однажды ночью обороняющиеся неожиданно предприняли вылазку и нанесли существенный ущерб лагерю франков, серьезно ранив самого д’Авена.

Однако Пелопоннес был обречен, но завоевать его оказалось суждено не Бонифацию Монферратскому — ему вскоре пришлось вернуться в Фессалоники, чтобы отразить нападение болгарской армии царя Калояна, — не Жаку д’Авену и даже не Оттону де ла Рошу. Сделал это Жоффруа де Виллардуэн, племянник и тезка хрониста, писавшего о Четвертом крестовом походе. Годом или двумя ранее этот молодой человек отправился в паломничество в Палестину. Будучи в Сирии, он услышал, что франки взяли Константинополь, и немедленно вновь взошел на корабль, чтобы присоединиться к ним. Вскоре после отплытия, однако, его корабль сбился с курса из-за жестокого средиземноморского шторма и вынужден был укрыться в гавани Модона (Метона) на юго-западном побережье Пелопоннеса. Жоффруа по-прежнему находился там, когда узнал о том, что Бонифаций осадил Навплию. Менее чем через неделю он явился к последнему Морея[141], заявил он маркизу, формально может принадлежать Венеции, но этот плод созрел и следует сорвать его. Самое большее несколько сот человек — и весь край окажется в их руках.

Бонифация эта идея не слишком вдохновила: он предпочитал придерживаться собственного плана кампании, — однако Жоффруа нашел в лагере нового союзника в лице своего старого товарища Гильома Шамплитта. Гильом согласился присоединиться к нему, потребовав только, чтобы, какие бы завоевания они вдвоем ни предприняли, Жоффруа признавал его своим сеньором. Иного от него не следовало и ожидать — ведь он был внуком графа Шампанского, и Жоффруа не возражал. Бонифаций дал добро на проведение экспедиции, и два друга вместе с сотней рыцарей и примерно пятью сотнями солдат отправились навстречу неизвестности.

С самого начала им сопутствовал успех. Город и замок Патрас пали первыми. Затем они направились на юг, практически не встречая сопротивления, до тех пор пока не достигли окрестностей Каламаты в Мессинской области. К этому времени греки собрали собственную армию, насчитывавшую четыре-пять тысяч человек и включавшую значительные силы под командованием Михаила Дуки, деспота Эпира. В 1205 г. среди оливковых рощ Кундуры в северо-восточном углу области два войска встретились лицом к лицу. Прекрасно зная о своем подавляющем численном превосходстве, греки были полностью уверены в победе, однако их отличала абсолютная неопытность и франки врубились в них точно в масло. С этого дня Пелопоннес стал полностью франкской территорией. Греческий фольклор изобилует историями о локальных проявлениях героизма: например, о великом воителе Доксапатре — его булаву не мог поднять ни один человек, а панцирь весил более 150 фунтов, — и его дочери, бросившейся с башни замка, чтобы не стать жертвой похоти завоевателей. Действительно, сохранялось несколько очагов сопротивления, в том числе Акрокоринф, Навплия (с которой Бонифацию пришлось снять осаду), гигантская скала Монемвасия и темная крепость Тайгет в Мани. Но уже 19 ноября 1205 г. в письме папы Иннокентия III Гильом Шамплитт именуется «князем всей Ахайи»[142] — и, в сущности, так и было.


Таким образом, случилось следующее. За три года, прошедших с момента завоевания латинянами Константинополя, франки-крестоносцы успешно и практически без усилий очистили девять десятых территории континентальной Греции и Пелопоннеса. Своим успехом они были обязаны не столько собственной храбрости, сколько малодушию местного населения, которое по большей части сопротивлялось только для виду. С другой стороны, в Македонии сложилась иная ситуация. Император Балдуин, как мы видели, попал в плен к болгарскому царю и исчез в тюрьме, откуда ему так и не суждено было выйти. Узнав эту новость, Бонифаций снял осаду с Навплии, чтобы защитить свои северные владения, и через несколько недель погиб в вооруженной стычке. Мертвецу отрубили голову и отправили в подарок царю. Как раз в тот момент, когда так велика была нужда в уверенном и твердом руководстве, трон Бонифация перешел к его сыну-младенцу. Ситуацию, однако, спасло то, что вскоре после этого Калоян, в свою очередь, был убит (по наущению жены), и могущество Болгарии заметно ослабло.

Но довольно об успехах и неудачах франков. Возникает другой вопрос: а что же венецианцы? Благодаря навыкам старого Дандоло в ведении переговоров они завладели львиной долей полученного. Вскоре, однако, они поняли, что добыча слишком велика, чтобы легко переварить ее. К тому же они занимали свои новые территории куда медленнее, нежели их союзники франки; промедление в этом деле уже привело к тому, что они потеряли Пелопоннес. Кроме того, налицо было различие между позициями франков и венецианцев. Первые, воспитывавшиеся в рамках феодальной системы, рассматривали свои новые владения как феоды, а их держателей — как вассалов. Однако феодальная система базировалась на владении землей, а Венеция, будучи морской республикой, никогда не обладала подобным преимуществом. Венецианцы были купцами и торговцами, и для них иностранные колонии оказывались полезны лишь постольку, поскольку их наличие способствовало развитию коммерческих интересов республики. Именно по этой причине Дандоло в своих претензиях ограничился, помимо Пелопоннеса, только прибрежными областями и островами. Но даже тут он позарился — если так можно сказать о слепом — на слишком многое. Он и пальцем не пошевелил, когда Жак д’Авен двинулся в Эвбею или когда Шамплитт и Виллардуэн создали Ахейское княжество. По-настоящему его интересовали только два порта — Модон и Корон — на южной оконечности Пелопоннеса. В 1206 г. он отправил своего сына вместе с небольшим флотом, чтобы тот отвоевал их для республики. Задача была быстро выполнена, и порты оставались в руках венецианцев в течение нескольких следующих столетий.

Что же до множества островов, в том числе всех Кикладских, которые им достались, то венецианцам вновь пришлось признать: несмотря на значительные возможности Серениссимы[143], справиться с задачей прямого управления ими всеми было невозможно. Решение, таким образом, заключалось в следующем: некие частные лица займут большую часть островов и будут править ими от имени Венеции. Случилось так, что в число венецианцев, отправлявшихся в Крестовый поход, входил племянник дожа Дандоло, Марко Санудо, который, прослышав новости, не стал терять времени даром. Снарядив за свой счет восемь судов, он быстро набрал группу молодых венецианцев, придерживавшихся сходного образа мыслей и имевших вкус к приключениям, и вместе с ними отправился в путь, чтобы заявить свои территориальные претензии. Там, на Наксосе, Андросе, Паросе и Антипаросе, Мелосе, Иосе, Аморгосе, Санторини и дюжине других островов они добились приобретения личных владений, получив их в лен от Санудо, ставшего графом Архипелага.[144] Такие же меры они приняли в отношении Корфу и других островов Ионического архипелага близ Адриатического побережья.

Оставался лишь Крит — богатейший и наиболее значимый среди всех греческих островов, в отношении которого Дандоло заключил сделку с Бонифацием. Однако вновь возникла неожиданная проблема — со стороны Генуи. Еще до того как венецианцы завладели островом, генуэзцы основали здесь торговую колонию, и с самого начала было ясно, что они не отдадут ее без боя. Поэтому Венеция выслала большой флот, которому удалось на время изгнать энергичного графа Мальтийского, пиратского капитана Энрико Пескаторе. Тот, однако, обратился к папе Иннокентию, и борьба продолжилась еще пять лет, вплоть до 1212 г., когда его самого и его соотечественников в конце концов вынудили отступить. С этого момента и в течение следующих четырех с половиной веков островом правил венецианский губернатор, носивший титул дожа, — очевидный знак того, какую важность придавала этому Венецианская республика.


Со смертью Генриха Эно в 1216 г. (в возрасте сорока лет) империя франков вступила в длительную полосу упадка. Генрих был замечательным правителем. Он оказался единственным владыкой Латинской империи, кто проявил одаренность в искусстве управления государством; выражаясь языком экономистов, он унаследовал дело, на которое уже махнули рукой, и менее чем за десять лет превратил его в перспективное предприятие. Если бы у его наследников имелась хотя бы крупица его способностей, на троне Константинополя никогда бы вновь не появился правитель-грек. Теперь же, когда Генрих более не стоял у руля, было очевидно: окончательное восстановление города в качестве столицы Византийской империи — лишь вопрос времени. Между тем Никейская империя, находившаяся под властью Иоанна Ватаца (зятя Ласкариса), постоянно усиливалась. К 1246 г. его владения охватывали большую часть Балкан и значительную территорию Эгеиды, его соперники понесли ущерб или были уничтожены. Он приготовился к достижению последней цели, которой посвятил свою жизнь.

Иоанн Ватац, как никто другой, заслуживал того, чтобы с триумфом ввести византийскую армию в Константинополь. Увы, его здоровье с давних пор давало повод для беспокойства. Он страдал эпилепсией, и с возрастом приступы становились все чаще и тяжелее, временами серьезно нарушая его психическое равновесие, — в эти моменты он был снедаем нездоровой завистью к своему главнокомандующему Михаилу Палеологу. Что еще ужаснее, эта болезнь передалась его сыну и преемнику Феодору II, причем в более тяжелой форме. Когда же Феодор умер — в августе 1258 г. в возрасте 36 лет, — процарствовав всего четыре года и оставив наследником маленького сына, в результате дворцового переворота на трон взошел Палеолог. Молодой военачальник, которому было всего 34 года, уже был знаком с превратностями судьбы. В первую очередь он должен был одолеть своего врага — императора, который в 1252 г. зашел так далеко, что отлучил его от церкви и заключил в тюрьму. Проблемы, однако, продолжали преследовать его и после восхождения на трон: ему пришлось противостоять союзу, в который входили деспотат Эпирский, созданное крестоносцами Ахейское княжество, расположенное на Пелопоннесе, и молодой Манфред Сицилийский — незаконный сын правителя Западной империи Фридриха II. Последний был по-настоящему страшным противником. Однако когда две армии встретились близ Пелагонии (нынешнего Битолья) в начале лета 1259 г., коалиция просто-напросто развалилась.

Решительно настроенный не упустить шанс, в начале 1260 г. Михаил двинулся на Константинополь. Первая его попытка взять город провалилась. Его тайный агент, находившийся в столице, не смог открыть ворота, как то было условлено; равным образом оказался неэффективным другой план — нападение на Галату, расположенную на дальней стороне бухты Золотой Рог. Но в ту зиму Михаил одержал дипломатическую победу: 13 марта 1261 г. он подписал соглашение с Генуей. Согласно его условиям, в обмен на помощь в предстоящей борьбе генуэзцам было обещано, что они получат все привилегии, которыми пользовались до того венецианцы, включая венецианские кварталы в самом Константинополе и других главных портовых городах империи, а также свободный доступ в порты на Черном море. Для Генуи это соглашение имело историческое значение: оно заложило основы для формирования ее господства в торговле на Востоке. На Византию же в конечном итоге оно навлекло катастрофу, так как две итальянские морские республики постепенно завладели всем, что оставалось от ее власти на море, и продолжали свое вековое соперничество, так сказать, над ее беспомощным телом. Однако это было уделом будущего. Весной 1261 г. союз с Генуей, несомненно, казался Михаилу Палеологу и его подданным даром небесным.

Окончательное обретение Константинополя произошло почти случайно. В середине лета 1261 г. Михаил отправил во Фракию одного из своих военачальников, Алексея Стратегопулоса, с небольшой армией. Когда тот достиг Селимбрии (совр. Силиври), расположенной примерно в сорока милях от Константинополя, Алексей узнал, что состоявший из латинян городской гарнизон отсутствует: венецианцы призвали его, дабы атаковать остров Дафнусию, принадлежавший Никейской империи (тот, кто обладал этим островом, контролировал вход в Босфор со стороны Черного моря). Алексею также сообщили о калитке в стене, ограждавшей город с суши, через которую вооруженные люди могли легко проникнуть в столицу. В ту же ночь небольшой отряд проверил эти сведения. Незаметно проскользнув внутрь, солдаты застали стражей-франков врасплох и сбросили с бастионов, после чего тихо открыли одни из городских ворот. На рассвете 25 июля 1261 г., в понедельник, остальная часть армии вошла в Константинополь, почти не встретив сопротивления.

Император Балдуин II, спавший во дворце, проснулся от шума и криков и спасся бегством. В конце концов он случайно нашел венецианское торговое судно, на котором и бежал на Эвбею. Тем временем Алексей Стратегопулос и его люди подожгли весь венецианский квартал, так что моряки, возвратившись с Дафнусии, обнаружили, что их дома разорены, а перепуганные семьи, оставшиеся без крова, толпятся на пристани. У них не хватило духу предпринять контратаку. Не имея иного выхода, они, безутешные, отправились в свою лагуну. Среди оставшихся в городе франков распространилась паника, что с удовольствием отмечают греческие хроники. Однако беспокойство было безосновательным: ожидавшаяся резня так и не последовала. Вскоре франки вылезли из своих разнообразных укрытий, собрали все свое имущество, какое могли унести, и побрели в гавань, где дожидалось около тридцати венецианских галер. Когда все поднялись на борт, эта флотилия также отплыла к Эвбее — очевидно, даже не задержавшись для того, чтобы запастись в достаточном количестве провиантом (так как сообщают, что многие беглецы умерли от голода, не добравшись до места назначения).

В двухстах милях от Константинополя император Михаил также спал в своем лагере в Метеоруме, в Малой Азии, когда пришла великая новость. Его старшая сестра Евлогия, которая баюкала его, когда он был еще младенцем, напевая о том, как он однажды станет императором и войдет в Константинополь через Золотые ворота, разбудила его (согласно одному источнику, пощекотав ему пальцы ног) и сообщила эту весть. Поначалу Михаил отказался верить, и лишь когда ему вручили корону и скипетр, которые Балдуин оставил во дворце, он убедился, что это правда. Три недели спустя, 15 августа, он в надлежащее время миновал Золотые ворота и проследовал пешком через город к собору Святой Софии. Там патриарх во второй раз короновал их с супругой Феодорой, а малолетний сын Андроник был провозглашен наследником.

С самого начала своего существования Латинская империя Константинополя представляла собой нечто ненормальное. Несчастное порождение предательства и жадности, за пятьдесят семь лет своего существования она ничего не достигла, ничему не способствовала, не пережила ни минуты славы, не снискала даже мимолетного признания. После 1204 г. она не завоевывала новых земель и вскоре сократилась до территорий, непосредственно прилегавших к городу, — тех, что были опустошены и разграблены в момент ее появления на свет. Из семи ее правителей лишь один, Генрих Эно, поднялся над уровнем посредственности; никто из них не сделал ни малейшей попытки понять своих подданных греков или перенять их обычаи, не говоря уже о языке. И падение Латинской империи, пожалуй, было еще более позорным, нежели начало существования оной, — ее одолела в одну ночь горстка солдат.

Но если бы это жалкое, карикатурное государство причинило вред лишь самому себе, Византия бы хоть в некоторой степени заслуживала в наших глазах чего-то большего, нежели просто сожаление. Увы, дело обстояло иначе. Мрачное наследие, оставленное ей, сделалось тяжким грузом не только для Византии, но и для всего христианского мира. Империя греков так и не оправилась от ущерба, нанесенного ей в те роковые годы, — ущерба как материального, так и духовного. Она лишилась многих территорий, еще остававшихся у нее после катастрофы под Манцикертом; многие из ее великолепных построек превратились в руины, а дивные произведения искусства погибли или были вывезены на Запад… Прежний дух Византии так никогда и не возродился. Но этим нанесенный ей ущерб не исчерпывается. До завоевания, предпринятого латинянами, она являлась единой и неделимой и пребывала под властью одного правителя — равноапостольного, стоящего, так сказать, на полпути к небесам. Правда, Никейская империя перестала существовать, будучи отнесена к империи со столицей в Константинополе (к чему она всегда и стремилась). Однако императоры Трапезунда, упорно сохранявшие свою независимость, по-прежнему существовали в своем крошечном византийском микрокосме на берегу Черного моря под вечно дождливым небом; были и деспоты Эпира, непрерывно боровшиеся за то, чтобы вернуть те давние годы, когда власть принадлежала им, и всегда готовые приветствовать врагов Константинополя и организовывать сопротивление ему. Как могла теперь империя греков, придя в такое состояние раздробленности, играть роль, столь долгое время ей присущую, — роль последнего мощного укрепления на Востоке, не дававшего хлынуть далее мусульманской волне?

Однако и христианский мир изменился в результате Четвертого крестового похода. Долгое время он был разделен — теперь же поляризовался. В течение столетий, предшествовавших Великой схизме и прошедших после нее, отношения между западным и восточным христианством колебались в пределах между вежливым соблюдением дистанции и острыми, язвительными упреками; различия между ними, однако, по сути, имели теологический характер. После разграбления Константинополя ситуация изменилась. В глазах греков варвары, осквернявшие их алтари, грабившие дома и насиловавшие женщин, вообще не могли считаться христианами ни в каком смысле слова. Как они могли согласиться с идеей союза с Римом? «Лучше уж тюрбан султана, нежели кардинальская шапка», — говаривали они. И они действительно так думали.


Глава IX
STUPOR MUNDI[145]

Королева Констанция дала жизнь сыну в деревушке Джези на следующий день после Рождества 1194 г. Спустя несколько дней она вместе с сыном продолжила путешествие на юг. Всего четыре года спустя в Палермо, после преждевременной смерти своего отца, ребенок (получивший в честь своих дедов имя Фридрих Рожер) был, в свою очередь, миропомазан и стал королем Сицилии.

Именно там он провел свое детство, получая образование, настолько далекое от того, которое обычно давали немецким принцам, насколько это можно себе вообразить. Официальными языками норманнской Сицилии являлись латынь, греческий и арабский; к ним у Фридриха добавились немецкий, итальянский и французский. Со времен его деда Рожера II двор на Сицилии считался самым утонченным в Европе — тут встречались гуманитарии и географы, знатоки естественных наук и математики, христиане, иудеи и мусульмане. Возможно, что наставником его был Михаил Скот, переводчик Аристотеля и Аверроэса, о котором известно, что он провел несколько лет в Палермо и впоследствии стал его близким другом. Фридриха интересовало буквально все. Он проводил целые часы не только за учебой, но и в долгих диспутах на религиозные, философские и математические темы. Он также часто удалялся в один из парков или дворцов, которые, как сообщают, окружали город точно ожерелье, чтобы понаблюдать за птицами и животными, это было его неизменной страстью. Много лет спустя ему суждено было написать книгу о соколиной охоте «Об искусстве охоты с птицами», ставшую классической и демонстрировавшую глубокое знание и понимание мира дикой природы, весьма редкое в XIII в.

Его физическая энергия полностью соответствовала интеллектуальной. Хорошо знавший его современник писал:

«Он никогда не бывает праздным, но весь день занят то одним, то другим делом, причем таким образом, чтобы сила его возрастала в результате его деятельности; он укрепляет свое проворное тело всеми видами упражнений и дел, какие можно делать руками. Он либо упражняется с оружием, либо носит его, вынув свой короткий меч, в умении обращаться с которым он достиг большого мастерства; он защищается от атак играючи. Он метко стреляет из лука и часто тренируется в стрельбе. Он любит быстрых чистокровных лошадей, и я думаю, что никто лучше его не знает, как надеть на них уздечку и как затем пустить их галопом. Вот так он проводит свои дни с утра до вечера, а затем сызнова начинает следующий день.

Притом ему присущи королевское величие и величественные черты и мина, которым сопутствуют добрый и любезный вид, ясное чело, светящиеся глаза и выразительное лицо, пламенный дух и живой острый ум. Тем не менее действия его иногда странны и вульгарны, хотя причиной этому не натура, но общение с компанией грубых людей… Однако доблесть его превышает ту, которой обладают люди в его возрасте, и хотя он еще не взрослый, но весьма сведущ в познаниях и обладает даром мудрости, который обычно приходит лишь по прошествии лет. Что же до него, то ею возраст не имеет значения; также нет нужды дожидаться, пока он достигнет зрелости, ибо он, подобно мужу, исполнен знаний и, подобно правителю, величия».

Это описание относится к 1208 г., когда Фридриху было тринадцать. Он достиг совершеннолетия в четырнадцатый свой день рождения, 26 декабря, и девять месяцев спустя женился на Констанции, дочери Алонсо II Арагонского, которая была старше его на десять лет и уже овдовела (ее первым мужем был венгерский король Имре). Ее выбрал папа Иннокентий III, и Фридрих, по крайней мере в первые дни супружества, по-видимому, не полностью разделял энтузиазм папы в ее адрес. Однако за ней следовала армия из 500 рыцарей, а учитывая, что в королевстве постоянно продолжались волнения, он нуждался в любой помощи, какую мог получить. Вместе со своими рыцарями, дамами и трубадурами Констанция также привнесла в Палермо элемент светской утонченности, которого здесь до сих пор недоставало. Фридрих, всегда живо откликавшийся на новые веяния, открыл для себя целый новый мир — мир куртуазной любви. Сам брак совершился по политическому расчету (хотя Констанция, как положено, через год или два подарила мужу сына, Генриха), однако Фридрих, так сказать, сгладил острые углы: задолго до достижения двадцатилетнего возраста он обрел светскую учтивость и изысканное обаяние, которыми славился всю оставшуюся жизнь.

В начале января 1212 г. в Палермо прибыло посольство с известием, принесенным из-за Альп. Западная Европа вновь столкнулась с опасностями, связанными с существованием выборной монархии; с момента смерти Генриха IV Германию раздирала гражданская война между претендентами на императорский престол. Один из них, Оттон Вельф, герцог Брауншвейгский, на самом деле уже был коронован папой Иннокентием в 1209 г. и двумя годами позже захватил Южную Италию — всю материковую часть королевства Фридриха. К несчастью для себя, однако, он зашел слишком далеко: вторжение, предпринятое им в папскую область Тоскану, повлекло за собой немедленное отлучение его от церкви, и в сентябре 1211 г. совет наиболее могущественных германских князей встретил его в Нюрнберге и объявил низложенным. Они-то и отправили послов к Фридриху с приглашением занять пустующий трон.

Приглашение это оказалось полной неожиданностью и вызвало немалый переполох при сицилийском дворе. Ближайшие советники Фридриха настоятельно рекомендовали отказаться; то же говорила ему и жена. Он лишен уз, которые бы соединяли его с Германией; даже нога его никогда не ступала на немецкую землю. Его власть над собственным королевством по-прежнему была далеко не прочна, а положение небезопасно: менее года прошло с того момента, как герцог Брауншвейгский угрожал ему из-за Мессинского пролива. Разве в такой момент можно покидать Сицилию по меньшей мере на несколько месяцев во имя чести, которая, как бы велика она ни была, могла на поверку оказаться иллюзорной? С другой стороны, король знал, что его отказ будет воспринят германскими князьями как умышленное оскорбление и что он неизбежно укрепит позиции его главного соперника. И в Италии, и в Германии герцог Брауншвейгский по-прежнему имел много сторонников. Не отказываясь ни от одной из своих долгосрочных претензий, он имел полную возможность начать новую кампанию — и в этот раз уже не совершил бы прежней ошибки. С другой стороны, представлялась возможность нанести ему сокрушительный удар, и ее нельзя было упускать.

После некоторых сомнений папа Иннокентий дал свое благословение. Правда, избрание Фридриха должно было усилить власть империи над территориями, расположенными к северу и югу от Папской области, и дабы подчеркнуть — хотя бы в теории — независимость Сицилийского королевства от империи, папа настоял, чтобы Фридрих отрекся от имперского трона в пользу своего новорожденного сына, а королева Констанция стала регентшей. Когда эти формальности, а также некоторые другие, имевшие меньшее значение, были улажены, путь для Фридриха оказался расчищен. В конце февраля он с немногими верными товарищами отплыл из Мессины. Непосредственным местом назначения его, однако, была не Германия, а Рим. Там в Пасхальное воскресенье 25 марта 1212 г. он преклонил колена перед папой и принес ему оммаж (формально — по поручению своего сына короля) за Сицилийское королевство. Из Рима он отплыл в Геную на генуэзской галере, каким-то образом ускользнув от флота, который пизанцы (преданные сторонники герцога Брауншвейгского) отправили, чтобы перехватить его. Генуэзцы в отличие от своих соперников-пизанцев были ярыми гибеллинами[146]; наибольшим рвением среди них отличалась самая выдающаяся их фамилия, Дориа, которая предоставила свой главный дворец в распоряжение избранного императора, пока проходы через Альпы не открылись вновь, что позволяло ему завершить путешествие. Тем временем, к выгоде обеих сторон, было достигнуто соглашение, по условиям которого Фридрих обещал — в обмен на значительную денежную помощь, — что, взойдя на императорский престол, сохранит за Генуей все привилегии, дарованные ей его предшественниками.

Но даже теперь для Фридриха путь в Германию не был свободен. 28 июля его тепло приняли в Павии; однако Ломбардская равнина постоянно патрулировалась миланцами, сторонниками гвельфов. Одна из этих банд застигла врасплох отряд императора, когда тот покидал город на следующее утро. Фридриху повезло: ему удалось вскочить на лошадь и, перебравшись без седла через реку Ламбро, добраться до дружественной ему Кремоны. Свидетельств о том, по какому пути он в конце концов пересек Альпы, не сохранилось; очевидно, это не был перевал Бреннер, поскольку, как известно, герцог Брауншвейгский и его армия находились в Тренто. К началу осени Фридрих благополучно прибыл в Германию.

25 июля 1215 г. в Аахенском соборе на троне Карла Великого архиепископ Майнцский короновал Фридриха, и тот стал королем Римским, получив традиционный титул избранного императора. Ему исполнился двадцать один год. Все, что ему требовалось теперь для обретения полного императорского титула, была еще одна коронация, совершаемая папой в Риме. Год спустя, почти день в день — 27 июля 1214 г., армия французского короля Филиппа Августа нанесла поражение войскам Оттона Брауншвейгского и английского короля Иоанна Безземельного (они были союзниками) в битве при Бувине близ Лилля, полностью положив конец всем надеждам Оттона на успешное противостояние ему (Фридриху).

С этого дня господство Фридриха уже никем не оспаривалось. И именно теперь — возможно, для того, чтобы таким образом возблагодарить Господа, или же для того, чтобы сникать еще большее одобрение папы, — он объявил о своем намерении принять на себя знак креста.

Мало поступков, совершенных Фридрихом за всю свою жизнь, кажутся нам сегодня менее объяснимыми, нежели этот. Он никогда не был особенно благочестив; более того, он вырос среди мусульманских знатоков естественных и гуманитарных наук, уважал их религию и говорил на их языке. Он также не находился в тот момент под влиянием папы или кого-то другого. Правда, есть немало оснований полагать, что он сожалел о своем обещании и не стремился его исполнить. Действительно, он оставался в Германии еще четыре года, во многом потратив их на то, чтобы обеспечить наследование престола своему сыну Генриху, прибывшему с Сицилии в 1217 г. вместе с королевой Констанцией. В конце лета 1220 г. родители Генриха отправились обратно в Италию, покинув своего безутешного восьмилетнего отпрыска. Последовало торжественное путешествие по Италии, во время которого Фридрих вручал королевские дары и издавал официальные документы с обычным для него размахом. В середине ноября он прибыл в Рим, и 22-го числа папа Гонорий III возложил на его голову императорскую корону.

Всего за шестьдесят пять лет до этого дед Фридриха, Барбаросса, вынужден был короноваться украдкой, причем то, что за этим последовало, почти без преувеличения можно назвать резней. Те дни, однако, остались далеко в прошлом; на сей раз Рим пребывал в мире, и церемония оказалась, пожалуй, самой великолепной из тех, какие когда-либо совершались в базилике (Фридрих позаботился об этом, проявив безграничную щедрость). Когда она завершилась и папа с императором вышли на зимнее солнце, все заметили, что император — в отличие от Барбароссы — не колеблясь придержал стремя папе, когда тот садился в седло, затем провел его коня под уздцы несколько шагов, прежде чем сесть на лошадь самому. Подобные жесты мало что для него значили. Теперь в его руках была не только империя: он вытянул из папы обещание почти столь же ценное для себя — восстановить свою власть над Сицилийским королевством. Проведя восемь лет в Германии, он тосковал по Палермо и хотел вернуться туда.

Эти годы принесли ему светский титул, величайший из всех существовавших в мире, но за это время он также убедился, что в душе он южанин, сицилиец. Германия была добра к нему, но он так и не полюбил эту страну по-настоящему и не чувствовал себя там дома. Из тридцати восьми лет, которые он носил императорский титул, только девять прошли к северу от Альп, и эти годы он делал все возможное — правда, без видимого успеха, — чтобы переместить центр империи в Италию. И именно Италия стала тем местом, где ему суждено было осуществить главный труд своей жизни. Он начал его в конце декабря 1220 г., еще до того как пересек Мессинский пролив, в первом же большом городе по ту сторону северной границы своей страны — в Капуе.

Фридрих не питал никаких иллюзий по поводу того, в каком состоянии находилась Сицилия: более тридцати лет — с момента смерти Вильгельма Доброго в 1189 г. — в ней царил хаос. Царство страха, ставшее делом рук его отца, только усугубило непокорность и недовольство. Затем последовал период, когда он был несовершеннолетним (его мать-регентша едва удерживала бразды правления), а за ним — его долгое отсутствие в Германии, во время которого от государства фактически осталось одно название. Самой насущной необходимостью было восстановление порядка. Первые шаги в этом направлении Фридрих сделал, приняв кодекс, известный нам под названием «Капуанские ассизы», провозглашавший — не менее чем в двенадцати главах — ряд законов, несомненно, обдуманных им за много месяцев до этого и заложивших основы для национального возрождения, которому суждено было осуществляться в течение тех лет, что ему оставалось провести на троне. По сути, они подразумевали возвращение к status quo, существовавшему в то время, когда умер Вильгельм, и рецентрализацию власти вокруг королевского трона. Самые далеко идущие последствия были заложены в закон de resignandis privilegiis[147], который гласил, что все привилегии, как бы ни были они малы или какими бы незначительными ни казались и кому бы их ни даровали — лицу или институту, — с этого времени должны быть представлены на рассмотрение и утверждение королевским судом до наступления весны 1221 г. Очевидно, что сильнее всего этот закон ударил по главным обладателям подобных привилегий, которые также представляли собой наиболее серьезную угрозу для королевской власти, — по знати и церкви. По знати вдобавок король нанес еще два удара. Ни одному держателю феода не дозволялось жениться, а его детям — вступать во владение наследством, не посоветовавшись с монархом. И все замки, построенные в королевстве с момента смерти Вильгельма Доброго, где бы они ни находились, автоматически конфисковывались в пользу короны.

В последующие месяцы разбирательства, прошедшие в Капуе, повторились, хотя и в немного более скромных масштабах, в Мессине, Катанье и Палермо; затем император двинулся в Сиракузы, где у него было серьезное дело к генуэзцам. Генуя всегда была дружественно расположена к нему, но еще в 1204 г. генуэзские купцы фактически завладели городом, откуда распространили свое влияние на весь остров. Одной из главных причин упадка торговли на Сицилии за последние тридцать лет был тот факт, что в основном она оказалась в руках иностранцев, и добиться ее преуспеяния было невозможно, пока ее контролировали чужаки. Итак, несмотря на то что генуэзцы оказали Фридриху помощь во время его путешествия в Германию, он начал действовать с характерной для него твердостью — вышвырнул их прочь. Благодаря своим новым законам он обрел всю необходимую ему полноту власти. Все привилегии, дарованные Генуе, не только в Сиракузах, но и в Палермо, Мессине, Трапани и других центрах торговли на всем острове, были полностью отозваны, генуэзские склады и пакгаузы конфискованы вместе со всем их содержимым в пользу сицилийской короны. Сходные действия Фридрих предпринял в отношении Пизы, хотя присутствие пизанцев на Сицилии было незначительным и их потери были относительно невелики.

Но увы! Существовал еще один враг, куда более могущественный, нежели Генуя, с которым предстояла схватка, — мусульмане Западной Сицилии. Три четверти века назад, во времена Рожера, арабская община была неотъемлемой — и уважаемой — частью королевства. По своему составу она являлась настоящей сокровищницей; из нее вышло большинство врачей, астрономов и других людей науки, благодаря которым северная Сицилия снискала столь выдающуюся репутацию на ниве знаний. Но те дни давно прошли. Уже во время правления Вильгельма Доброго значительная часть полуавтономной арабской области была дарована Монреальскому аббатству; когда же власть норманнов пала, арабы обнаружили, что их более не ценят и даже не уважают. В результате они вынуждены были потесниться, укрепившись в дикой гористой западной части острова, где арабские бандиты и грабители ныне постоянно терроризировали местные христианские общины. Первая кампания Фридриха против них, проведенная летом 1221 г., не принесла результатов; только на следующий год его войска взяли сарацинскую крепость Йато, захватив при этом мусульманского лидера Ибн Аббада, который вскоре после этого окончил свои дни на эшафоте.

Однако даже его казнь не ознаменовала окончательного решения проблемы. Это произошло лишь между 1222 и 1226 гг., когда Фридрих прибег к еще более решительным мерам. Он решил выселить все мусульманское население мятежного западного региона (возможно, пятнадцать — двадцать тысяч человек) с острова и переместить их на другой конец своего королевства — в Люцеру, расположенную в северной Апулии, которая в результате стала мусульманским городом; буквально все ее христианские церкви превратились в мечети. Нужно подчеркнуть, что Люцера ни в коей мере не являлась «штрафной» колонией. Ее жители пользовались полной свободой, в том числе и в отношении вероисповедания, и Фридрих, от самой колыбели воспитывавшийся в окружении мусульман, в конце концов построил там для себя дворец — здание в сугубо восточном стиле, ставшее одной из любимых его резиденций.

Сарацины Люцеры со своей стороны продемонстрировали ему верность в новых обстоятельствах, предоставив личную охрану. Они также обеспечили рабочей силой его главные оружейные мастерские: их кузнецы создавали клинки из дамасской стали, равные которым делали лишь в Толедо, а плотники сооружали многочисленные орудия войны — катапульты, требюшеты, баллисты и тому подобное, без чего невозможно было эффективно вести осаду. Кроме того, из их женщин составился императорский гарем: сарацинские танцовщицы жили в весьма роскошной обстановке в одном из крыльев дворца, имели свой штат женской прислуги и отряд евнухов, следивших за тем, чтобы никто не нанес им никакого ущерба. Некоторое количество этих девиц сопровождало Фридриха в его постоянных разъездах, и хотя всегда подчеркивалось, что они нужны лишь для невинных развлечений императорского двора, вряд ли могут быть сомнения — как замечает Гиббон по поводу сходного института, созданного императором Гордианом, — что они предназначались скорее для использования, нежели для показа.


В ноябре 1220 г., когда Фридрих короновался и стал императором, он вновь подтвердил папе Гонорию обещание, данное во время предыдущей коронации, после которой он сделался королем Римским: лично возглавить новый Крестовый поход и отправиться в Палестину, дабы отвоевать святые места и вернуть их христианам. Вряд ли он мог отказаться от своих слов, и все же его уверение выглядит достаточно странно: экспедиция, участников которой папа созвал из самых разных стран, на самом деле отплыла на Восток примерно двумя годами ранее. Поначалу ее возглавлял шестидесятилетний Иоанн Бриеннский, имевший титул короля Иерусалимского, но по прибытии — четыре месяца спустя — папского войска под командованием испанца, кардинала Пелагия из аббатства Санта-Лючия, тот настоял, чтобы общее командование передали ему.

Так называемый Пятый крестовый поход, или Алтбигайский, имел целью взятие египетского города Дамьетты, который планировали впоследствии обменять на сам Святой город. Осада Дамьетты оказалась куда труднее, чем предполагалось. Она продолжалась в общей сложности семнадцать месяцев, и непосредственно перед ее окончанием египетский султан аль-Камил предложил всю территорию Иерусалимского королевства, находящуюся к востоку от реки Иордан, в обмен на уход крестоносцев. Кардинал Пелагий, намеревавшийся завоевать Каир и весь Египет, отверг его предложение, что, как выяснилось впоследствии, оказалось величайшей глупостью. Дамьетта, как и ожидалось, пала — это произошло 5 ноября 1219 г., — но война тянулась еще почти два года и длилась бы еще дольше, если бы армия крестоносцев из-за разлива Нила не попала в ловушку, откуда смогла выйти только сдавшись. Крестовый поход, столь близкий к успешному завершению, обернулся катастрофой — исключительно из-за тупости его предводителя.

После поражения экспедиции на императора начали оказывать еще большее давление, с тем чтобы он начал новый поход, а также взял новую жену. Императрица Констанция умерла в июне 1221 г., а годом позже великий магистр Тевтонского ордена Герман Зальца, герцог Швабский, прибыл от папы со следующим предложением: Фридрих должен теперь жениться на Иоланде Бриеннской, наследной королеве Иерусалимской, которой исполнилось двенадцать лет.[148] Титул она унаследовала от матери Марии — внучки короля Амальрика I, в семнадцать лет вышедшей замуж за Иоанна Бриеннского, которому перевалило за шестьдесят. Иоанн немедленно принял титул короля. После ранней смерти его супруги, последовавшей через год-два, законность его титула вызывала большие сомнения, но он продолжал править страной в качестве регента при своей малолетней дочери Иоланде — и, как мы видели, возглавил обернувшийся катастрофой Пятый крестовый поход.

Поначалу Фридрих не проявил энтузиазма. Предложенная ему невеста не имела состояния и едва вышла из детского возраста; он был старше ее более чем в два раза. Что до ее титула, то он был пустым звуком: Иерусалим находился в руках сарацин уже полвека. С другой стороны, в пользу этой идеи имелся один веский аргумент. Титул короля, каким бы формальным он ни был, существенно усилил бы основательность его претензий на власть над Иерусалимом, когда он наконец отправится в давно откладывавшийся им Крестовый поход. Итак, по размышлении он согласился на брак. В ходе дальнейших переговоров с папой он также выразил согласие с тем, что возглавляемый им Крестовый поход — с которым неразрывно была связана его женитьба — начался в день Вознесения, 15 августа 1227 г.; любая дальнейшая проволочка, как дал понять Гонорий, повлечет за собой его отлучение от церкви.

И вот в августе 1225 г. четырнадцать галер императорского флота прибыли в Акру — последний уцелевший форпост Отремера, владений крестоносцев, чтобы препроводить Иоланду на Сицилию. Еще до отъезда она была выдана за императора замуж по доверенности; затем, так как теперь она считалась совершеннолетней, ее короновали в Тире и она стала королевой Иерусалимской. Только после этого она взошла на корабль, увозивший ее к новой жизни, в сопровождении свиты, куда входила ее кузина, бывшая несколькими годами старше ее. Фридрих вместе с ее отцом ожидал прибытие корабля в Бриндизи, где 9 ноября в соборе состоялась вторая свадьба. Увы, то был несчастный брак. На следующий день император покинул город, не предупредив предварительно тестя; к тому времени как Иоанн догнал их, его дочь в слезах сообщила ему, что ее муж уже изнасиловал ее кузину. Когда Фридрих и Иоланда достигли Палермо, бедную девушку немедленно отправили в гарем. Одновременно ее отцу холодно сообщили, что он более не является регентом. Тем меньше у него было отныне каких-либо прав на королевский титул.[149]

Чем прежде всего была вызвана ярость Иоанна — обращением императора с его дочерью или утратой королевства, пусть он и владел им лишь формально, — остается неясным; во всяком случае, он тут же отправился в Рим, где папа Гонорий, как и ожидалось, принял его сторону и отказался признать законным присвоение Фридрихом королевского титула. Это не могло не усилить напряженность отношений папы и императора, которые и так были хуже некуда из-за того, что Фридрих продолжал медлить с Крестовым походом, начало которого он так долго откладывал (впервые он дал свое обещание одиннадцать лет назад), а также из-за его отказа признать власть папы над Северной и Центральной Италией. Этот последний спор еще более усугубился, когда Гонорий скончался в 1227 г. и ему наследовал кардинал Гуго Остийский, принявший имя Григория IX.[150] Григорий, человек уже немолодой, с самого начала действовал последовательно и решительно. «Берегись, — писал он Фридриху вскоре после восшествия на папский престол, — ставить свой разум, который роднит тебя с ангелами, ниже чувств своих, которые роднят тебя со скотом и растениями». Для императора, о дебошах которого быстро распространялись легенды, это был удар не в бровь, а в глаз.

Тем временем крестоносцы собирали силы. Через Альпы непрерывно двигались молодые германские рыцари, шедшие нескончаемым потоком по паломническим дорогам в Италию, чтобы присоединиться к императору в Апулии, где армия должна была погрузиться на суда и отправиться в Святую землю. Но затем, когда в Апулии стояли жаркие августовские дни, разразилась эпидемия. Был ли это брюшной тиф или холера, неизвестно, однако болезнь немедленно распространилась в лагерях крестоносцев. Фридрих отвез Иоланду, к тому времени беременную, вначале в Отранто, а затем на маленький прибрежный остров Сан-Андреа, чтобы обезопасить, но затем и сам стал жертвой ужасного вируса. Не избежал заражения и ландграф Тюрингии, который привел с собой несколько сотен всадников. Тем не менее в сентябре эти двое больных взошли на корабль и отплыли из Бриндизи, но через день-два ландграф скончался, а Фридрих почувствовал, что слишком болен, чтобы продолжать путешествие. Он послал вперед оставшихся в живых крестоносцев, распорядившись, чтобы они сделали все возможные приготовления; он же последует за ними, когда почувствует себя достаточно здоровым, — самое позднее в мае 1228 г. Он также немедленно направил послов в Рим, чтобы те объяснили ситуацию папе.

Григорий, однако, отказался их принять. Вместо этого в яростной энциклике он обвинил императора в вопиющем нарушении клятв, которые тот дал относительно своего участия в Крестовом походе. Не он ли сам, после многочисленных проволочек, назначил новую дату своего отъезда? Не он ли признал, что подвергнется отлучению от церкви, если не исполнит свой обет? Разве он не предвидел, что, если тысячи солдат и паломников соберутся вместе жарким летом, эпидемия неизбежна? Разве он не несет по этой причине ответственности за эту эпидемию и за все последовавшие смерти, которые она вызвала, включая кончину ландграфа? И кто поверит, что император действительно заболел? Разве это не всего-навсего еще одна попытка увильнуть от выполнения своих обязательств? 29 сентября он объявил Фридриха отлученным от церкви.

Однако в результате папа создал себе новую проблему. Само собой разумеется, отлученный не мог возглавить крестоносцев, и по мере того как проходила неделя за неделей, становилось все очевиднее, что Фридрих рассчитывал именно на это. Постепенно выяснилось и другое щекотливое обстоятельство: папа весьма переоценил свои силы. Фридрих ответил открытым письмом, обращенным ко всем, кто принял знак креста, в котором спокойно и рассудительно объяснил свою позицию, взывая к пониманию и призывая к примирению; короче говоря, он подавал его святейшеству пример такого тона, который было бы неплохо усвоить самому папе. Письмо произвело впечатление. Когда в Пасхальное воскресенье 1228 г. папа Григорий начал произносить злобную проповедь, направленную против императора, его паства в Риме взбунтовалась; ему пришлось покинуть город и искать убежища в Вероне. Но и оттуда он продолжал вести свою кампанию. Однако если всего несколько месяцев назад он настоятельно призывал Фридриха отправиться в Крестовый поход, то теперь оказался в нелепом положении, столь же настойчиво призывая императора не делать этого. Он понимал, что если тому суждено вернуться с победой, то престиж папства получит такой удар, от которого ему не скоро удастся оправиться.


В среду, 28 июня 1228 г., император Фридрих II отплыл в Палестину из Бриндизи; его флот насчитывал примерно 60 судов. К тому моменту он полностью поправился, но отношения с папой Григорием не претерпели таких положительных изменений, как его собственное здоровье. Обнаружив, что император действительно готовится к отплытию, папа 23 марта нанес ему удар в виде нового отлучения. (Еще одно последовало 30 августа.) Тем временем Фридрих вновь стал отцом. Двумя месяцами до этого шестнадцатилетняя Иоланда дала жизнь мальчику Конраду, а сама через несколько дней скончалась от родовой горячки. Бедная девочка! Она никогда не хотела становиться императрицей и пролила немало слез, когда ей пришлось покинуть Палестину. В интеллектуальном отношении она ничем не могла заинтересовать своего мужа с его потрясающей эрудицией; он же, в свою очередь, выказывал к ней слишком мало интереса — по крайней мере до тех пор, пока не узнал, что супруга носит его ребенка. По-видимому, она провела тридцать печальных месяцев своего замужества, тоскуя по Отремеру; кто знает, быть может, если бы Фридрих, отправляясь туда, разрешил ей сопровождать его, она бы осталась жива? Горевал ли он о ней хоть немного? Мы никогда не узнаем об этом. Вероятно, его скорее занимала мысль о том, что ее смерть серьезно ослабила обоснованность его претензий на Иерусалимское королевство, поскольку сейчас он оказался точно в таком же положении, как старик Иоанн Бриеннский. Он твердо решил: если Иоанн удерживал за собой титул, будучи лишь консортом при законной королеве, то так же поступит и он; со смертью Иоланды титул по всем правилам передается ее сыну, младенцу Конраду.

Конрад, однако, вряд ли мог оспорить претензии своего отца в обозримом будущем, а перед императором стояли и более насущные дипломатические проблемы, требовавшие неотложного решения. Империя Саладина в то время находилась под властью трех братьев, происходивших из этого племени, из дома Айюба: аль-Камиля, султана Египетского; аль-Ашрафа, известного как султан Вавилонский и пребывавшего в Багдаде, и аль-Муадзама, который, подозревая (и небезосновательно), что его братья хотят объединиться против него, недавно заключил союз с хорезмскими турками и осадил аль-Ашрафа в его столице. В Каире аль-Камиль, боясь, что следующим окажется он, тайно обратился к Фридриху: если император изгонит аль-Муадзама из Дамаска, то сам он сможет вернуть ему утерянные земли Иерусалимского королевства. Фридрих дал положительный ответ: очевидно, в его интересах было как можно энергичнее способствовать разладу на мусульманском Востоке — для этого у него имелись отличные возможности, так как в молодости его окружало немало мусульман, он знал характер арабов и говорил на их языке. Однако как раз в тот момент, когда он отправлялся в Крестовый поход, пришло известие о смерти аль-Муадзама; вследствие этого можно было с вероятностью предположить, что энтузиазм аль-Камиля по поводу союза с императором скорее всего ослабеет.

Прошло чуть больше трех недель, и 21 июля императорский флот бросил якорь в кипрской гавани близ крепости Лимасол. Ричард Львиное Сердце, захвативший крепость в 1191 г., впоследствии пытался продать ее ордену тамплиеров, но, поняв, что они не могут за нее заплатить, передал ее Ги Лузиньяну, лишившемуся владений королю Иерусалимскому. Ги основал феодальную монархию, которая — что в общем-то вызывает удивление — просуществовала до конца Средних веков. С практической точки зрения вряд ли можно сомневаться, что эта монархия представляла собой феод Священной Римской империи: брат и наследник Ги, Альмерик, принес феодальную присягу отцу Фридриха Генриху VI. Однако имелись затруднения, и среди них — тот факт, что правивший здесь регент, Иоанн Ибелинский, одновременно являлся властителем Бейрута и был одним из самых богатых магнатов Отремера. Несколько лиц из числа кипрской знати также имели значительные владения в Палестине и Сирии — стало быть, важно было не вступать с ними в конфликт.

Фридрих, однако, обошелся с ними хуже некуда. Поначалу он был сама доброта и внимание и даже пригласил Иоанна Ибелинского вместе с молодым королем и местными сеньорами и баронами на большой пир в замке Лимасол. Пир начался довольно спокойно, но затем отряд солдат с обнаженными мечами вошел в зал и занял позицию вдоль стен. В воцарившейся тишине император поднялся с места и громовым голосом объявил Иоанну Ибелинскому, что требует от него двух вещей. Иоанн ответил, что с радостью пойдет ему навстречу, если сочтет его требования законными. Затем Фридрих потребовал, во-первых, город Бейрут (Иоанн, по его словам, не мог владеть им, так как не имел титула), и во-вторых — все доходы, которые Кипр получил с момента восшествия на престол молодого короля. Эти требования были весьма безрассудны, а надменность, с которой он их произнес, очевидная попытка запугать собравшихся, тогда как они были — или должны были быть — защищены общими для всех законами гостеприимства, лишь усугубили дурное впечатление от происходящего. Иоанн не остался в долгу. «Я держу Бейрут, — сказал он, — от короля Иерусалимского. Он не связан с Кипром, и хотя с готовностью признаю власть императора над островом, я не могу допустить того же самого в отношении Сирии и Палестины. Что касается доходов, их регулярно и должным образом вручали матери короля, королеве Алисе, в силу ее регентства».

Фридрих был разгневан, однако настаивать не стал. Что до дел на континенте, то ситуация с юридической точки зрения действительно была далеко не ясной. Иерусалимское королевство серьезно сократилось — можно сказать, было обезглавлено — в результате завоевания Саладином Святого города. Вдобавок его ослабил ряд катастроф меньшего масштаба; некоторые бароны, в том числе род Ибелинов, теперь были гораздо богаче и могущественнее, нежели их король, и действовали соответственно. Фридрих не мог позволить себе слишком глубоко ввязываться в подобные дела. Кроме того, он спешил. Его очень беспокоило то, что папа, так сказать, положил глаз на Сицилийское королевство и что если ему придется продлить свое пребывание на Востоке, то вторжение не заставит себя долго ждать. Единственное, на что он надеялся, — это на скорость: следовало нанести удар и возвратиться домой как можно скорее. Поэтому у него не было иного выбора, кроме как продолжить путешествие — захватив при этом с собой молодого короля Кипрского.

Он высадился в Тире ближе к концу 1228 г. Там его встретили и приветствовали внушительные отряды тамплиеров и госпитальеров. С ними и без того значительная армия увеличилась еще более. Однако Фридрих не собирался сражаться, коль скоро мог достичь своих целей мирным, дипломатическим путем. Он отправил посольство к султану аль-Камилю, который постепенно захватывал земли своего покойного брата и глубоко сожалел о прежде сделанном собственном предложении. Послы подчеркивали, что император явился исключительно потому, что султан пригласил его. Но весь мир теперь знал, что он находится здесь; как же теперь ему уехать с пустыми руками? В результате урон, нанесенный его престижу, может иметь фатальные последствия, и аль-Камиль никогда более не найдет себе другого союзника из числа христиан. Что касается Иерусалима, то теперь этот город практически потерял свое прежнее значение. Он лишился защиты и обезлюдел и даже с религиозной точки зрения теперь куда менее важен для мусульман, нежели для христиан. Неужели его сдача — слишком большая цена за мирные отношения между мусульманами и христианами и, кстати, за немедленный отъезд императора?

Угроз (по крайней мере открыто выраженных) не звучало. Однако императорская армия была тут как тут, и ее мощь не оставляла сомнений. Султан оказался в таком положении, что выбирать ему не приходилось. Император буквально стоял на пороге, желая забрать то, что было ему обещано, и, похоже, не собирался уезжать, пока этого не получит. Кроме того, ситуация в Сирии, где попытки Аль-Камиля захватить Дамаск не имели результата, не переставала тревожить его. В конце концов, возможно, альянс не так уж и плох… В итоге султан сдался, согласившись на десятилетнее перемирие — на известных условиях. Во-первых, в Иерусалиме нельзя строить укрепления. Христиане могут посещать Храмовую гору и стоящий на ней храм Гроба Господня и мечеть Аль-Акса напротив нее, но все это, а также Хеврон, должно остаться в руках мусульман. Христиане могут получить обратно свои главные святилища в Вифлееме и Назарете при условии, что лишь узкий коридор, проходящий по территории, которая по-прежнему останется мусульманской, соединит их с христианскими городами на побережье.

В субботу, 17 марта 1229 г., Фридрих — по-прежнему отлученный от церкви — въехал в Иерусалим и вступил в формальное владение городом. На следующий день, открыто игнорируя папский запрет, он посетил мессу в храме Гроба Господня, причем демонстративно надел императорскую корону. Он полностью достиг всего, ради чего отправился в путь, не пролив при этом ни капли ни христианской, ни мусульманской крови. Можно было ожидать, что христианские общины возрадуются, однако вместо этого всех охватило возмущение. Фридрих, будучи отлучен, посмел войти в самую почитаемую святыню христианского мира, которой он завладел в результате сговора с египетским султаном. Патриарх Иерусалимский, намеренно игнорировавший императора с момента его прибытия, теперь изъявил свое неудовольствие, наложив интердикт на весь город. Церковные службы были запрещены; паломники, посещавшие святые места, более не могли рассчитывать на отпущение грехов. Местные бароны были в ярости из-за того, что с ними не посоветовались, но еще более — из-за того, что, как они выяснили, вновь обретенные земли в Галилее по большей части оказались дарованы рыцарям Тевтонского ордена[151] из императорской свиты, а не представителям родов, которые традиционно владели ими прежде. И во всяком случае, спрашивали они себя, как, с точки зрения императора, они будут удерживать все эти территории — его сомнительное приобретение, когда имперская армия возвратится на Запад?

Последней каплей для всех — священнослужителей и мирян — стал очевидный интерес и восхищение императора, которые тот питал как к исламу, так и к мусульманской цивилизации в целом. К примеру, он настоял на посещении храма Гроба Господня (архитектуру которого он тщательно изучил[152]), а также мечети Аль-Акса, где, как сообщают, он выразил сильное разочарование по поводу того, что не услышал призыва к молитве. (Султан приказал муэдзинам молчать в знак уважения к гостю.) Как всегда, он задавал вопросы каждому встречному образованному мусульманину о его вере, роде занятий, образе жизни — словом, обо всем, что приходило ему в голову. Христиан Отремера такое отношение ввергло в глубокий шок; в вину императору поставили даже то, что он бегло говорил по-арабски. С каждым днем пребывания в Иерусалиме его популярность падала, а когда он двинулся в Акру — едва избегнув засады, устроенной ему по дороге тамплиерами, — обнаружил, что город находится на грани мятежа.

К этому времени и у самого Фридриха на душе было неспокойно: его шокировала явная неблагодарность братьев во Христе, и он был готов отплатить им той же монетой. Он приказал своим войскам окружить Акру и никого не впускать и не выпускать. Священнослужителей, которые произносили против него проповеди, наказали палками. Настроение его не улучшилось в результате известия о том, что в его итальянские владения вторглась армия папы под командованием старого Иоанна Бриеннского; появилась еще одна причина покинуть эту неблагодарную страну как можно скорее. Фридрих отдал приказ своему флоту готовиться к отплытию 1 мая. Вскоре после наступления рассвета, когда он проходил через квартал мясников к ожидавшим его кораблям, его закидали отбросами. Лишь после некоторых усилий Иоанну Ибелинскому, спустившемуся к пристани, чтобы проститься с ним, удалось восстановить порядок.


Сделав лишь краткую остановку на Кипре, император достиг Бриндизи 10 июня. Прибыв в свое королевство, он обнаружил, что все пребывают в состоянии беспомощности и замешательства. Его давний враг Григорий IX воспользовался преимуществом, которое давало отсутствие императора, дабы учинить то, что фактически являлось Крестовым походом против него, — писал к князьям и церквам Западной Европы, требуя людей и денег для решительной атаки, дабы сокрушить позиции Фридриха как в Германии, так и в Италии. В Германии попытки папы посадить на трон нового императора в лице Оттона Брауншвейгского успеха не имели. С другой стороны, в Италии он организовал вооруженное вторжение с целью изгнать Фридриха с юга раз и навсегда, чтобы всей территорией можно было управлять непосредственно из Рима. В то время в Абруцци и вокруг Капуи шли яростные бои, а в нескольких городах Апулии, где жители поверили распространявшимся агентами папы слухам о смерти Фридриха, началось открытое восстание. Дабы вдохновить других последовать его примеру, Григорий только что опубликовал эдикт, освобождавший всех подданных императора от принесенной ему клятвы верности.

Трудно было вообразить себе более сложную ситуацию, но с момента прибытия Фридриха положение стало меняться. Император был здесь, со своим народом, не погиб, но вернулся с триумфом, возвратив без кровопролития святые места христианам. Его достижения могли не вдохновлять христианские общины Отремера, но для жителей Южной Италии и Сицилии все представлялось в совершенно ином свете. Более того, возвратившись в свое королевство, Фридрих изменился до неузнаваемости: исчезли гнев, хвастливость, ненадежность, недопонимание. Он вновь очутился в стране, которую знал и искренне любил; он вновь контролировал ситуацию. Все лето он без устали вел кампанию, и к концу октября армия папы потерпела поражение.

Однако Григорий IX не сдался. К окончательному примирению оба шли долго, трудно, мучительно. В течение нескольких следующих месяцев Фридрих делал уступки одну за другой, сознавая при этом, что упрямый старый папа по-прежнему не отказался от своего самого грозного оружия. Над Фридрихом до сих пор тяготело проклятие церкви, что представляло собой серьезную трудность, постоянное бесчестье, создававшее потенциальную опасность в дипломатических вопросах. Кроме того, будучи как-никак христианином, Фридрих не хотел умереть отлученным. Григорий долгое время вел себя уклончиво; только в июле 1230 г. он весьма неохотно согласился заключить мирный договор (подписанный в Чепрано в конце августа) и отменил свой приговор. Прошло еще два месяца, и двое, папа и император, обедали вместе во дворце его святейшества в Ананьи. Происходившее не напоминало веселое застолье, по крайней мере поначалу, однако Фридрих, когда хотел, бывал исключительно обаятелен, а папа в глубине души, похоже, испытывал благодарность за то, что император Священной Римской империи взял на себя труд нанести ему неформальный, без излишней торжественности, визит. Так закончилась еще одна поистине геркулесова схватка между императором и папой из числа столь часто повторявшихся в истории средневековой Европы.


В 1231 г. Фридрих смог обнародовать то, что впоследствии стало известно под названием Мельфийской конституции, — ни более ни менее как совершенно новую кодификацию законов в масштабе, непревзойденном со дней Юстиниана, жившего семью столетиями ранее. Император полностью взял под свой контроль уголовное судопроизводство, ввел институт окружных судей, действовавших его именем, урезал свободы баронов, церковников и городов и заложил основы твердой власти правительства (чему можно найти параллель лишь в Англии), в котором равным образом были представлены знать, духовенство и горожане.

Нужно заметить, что из всех его владений Реньо (так все называли Сицилийское королевство) доставляло меньше всего беспокойства. Он здесь родился, знал каждый его дюйм, понимал здешний народ. В двух других обширных областях, находившихся под его властью — Северной Италии и Германии, — дела обстояли совершенно иначе: там имперская власть (не имевшая твердой базы наподобие той, которая быстро формировалась в Англии и Франции с их прочной наследственной монархией) чрезвычайно ослабела за предыдущие сто лет. В особенности в Северной Италии крупные города и поселения Ломбардии представляли собой вечно тревожащую занозу для императоров, наследовавших престол; тяжелее всего из них пострадал дед самого Фридриха, Барбаросса, потерпевший полное поражение при Леньяно более чем полвека назад. Наиболее эффективный прием, который они постоянно использовали в политике, чтобы сохранить независимость, заключался в том, чтобы ссорить между собой папу и императора; вследствие этого новости о примирении 1230 г. сильно встревожили их. Ломбардская лига была поспешно восстановлена, и ее члены сомкнули ряды перед надвигающейся опасностью.

Поступая так, они были правы. Если бы Фридрих хотел разделить свою империю, решив править Германией и вверив Сицилию своему сыну Генриху — или же наоборот, — Северная Италия оказалась бы предоставлена самой себе, однако он сделал иначе. Приняв, как всегда, твердое решение править обеими территориями самолично, он понимал, что безопасное сообщение по суше между ними необходимо. Имелась и другая причина: он придавал Италии куда большее значение, нежели германским землям. В конце концов, он был императором Священной Римской империи, а не Священной Германии. Столица ее когда-то находилась в Риме — и он надеялся, что в один прекрасный день перенесет ее в этот город.

Для начала Фридрих призвал своего сына Генриха и всех наиболее значительных германских правителей, а также представителей крупных городов севера Италии, на совет, который должен был состояться в Равенне в день Всех Святых, 1 ноября 1231 г. Он сделал все, чтобы успокоить ломбардцев. Он решил не брать с собой вооруженный эскорт, ограничившись лишь небольшой свитой; слушания должны были вестись «во славу Господа, церкви и империи, а также во имя процветания Ломбардии». Несомненно, он взвешивал каждое свое слово, однако представители Ломбардии безошибочно восприняли его речь как сигнал тревоги. Они не хотели его; еще менее им было желательно появление орды жестоких германских баронов. В мгновение ока пути через Альпы оказались перекрыты. Мера оказалась в итоге не совсем успешной — немалое количество делегатов сумело обойти заслоны и проехать кружным путем по восточной дороге через Фриули, — однако это отсрочило съезд на добрых два месяца.

Несмотря на это, делегаты отметили Рождество с размахом — празднества и зрелища следовали одно за другим; в их число вошли и специальные осмотры знаменитого императорского зверинца, который возили за ним во время всех его путешествий. Тут имелась не только непревзойденная «коллекция» соколов, но также и львы, пантеры, верблюды, различные обезьяны и даже слон (нетрудно вообразить, какое впечатление он производил на местных крестьян). Фридрих всегда умел устраивать шоу; он, однако, был обеспокоен тем, что среди делегатов не было наиболее важного — его сына Генриха, римского короля. Генрих не сообщил, почему отсутствует (излишне говорить, что он даже не извинился), и вскоре стало ясно, что он и не думал откликаться на призыв отца.

Возможно, причиной тому послужило просто-напросто замешательство. Здесь не место обсуждать проблемы управления в Германской империи. Достаточно сказать, что отец покинул Генриха (формально — монарха), когда тому исполнилось восемь лет; впоследствии, достигнув восемнадцати, он испытывал не слишком сильные чувства к отцу, о котором сохранил лишь смутные детские воспоминания. По отношению к германским князьям он проводил политику противостояния — диаметрально противоположную действиям Фридриха, — в результате чего восстановил их против себя. К моменту обострения ситуации в 1231 г. они уже вынудили его пойти на целый ряд уступок: он даровал им права и привилегии, из-за чего имперская власть в Германии существенно ослабла.

Разгневанный Фридрих на следующее лето созвал еще один совет в Аквилее, ясно дав понять, что если сын не откликнется на его призыв, то у него будут неприятности. На этот раз Генрих не посмел выказать неповиновение и был вынужден дать клятву, что отныне будет защищать права и позиции императора и отдалит от себя тех советников, которые внушали ему столь опасные политические шаги. Но если Фридрих полагал, что, приведя к покорности сына и добившись расположения князей, сможет подчинить Ломбардию, то ошибался. Большую часть остававшихся ему девятнадцати лет жизни император вел войны на Апеннинском полуострове, стремясь, подобно своему деду, установить там свою власть. Однако между ними была существенная разница. Фридрих Барбаросса был немцем до мозга костей; его империя была германской. Для Фридриха II Италия всегда оставалась на первом месте, что гарантировало ему (несмотря на случайное — временное — примирение) враждебное отношение со стороны папы, бывшее для него тяжким бременем, покуда он находился меж двух территорий, номинально относившихся к империи, — Ломбардией и Сицилийским королевством.

За эти годы переменилось немало действующих лиц. Генрих, король Римский, еще несколько раз отказавшийся повиноваться отцу, был низложен в 1235 г.; через два года трон наследовал его единокровный брат Конрад. (В том же году сам Фридрих вновь женился; его третьей женой стала Изабелла, сестра короля Генриха III Английского.) Папа Григорий, вновь отлучивший Фридриха от церкви в 1239 г., скончался в 1241 г. Если бы его преемник — безнадежно дряхлый Целестин IV — прожил подольше, тревоги Фридриха наконец бы прекратились, но через семнадцать дней Целестин вслед за Григорием сошел в могилу. Следующие полтора года император (он занимался подготовкой огромного флота для войны с Генуей и Венецией) делал все, что мог, дабы повлиять на результат очередных выборов, но тщетно: генуэзский кардинал Синибальдо деи Фиески, ставший в июне 1243 г. папой Иннокентием IV, выступил против него, пожалуй, еще более решительно, нежели Григорий. Всего через два года после своего восшествия на трон Святого Петра на заседании Генеральных Штатов в Лионе он объявил уже отлученного Фридриха низложенным, лишив его всех титулов и званий.

Но от императора нельзя было так легко отделаться. Фамилия Гогенштауфенов обладала в Германии огромным престижем, тогда как в Сицилийском королевстве бесконечные перемещения Фридриха по стране обеспечили ему весьма надежные позиции, вплоть до того что он казался вездесущим, словно став частью самой жизни. Надменно проигнорировав заявление папы, он продолжал борьбу. В декабре 1250 г. Фридрих внезапно тяжело заболел дизентерией в Кастель-Флорентино в Апулии, а затем, 13 декабря, в четверг, умер, не дожив всего тринадцати дней до своего пятидесятишестилетия. Поползли неизбежные слухи об отравлении, однако в их пользу не было достоверных свидетельств. Тело перевезли в Палермо, где, согласно просьбе усопшего, его похоронили в соборе, заключив в великолепный порфировый саркофаг (изготовленный для его деда Рожера II в Чефалу, но до сих пор остававшийся незанятым).


Своим наследником в Германии и Регно Фридрих назначил Конрада, сына Иоланды Иерусалимской. Пока Конрад находился в Германии, управление Италией и Сицилией он вверил Манфреду, самому любимому из своих одиннадцати незаконных детей. Манфред показал себя достойным потомком своего отца: вернул двору блистательный вид, который тот имел при Фридрихе, основал в Апулии порт Манфредония и выдал свою дочь Елену за Михаила II, деспота Эпира (благодаря этому союзу он получил остров Корфу и значительный участок албанского побережья, включая имевший историческое значение город и порт Дураццо). Другая его дочь, Констанция, стала женой Педро, наследника трона Арагона (это уже вторая Констанция Арагонская, упоминаемая в данной главе).

Даже после смерти своего единокровного брата Конрада, последовавшей в 1254 г., Манфред — к несказанному облегчению папы — не искал власти над Северной и Центральной Италией. Но несмотря на это, укрепление его позиций на юге не могло не вызвать к жизни старые тревоги Рима. Еще одним поводом для беспокойства явилось то, что в августе 1258 г. он одержал верх над сицилийскими баронами, не желавшими признавать его королем. С того самого момента как Фридрих, пусть и теоретически (если можно так выразиться), был отлучен от церкви в 1245 г., папа Иннокентий пребывал в поисках «воителя Господня», который бы раз и навсегда освободил Южную Италию от дома Гогенштауфенов и привел армию церкви к победе на полуострове. В какой-то момент показалось, что это сможет сделать Ричард, граф Корнуэльский, брат короля Генриха III и самый богатый человек в Англии (его избрали римским королем в 1257 г.), однако Иннокентий не сумел убедить его принять вызов. Папа скончался в 1261 г., так и не найдя подходящей кандидатуры; ему наследовал Урбан VI, первый француз, которому суждено было занять трон Святого Петра. Вскоре выбор Урбана пал на его соотечественника, Карла Анжуйского.

Брату короля Людовика IX Карлу в то время было тридцать пять лет. В 1246 г. он благодаря своей жене получил графство Прованс, которое несказанно обогатило его; помимо прочего, он владел процветающим портом — Марселем. Этому холодному, жестокому и чрезвычайно честолюбивому искателю собственных выгод папа предложил возможность, которую нельзя было упускать. Войско, которое Карл должен был повести против Манфреда и которое начал собирать в Северной Италии осенью 1265 г., должно было официально именоваться армией крестоносцев. Последнее означало, что, как и всегда, это будет разношерстная толпа, куда войдут, среди прочих, искатели приключений (желающие приобрести поместья в Южной Италии), пилигримы (ищущие отпущения грехов) и головорезы (жаждущие наживы). Вместе с ними, однако, в поход собиралось внушительное число рыцарей со всей Западной Европы — из Франции, Германии, Испании, Италии и Прованса (на всякий случай к ним присоединили даже несколько англичан), они, как твердо верил Карл, легко одолеют любое войско, которое сможет выставить против него Манфред.

6 января 1266 г. папа Урбан возложил на голову Карла Анжуйского корону Сицилии; не прошло и месяца, как 3 февраля армия Карла пересекла границу и вторглась в Сицилийское королевство. На этот раз кампания не затянулась надолго. Две армии встретились 26 февраля неподалеку от основанного еще древними римлянами города Беневенто, и очень скоро все было кончено. Манфред со своей обычной храбростью удерживал позиции и продолжал сражаться, но его войска перед лицом намного превосходящего их численностью противника вскоре бежали с поля боя. Битва имела решающее значение; Крестовый поход закончился. То же — или почти то же — произошло и с домом Гогенштауфенов. Два года спустя сын короля Конрада Конрад IV — более известный как Конрадин — и принц Генрих Кастильский предприняли последнюю отчаянную попытку спасти положение — повели в Сицилийское королевство армию, состоявшую из немцев, итальянцев и испанцев. Карл поспешил встретить их близ приграничной деревни Тальякоццо. На этот раз битва, состоявшаяся 23 августа 1268 г., оказалась куда более жаркой — обе стороны пострадали в результате страшной резни, — но в конце концов Ангевины[153] вновь одержали победу. Конрадин бежал с поля боя, но вскоре его схватили. Затем в Неаполе состоялся суд — настоящий спектакль, после которого, 29 октября, юного принца (ему было всего шестнадцать лет) притащили на рыночную площадь и тут же, на месте, обезглавили.

И Манфред, и Конрадин были героями, хотя каждый по-своему. Вряд ли их можно винить в том, что они находились в тени отца и соответственно деда. Такое достижение, как свободное владение шестью языками, в XIII в. встречалось еще реже, чем в наши дни; вдобавок Фридрих писал утонченные лирические стихи (сонет изобрели именно при его дворе), оказывал щедрое покровительство искусствам, был опытным командующим, выдающимся государственным деятелем и величайшим натуралистом своего времени. Страсть к знаниям позволила ему глубоко изучить философию и астрономию, геометрию и алгебру, медицину и науки о природе. Не последним из заслуживающих упоминания его качеств был талант шоумена. Одна лишь сила характера и поразительные личные качества позволяли ему неизменно производить впечатление, однако он не ограничивался только этим и обдуманно формировал свой имидж: вспомним его необыкновенный зверинец, личную гвардию, состоявшую из сарацин, и даже гарем. Личная гвардия и гарем являлись своего рода знаками, исполненными ясного смысла: император отличался от прочих людей. Он был титаном, полубогом, к которому оказывались неприложимы общепринятые правила поведения.

Одним словом, у него был свой стиль — а что до стиля, то это специфически итальянская черта. (Так было всегда, и наши дни не исключение.) Возможно, Фридрих стал одним из первых (таких людей во всей мировой истории на удивление мало), кто имел прочные позиции в обоих мирах — немецком и итальянском — и одинаково уверенно чувствовал себя по обе стороны Альп. Но сердце его оставалось в Италии, где он провел большую часть жизни, и в этой книге мы уделяем ему внимание именно как итальянцу. В культурном отношении он дал своей стране очень много. Если бы провансальские трубадуры, бежавшие от ужасов Альбигойского крестового похода, не встретили теплого приема при палермском дворе и не воспламенили местных поэтов, привив им идеалы куртуазной любви, развитие итальянской литературы могло пойти в диаметрально противоположном направлении и «Божественная комедия» никогда не была бы написана. В области архитектуры Фридрих также показал себя новатором. Огромных укрепленных ворот в приграничном городе Капуя, выстроенных для защиты моста через реку Вультурно и спланированных самим императором, более не существует, однако значительная часть украшавшей их скульптуры хранится в местном музее. При взгляде на нее очевидно, что император свободно пользовался изобразительными средствами Древнего Рима, предвосхищая Ренессанс, когда до наступления этой эпохи оставалось еще более ста лет. Еще больше бросаются в глаза классические фронтоны и пилястры его великолепного охотничьего замка Дель-Монте — огромного восьмиугольного здания с башенками, выстроенного из известняка на вершине отдаленного холма в Апулии. Однако, быть может, удивляться не следует. В конце концов, Фридрих был римским императором и исходил из того, что мы не должны забывать об этом.

С другой стороны, в политическом отношении он был неудачником. Он мечтал слить Италию и Сицилию в единое королевство в рамках империи со столицей в Риме; первостепенная цель папства, поддержанная городами и местечками Ломбардии, состояла в том, чтобы эта мечта никогда не стала явью. Императору не повезло в том отношении, что ему пришлось состязаться с двумя такими способными и целеустремленными людьми, как Григорий и Иннокентий, но в конце концов борьба не могла иметь иного исхода. Империя — даже ее германская часть — утратила силу и единство; на верность германских князей — и даже на их глубокую заинтересованность — более невозможно было рассчитывать. Что до Северной и Центральной Италии, то города Ломбардии раз и навсегда перестали подчиняться пустым угрозам имперской власти. Если бы только Фридрих признал этот факт, угроза в адрес папства оказалась бы устранена, и его возлюбленное Сицилийское королевство продолжало бы существовать. Увы, он отверг эту истину и в результате не только потерял Италию, но и подписал своей династии смертный приговор.


Глава X
КОНЕЦ ОТРЕМЕРА

Европа никогда не видела двух правителей-современников, менее схожих между собой, чем император Фридрих II и король Людовик IX Французский. Фридрих был интеллектуалом и вольнодумцем. Он не питал особого почтения к религии и к тому же значительную часть жизни был отлучен от церкви. Иногда он предпринимал решительные действия в адрес еретиков, особенно если они нарушали мир в империи или угрожали ее безопасности; в то же время, будучи воспитан при палермском дворе среди арабов и греков, он глубоко уважал и понимал как ислам, так и православие. Для него не было большего удовольствия, чем обсуждать теологические вопросы из тех, что потруднее, со знатоками обеих религий. С политической точки зрения его никоим образом нельзя назвать беспринципным правителем, но он также был прагматиком и очень хорошо понимал, что если ему и его империи суждено выжить, он просто не может позволить себе быть чересчур деликатным в вопросах совести. Что до внешнего облика, он не был красавцем: широкий и коренастый, с жидкими рыжеватыми волосами. Физически он был очень вынослив.

Король Людовик IX, в свою очередь, был святым и выглядел соответствующе. Монах, его современник, видевший французского монарха, перед тем как тот отправился в Святую землю, описывает его как «тонкого, стройного, худощавого и высокого, с милостивым выражением на ангельском лике». По временам его лицо, обрамленное белокурыми волосами, обезображивали красноватые язвы, вызванные рожистым воспалением, мучиться от которого ему пришлось всю жизнь; тем не менее он, казалось, излучал благость. «Не многие человеческие существа, — пишет сэр Стивен Рансимен, — были столь совестливы и искренне добродетельны». Вместе с тем, что достаточно странно, в нем не было ни капли ханжества: напротив, Людовик был энергичен, в битвах отличался храбростью и при необходимости выказывал стойкость и бескомпромиссность. Когда он бодрствовал, то большую часть времени проводил в молитвах; подчас он простирался на земле и молился столь отрешенно, что поднимался в изумлении, не понимая, где находится; но, как сам он признавался, его слез было недостаточно, чтобы «увлажнить пустыню его сердца». Возможно, в этом заключалась одна из причин того, что он регулярно умерщвлял свою плоть постом, бичеванием и ношением власяницы. А также славился заботливостью по отношению к больным — особенно к тем, чьи недуги были особенно отталкивающими. Что до греха, он с трудом выносил самый вид его. Тем не менее к еретикам и неверным он был беспощаден, и ему никогда не удалось бы завоевать святые места без кровопролития, как то с таким изяществом совершил Фридрих.

Заболев малярией в конце 1244 г., тридцатилетний король Людовик дал обет, что если выживет, то возглавит Крестовый поход. Как всегда, он сдержал слово и по выздоровлении немедленно начал приготовления. Они заняли три года, и 25 августа 1248 г., оставив свою мать Бланку Кастильскую[154] в качестве регентши, он отплыл из специально построенного порта Эгморт, сопровождаемый женой — Маргаритой Прованской[155] — и двумя из трех своих братьев — Робером Артуаским и Карлом Анжуйским. 18 сентября они высадились в Лимасоле на Кипре — назначенном месте встречи армии крестоносцев, и Людовик начал составлять план кампании. Несмотря на провал Пятого крестового похода, все решили, что в качестве цели вновь следует избрать Египет — богатейшую и вместе с тем наиболее уязвимую область империи Саладина. К несчастью, приближался конец года и начать военные действия сразу не удалось бы: тайные мели на подходах к дельте Нила можно было преодолеть только в спокойную погоду. Король поэтому, пусть и с неохотой, согласился на зимовку на острове. С наступлением весны возникла новая трудность — значительный недостаток кораблей. Людовик надеялся, что итальянские морские республики безотлагательно предоставят нужное количество судов, но в тот момент Пиза и Генуя находились в состоянии войны и сами нуждались во всех кораблях, какими располагали. Венецианцы же, в целом не одобрявшие Крестовый поход, просто отказались помочь. Только в мае 1249 г. король смог собрать нужное количество транспорта, но даже тогда часть флота, отплывшая первой, попала в жестокий шторм и вынуждена была повернуть обратно, кое-как добравшись до Лимасола.

После этого ситуация улучшилась. На рассвете 5 июня, несмотря на жестокое противодействие, крестоносцы высадились на песок к западу от дельты Нила. Битва была долгой и жестокой, однако твердая дисциплина в рядах французских рыцарей принесла им победу; с наступлением ночи египетская армия отступила по понтонному мосту в Дамьетту. По ее прибытии был отдан приказ об общей эвакуации, и все мусульмане повиновались. Копты-христиане, оставшиеся на месте, послали крестоносцам весть, что сопротивление прекращено; те триумфальным маршем прошли по мосту — по недосмотру неприятели при отходе его не разрушили — и вступили в город. Все это составляло впечатляющий контраст с Пятым крестовым походом, в ходе которого воины достигли аналогичного результата только после осады, продолжавшейся семнадцать месяцев. Как и в 1219 г., большую мечеть переделали в собор; три рыцарских ордена — тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы — были расквартированы подходящим образом; генуэзцам, пизанцам, и — что куда более удивительно — венецианцам выделили по улице и рынку; короче говоря, Дамьетта стала действующей столицей Отремера.

Однако вскоре, так сказать, «начали показываться трещины». Неотвратимо приближался ежегодный разлив Нила. Учитывая опыт Пятого крестового похода, Людовик решил не двигаться с места, пока вода не спадет. Это, в свою очередь, означало, что его армии придется пребывать в вынужденном бездействии, в буквальном смысле до пота терпеть мучительную летнюю жару, стоящую над нильской дельтой. Количество выдававшегося продовольствия сократилось; в лагере крестоносцев начались малярия и дизентерия. Египетский султан аль-Айюб, умиравший от туберкулеза, поступил так же, как прежде его отец: с одра болезни отправил крестоносцам предложение обменять Дамьетту на Иерусалим, — но его предложение было незамедлительно отвергнуто: король Людовик отказался вести переговоры с неверными. Вместо этого, когда в конце октября вода в Ниле спала, он отдал приказ двигаться на Каир.

Его армия продвинулась примерно на треть пути в сторону столицы, когда столкнулась с противостоящим ей сарацинским войском близ Мансуры — этот город всего несколько лет назад выстроил султан аль-Камиль на месте своей победы над участниками Пятого крестового похода. Затем разразилась катастрофа, вина за которую целиком и полностью лежит на графе Робере Артуаском. Проигнорировав данные ему братом четкие инструкции не атаковать до тех пор, пока он не получит приказ, сопровождаемый лишь тамплиерами и маленьким отрядом англичан, он ринулся на египетский лагерь, застав его обитателей врасплох. Он перебил множество неприятелей, обратив остальных в бегство. Если бы он на этом остановился, все могло бы окончиться благополучно, но лагерь находился в двух милях от самой Мансуры; возбужденный Робер поскакал дальше и ворвался в город. На этот раз египтяне были готовы к его появлению. Ворота оказались открыты настежь, и Робер и его спутники направились прямо к стенам цитадели. Только тогда появились оборонявшиеся; они хлынули с боковых улиц. Ворота захлопнулись, и началась резня. В результате сам Робер был убит; вместе с ним погибло большинство его рыцарей и практически все англичане; из 290 тамплиеров уцелело только пятеро.

Правда, эта катастрофа не ознаменовала конец Крестового похода. Лишь в начале апреля 1250 г. — к этому времени дизентерия и тиф нанесли людям короля гораздо больший ущерб, нежели египтяне, — Людовик наконец решил вернуться. Теперь он, в свою очередь, захотел обменять Дамьетту на Иерусалим, но султан Туран-шах, около трех месяцев назад взошедший на престол после своего отца аль-Айюба, не выказал интереса к его предложению. Для тех, кто еще мог ехать или идти, обратный путь стал сплошным кошмаром. Поведение короля при этом было выше всяких похвал, особенно если учесть, что теперь и сам он серьезно заболел. Наконец командир его гвардии, видя, что тот не в состоянии больше идти, посадил его на ближайшую лошадь, однако вскоре его обнаружили, схватили и препроводили в цепях в Мансуру, где он медленно поправлялся. Его рыцарей и солдат окружили всех скопом и увели в плен. Но увы! Им повезло не так, как их повелителю. Увидев, что пленных слишком много, чтобы их можно было надежно охранять, египтяне вскоре казнили всех, кто был чересчур слаб и не способен идти; оставшихся обезглавили в течение следующей недели, убивая по 300 человек в день. Египтяне пощадили только главных военачальников — вряд ли надо пояснять, что они надеялись получить за них хороший выкуп.

Все произошло так, как они хотели. Помимо того, что египтяне получили обратно Дамьетту в обмен на свободу короля, было решено, что им достанется гигантская сумма — полмиллиона турских ливров[156] — за всех остальных. То была невыгодная сделка, но даже она могла бы оказаться невыполнимой, если бы не королева Маргарита. Будучи на последней стадии беременности, она оставалась в Дамьетте; ее ребенок благополучно появился на свет — роль акушерки исполнял восьмидесятилетний рыцарь — всего через три дня после того, как она получила известие о капитуляции. Она дала своему маленькому сыну имя Жан Тристан — «сын скорби». Затем последовал двойной удар: известие о том, что запасы продовольствия угрожающе истощились и что пизанцы и генуэзцы начали эвакуироваться из города. Призвав предводителей к своему ложу, она умоляла их остаться; по ее словам, у нее не было надежды удержать Дамьетту без их помощи, и если бы город пал, у нее бы не осталось ничего, что она могла бы отдать в качестве выкупа за своего мужа. Лишь когда она предложила скупить все продовольствие, оставшееся в городе, и взять на себя ответственность за его распределение, они все-таки согласились не покидать Дамьетту. Цена оказалась невероятно высокой, но Дамьетта оставалась в руках крестоносцев до той поры, пока христиане не смогли приготовить выкуп. В конце концов 6 мая 1250 г., когда нужное количество денег было наконец собрано, притом с большим трудом, тамплиеры с видимой неохотой вручили их египтянам. Через неделю Людовик и те из баронов, которые были в состоянии идти, сели на корабль в Акре. Другие, тяжело больные или раненые, не способные пускаться в путь, остались в Дамьетте, понимая, что их, несомненно, убьют. Действительно, египтяне перерезали их, едва корабли покинули порт.

В исламском мире неудача Шестого крестового похода вызвала большое потрясение. Значительная часть боевых сил мусульман состояла из мамлюков — больших отрядов, состоящих в основном из грузинских или черкесских солдат, в детстве проданных в рабство на Кавказе; это была превосходно обученная кавалерия. Их сила и влияние постепенно увеличивались в период правления султана аль-Айюба; после его смерти в ноябре 1249 г. Туран-шах попытался поставить их на место. Этим он совершил роковую ошибку. 2 мая 1250 г. он устроил пир для своих эмиров; в тот момент, когда он поднялся, собираясь уходить, отряд солдат-мамлюков ворвался в помещение и напал на него. Тяжелораненый, Туран-шах бежал и бросился в Нил, но мамлюкский главнокомандующий по имени Бейбарс настиг его и убил. С его смертью династия Айюбидов прекратила свое существование.

Теперь господство перешло к мамлюкам, однако начало их владычества было неудачным. Их предводитель, Изад дин Айбек, женился на вдове аль-Айюба, чтобы придать законность своей позиции, и провозгласил себя султаном. Брак, однако, с первых дней оказался несчастливым, и в апреле 1257 г. султанша подкупила евнухов супруга, чтобы те убили его в ванной; у нее были основания пожалеть об этом поступке, поскольку всего через семнадцать дней ее саму забили до смерти. Айбеку наследовал его пятнадцатилетний сын, которого, в свою очередь, сбросил с престола в 1259 г. один из товарищей его отца Сайфеддин Кутуз. Ему также было суждено править меньше года, но за это короткое время, как мы вскоре увидим, он одержал одну из наиболее значительных побед во всей истории ислама — победу, во многом повлиявшую на то, что мусульманская вера в Восточном Средиземноморье не угасла.


К третьей четверти XIII в. дух, который подвигнул христиан отправиться в Крестовые походы и вызвал к жизни существование Отремера, почти покинул их; также многие из них более не думали всерьез об отвоевании святых мест. Однако они по-прежнему держали под контролем почти все восточное побережье Средиземноморья, от Газы на юге до Киликийской Армении на севере. Не считая самого так называемого Иерусалимского королевства — в силу обстоятельств его столицей стала Акра, — существовало княжество Антиохийское и графство Триполийское; все эти три области были защищены с востока цепью мощных крепостей, многие из которых стоят и по сей день. Примерно в 60 милях от Киликийского побережья располагалось христианское королевство на Кипре. Обитатели всех этих земель могли наслаждаться жизнью: климат здесь превосходный, а земля плодородная; при этом большая гавань Акры — несравнимо лучшая, нежели все прочие на сирийском или палестинском побережьях, — гарантировала им постоянный доход от торговли. Однако все зависело от поддержания хороших отношений с соседями-мусульманами, а этого не всегда удавалось достичь с легкостью. Даже если христиане готовы были ради компромисса забыть о своих идеях насчет Крестовых походов, мусульмане, что понятно, возмущались присутствием чужаков и неверных, оккупировавших земли, которые они воспринимали как свои собственные.

Другая проблема была связана с итальянскими морскими республиками. Без флота венецианцев, генуэзцев и пизанцев было почти невозможно поддерживать регулярное сообщение с Западным Средиземноморьем; то же касалось и столь важной транзитной торговли с Западом. Однако венецианцы, генуэзцы и пизанцы проявляли надменность, вероломство и крайнюю ненадежность, отказывая в помощи, когда в ней имелась крайняя нужда, и даже иногда снабжая мусульман ресурсами для ведения войны. Рыцарские ордена также часто создавали для правительства дополнительные трудности. Так, тамплиеры, которым банковские операции принесли огромные богатства, нередко с радостью предоставляли мусульманам громадные займы. По этим и некоторым другим причинам мало кто из беспристрастных наблюдателей предсказал бы франкскому Отремеру долгую жизнь. Однако его гибель, как это ни удивительно, существенно отсрочила череда по большей части непредсказуемых событий, которые привели к глубоким переменам во всей Западной Азии: речь идет о прибытии на Средиземноморское побережье монголов.

Когда первый из великих монгольских правителей, Чингисхан, умер в 1227 г., его сыновья унаследовали империю, простиравшуюся от Китайского моря до берегов Днепра.[157] К моменту смерти его сына Удегея в 1241 г. эта империя включала в себя большую часть территорий современной России и Венгрии, а на юге граничила с Персией. Всего через два года в битве при Козе-даге монголы нанесли сокрушительное поражение туркам-сельджукам, окончательно уничтожив независимость сельджукского государства.[158] Европейские правители следили за продвижением этого ужасного народа с нарастающей тревогой. Людовик IX даже отправил посла ко двору великого хана в Каракоруме; когда посланник прибыл в 1254 г., он обнаружил там посольства от владыки Латинской империи Константинополя, от аббасидского халифа из Багдада, от сельджукского султана и султана Дели, а также от нескольких русских князей. (Вскоре прибыло еще одно — от армянского царя.) Посланец сообщил (что достаточно интересно), что у монголов полностью отсутствуют религиозные различия: Великий хан — сын Чингисхана[159] Хубилай, — теоретически бывший шаманистом, регулярно посещал христианские, мусульманские и буддийские церемонии. Он верил в существование единого Бога; что касается того, как именно ему поклоняться, то это личное дело верующего.

Однако веротерпимость не означала мир. В январе 1256 г. брат Хубилая Хулагу повел огромную армию против секты ассасинов, из-за террористической деятельности которых персидскими землями, находившимися под оккупацией монголов, невозможно было управлять. К концу 1257 г. мало кто из нескольких тысяч сектантов остался в живых. В результате Хулагу получил возможность сосредоточиться на новой жертве — Аль-Мусташиме, багдадском халифе из династии Аббасидов. Город пал 10 февраля 1258 г. Халиф был предан смерти, после того как лично назвал Хулагу местонахождение тайника, где он скрывал свои сокровища. Погибло и все мусульманское население города — около 80 000 мужчин, женщин и детей, за исключением, конечно, некоторого количества мальчиков и девочек из числа самых красивых, которых оставили в живых и обратили в рабство. Лишь христиан, укрывшихся в церквах, монголы пощадили (по личной инициативе главной жены Хулагу Докуз-хатун, глубоко верующей несторианки[160]). Как ни удивительно, патриарху несториан подарили один из бывших ханских дворцов, дабы тот использовал его как храм и официальную резиденцию.

В то время как христианские общины в Азии возрадовались, известие о падении Багдада потрясло весь мусульманский мир. Аббасидский халифат просуществовал более пяти сотен лет, начиная с 747 г. Он давно утратил политическое могущество, однако оставался центром ортодоксального ислама и силой, объединявшей вокруг себя мусульман. Без него вера утратила единство, а правоверные оказались брошены на произвол судьбы; господствующее положение могло быть легко захвачено любым достаточно честолюбивым и решительным мусульманским лидером. Хулагу, однако, мусульманским лидером не был; он обратил свои взоры на Сирию. Город Майяфаракин пал первым; его правителя взяли в плен и заставили есть собственную плоть, пока он не умер. Затем последовало взятие Алеппо. Антиохия спаслась лишь благодаря своему правителю Боэмунду IV, который отправился в лагерь Хулагу и принес ему оммаж. Далее настала очередь Дамаска, сдавшегося без борьбы. Монгольская армия под командованием еще одного христианина-несторианина по имени Китбука, замещавшего Хулагу, вошла в город 1 марта. С ней явились Боэмунд и его тесть, армянский царь. По словам сэра Стивена Рансимена, «жители древней столицы халифата впервые за шесть веков увидели трех христианских владык, проезжающих по их улицам в триумфальном шествии».

Для многих правоверных происходящее должно было казаться страшным предзнаменованием относительно судеб ислама в Азии, тем более что монгольские завоеватели — многие из которых, подобно Китбуке, сами являлись христианами — открыто покровительствовали местным христианским общинам. Завладев Сирией, монголы обратили свои взоры к Палестине. Обойдя Иерусалим, они двинулись широким фронтом на юг в сторону Газы, оставив Акру нетронутой, однако окруженной их войсками и морем.

Быстрота завоевания и масштабы успеха равно производили ошеломляющее впечатление, однако линии сообщения монголов уже оказались опасно растянутыми. В какой-то момент осенью 1259 г. в монгольский лагерь пришло известие, что великий хан убит в ходе кампании в Китае. Как это часто бывает, возник вопрос о преемнике, и Хулагу вскоре стало ясно, что если он стремится сохранить свои позиции, то немедленно должен вернуться на восток. И вот в начале 1260 г. он вместе с основной массой своего войска пустился в путешествие в Каракорум, оставив Китбуку во главе значительно сократившихся сил править завоеванными землями.

Незадолго до отъезда Хулагу отправил посольство к мамлюкскому египетскому султану, требуя от него повиновения. Султан, Сайфеддин Кутуз, не оказал монголам радушного приема: казнил посла и сразу начал готовить военную экспедицию против Сирии. Теперь, когда монгольское вражеское войско внезапно значительно сократилось, он не преминул использовать открывшуюся возможность. 26 июля армия мамлюков под командованием Бейбарса пересекла границу, захватила Газу практически без борьбы и направилась к северу — в Палестину. В один из сентябрьских дней (никто не уверен относительно точной даты) две армии встретились близ Айн-Джалута — Заводей Голиафа. Верховное командование осуществлял султан Кутуз; авангард, как обычно, возглавлял Бейбарс. Монголы быстро попали в окружение. Они сражались великолепно, однако на сей раз противники превосходили их числом. Китбуку взяли в плен, связали и отвели к султану, который приказал немедленно казнить его.

Так закончилась битва, ныне по большей части забытая, но, вероятно, одна из наиболее судьбоносных в истории, ибо она спасла ислам от самой страшной угрозы, с которой ему когда-либо приходилось сталкиваться. В руках монголов оказалось три величайших города мусульманского мира: Багдад, Алеппо и Дамаск; если бы Китбука одержал еще одну победу и преследовал врага, загнав его в Египет, то к востоку от Марокко не осталось бы ни одного мусульманского государства, заслуживающего упоминания. С другой стороны, победа мусульман обеспечила мамлюкскому египетскому султанату превосходство на Ближнем Востоке вплоть до времени взлета Османской империи — и это окончательно решило судьбу Отремера.


Через неделю после битвы при Айн-Джалуте Кутуз вошел в Дамаск; не прошло и месяца, как мусульманские силы вернули себе Алеппо. Когда султан с триумфом привел свои войска обратно в Египет, казалось, что он преодолел все стоявшие перед ним препятствия. Однако он быстро потерял доверие к своему главному помощнику, блистательному полководцу Бейбарсу, и когда тот потребовал себе пост губернатора в Алеппо — оттуда он смог бы установить контроль над Сирией, — Кутуз категорически отказал ему. Поступив подобным образом, он весьма недооценил своего подчиненного. 23 октября 1260 г. он решил провести день на охоте в дельте Нила, взяв с собой своих старших эмиров; едва они отдалились от лагеря на безопасное расстояние, Бейбарс бесшумно приблизился к нему сзади и пронзил мечом. Хотя теперь на его совести была кровь двух султанов, никто не осмелился оспорить его право на престолонаследие. Ему суждено было править следующие семнадцать лет: обладая гигантским ростом и могучей силой, будучи жестоким предателем, лишенным жалости и каких бы то ни было добрых чувств, он тем не менее весьма долгое время был наиболее способным правителем из всех владык-мамлюков.

Айн Джалуд не положил конец власти монголов в стране. Хулагу, как только смог, возвратился в Сирию и оказал мощное сопротивление. Однако в 1265 г. он умер, что дало возможность Бейбарсу возобновить активные действия против христиан. Они также по-прежнему представляли собой силу, с которой приходилось считаться: армянский царь Хетум I и Боэмунд VI, князь Антиохийский и граф Триполийский были весьма опасными противниками. Однако Бейбарс не ослаблял натиска. Четырежды он самолично налетал на Акру и его отбрасывали назад, но в 1267 г. все же взял Цезарею, Торон и опустошил Киликию, нанеся Армянскому царству удар такой силы, что он в конечном итоге оказался смертельным. На следующий год пала Яффа, и — что хуже всего — 18 мая была взята Антиохия, город, где находилась резиденция одного из патриархов, столица первого христианского княжества Отремера, самый процветающий и богатый город франков. Завоеватели не знали пощады. Огромные богатства, накопленные здесь, они поделили между войсками, а большинство наиболее видных граждан и иерархов перебили. Город так никогда и не возродился. Психологический эффект, оказанный этими событиями на весь восточный христианский мир, был катастрофическим.

За падением Антиохии последовало перемирие — как можно легко вообразить, желанное для обеих сторон и позволившее им оценить обстановку как в Европе, так и в Азии и обдумать события, способные повлиять на происходящее в Отремере (например, казнь Конрадина, что означало прекращение линии законных королей Иерусалимских, и еще более тревожное сообщение — о скором прибытии короля Людовика Французского, начавшего свой второй, и последний, Крестовый поход).


К тому времени прошло почти двадцать лет с того момента, как Людовик прибыл в Акру после катастрофы, постигшей его в Дамьетте. Его ожидало неотложное сообщение от матери, королевы Бланки Кастильской, умолявшей его немедленно возвратиться во Францию. Однако совесть подсказывала ему, что это было бы равносильно признанию поражения. До сих пор ему не удалось претворить в жизнь свои возвышенные замыслы: действительно, противники уничтожили не только его армию, но и буквально все боевые силы Отремера. Он чувствовал, что, прежде чем возвращаться домой, необходимо как-то исправить ситуацию. Кроме того, разве часть его солдат не томилась до сих пор в Египте? Ясно, что он должен был еще некоторое время задержаться на Востоке и ради их спасения.

Так он и сделал: остался еще на четыре года. С момента своего прибытия в Отремер он многому научился. Более он не позволял себе презирать неверных: если он хочет восстановить свои позиции и престиж, то должен обращаться с ними как с равными. Благодаря новому разделению мусульманского мира — ибо Палестина и Сирия стойко хранили верность Айюбидам — он справился с этим вполне успешно. Он вступил в переговоры с Айюбидами и мамлюками, а также с ассасинами, которых вскоре после этого Хулагу стер с лица земли, и, несомненно, с монголами. Фактически — и он это хорошо понимал — он вообще не имел права вести переговоры, поскольку с 1250 г. королевство крестоносцев принадлежало сыну Фридриха Конраду. Однако Конрад находился в Германии и вероятнее всего было, что он там и останется, тогда как Людовика в Отремере считали королем де-факто. Благодаря ему те франкские пленники, что оставались в Египте, в конце концов вышли на свободу, а мамлюки пообещали ему, что когда они займут Сирию и Палестину, то возвратят христианам всю территорию старого Иерусалимского королевства вплоть до реки Иордан.

Однако о новой наступательной операции не могло быть и речи, и когда дома разразилась гражданская война (она началась после смерти королевы Бланки, скончавшейся в ноябре 1252 г.), Людовик понял, что ему нельзя больше откладывать свой отъезд. 24 апреля 1254 г. он отплыл из Акры и в начале июля, печальный и разочарованный, прибыл в Йер, город на южном побережье Франции. Из всех крестоносцев он был самым благородным, честным и далеко превосходил прочих в благочестии, однако его вторжение в Святую землю мало чем отличалось от катастрофы и привело к гибели тысяч ни в чем не повинных людей, многие из которых были его собственными подданными. Кроме того, он оказался в тупике: прежние поражения и неудачи, выпавшие на долю крестоносцев, объяснялись тем, что они вели грешную жизнь, но он-то — тот, что проводил по нескольку часов в день в молитвах и вел безукоризненно добродетельную жизнь, — достиг не большего, чем они. Могло ли быть, что сама идея Крестовых походов была неугодна Богу?

Он не мог заставить себя поверить в это и продолжал мечтать о еще одной попытке — последнем путешествии в Святую землю, которое увенчается успехом и сотрет пятно неудачи с его совести. В течение шестнадцати лет различные трудности удерживали его во Франции, но в 1270 г. он счел, что момент настал: хотя ему было уже пятьдесят шесть лет и здоровье его ослабело, он приготовился еще раз отплыть в Палестину. Что именно он собирался сделать, остается загадкой, — отправиться завоевывать святые места в тот момент означало надеяться на чудо. Но каковы бы ни были его намерения, его брат Карл Анжуйский, король Сицилийский, полностью свел их на нет.

Поражение, нанесенное Карлом Манфреду, и учиненная им казнь Конрадина — что раз и навсегда окончательно освободило Италию от владычества дома Гогенштауфенов — пробудили в нем еще большие амбиции. Теперь его планы включали в себя господство над всей Италией, превращение папы в марионетку, завоевание Константинополя, который теперь снова оказался в руках греков, восстановление там католической веры и в конечном итоге создание христианской империи, территория которой включала бы все Средиземноморье. В связи с этим он думал прежде всего о том, чтобы убедить Людовика двинуться на Византию. Но король отказался нападать на братьев по вере — не имеет значения, еретики они или нет. Тогда Карл предпринял новую попытку. Говорят, заметил он, что эмир Тунисский сочувственно настроен по отношению к христианской вере и вполне может согласиться принять ее. Если он действительно так сделает, то истинная вера может распространиться вдоль всего побережья Африки. И даже в случае его отказа, если христиане надежно закрепятся на побережье, это обеспечит им такие преимущества, которые, безусловно, не следует игнорировать.

Одно из самых ярких проявлений иронии истории заключается в том, что святость очень редко идет рука об руку с умом. Почему король Людовик поверил в тот момент своему брату, несмотря на настойчивые уговоры большинства своих друзей и помощников, понять почти невозможно. Но он поверил — и, сопровождаемый тремя оставшимися в живых сыновьями, вместе со своей армией вновь взошел на борт в Эгморте в самое жаркое время года и 1 июля отплыл в Тунис.

Были ли до его отъезда предприняты какие-либо разыскания, чтобы проверить утверждение Карла? Имелось ли хоть какое-то свидетельство — пусть косвенное, — позволявшее предположить, что эмир когда-либо думал о том, чтобы отказаться от веры своих предков? И даже если думал, неужели Людовик искренне полагал, что вооруженное нападение — лучший способ помочь ему так поступить? На самом деле, когда армия высадилась на берег 18 июля, сразу же стало ясно, что о принятии христианства эмир думал меньше всего. Он уже собирал людей, укреплял оборонительные сооружения города и готовился к сражению.

К счастью для эмира, ему не пришлось пошевелить и пальцем. Жаркое североафриканское лето все сделало за него. Не успела армия крестоносцев разбить лагерь, как солдаты начали болеть и умирать; к концу недели недуг уже свирепствовал вовсю, и сдержать его не было никакой возможности. Король Людовик оказался в числе первых жертв. Несколько дней он изо всех сил старался держаться на ногах, чтобы слушать мессу стоя, но вскоре и на это уже не было сил; окружающие лишь по слабому движению его губ могли догадываться, что он по-прежнему в состоянии участвовать в церемонии. 25 августа Карл Анжуйский прибыл вместе со своей армией, ему сообщили, что его брат умер всего несколько часов назад. Наследник короля, старший сын Филипп, также лежал тяжело больной; он, однако, выжил и впоследствии правил под именем Филиппа III Смелого в течение пятнадцати лет. Младшему сыну Людовика, Жану Тристану (ему исполнилось девятнадцать лет), который родился в Дамьетте во время предыдущей кампании, повезло куда меньше.

Карл продолжал войну еще несколько недель и наконец заключил соглашение с эмиром, по которому в обмен на солидную контрибуцию согласился возвратиться в Италию с остатками своей армии. Он спас свою честь — но не более того. В гроб крестоносного движения был забит последний гвоздь, так как — если не считать того, что Британская энциклопедия именует «рядом разрозненных эпилогов», — походы, предпринятые Людовиком, фактически оказались последними. Величайшее противостояние между Крестом и Полумесяцем, продолжавшееся почти два столетия, наконец закончилось — и Полумесяц оказался победителем.

Европейским правителям не потребовалось много времени, чтобы принять этот факт, — а что им еще оставалось? Менее всего поверил в случившееся принц Эдуард — сын и наследник Генриха III Английского. Генрих и сам прежде принял крест, но гражданские войны, терзавшие его королевство, не давали ему возможности исполнить эту клятву. Эдуард, которому исполнилось тридцать два, не имел таких препятствий, и известие о падении Антиохии заставило его принять решение отправиться в поход вместо отца с отрядом примерно в тысячу человек. На первых порах его преследовали неудачи. Первоначально он собирался присоединиться к Людовику в Эгморте, но, прибыв туда, обнаружил, что король уже отплыл; когда он последовал за ним в Тунис, сообщили, что Людовик скончался. В мае 1271 г. он наконец прибыл в Акру — и пришел в ужас. Боевой дух упал. Венецианцы и генуэзцы наладили отличные отношения с султаном и вели весьма выгодную торговлю всевозможными товарами, от оружия до рабов; никто не желал сражаться. Объединившись с монголами, Эдуард одержал несколько незначительных побед, сражаясь против мамлюкских гарнизонов, но, очевидно, его действия не заставили Бейбарса провести ни одной бессонной ночи. С другой стороны, он давал достаточно поводов для беспокойства, и его решили убить: султан распорядился, чтобы местный убийца-христианин проник в его комнату и пронзил отравленным кинжалом. Эдуард легко справился со своим противником, но прежде получил опасную рану в руку, которая вскоре сильно воспалилась. Благодаря примитивной и болезненной хирургической операции он выжил[161], сел на корабль в Акре в сентябре 1272 г., где взошел на трон под именем Эдуарда I.

Через пять лет, если верить упорно ходившим слухам, Бейбарс предпринял еще одну попытку убийства, которая имела для него роковые последствия. Говорят, что он приготовил для врага чашу отравленного кумыса (кислого кобыльего молока, не имеющего себе равных по популярности у турок и монголов), но по неосторожности выпил из нее сам. Он не дожил до гибели Отремера, и множество франков до сих пор жило в большинстве главных городов. В течение своего семнадцатилетнего правления, однако, он захватил большую часть владений христиан близ побережья. Дни тех, которые еще не перешли под его власть, как хорошо понимали их обитатели, были сочтены.


В 1282 г., в понедельник на Пасхальной неделе, в другом уголке Средиземноморья произошло совершенно неожиданное событие, которому суждено было оказать очень большое влияние буквально на все Срединное море. Всем оно известно как война Сицилийской вечерни.

Для выполнения своего грандиозного замысла Карлу Анжуйскому требовался подходящий папа, который бы зависел от него. По этой причине, когда Климент IV скончался в 1268 г., Карл использовал свое значительное влияние на курию, для того чтобы папский престол оставался незанятым в течение трех лет (это стало подстраховкой на время отсутствия Карла: он участвовал вместе с братом в Крестовом походе). Вакансия перестала существовать, лишь когда власти в Витербо — месте, где проводился конклав, — в буквальном смысле снесли крышу дворца, где совещались кардиналы. Затем они сделали поспешный выбор в пользу Григория X. Он оказался совершенно безнадежен, так как воспрепятствовал попыткам Карла добиться избрания его племянника Филиппа III правителем Священной Римской империи и установил дружественные отношения с Византией вплоть до заключения на совете в Лионе в 1274 г. унии, благодаря которой произошло временное воссоединение западной и восточной церквей. Лишь в 1281 г., после избрания другого француза, Мартина IV, Карл наконец-то добился своего. Он уже владел Провансом и большей частью Италии, носил титул короля Иерусалимского[162] и был наиболее могущественным и опасным человеком в Европе, а теперь получил возможность осуществить свой величайший замысел — двинуться на Константинополь (императора Византии Михаила VIII Палеолога папа Мартин услужливо вновь объявил схизматиком). Греки отвоевали свою столицу у франков всего двадцать лет назад; с началом 1282 г. их шансы удержать ее выглядели весьма незначительными.

Спасли их жители Палермо. Французов уже давно ненавидели во всем Сицилийском королевстве — как за непомерные налоги, так и за заносчивость, с которой они вели себя. Вечером 30 марта пьяный французский сержант стал домогаться сицилийской женщины близ церкви Святого Духа как раз в тот момент, когда колокола звонили к вечерне, чаша терпения ее соотечественников переполнилась. Муж женщины напал на сержанта и прикончил его; убийство стало началом волнений, которые привели к резне. К утру две тысячи французов были мертвы. В руках мятежников оказался Палермо, а вскоре и Мессина. Восстание произошло как нельзя вовремя. На поздних этапах его возглавил знатный вельможа из Палермо по имени Джованни Прочида, друг Фридриха II и Манфреда. Перед этим Джованни провел некоторое время при дворе Педро III Арагонского, мужа дочери Манфреда Констанции, и, будучи там, воодушевил Педро осуществить его претензии на сицилийскую корону, имевшие довольно шаткое основание. Теперь для этого представилась идеальная возможность. Педро прибыл в Палермо в сентябре, а в следующем месяце взял Мессину — последний оплот французов.

Для Карла Анжуйского, находившегося в Неаполе в окружении своего двора, потеря Сицилии означала катастрофу. Он, естественно, отказался признать поражение и даже предложил решить судьбу Сицилии с помощью своего единоборства с Педро, которое должно было состояться под защитой англичан в Бордо, — путешествие туда занимало несколько недель. Педро, что весьма удивительно, принял предложение, хотя во время последовавших переговоров было решено, что, так как Карлу исполнилось уже пятьдесят пять (и по меркам того времени он был стар), а Педро — только сорок, будет честнее, если каждый монарх приведет с собой сотню тщательно отобранных рыцарей, которые будут сражаться бок о бок с ним. Выбрали и дату великого поединка — вторник 1283 г.; к несчастью — или, может быть, к счастью, — забыли назначить точное время. Король Педро и его рыцари прибыли рано утром, когда на месте не было ни Карла, ни его рыцарей; когда герольды должным образом возвестили о его присутствии, Педро, как и следовало, покинул поле и объявил себя победителем, поскольку его противник струсил, так и не явившись. Карл прибыл через несколько часов и поступил так же — монархи так никогда и не встретились. Обе стороны понесли существенные потери, как денежные, так и временные, но сохранили честь.

Итак, Сицилийское королевство раскололось пополам. Карл (под именем Карла I) правил в Неаполе, а Педро — на Сицилии, и оба были полны решимости изгнать противника и восстановить единство страны. Однако прежняя репутация Карла оказалась подмочена. Все увидели, что его Средиземноморская империя построена на песке; он перестал восприниматься как повелитель мировой державы. Об экспедиции против Византии не могло быть и речи. Его главные союзники в Отремере — тамплиеры и венецианцы — изменили ему; вскоре он отозвал из Акры направленного им туда вице-короля, оставив на его месте лишь офицера относительно невысокого звания. Через три года — 7 января 1285 г. — он скончался в Фодже. Двенадцать лет он властвовал в Средиземноморье, снедаемый ненасытным честолюбием и влекомый неукротимой энергией; и то и другое не давало ему покоя. Присущее ему неподдельное благочестие не сочеталось ни со смирением (ибо он всегда видел себя избранным, орудием в руках Божьих), ни с гуманностью, ни с милосердием; совершенная им казнь шестнадцатилетнего Конрадина потрясла Европу и служила поводом для обвинений в его адрес всю его жизнь. Порой он мог вызывать восхищение, но любовь — никогда.

Война Сицилийской вечерни — значительная часть ответственности за которую лежала на Карле — продолжалась много лет, перейдя и в следующее столетие. Дело было не только в том, что французский король Филипп III Смелый и его сын и наследник Филипп IV Красивый, стремясь восстановить фамильную честь, хотели отвоевать остров, столь грубо вырванный из-под власти Франции, но и в том, что Сицилия и Неаполь были дарованы Карлу папой римским, так что папству следовало позаботиться о своем престиже. Папа Мартин IV немедленно провозгласил Крестовый поход против арагонцев; со своей стороны король Филипп начал собирать войско. Однако для того чтобы принудить к повиновению королевский дом Арагона и его верного союзника — Генуэзскую республику, сил этих двух держав было недостаточно. Дипломатические миссии обеих сторон сновали туда-сюда по Европе, пока едва ли не все нации, населяющие Средиземноморье, не оказались в той или иной степени вовлечены в конфликт.

Конечно, примечательное исключение составляли египетские мамлюки, которых мало интересовала Сицилия: их взоры приковывали земли Отремера, они строили планы по уничтожению государств, созданных крестоносцами. А государства эти можно было спасти, по крайней мере на время, если бы народы христианских стран Запада оставили свои предубеждения и связанные с ними дела и двинулись на защиту своих осажденных братьев по вере. Однако этого не произошло. Первыми, как это ни удивительно, встревожились монголы; в 1287 г. ильхан — Аргун, правнук Хулагу, — отправил на Запад посла-христианина, некоего Раббан Саума. Первым делом тот посетил Константинополь, затем отправился в Неаполь, Геную, Париж и Бордо, где в своей резиденции, в столице той части страны, что лежала на материке, пребывал король Англии Эдуард I[163]; по пути назад он заехал в Рим. Всюду ему оказывали королевский прием. В Париже Филипп IV лично сопровождал его в Сен-Шапель, дабы удивить зрелищем святых реликвий, кои его дед, Людовик Святой, приобрел у византийского императора; в Бордо Эдуард — который, в конце концов, сам когда-то участвовал в движении крестоносцев — пригласил посланца слушать мессу вместе со своими придворными; в Риме он получил причастие из рук новоизбранного папы Николая IV. Повсюду он подчеркивал, что необходимо срочно отправить экспедицию для отвоевания святых мест и спасения Отремера. И повсюду его слова воспринимали сочувственно, однако нигде он не услышал ни твердого обещания, ни конкретной даты. Старинный дух Христова воинства угас, и ему не суждено было возродиться.

Ильхан не поверил этому и в начале лета 1289 г. отправил в Европу нового посла, генуэзца по имени Бускарель, с письмами к папе и королям Франции и Англии. (Впечатление, производимое ими, мог отчасти уменьшить тот факт, что они были написаны по-монгольски, но Бускарель, по-видимому, сумел перевести их.) На сей раз Аргун пошел даже на то, что предложил им союз. Он сам, писал хан, намерен повести армию численностью в 20 000 — 30 000 всадников, которая достигнет Дамаска в середине февраля 1291 г. Если оба короля готовы послать свои войска и святые места в результате будут отвоеваны, он с радостью передаст их христианам. Увы, эта инициатива имела не больше успеха, нежели предыдущая. Ильхан сделал еще одну попытку, но она также потерпела неудачу, а к моменту возвращения послов он скончался.

К этому времени, как бы подтверждая худшие опасения Аргуна, мамлюкский султан Калавун двинул свою армию в Сирию. Первой задачей его было не дать генуэзцам захватить власть в графстве Триполийском (такая угроза действительно существовала), хотя нет сомнений, что его долгосрочные цели были куда более зловещими. К концу марта 1289 г. он привел свои войска под стены Триполи, и 26 апреля они ворвались в город. Они убивали каждого христианина, попадавшегося им на пути, уводили в рабство всех женщин и детей, все здания сжигали дотла. Теперь Запад наконец-то обратил внимание на происходящее. Побуждаемые папой Николаем, венецианцы — они были рады видеть изгнание генуэзцев из Триполи, но теперь их беспокоили собственные интересы в Акре — послали двадцать военных галер, к которым присоединились еще пять, посланных королем Хайме Арагонским.[164] К несчастью, однако, на этих кораблях отправилась в поход толпа крестьян и мелких авантюристов из Северной Италии, думавших только о собственной наживе; ко дню прибытия в Акру они перепились и стали невменяемы. Знойным августовским днем 1290 г. они в неистовстве ринулись на улицы и перебили всех повстречавшихся им мусульман.

После падения Триполи Калавун согласился заключить перемирие с христианами; если бы все шло благополучно, им удалось бы сохранить независимость в течение еще нескольких лет, но после резни в Акре перемирию, очевидно, пришел конец и у султана не осталось сомнений — франков нужно уничтожить. 6 марта 1291 г. в поход вновь выступили значительные силы под командованием его сына и наследника аль-Ашраф Халила. Численность ее оценивалась в 60 000 кавалеристов и 160 000 пехотинцев; возможно, это было значительным преувеличением, однако нет никаких сомнений, что она превосходила всех, вместе взятых, христиан Акры (там проживало менее 40 000 человек, из них около 800 рыцарей и примерно 14 000 солдат, включая венецианцев, пизанцев и членов трех рыцарских орденов) в несколько раз.

Осада началась 6 апреля. Защитники храбро сражались; тамплиеры и госпитальеры предприняли вылазки (увы, безуспешные) во вражеский лагерь. Море по-прежнему контролировалось ими, так что они не имели недостатка в продовольствии, однако им не хватало оружия и, что наиболее важно, живой силы, чтобы оборонять стены со стороны суши на всем их протяжении (а длина их составляла более мили). Боевой дух защитников города весьма поднял король Генрих II Иерусалимский[165] (двадцатилетний, страдавший эпилептическими припадками), прибывший с Кипра 4 мая. Вместе с ним прибыло 40 кораблей, 100 всадников и 2000 пехотинцев. Но как ни радостно было их прибытие, это подкрепление не давало надежды на то, что ситуация изменится к лучшему. Всего через две недели султан отдал приказ идти на штурм.

Подробное описание падения Акры страшно читать.[166] Город не сдался; в любом случае султан не принял бы капитуляции. Все, что могли сделать люди, — это умереть в бою или попытаться спастись морем. Нескольким, в том числе королю Генриху и его брату Амальрику, удалось вернуться на Кипр; какое-то количество женщин и детей в конце концов оказалось в гаремах или на невольничьих рынках, но большинство погибло. Тем временем сама Акра подверглась систематическому уничтожению, а оставшиеся франкские поселения — Тир, Сидон, Тортоза и Бейрут, а также ряд замков — вскоре разделили ее участь. Это был конец. Отремер, владения крестоносцев, просуществовал 192 года. С самого начала он являл собой символ нетерпимости и территориальных претензий; история его была примером неуклонного физического и морального упадка и поражающей своими масштабами некомпетентности. И мало кто в Западной Европе оплакивал конец Отремера или испытывал сожаления, наблюдая за его гибелью.


Глава XI
ЗАКАТ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Война Сицилийской вечерни не была причиной падения Отремера: с того момента как в 1250 г. египетский трон заняли мамлюки — а может быть, даже с момента взятия Иерусалима Саладином в 1187 г., — это был лишь вопрос времени, — однако она настолько занимала европейских правителей, что они не могли сосредоточиться на положении своих братьев-христиан на Востоке. При таком положении дел война продолжалась еще одиннадцать лет, пока Акра не была полностью разрушена. Только в 1302 г., после неудачной попытки посадить брата Филиппа Красивого, Карла Валуа, на сицилийский трон, папа Бонифаций VIII с неохотой согласился признать сына короля Педро, Фредерико, правителем острова, дав ему титул короля Тринакрии (появление этого причудливого наименования было вызвано необходимостью, так как Ангевины в Неаполе до сих пор фактически удерживали за собой сицилийскую корону). Даже теперь, однако, арагонцы добились не столь полной победы, сколь им хотелось бы; по условиям соглашения Фредерико должен был жениться на Леоноре, дочери Карла Валуа, а по его смерти остров предстояло возвратить дому Анжу.

Папа Бонифаций был избран в 1294 г. после единственного в истории папства отречения от престола безгрешного, но совершенно неспособного отшельника Целестина V. (Единственное свидетельство его пригодности для этого сана состояло в том, что некогда, находясь в свите Григория X, он на солнечном свету развешивал его облачение.) Новый папа был его противоположностью во всех отношениях. С его точки зрения, великие установления церкви существовали лишь для того, чтобы помочь ему в исполнении его земных целей и обогатить его род Каэтани. С иноземными правителями он обращался даже не как с подданными, но как с лакеями, тогда как соперничавший с его фамилией гибеллинский род Колонна, к которому он питал сильную зависть и могущества которого боялся, был в полном составе отлучен от церкви; его земли в Палестине были захвачены и разграблены во имя Святого креста. Подобное поведение вызвало такое падение престижа папства, от которого ему удалось оправиться лишь через много лет; в результате вся Европа ненавидела и проклинала Бонифация. Когда все семейство Колонна бежало во Францию, его главными врагами в Италии стали фратичелли — «духовные францисканцы», взбунтовавшиеся против все усиливавшегося обмирщения своего ордена и ратовавшие за возвращение к принципам аскетизма и бедности, исповедовавшимся его основателем. К Бонифацию они относились с омерзением — не только из-за его богатства и надменности, но и из-за того, что считали его ответственным — и справедливо — за отречение Целестина и последовавшие затем его заключение в тюрьму и смерть.

Куда более серьезную угрозу создавала для Бонифация враждебность со стороны Филиппа Красивого, которого он отлучил от церкви и которого угрожал сместить, после того как Филипп запретил французским священнослужителям повиноваться папе, призывавшему их в Рим. В ответ Филипп весной 1303 г. созвал Генеральные Штаты, где предложил призвать к ответу самого папу. Армия численностью 1600 человек отправилась в Италию; ей было приказано захватить Бонифация и доставить (насильно, если потребуется) во Францию. Нашли его в родном Ананьи, где он заканчивал буллу, в которой освобождал подданных Филиппа от клятвы верности своему королю, и взяли в плен. Через три дня протест народа, вставшего на его сторону, заставил войско отступить, однако эта миссия не прошла даром. Гордости старого папы был нанесен смертельный удар. Друзья папы — Орсини сопроводили его в Рим, где он через месяц скончался.

Бонифаций и Филипп были заклятыми врагами, однако дух средневекового папства оказался окончательно сломлен, а остаткам его престижа, еще сохранявшимся в Италии, пришел конец именно в результате их объединенных усилий. Когда в 1305 г. в Лионе на папский престол под именем Климента V взошел еще один француз, там же к нему присоединилась курия, и в течение последовавших семидесяти двух лет папы в Риме не было. Петрарка окрестил этот период «Вавилонским пленением», однако это выражение неверно: папы ни в каком смысле не являлись пленниками. Климент отправился в Лион по собственной воле и не собирался становиться марионеткой французского короля. Через четыре года, после ссоры с Филиппом, он даже перенес свой двор в Авиньон (именно потому, что этот город находился за пределами тогдашней Франции, но входил в провансальские владения Неаполитанского королевства, где папе легче было сохранять независимость). Ни он, ни его преемники по доброй воле никогда не ослабляли своего влияния на дела в Италии. Авиньон воспринимался ими только как временное местопребывание, до тех пор пока они не смогут в безопасности (и с удобством для себя) вернуться в Рим.

Находиться же в Италии было не только неуютно, но и опасно. После Фридриха II, коронованного в 1250 г., там не избирался ни один император Священной Римской империи. Теперь города Ломбардии и Тосканы не тревожили нашествия имперских войск, и они развивались, предоставленные самим себе. По большей части столь трудно доставшееся коммунальное управление уступало место деспотизму, когда тот или иной могущественный род — Висконти и Делла Торе в Милане, Монтекки (герои трагедии Шекспира), а позднее Скалиджери в Вероне, Гонзага в Мантуе — провозглашал свою власть. Существование множества мелких, но неограниченных по своему характеру диктатур, наложившееся на традицию междоусобной борьбы и подрывавшееся враждебностью буржуазии с ее коммерческими интересами, привело к глубинному брожению, затронувшему все стороны жизни Северной Италии. Правда, иногда оно вызывало к жизни новые творческие поиски, уже предвещавшие Ренессанс: Джотто родился в год смерти Манфреда — но в связи с ним в памяти куда чаще всплывают тирания и непрекращающееся кровопролитие. Что до великих северных республик, то Генуя и Пиза продолжали душить друг друга, пока Генуя не одержала решающую победу в 1284 г. Лишь Венеция оставалась относительно не затронутой воцарившимся хаосом, поскольку была опоясана морями и, таким образом, изолирована, а также благодаря своей тщательно сохраняемой олигархии, свободы от борьбы партий, а также грамотной системе сдержек и противовесов, которая сделала правительство этой «самой умиротворенной республики» чудом — и ужасом — всей Европы.

Флоренция являла собой еще один уголок, где среди окружающей суматохи царил относительный мир. В то время ее творческий потенциал был выше, нежели у какого-либо другого города-государства Италии; еще большего внимания она заслуживает тем, что породила, возможно, единственное — из когда-либо существовавших на белом свете — успешно действовавшее правительство, состоявшее из художников и мастеров. Фактический административный контроль находился в руках шести цеховых мастеров, именовавшихся приорами; их полномочия были очень велики, однако они сохраняли их всего в течение двух месяцев «за раз». За плечами у флорентийцев также была традиция глубоко укоренившегося гвельфского движения, благодаря которой она спаслась от множества феодальных усобиц, столь сильно терзавших другие города с менее счастливой судьбой, однако к концу века среди гвельфов произошел раскол и в 1302 г. — папа Бонифаций принял сторону «черных» — лидеры более умеренной партии «белых» были отправлены в изгнание.

Среди них был и Данте Алигьери, чья «Божественная комедия» — уникальное в своем величии произведение на итальянском языке — является, среди прочего, глубоким и горьким комментарием, в котором поэт, возможно, имевший целью всего лишь перечислить главных лиц своей эпохи, покуда он путешествует по загробному миру, на самом деле буквально творит над ними Страшный суд. Величие замысла ошеломляет, так же как техническое мастерство владения находившимся в процессе становления родным языком. Но что до политических идей в этом произведении, то иногда может показаться, что они более отдают XI, а не XIV в. Эти идеи, которые Данте более полно развивает в сочинении «О монархии», по сути своей, представляют возвращение к старинной мечте о мировой христианской империи, которой управляют гармонично сотрудничающие между собой император и папа.

Полная нежизнеспособность этих идей выявилась в 1310 г., когда их самый активный адепт, граф Генрих Люксембургский, явился в Италию в качестве избранного императора — болезненно честный идеалист, действующий из лучших побуждений. В первый раз он был коронован в Милане; на него надели копию железной короны Ломбардии (настоящая лежала в закладе), по-прежнему подчеркивая его (императора) беспристрастность между сторонниками папы гвельфами и императора — гибеллинами. Но гвельфские города Ломбардии и Тосканы развеяли его сомнения по поводу чувств к обветшалой имперской идее, и к тому моменту, как он достиг Рима, его симпатии к гибеллинам возросли настолько, что его не впустил в собор Святого Петра и он вынужден был принять императорскую корону от папских легатов в Латеранском дворце. Между тем король Филипп восстановил против него бывшего в Авиньоне папу Климента V, а также находившегося на престоле внука Карла Анжуйского неаполитанского короля Робера Мудрого. Новый император с неохотой начал войну. Однако это ни к чему не привело. В 1313 г. он умер от лихорадки, бесспорно подтвердив своей судьбой тщетность надежд, возлагавшихся на него Данте.

Данте никогда не любил короля Робера, которого он именовал «re da sermone», «речистый король». На самом же деле у Робера были данные, чтобы стать великим правителем. Он был ученым, чья искренняя любовь к литературе сделала его щедрым покровителем поэтов и писателей — особенно Петрарки, который был его личным другом и восхищался им настолько, что выразил надежду, что в один прекрасный день тот станет повелителем всей Италии. В более спокойные времена он бы смог очистить Сицилийское королевство от заполонивших его миазмов. Увы, ему не выпало такой возможности. Бесконечные войны с его соперниками из Арагона опустошили казну, и даже дома ему приходилось постоянно бороться с мятежными баронами, не дававшими ему ни минуты покоя.

Робер скончался в 1343 г. Ему наследовала его внучка Иоанна, жена князя Андрея Венгерского, и в течение следующих пятидесяти лет история Неаполя являла собой сплошной кошмар. (Мы не ждем от читателя, что он дочитает этот и следующий абзацы; они включены в книгу только для того, чтобы сжато проиллюстрировать, как низко пала неаполитанская политика.) В 1345 г. Андрей был убит по приказу двоюродной бабушки его жены, Екатерины Валуа; однако и на Иоанну пало подозрение в соучастии. Затем ее брат, король Лайош Венгерский, под предлогом мести за убийство потребовал корону себе. Он изгнал Иоанну и ее второго мужа, на всякий случай убив ее сводного брата, но вскоре вернулся в Венгрию, и местные бароны вновь призвали на царство Иоанну. После этого кузен последней, Карл, правитель Дураццо, завоевал королевство и заточил ее в тюрьму. Вскоре, в свою очередь, она была убита. По смерти Карла спорный вопрос о престолонаследии вызвал гражданскую войну, и королевство вновь погрузилось в прежнюю анархию.

К началу следующего столетия сын Карла Владислав, казалось, одержал верх в этой борьбе, и к 1410 г. — по причине того, что схизма (церковный раскол) продолжалась — он трижды самолично захватывал Рим, который папа Григорий XII, законный владыка, не в состоянии был удержать. В последний раз Владислав сжег и разграбил город. Его смерть в 1414 г. не вызвала сожаления у подданных — по крайне мере до того, как его сестра и преемница Иоанна II не довела королевство до еще большего упадка. В 1415 г. она вышла замуж за Жака Бурбона, который держал Иоанну фактически на положении узницы, убил ее любовника и заточил в тюрьму ее главного полководца Сфорца, однако его надменность вызвала восстание среди баронов, и они изгнали Бурбона. Затем наступило время, ознаменовавшееся еще большими интригами между Иоанной, Сфорца, ее новым любовником Джованни Караччиоло, усыновленным ей наследником Альфонсо Арагонским и Людовиком III Анжуйским, который строил козни всем, солидаризуясь то с одним, то с другим. Хотя в 1435 г. Иоанна умерла, Альфонсо потребовалось еще восемь лет, чтобы одержать окончательную победу и стать королем Неаполитанским с благословения папы.


Армии мамлюков уничтожили Иерусалимское королевство, однако три великих рыцарских ордена продолжали существовать, хотя срок им был отпущен неодинаковый. Самый молодой из них, германский Тевтонский орден, после 1291 г. на несколько лет перебазировался в Венецию, а затем, в 1308 г., — в Мариенбург на Висле, где и исчезает из нашей истории. В то же время тамплиеры и госпитальеры Святого Иоанна Иерусалимского продолжали играть свою роль в жизни Средиземноморья.

Взглянем вначале на тамплиеров. В наши дни трудно понять и даже поверить, сколь велико было их влияние на закате Средневековья. Основанный в начале XII в., дабы защитить пилигримов, стекавшихся к святым местам после Первого крестового похода, в течение последовавших пятидесяти лет они прочно утвердились почти во всех королевствах христианского мира, от Дании до Испании, от Ирландии до Армении; через сто лет «бедные братья — воины Христовы» вопреки данным ими бенедиктинским обетам бедности, целомудрия и послушания финансировали половину Европы, будучи владельцами наиболее значительных международных банков цивилизованного мира. К 1250 г. они, как говорят, владели около 9000 поместий; в Париже и Лондоне их обители использовались как крепости, где хранилась королевская казна. У английских тамплиеров Генрих III занял деньги для покупки острова Олерон в 1235 г.; у французских Филипп Красивый с трудом получил приданое для своей дочери Изабеллы, когда она выходила замуж за Эдуарда II Английского. Они внесли большую часть выкупа за Людовика IX, а Эдуарду I ссудили не менее 25 000 турских ливров (четыре пятых этого долга им пришлось ему простить).

Наибольшего могущества тамплиеры достигли во Франции, где успешно создали государство в государстве, и так как их влияние неуклонно росло, то неудивительно, что это должно было серьезно встревожить Филиппа Красивого. Но у Филиппа была и другая, менее достойная причина для беспокойства: он отчаянно нуждался в деньгах. Он уже лишил имущества и изгнал евреев и ломбардских банкиров; подобные действия в отношении тамплиеров — в результате чего он мог заполучить все их богатство и всю собственность, находившиеся в его королевстве, — раз и навсегда решили бы его финансовые проблемы. Он понимал, что орден окажется страшным противником; по счастью, однако, необходимое орудие было у него наготове. Многие годы ходили слухи о тайных ритуалах, совершавшихся рыцарями во время их полуночных встреч. Ему нужно было только начать официальное расследование, а свидетели, которые за скромное вознаграждение будут готовы дать нужные показания, легко найдутся. Прозвучавшие свидетельства оказались настолько подходящими, что он даже и не мечтал. Выяснилось, что тамплиеры — поклонники сатаны; во время своего обряда посвящения они отрекаются от Христа и попирают ногами распятие. Содомия не только не воспрещалась, но всячески поощрялась. От незаконных детей, которые, несмотря на это, все-таки появлялись на свет, избавлялись, зажаривая их живьем.

В пятницу, 13 октября 1307 г., гроссмейстер Жак де Моле был арестован в Париже вместе с 60 братьями, занимавшими главные посты в ордене.[167] Дабы вырвать признание, их сначала пытала дворцовая администрация; затем их передали в руки следствия и вновь подвергли мучениям. За последовавшие шесть недель было допрошено не менее 138 рыцарей; 123 из них — что неудивительно, — включая самого де Моле, признали справедливыми по крайней мере часть предъявленных им обвинений. Тем временем Филипп написал своим знакомым монархам, побуждая их последовать его примеру. Эдуард II Английский, который, возможно, чувствовал некоторую шаткость собственных позиций, поначалу склонен был отклонить предложение своего тестя. Однако когда от папы Климента (который жаждал оказывать французскому королю всемерную поддержку во всех его начинаниях) пришли недвусмысленные распоряжения, Эдуард более не медлил. Английский гроссмейстер ордена был взят под стражу 9 января 1308 г. Все его рыцари вскоре последовали за ним.

У тамплиеров нашлись и защитники. Когда де Моле допрашивали три кардинала, срочно присланные в Париж папой, он официально заявил, что отказывается от сделанного им признания своей вины, и обнажил грудь, чтобы показать явные следы пыток. Во время проведения Климентом первой консистории не менее десяти членов коллегии кардиналов угрожали подать в отставку в знак протеста против его политики. В начале февраля Святая инквизиция получила приказ приостановить свои действия против ордена. Однако повернуть течение событий вспять было невозможно. В августе гроссмейстер, вновь подвергнутый допросу, подтвердил свои прежние показания.

11 апреля 1310 г. состоялось открытие публичного заседания суда над орденом, где было объявлено, что всякий обвиняемый, кто попытается отказаться от сделанного ранее признания, будет сожжен на костре; 12 мая 54 рыцаря подверглись этой участи, а через две недели за ними последовали еще девять. В целом это грязное дело продолжалось еще четыре года. Король и папа продолжали советоваться — очевидный знак сомнений, от которых невозможно было отмахнуться, — и обсуждали, как распорядиться громадным богатством ордена. Тем временем Жак де Моле, пока не была решена его судьба, томился в темнице. Только 14 марта 1314 г. власти вывели его на эшафот перед собором Парижской Богоматери, дабы он в последний раз повторил свое признание.

Но им пришлось пожалеть об этом шаге. Нельзя сказать, что Жак де Моле, будучи гроссмейстером, отличился за прошедшие семь лет. Он покаялся, отрекся и вновь покаялся; он не проявил героизма и даже не выказал особых качеств, подобающих лидеру. Но теперь он, старик, которому перевалило за семьдесят, готов был предстать перед Господом; более ему нечего было терять. И вот, поддерживаемый своим другом Жоффруа де Шарне, он произнес громко и отчетливо: «Господь свидетель, я и мой орден совершенно невинны и не совершали того, в чем нас обвиняют». Тут же королевские маршалы поспешно увезли его и Шарне, а к Филиппу отправили гонцов. Король не стал более откладывать своего решения. В тот же вечер двух старых рыцарей доставили на маленький остров на Сене, где были приготовлены дрова для костра.

Впоследствии ходили слухи, что перед смертью де Моле призвал папу Климента и короля Филиппа явиться на суд к Богу до истечения года. От внимания людей не укрылось, что папа скончался, прожив чуть больше месяца, а король погиб в результате несчастного случая на охоте ближе к концу ноября.[168] Оба рыцаря мужественно взошли на костер и достойно встретили смерть. Когда настала ночь, монахи из обители августинцев с другого берега реки пришли, чтобы собрать их кости, которые затем почитались как останки святых мучеников.


Хотя рыцарский орден госпитальеров Святого Иоанна не играл никакой роли в преследовании и полном уничтожении тамплиеров — и некрасиво было бы думать, будто они втайне хотя бы отчасти испытывали злорадство, — нет сомнения, что они выиграли от гибели собратьев куда больше, чем кто бы то ни было. В булле, датированной 2 мая 1312 г., папа Климент объявил, что все состояние и имущество тамплиеров на территориях, лежащих вне границ Кастилии, Арагона, Португалии и Майорки, относительно которых он отсрочивал свое решение, передается ордену госпитальеров. Даже несмотря на то что король Филипп получил большую часть ожидаемой награды, не кто иной, как госпитальеры неожиданно оказались богаты, причем настолько, что это превзошло их самые смелые мечты.

По своему происхождению орден этот был древнее, нежели орден храмовников. Когда-то Карл Великий основал в Иерусалиме странноприимный дом, который просуществовал до 1010 г., пока его не разрушил фанатичный противник христиан халиф Хаким. Около 1023 г. этот участок приобрели купцы из рода Амальфи, восстановившие гостиницу под патронажем бенедиктинцев. Вскоре после этого она была посвящена святому Иоанну Крестителю. К моменту завоевания латинянами Иерусалима в 1099 г. ее управляющий, брат Жерар, сделал из нее центр своего монашеского ордена, преследуя при этом единственную цель — ухаживать за больными и по возможности лечить их. Преемник Жерара, некий Раймон из Ле-Пюи, пересмотрел его правила и поставил еще одну задачу членам ордена — защищать христианских паломников силой оружия. С 1130 г. и далее и тамплиеры, и госпитальеры регулярно принимали участие в Крестовых походах. И тот и другой представляли собой религиозные ордена, и члены их давали обычные для монахов обеты, но в то время как тамплиеры являлись исключительно военной организацией, госпитальеры никогда не забывали, что первоначально были, так сказать, братством сиделок, обязанность которого состояла в помощи «нашим господам — больным». Когда они не сражались, то постоянно занимались созданием и обустройством своих больниц, и их медицинские стандарты были самыми высокими во всем средневековом мире.

После того как Акра пала и существованию франкского Отремера пришел конец, рыцари-госпитальеры сначала нашли приют в Лимасоле. Однако они не желали подчиняться дому Лузиньянов, и в 1306 г. их магистр Фульке де Вилларэ — с благосклонного разрешения папы Климента — вступил в соглашение с генуэзским пиратом по имени Виньоло де Виньоли, дабы предпринять совместную атаку на остров Родос, принадлежавший тогда Византийской империи. В географическом отношении выбор был идеален. Из всех островов Эгейского моря Родос расположен дальше всего к востоку и всего в десяти милях от побережья Малой Азии; по проливу между ними проходила большая честь торговых кораблей, курсировавших между портами Западной Европы и Леванта. Горный хребет, достигающий примерно 4000 футов в высоту, давал несколько позиций, с которых можно было наблюдать как за Малой Азией, так и за островами Додеканес; в ясную погоду были видны даже очертания горы Иды на Крите, отстоящем более чем на сто миль к югу. Долины были покрыты садами и виноградниками, что решало вопрос с пищей и вином. Обширные сосновые леса обеспечивали обитателей Родоса практически неограниченными запасами древесины для строительства кораблей. Более того, жители острова могли похвастаться традициями мореплавания, восходившими ко временам античности. Экипаж судов римского флота на востоке (а впоследствии и византийских судов) состоял по большей части из родосцев. Если членам ордена, до сей поры базировавшимся на суше, теперь было суждено стать моряками, они не могли и надеяться найти себе лучших учителей в деле кораблестроения, в искусстве мореплавания и навигации.

Сначала, однако, нужно было завоевать остров. Его жители оказали упорное сопротивление, и только через два года тяжелой борьбы столица Родоса, близ которой находились две великолепные гавани, наконец оказалась в руках рыцарей. 15 августа 1309 г. ее ворота открылись, а через год она стала официальной штаб-квартирой ордена. С пиратом Виньоло госпитальеры быстро достигли соглашения, по которому рыцари в обмен на треть доходов с острова получали всю его территорию, кроме двух маленьких деревень, а также близлежащие острова Кос и Калимнос и некоторые другие из числа Додеканесских островов. Это была для них очень выгодная сделка. По прошествии девятнадцати лет они вновь обрели постоянный приют, дом на острове, который, согласно изданному впоследствии постановлению папы, полностью перешел в их собственность. С учетом этих новых обстоятельств они, являясь рыцарским орденом, образовали суверенное государство. Наконец-то они могли возобновить постоянную войну с неверными в соответствии со своим обетом «заставить замолчать врагов Господа». Но даже за этим занятием они никогда не забывали о том, что у них есть и другая обязанность, еще более неотложная. Эта их первая задача, после того как они поселились на Родосе, заключалась в том, чтобы начать работу в своем новом госпитале. Он должен был стать лучшим и самым известным во всем мире. Огромная больница — сохранившаяся до наших дней в том виде, в каком орден оставил ее почти пятьсот лет назад, — могла принять не менее восьмидесяти пяти пациентов, причем за всеми ухаживали сами рыцари.

Госпитальеры также создали совершенно новую административную структуру. Главой ее был гроссмейстер; орден, находившийся под его началом, подразделялся на восемь «лангов», то есть «языков», а именно Франции, Прованса, Оверни, Англии, Италии, Германии, Арагона и Кастилии. Чтобы объединить эту пеструю смесь рас и наречий, было решено, что каждый язык должен взять на себя ответственность за выполнение собственной задачи. Так, великий адмирал почти всегда был итальянцем, великий командор — провансальцем, великий маршал — овернцем, а великий бальи — немцем. Из числа англичан назначался туркополиер, отвечавший за береговые укрепления острова. От всех без исключения рыцарей требовалось, чтобы они носили на своем одеянии или плаще характерный восьмиконечный крест, «дабы в ум каждому запало, что он должен вечно хранить в сердце своем воспоминание о кресте Иисуса Христа и быть украшен восемью сопутствующими ему добродетелями».

В рамках «языков» орден подразделялся на три основных класса. Первый состоял из «рыцарей справедливости», набиравшихся только из аристократических фамилий Европы; от них требовали надежных доказательств их знатного происхождения. Следующими с точки зрения иерархии шли орденские служащие братья, чей социальный статус был несколько ниже; одни были воинами, другие — дипломатами, прочие должны были работать в госпитале. Третья категория состояла из капелланов, служивших в храмах и часовнях. Каждый рыцарь должен был в течение первых двух лет выдерживать испытательный срок службы, причем один из них он проводил на галерах. Лишь после этого с него брали следующую клятву:

«Ты обещаешь и клянешься именем Господа, и Девы Марии, и Иоанна Крестителя жить и умереть в повиновении. Ты также обещаешь не владеть никакой собственностью, которая принадлежала бы лично тебе. Есть и еще одно обещание, даваемое только членами ордена: быть невольником и рабом господ наших — больных».

Многие оставались за границей большую часть жизни в местных командорствах ордена, однако все без исключения обязаны были немедленно вернуться на Родос, если их призовут.

По мере того как год за годом проходил XIV в., рыцари начали все более и более отходить от первоначальных идеалов (что неудивительно). Хотя их госпиталь по-прежнему процветал и продолжал привлекать пациентов со всего Восточного Средиземноморья, их постоянно увеличивавшееся богатство (в сочетании, конечно, с почти идеальным климатом, в котором они жили) приводило к постепенному смягчению некогда аскетических монашеских обычаев. Однако своими военными обязанностями они не пренебрегали никогда. Они по-прежнему контролировали проливы; их консулы в Египте и Иерусалиме охраняли интересы христианских паломников; кроме того, они осуществляли натиск на турок, существенно замедляя развитие их морских сил и не давая Османской империи сделаться первоклассной морской державой. В 1348 г., объединившись с Венецией и Кипром, они взяли Смирну (Измир), через десять лет защитили ее, успешно отразив контратаку турок, а в 1365 г. приняли участие в последней в истории попытке очистить Святую землю от неверных.

В последнем случае их союзником и вдохновителем был король Петр Кипрский — первый монарх со времен Людовика Святого, горевший духом Крестовых походов. В 1362 г. он отправился в длительную поездку на Запад в поисках сторонников своих планов. Папа Урбан в Авиньоне, император Карл IV в Праге, Иоанн II Французский и Эдуард III Английский обещали помощь; Венеция также внесла вклад в виде судов, пришедшийся очень кстати. Экспедиция собралась на Родосе в августе 1365 г.; флот насчитывал примерно 165 кораблей, в том числе 108 судов с Кипра; несомненно, это были самые крупные объединенные силы со времен Третьего крестового похода. Только после того как весь флот снялся с якоря, было объявлено, что первым местом назначения станет Александрия. Крестоносцы высадились там 9 октября, а через два дня взяли город.

Вслед за этим началась резня — во всяком случае, еще более ужасная, чем та, что учинили солдаты во время Первого крестового похода в Иерусалиме в 1099 г., или та, которую устроили франки в Константинополе в 1204 г. Убивали всех без разбора. Большие христианские и иудейские общины пострадали наравне с мусульманами, составлявшими большинство населения; церкви и синагоги, так же как и мечети, были преданы огню. 5000 человек было взято в плен и продано в рабство. Король Петр, испугавшись такого оборота событий, сделал все, что мог, дабы восстановить порядок и удержать то, что осталось от города, но солдаты, захватив столько добычи, сколько могли унести, с нетерпением стремились убраться прочь, пока из Каира не прибыла армия мамлюков, чтобы нанести ответный удар. Королю ничего не оставалось, как отдать флоту приказ отправляться обратно на Кипр. Даже после этого он надеялся вернуться, организовав вторую экспедицию на Восток, но по прибытии в Фамагусту вся армия разбежалась — и солдаты, и пехотинцы думали только о том, чтобы как можно скорее вернуться домой с награбленным добром. Это был последний Крестовый поход — самый позорный из всех; из-за него прогресс в Средиземноморье нарушился, и это сказывалось большую часть столетия. К началу его франки и мамлюки были в мире между собой более пятидесяти лет. Паломники свободно путешествовали к святым местам; торговля между Западом и мусульманским миром процветала. Теперь в мгновение ока воскресли все прежние раздоры; местные христианские общины вновь начали подвергаться преследованиям, и церковь Святого Духа вновь была закрыта для посещений пилигримов. Христианское Кипрское королевство вновь сделалось заклятым врагом египетских мамлюков. Через шестьдесят лет им удалось отомстить.

Было бы несправедливо чересчур упрекать госпитальеров за эту катастрофу. В конце концов, они в первую очередь давали обет спасать чужие жизни, а не пресекать их; обет бедности, принесенный ими, исключал какие бы то ни было формы грабежа. Притом они достаточно долго прожили на Востоке, чтобы усвоить принципы сосуществования с окружающими народами. Вряд ли можно сомневаться, что поведение союзников шокировало их не меньше, чем кого бы то ни было, и они, несомненно, приложили все усилия, чтобы хоть как-то удержать их от кровопролития и грабежа; вина госпитальеров как таковая заключалась лишь в пособничестве. Тем не менее резня в Александрии — это мрачный эпизод в истории их ордена. В остальном же, несмотря на то что они часто бывали ленивы и малоактивны, факт остается фактом: 213 лет своего пребывания на Родосе и большую часть последовавшей затем оккупации (286 лет) Мальты рыцари-госпитальеры Святого Иоанна Иерусалимского играли роль благотворной — и иногда явно решающей — силы в делах Средиземноморья.


Дворец Альгамбра в Гранаде представляет собой одно из великолепнейших мусульманских зданий в Европе, сохранившихся до наших дней. Всех посетителей неизменно очаровывает изящество его архитектуры, тонкость резьбы, игра света и тени в его двориках и садах. Арки в форме подковы, кружево арабской каллиграфии, своды с украшениями в виде сталактитов — все это дышит духом ислама, являя его в самом совершенном воплощении. А затем посетителей ждет сюрприз. На потолке в трех альковах Сала де лос Рейос[169] — иногда ее называют Сала де ла Хустисия[170] — имеются совершенно необычные изображения. Они выполнены на коже, что уже может показаться необычным, но еще более примечателен их сюжет. В центральной нише десять человек, по виду явно мавры, сидят, собравшись на совет, а по бокам изображены сцены охоты, боев, игры в шахматы и куртуазного ухаживания — все выполнено в манере, характерной для христианской Европы периода позднего Средневековья. Стиль изображений соответствует XIV в., так что они должны были быть созданы практически тогда же, когда и сам дворец, строительство которого закончилось около 1350 г. Однако как они вообще могли появиться? Догмы ислама категорически не одобряют любые формы фигуративного искусства, и особенно изображения человека[171]; при этом мусульманство просуществовало в Гранаде еще полтора столетия. Можно лишь заключить, что мусульманский правитель заказал выполнить их художнику-христианину, это, в свою очередь, подразумевает, что, по крайней мере в то время, две религии переживали период счастливого и гармоничного сосуществования.

Одна из причин здесь заключается в том, что к третьей четверти XIII в. Реконкиста, можно сказать, выдохлась. Король Педро III Арагонский был полностью занят своей сицилийской авантюрой, тогда как его современник, король Кастилии Альфонсо X Мудрый (по-видимому, культурный и эрудированный человек), куда более интересовался переговорами по поводу короны Священной Римской империи и осуществлением своих планов относительно династических притязаний на Гасконь, нежели истреблением неверных. Что до сына Альфонсо, Санчо IV, и внука, Санчо Альфонсо XI (он взошел на престол еще несовершеннолетним, в результате чего началась гражданская война; хаос продолжался тринадцать лет, пока кортесы Кастилии не провозгласили в 1325 г., что он вошел в возраст), у них было более чем достаточно забот при отражении нападений марокканских берберов; при этом их успехи вызывали у мусульманских правителей скорее радость, нежели огорчение.

С восшествием на кастильский престол сына Альфонсо XI, Педро I — более известного под вполне заслуженным им прозвищем Педро Жестокого, — в 1350 г. на миг показалось, что сосуществование мусульман и христиан вновь находится под угрозой. Однако в первый период правления Педро в основном был занят домашними делами: заточил в тюрьму несчастную жену Бланку Бурбон, едва не убив ее (причем после того как стал двоеженцем), а затем сам оказался во власти своих врагов, удерживавших его во дворце. Очутившись на свободе в 1356 г., он продолжал убийства одно за другим, пока в 1360 г. не началась гражданская война. Во главе его противников стоял его единокровный брат Энрике Трастамарский. Обе стороны стремились получить поддержку других государств, и в результате Кастилия оказалась вовлечена в Столетнюю войну: Педро поддержали англичане, в особенности Эдуард по прозвищу Черный Принц, а Энрике — французы. Союз с англичанами продолжался недолго: Эдуарда оттолкнуло неверие и жестокость Педро, он возвратился в Англию, страдая от болезни, которая вскоре и свела его в могилу. Педро, оставшись один, вскоре потерпел поражение от Энрике и его союзника, знаменитого французского рыцаря Бертрана Дюгеклена. 23 марта 1369 г. Энрике в палатке Дюгеклена нанес Педро кинжалом смертельный удар и сделался Энрике II, королем Кастилии. Он наследовал такому правителю, как Педро, поэтому страна от этого только выиграла.

В 1371 г. был заключен один из немногих династических союзов между Испанией и Англией: старший из выживших сыновей Эдуарда II, Джон Гонт, герцог Ланкастерский, женился на Констанции, незаконной дочери Педро, и in absentia[172] провозгласил себя королем Кастилии. Прошло еще пятнадцать лет, прежде чем он ступил на испанскую землю, дабы заявить свои права на престол; наконец 7 июля он отплыл из Плимута в сопровождении жены и двух дочерей, а также армии в 20 000 человек. Через месяц он высадился в Корунне, и вскоре под его власть перешла большая часть Галисии, расположенной на северо-западе страны. Весной 1387 г. он объединился со своим зятем, королем Жоаном I Португальским (женившимся на его дочери Филиппе), ради совместного вторжения в Кастилию. Экспедиция потерпела неудачу: в лагере быстро начался мор, причем заболел и сам герцог; завоеванные территории были потеряны, и армии пришлось отступить через Пиренеи. Наконец в 1389 г. Гонт подписал договор, согласно которому отказывался от претензий на престол в обмен на сумму в 200 000 крон и щедрую ежегодную пенсию. Кроме того, его дочь Екатерина должна была стать женой будущего Энрике III Кастильского. В целом он получил куда больше, чем заслуживал.

Все это время мусульмане Гранады жили счастливо и относительно мирно. Что касается евреев, то с ними дело обстояло иначе. В финансовом отношении Энрике рассчитывал на них так же, как и другие правители, но во время гражданской войны он сознательно разжигал ненависть к ним, и с течением времени антисемитизм усиливался, пока в 1391 г. не вспыхнул и распространился подобно лесному пожару. События начались в Севилье 6 июня. Большая часть еврейского населения бежала, спасаясь от верной гибели; многие другие, поскольку синагоги были насильственно превращены в христианские церкви, вынуждены были перейти в новую веру. Из Севильи гонения охватили Андалусию, а затем и оставшуюся часть полуострова и даже земли за Пиренеями, достигнув Перпиньяна. Через некоторое время, как и следовало ожидать, наступило затишье, но огонь продолжал тлеть все следующее столетие, пока в 1492 г. Фердинанд и Изабелла не подписали роковой эдикт, согласно которому евреи изгонялись с испанской земли.


«Декамерон» Боккаччо начинается с того, что десять молодых людей покидают Флоренцию из-за чумы. Эта чума, более известная как «Черная смерть», нависает, подобно тлетворным испарениям, над второй половиной XIV в. Впервые она появилась в Константинополе весной 1347 г.; можно почти с полной уверенностью утверждать, что ее привезли корабли, спасшиеся из уже охваченной чумой генуэзской торговой колонии Каффа (совр. Феодосия в Крыму), которую в то время осаждали монголы. Город много веков подряд страдал от болезней, занесенных подобным образом, однако они никогда не были столь заразными, а эпидемии не распространялись в таких масштабах, как в этот раз. Как мы теперь знаем, носителями роковых бацилл являлись блохи, разносчиками которых, в свою очередь, обычно (хотя и не обязательно) бывали крысы, которыми кишели все корабли, приходившие с Востока. Любопытно, что эти крысы и сами были относительно новыми пришельцами в Европе. Первые из них, вероятно, прибыли на кораблях, на которых крестоносцы возвращались из Палестины, однако они быстро и беспрестанно размножались, и к середине столетия их было более чем достаточно, чтобы распространить болезнь по Европейскому континенту. Не обязательно верить современнику, анонимному хронисту из итальянского города Эсте, который утверждает, что в Константинополе от чумы пострадало восемь девятых всего населения. Для византийцев, однако, случившееся, по-видимому, выглядело последним доказательством того, о чем они уже давно подозревали: Святая Дева, их покровительница и защитница более тысячи лет, окончательно оставила их.

В самом Средиземноморье «Черная смерть» началась в октябре 1347 г., когда в Мессину прибыло двенадцать генуэзских галер. Возможно, они тоже пришли из Каффы. Также, несомненно, оттуда другой генуэзский флот перенес инфекцию в январе 1348 г. в Геную, Венецию и на Сицилию. Оттуда она распространилась к северу, на Корсику и Сардинию, к югу — в Тунис и Северную Африку, к западу на Балеарские острова, оттуда перекинулась в Барселону и Валенсию на побережье Испании, а также, что было неизбежно, через проливы проникла в Южную Италию и быстро охватила полуостров.

Изо всех итальянских городов сильнее всего пострадала Флоренция. Оценки современников малодостоверны, однако имеется надежное свидетельство, гласящее, что из всего населения Флоренции, оценивавшегося примерно в 95 000 человек, в ходе шестимесячной вспышки болезни умерло между 50 000 и 60 000. Сам Боккаччо оставил незабываемое описание безудержного бегства всего населения из городов и местечек, покинутых домов и имущества, того, как больных — даже детей — бросали на произвол судьбы и никто не смел приблизиться к ним; массовых захоронений в поспешно вырытых траншеях; оставшегося без присмотра скота, свободно бродившего в сельской местности. Сообщают, что в Венеции, где эпидемия особенно свирепствовала, погибало по 600 человек в день; в Орвьето в каждой семье из четырех человек статистически ожидалась смерть одного из родителей и одного ребенка; в Сиене — где количество умерших оценивалось в 50 000 человек, что равнялось двум третям населения, — как раз в то время строился собор, который должен был стать одним из величайших в христианском мире. Все рабочие умерли; строительство было остановлено, и хотя оно возобновилось ближе к концу века, здание — в том виде, в каком изначально планировалось, — не завершено до сегодняшнего дня. Что до Италии в целом, то мы вряд ли ошибемся, утверждая, что потери составили треть всего населения или даже немногим более.

Во Франции во многом происходило то же самое. Как и следовало ожидать, вначале чума вспыхнула в Марселе. Через несколько недель она достигла Пиренеев, а к началу августа 1348 г. уже свирепствовала в Бордо. Она также поразила лежащий восточнее папский Авиньон, истребив почти половину его обитателей, включая всю английскую общину августинцев, находившуюся в городе. Папа Климент VI удалился в свои комнаты, никого не принимал и целыми днями сидел между двумя пылающими жаровнями. (Лечение оказалось успешным: он выжил.) Тем временем зараза распространилась вверх по долине Роны до Лиона, а к началу июня достигла самого Парижа.

Там, где болезнь поражала людей, благочестиво настроенная часть населения начинала молиться. Однако преобладавшей реакцией на приближение неминуемой смерти, особенно в больших городах на севере страны, стало лихорадочное и неистовое веселье. А почему бы и нет? Если Господь оставил своих людей, почему следует соблюдать его заповеди? Если человеческие жизни должны быть столь жестоко прерваны, пусть люди посвятят последние свои дни удовольствиям, будь то пища, вино или любовь — или, в идеале, и то, и другое, и третье. В Париже — где подобные наслаждения всегда высоко ценились — размах происходившего свидетельствовал о почти полном упадке морали, как частной, так и общественной.

Во многом аналогичные события разворачивались по всему Средиземноморью. На Кипре, где начало эпидемии совпало с мощным землетрясением и цунами, все это привело к резне: охваченные паникой землевладельцы перебили всех своих рабов-арабов, так как боялись, что они могут воспользоваться воцарившимся хаосом и поднять мятеж. На побережье Далмации горожане Салоны (Сплита) столкнулись с другой опасностью: волки, спустившиеся во множестве в город с гор, рыскали по улицам и нападали и на больных, и на здоровых. Смертность достигла таких масштабов, что горы брошенных без погребения трупов оставались на улицах порой неделями.

В Испании, впервые проявившись в прибрежных городах, чума медленно, но верно шествовала по Арагонскому королевству. Его правителю, Педро IV, каким-то образом удалось выжить, однако он потерял вначале дочь, затем племянницу и, наконец, в октябре — вторую жену, Элеонору Португальскую. Затем бедствие распространилось дальше, вначале по землям мусульман, а оттуда — среди солдат кастильской армии, в то время активно участвовавшей в Реконкисте на юге под командованием самого короля Альфонсо XI. В 1344 г. он взял Альхесирас, а ныне находился близ Гибралтара. Солдаты, осаждавшие мыс, в отличие от его защитников в течение лета 1349 г. не страдали от болезни, однако в начале марта 1350 г. смертельный недуг поразил и их. Генералы Альфонсо умоляли его удалиться в укромное место до той норы, пока эпидемия не утихнет, но тот отказался покинуть своих людей. Он умер в Страстную пятницу, 26 марта, оказавшись единственным правящим монархом, павшим жертвой «Черной смерти». Иоанна, дочь Эдуарда III Английского, скончалась в Бордо по пути на свою свадьбу с сыном Альфонсо, Педро Жестоким. Обитатели территории самой Кастилии тоже не избежали напасти, однако отделались сравнительно легко — по распространенному мнению, это произошло потому, что землевладельцы охотно передавали свое имущество церкви. Когда опасность миновала, оказалось, что пожертвования делались в таких масштабах, что это привело к серьезным нарушениям экономического баланса страны; в 1351 г. король Педро I был вынужден отдать приказ церковным властям полностью возвратить все, что они получили.

«Черная смерть» унесла большее количество жизней, нежели до нее любая известная в истории война или эпидемия. Последствия чумы оказались тяжелыми для международной торговли, но относительно краткосрочными; дольше продолжалось тревожное положение в земледелии — сократилось количество пахотной земли по причине массовой смертности работников. Это настоятельно вынуждало землевладельцев увеличить выплаты, что, в свою очередь, привело к смягчению сословных различий, прежде весьма значительных, так как труженики впервые стали переезжать с места на место в поисках работы или более высокой платы. В искусстве — особенно в живописи и скульптуре — тема смерти начала играть куда большую роль, нежели прежде; что касается духовной жизни, то неэффективность молитв и бессилие церкви перед чумой потрясли веру многих христиан. В 1350 г. Европа необратимо изменилась.


Когда избранный император Священной Римской империи Людовик IV Баварский двинулся на юг Италии на собственную коронацию, он держал себя совершенно иначе, нежели его предшественник, Генрих Люксембургский. На этот раз не было места ни идеализму, ни притворному беспристрастию, ни реверансов в сторону Авиньона. Людовик прибыл по приглашению итальянских гибеллинов и привел с собой самого зловредного из противников папства, жившего в то время, — Марсилия Падуанского. Всего два года назад этот бывший ректор Сорбонны опубликовал свой трактат «Defensor Pacis»[173], в котором доказывал, что вся доктрина папской власти и все каноническое право противоречат основным христианским принципам. Появление Людовика в подобном обществе не могло прибавить ему популярности в Авиньоне; задолго до приезда в Рим папа Иоанн XXII вынес ему двойной приговор — об отлучении и низложении. Но к этому моменту престиж папы упал в Италии еще ниже, чем императора, и на папский декрет по большей части никто не обратил внимания. Когда Людовик в январе 1328 г. в соборе Святого Петра получил корону из рук Шарра Колонна, представлявшего народ Рима, и три месяца спустя формально объявил папу еретиком и низложил его, казалось почти несомненным, что он способен восстановить контроль империи над страной и папством. Однако когда он вошел на территорию Неаполитанского королевства, тамошний король Робер, внук Карла Анжуйского, оказался куда более серьезным соперником. В военном отношении они были равны, и когда Людовик вернулся в Рим, то обнаружил, что маятник качнулся назад. Он также понял, что ему нечего надеяться установить твердый порядок в Италии, пока он не будет уверен в том, что в Германии все идет благополучно; меж тем ситуация там быстро ухудшалась. С наступлением 1330 г. он уже вновь очутился по ту сторону Альп. Он также усвоил следующий урок: Италия переросла империализм, даже если еще не была готова к тому, чтобы объединиться самостоятельно.

Различия между югом и севером в этой стране по-прежнему были разительны, то есть глубоки настолько, что их последствия ощутимы и по сей день. Королевство Неаполитанское при Робере и его взбалмошной наследнице Иоанне I могло похвастать просвещенным и утонченным двором, а также двумя университетами, лучшими в Италии. Один из них, в самом Неаполе, был детищем Фридриха II; второй, более чем на пятьсот лет старше первого — прославленная на весь мир медицинская школа, — находился в Салерно. Однако за пределами этих центров в стране господствовали, как и во времена норманнов, безответственные и непокорные бароны. Сицилия, пребывавшая под властью Арагонского королевского дома, в меньшей степени испытывала связанные с феодализмом тяготы: экономика ее функционировала более сбалансированно, — но в остальном здесь также господствовала сходная атмосфера застоя и инертности.

С другой стороны, размышляя о севере Италии, невозможно отделаться от ощущения царившей здесь всепобеждающей жизненной активности. Постепенно, на протяжении XIV в., по мере того как небольшие города-государства вовлекаются в орбиту более крупных, возникают мощные сферы влияния. В их число входила Венеция, чье богатство и великолепие достигло небывалого уровня, медленно перегонявшая Геную — к тому моменту своего единственного серьезного соперника на море — и впервые аннексировавшая значительные части материковой территории Италии — Падую и Виченцу, Тревизо и Верону. Одновременно она по-прежнему распространяла свое влияние за пределы Адриатики, являясь одной из великих держав Европы. Назовем и Милан, где господствовал высокородный дом Висконти, чья власть, так сказать, расплескалась, подобно громадной приливной волне, по Ломбардии и Пьемонту, поглотив в конце концов даже Болонью — центр влияния папы в Северной Италии. Наконец упомянем Флоренцию — Флоренцию Джотто, Орканья и Андреа Пизано. Благодаря своему стойкому республиканскому духу она разрушала планы любого потенциального деспота; ее акционерные банки развили систему международного кредитования до немыслимого уровня эффективности и изощренности. Одно из преимуществ римского права над правом церковным заключалось в том, что оно сделало ростовщичество уважаемым делом; был открыт путь для экономического развития во всей его полноте, а также для долгосрочных кредитов, что, в свою очередь, породило такие богатства и роскошь, что они продолжают поражать и по прошествии многих столетий.

Тем временем в противоположной части полуострова Папская область, находившаяся вдали от Авиньона и вследствие этого неподвластная действенному контролю со стороны своего отсутствующего владыки, пребывала жертвой деспотизма, бывшего, так сказать, в большой моде. Фамилии Эсте в Ферраре, Пеполи в Болонье, Малатеста в Римини и подобные им могли именовать себя викариями папы и во всем, вплоть до мелочей, признавать господство наместника святого Петра, но при этом в своих городах они обладали абсолютной властью. Лишь в самом Риме, несмотря на попытки Колонна и его соперников Орсини, республиканские чувства народа оставались достаточно сильны, чтобы сохранять самоуправление. Однако Рим в то время был, вероятно, самым печальным местом в Италии. Папы — главный его raison d’?tre[174] — покинули его; население по причине малярии, голода и борьбы партий между собой сократилось до жалких 20 000 человек. Столица христианского Запада пала так низко, как никогда прежде. Более чем какой бы то ни было другой город, Рим в тот момент нуждался в лидере, который воплотил бы в себе все надежды его обитателей и восстановил их самоуважение. И в минуту глубочайшего отчаяния такой человек нашелся.

Кола ди Риенцо, сын римской прачки, был визионером, фанатиком, потрясающим шоуменом и гениальным демагогом. В 1344 г. тридцатиоднолетний Кола ди Риенцо начал свою кампанию против римской аристократии. Он разжигал воображение народа, воскрешая в его памяти образы былого величия города и пророча его славное возрождение. Он пользовался таким успехом, что три года спустя на Капитолии ему торжественно пожаловали звание трибуна и наделили неограниченными диктаторскими полномочиями. Затем, собрав «национальный» парламент, он в торжественной обстановке сообщил, что отныне жители всех городов Италии получают римское гражданство, и объявил о планах избрания итальянского императора. Однако тот, кто обращался к Италии как к единому целому, будь то германский князь или демагог-римлянин, заведомо обрекал себя на провал. К концу 1347 г. против Кола оказались настроены не только жители других городов, но и римская толпа, и он был отправлен в изгнание. Через несколько лет ему удалось вернуться, однако его прежние чары утратили свою силу: толпа, переменчивая, как всегда, тут же поднялась против него. Он появился на Капитолии, закованный в сияющие доспехи, подняв знамя Рима: те только громче смеялись. Переодевшись в нищенские лохмотья, он попытался бежать, но золотые браслеты, блестевшие сквозь рубище, выдали его. Через несколько минут его тело было повешено за ноги на городской площади — мрачная участь, напоминающая ту, что выпала в середине XX в. его наиболее удачливому подражателю, столь сильно смахивавшему на него.[175]

И все же во время своей молниеносной карьеры Кола каким-то образом сумел очистить сознание сограждан от самых обременительных наносов Средневековья и привить им новый взгляд на их классическое прошлое. Деяния, по масштабу и значению сходные с теми, что он совершил в области политики, осуществил в словесности его друг и сторонник Франческо Петрарка. Через двадцать лет после смерти Данте, в 1341 г., Петрарку увенчали на Капитолии лавровым венком как царя поэтов. Однако за этот отрезок времени произошли изменения, в результате которых на место схоластике позднего Средневековья пришел ренессансный гуманизм. Петрарку не посещали масштабные видения Данте, но — пусть его гений был менее значителен — он обладал свежим, несуетным взглядом. Его творчество в какой-то степени находится под влиянием поэзии трубадуров Сицилии и Прованса, однако главным образом он черпал вдохновение из латинских античных авторов.


Эта новая концепция классического прошлого как предвестия будущего привела к оживлению интереса к литературе античной Греции, о которой давно позабыли на Западе и которой по большей части пренебрегали даже в Византии. В первую очередь то было достижение Джованни Боккаччо, самого даровитого ученика Петрарки: он в течение трех лет держал у себя дома старого грека, отличавшегося отвратительными привычками, готовя один из первых — и худших — переводов Гомера на латынь. Однако не классическая образованность стала причиной того, что Боккаччо помнят и по сей день. Он написал «Декамерон», будучи сравнительно молодым, но благодаря этой вещи совершил в итальянской прозе то же, что Данте и Петрарка в поэзии: упростил ее, обновил и, так сказать, выковал из нее новый инструмент. Разработанный им стиль, пикантный и терпкий, создал «Декамерону» европейскую репутацию, положив начало вновь возникшей повествовательной традиции, ведущей к Чосеру и Шекспиру, а от них — к Лафонтену и более поздним авторам.

Что до пап, пребывавших в Авиньоне, то для них влияние Кола де Риенцо и успех «Декамерона» должны были прозвучать как новый сигнал тревоги: если в ближайшее время не восстановить папскую власть в Италии во всей ее полноте, то она окажется потеряна навеки. Возвращение Кола в Рим совпало по времени с назначением кардинала Жиля Альборноса легатом в Италию; он получил задание вновь восстановить папскую власть в одноименной области. Этот испанец, обладавший фантастическими способностями, преуспел в ее выполнении настолько, что в 1367 г. папа Урбан V осмелился вновь водвориться в Латеране. Римский народ оказал ему шумный прием, и вскоре папа уже принимал визиты как от западных, так и от восточных императоров (он оказался первым и последним в истории папства, кому выпало подобное). Однако он был стар; вскоре его потянуло домой, и в 1370 г., несмотря на предостережения святой Бригиты Шведской, что путешествие в Прованс окажется для него роковым, он не смог противостоять желанию вернуться в Авиньон. Через несколько недель он скончался.

Урбан до боли ясно продемонстрировал, почему наместники святого Петра столь долго находились вдали от дома, принадлежавшего им по праву, — все авиньонские папы и большинство членов их курий были французами. А они, что примечательно, не желали путешествовать даже в спокойные времена — для них развалины Рима с царившими в них болезнями и зловонием были малопривлекательны. Чтобы совесть папства пробудилась по прошествии семидесяти лет, в Италии должен был произойти серьезный кризис, и он настал. В Церковной области[176] Альборносу наследовала орда жадных легатов-французов, которые не скрывали, что желают урвать все, что только можно; вскоре они довели дело до того, что в несчастных итальянских городах началось открытое восстание. При этом они не остановились перед тем, чтобы привлечь так называемые «вольные отряды» — банды иностранных наемников, которые, когда у них не было иных занятий, бродили по стране, зарабатывая на жизнь охраной денег, грабежом набольших дорогах и шантажом. В 1375 г. одна из таких, самых отпетых, шаек — английский отряд сэра Джона Хоквуда — отправилась по приказу болонского легата опустошать поля Флоренции. Для итальянского города это означало, что терпеть творимое папами беззаконие больше нельзя. Бурная волна антиклерикализма прокатилась по Тоскане, Умбрии и Папской области, и к концу года не менее восьмидесяти городов изгнали находившиеся в них папские гарнизоны.

Вдали, в Авиньоне, Григорий XI действовал быстро и решительно. Он наложил интердикт на Флоренцию, зачинщицу восстания; все христианские правители Европы получили приказ захватывать богатства, принадлежащие Флоренции, где бы они ни находились, и продавать в рабство всех местных флорентийских купцов. Эти чрезвычайные меры, однако, оказались неэффективны. Григорий понял, что единственная его надежда — в немедленном возвращении в Рим. Побуждаемый мольбами святой Екатерины Сиенской — она продолжила дело святой Бригиты, — он вместе со своей неохотно последовавшей за ним курией сел на корабль в конце 1376 г. и 17 января 1377 г. официально вступил в Рим. Это возвращение домой оказалось печальным: во Флоренции его войска страшно отомстили горожанам, но даже в Риме его положение ни в коем случае не являлось безопасным. Искушение было велико, и он вернулся в Авиньон, где в следующем году, к счастью для римлян, скончался. Римляне никогда не питали к папам особенно горячих чувств или уважения, но сейчас они твердо решили больше не допускать их в город. «Romano lo volemo, о alemno italiano!»[177] — кричали они, пока продолжался следующий конклав, и получили желаемое, по крайней мере отчасти. Новый папа, Урбан VI, выказывал несомненные признаки безумия и даже замучил до смерти не менее четырех своих кардиналов, но все же он был итальянцем.

Период пребывания пап в Авиньоне ознаменовал конец Средневековья. Когда Клемент V покинул Италию, старый порядок доживал свой век, однако то новое, что должно было прийти ему на смену, еще не появилось. Хотя имперский трон некоторое время пустовал, люди по-прежнему помнили великолепного Фридриха и оплакивали Манфреда и Конрадина. Папам более было нечем гордиться. Схоластическая философия в лице святого Фомы Аквинского достигла одновременно высочайших вершин и своего логического конца. Оставалось лишь, чтобы Данте в своей «Божественной комедии» подвел итоги достижениям и неудачам, мудрости и слепоте, идеалам, надеждам и страхам средневековой Италии.

Григорий XI прибыл в страну, которая хотя и оставалась в чем-то прежней, во многом бесповоротно изменилась. Возможность объединения казалась далекой, как всегда: несмотря на то что исходные различия между гвельфами и гибеллинами давно позабылись, они продолжали наносить друг другу удары и кровь по-прежнему лилась, обильно и бесплодно. Однако семьдесят лет, прошедших в отсутствие папы или эффективно действующего императора, сгладили прежние противоречия, а в 1347–1348 гг. «Черная смерть», как нам кажется, набросила еще одну завесу на прошлое и открыла настоящее еще более беспощадным ветрам перемен. Дух познания, связанный с мирским началом, охвативший теперь страну, не был новым сам по себе. Корни его скрывались в прошлом, уводя к Рожеру Сицилийскому с его греческими и арабскими мудрецами, Фридриху с его соколами, Манфреду и его трубадурам, Арнольду Брешианскому и схоластике, докторам и законникам Салерно и Болоньи. Но XIV в. придал развитию новый импульс. В политической сфере сыграл свою роль Кола ди Риенцо и деспоты на севере Италии, в культуре — Петрарка и гуманисты, в теологии — Марсилий Падуанский. В то же время возведенные папством барьеры, столь долго сдерживавшие развитие прогресса, внезапно исчезли. На пороге стояла эпоха Возрождения.


Глава XII
ПАДЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Когда падение Коньи, перешедшей под власть турок Карамана-паши в 1308 г., ознаменовало окончательную гибель дышавшей на ладан империи сельджуков, на ее развалинах возникло множество маленьких туркменских государств (некоторые из них состояли всего-навсего из одного племени, давшего им свое название). Среди них было племя молодого Отмана (или Османа), который провел молниеносную кампанию и после этого провозгласил свою независимость в качестве правителя западной оконечности Анатолии. Он благополучно и мудро властвовал над этой территорией до самой своей смерти в 1326 г.; в том же году его сын и наследник Орхан — принявший титул султана — завоевал город Бурсу и сделал его своей столицей.[178] Три года спустя он взял большой византийский город Никею (Изник). Затем в 1354 г. сын Орхана Сулейман пересек Дарданеллы и захватил крепость Галлиполи, превратив ее в свою надежную твердыню.

Галлиполи стал первой базой турок на европейской земле — плацдармом, значение которого невозможно переоценить; почти сразу же османы начали свое неустанное продвижение вперед. Еще в 1359 г. их авангард достиг стен Константинополя. К счастью, он был не настолько велик, чтобы создать непосредственную угрозу городу, однако остальная территория Фракии, хуже защищенная и изнуренная гражданской войной, стала легкой добычей турок. В 1362 г. им сдался Адрианополь, который, под именем Эдирне, сделался столицей Орхана в Европе. Расположение города на великом пути из Белграда в Константинополь делало его превосходной базой, откуда можно было проникнуть в глубь Балканского полуострова; оно также позволяло успешно изолировать Константинополь от его владений в Европе. В каждом городе и в каждой деревне, захваченной турками, значительная часть местного населения продавалась в рабство в Малую Азию, а ее место занимали турецкие колонисты.

В том же, 1362 г. Орхан умер. Ему наследовал ставший султаном второй сын, Мурад (Сулейман умер двумя годами ранее, упав с лошади), вскоре показавший себя более энергичным и целеустремленным лидером, нежели его отец и старший брат. Он вел кампании не только во Фракии, но также и в Болгарии, где захватил Филиппополь (Пловдив) в 1363 г. и оказал значительное давление на болгарского царя Ивана Александра, дабы тот объединился с ним против Византии. После решающего сражения на реке Марице в 1371 г. Болгария признала власть Турции и вскоре была полностью поглощена. Другим знаковым достижением Мурада стало то, что он привел эмиров Восточной Анатолии к полной покорности; с этого момента при продвижении султанов в Европу безопасность их тыла была обеспечена.

Мурад был убит во время имевшей историческое значение битвы на Косовом поле — «поле черных дроздов» — 15 июня 1389 г. В тот день турки под вдохновенным предводительством его сына Баязида, провозглашенного султаном прямо на поле боя, полностью уничтожили сербскую армию, и сербская нация ушла в забвение на четыреста лет. Баязид, известный своим подданным под именем Йилдырым, «Удар молнии», обладал невероятной энергией, проявлявшейся, например, во вспышках насилия, так что они выглядели почти безумством, и не знал пощады ко всем, кто стоял у него на пути. В течение тринадцати лет его правления темпы завоеваний нарастали. Весной 1394 г. гигантское войско турок двинулось на сам Константинополь, и с наступлением осени осада началась всерьез. Султан приказал полностью блокировать город, и через некоторое время внушительные запасы продовольствия в столице почти кончились. Блокада в той или иной форме продолжалась в течение восьми лет, однако, к счастью для горожан, Баязид, как всегда, непредсказуемый, потерял интерес к этой операции и предпринял другие, обещавшие более быстрый успех. Натиск на столицу ослабел.

Тем не менее, хотя Константинополь на короткий срок оказался в безопасности, другим городам повезло меньше. Фессалоники пали в 1394 г.; в 1396 г. при Никополе на Дунае султан сокрушил армию, насчитывавшую 100 000 человек — самую большую, когда-либо поднимавшуюся против неверных, — под командованием короля Венгрии Сигизмунда. Итак, к концу XIV в. завоевание османами Восточной Европы и Малой Азии достигло таких масштабов, что остановить его было уже невозможно. Что касается христиан, противников султана, то Сербия и Болгария более не существовали. Оставалась Византия, однако она так сократилась и обеднела, пережила такое унижение, была настолько деморализована, что в ней с трудом можно было узнать прославленную империю ромеев, какой она некогда была. И все же, хотя и обреченная, Византия никогда не прекращала борьбы. Она — что почти невероятно — протянула еще шестьдесят лет и в конце концов окончила свое существование в бою.


Для Светлейшей Венецианской республики последняя четверть XIV в. оказалась нелегким временем. Давнее соперничество с Генуей беспокоило, как нарыв. Началось оно с вражды из-за острова Тенедос, лежащего у входа в Дарданеллы и дававшего возможность своему обладателю контролировать пролив; продолжение ее протекало, так сказать, гораздо ближе к дому: речь идет об осаде и в конечном итоге захвате в августе 1379 г. Кьоджи — укрепленного города в Венецианской лагуне, господствующего над прямым глубоким проливом, ведущим непосредственно к Венеции. Никогда за все долгие годы своего существования Венеция не переживала столь серьезной угрозы; действительно, если бы генуэзский адмирал Пьетро Дориа, одержав победу, немедленно атаковал город, трудно представить себе, чтобы он мог потерпеть поражение. К счастью для Венеции, вместо этого он решил блокировать ее и дожидаться, пока голодные горожане сдадутся сами. Венецианский командующий Веттор Пизани использовал свой шанс. Судьба Кьоджи, почти отрезанной от суши, зависела от трех узких каналов. Зимней ночью 21 декабря три тяжелых судна, нагруженных камнями, были в темноте подтянуты на буксирах и затоплены по одному в каждом из каналов. Осаждающие сами оказались в блокаде. 24 июня 1380 г. 4000 полумертвых от голода генуэзцев сдались без всяких условий.

Однако до конца войны было еще далеко. Лишь в конце года измученные ею республики согласились принять посредничество графа Амадея Савойского, и последовавший за этим Туринский договор способствовал дальнейшему развитию как венецианской, так и генуэзской торговли в Средиземном море и Леванте. Но со временем стало ясно, что победа Венеции имела большее значение, чем казалось ей самой. Не в первый раз удивила она своих друзей и врагов тем, как быстро восстановила свои экономические и материальные ресурсы. Генуя же со своей стороны вступила в полосу упадка. Ее система управления начала разрушаться; раздираемая фракционными конфликтами, она пережила низложение десяти дожей в течение пяти лет и вскоре попала под власть Франции, которая продолжалась полтора столетия. Лишь в 1528 г., при Андреа Дориа, она в конце концов смогла восстановить свою независимость. Однако к этому моменту мир изменился. Никогда более Генуя не угрожала Венеции.

Напротив, Светлейшая республика восстала из хаоса самой отчаянной в ее истории войны, сохранив свою политическую структуру в целости. Ни одно государство в Италии не смогло бы похвастаться не только такой стабильностью, но даже чем-то близким к этому. За пределами Венеции вся Италия вступила в эпоху деспотизма, став его жертвой; лишь Серениссима[179] оставалась сильной республикой, где царил твердый порядок. Благодаря своей конституции она безо всяких усилий успокаивала любую политическую бурю, где бы — за границей или дома — ни лежали ее истоки. Большинство ее жителей, правда, не обладали какой-либо реальной властью в течение последних ста лет[180], но гражданская служба была открыта для всех. Коммерция и ремесла, прославившие город, составляли источник гордости и удовлетворения жителей и, кроме того, приносили богатые доходы. Словом, мало кто из граждан питал серьезные сомнения в том, что администрация — не говоря уже о том, что она действовала исключительно эффективно, — ближе всего к сердцу принимает именно их интересы.

Война с Генуей окончилась благополучно, и Венеция начала заново строить и расширять свою торговую империю. В первые годы XV в. благодаря сочетанию политического оппортунизма, искусной дипломатии, деловой хватки и — время от времени — шантажа она приобрела значительные территории материковой Италии, включая такие города, как Падуя, Виченца и Верона, и расширилась на запад до самых берегов озера Гарда (не говоря уже о Скутари и Дураццо в северной Далмации, о Навплии, Аргосе и старых венецианских базах Модон и Корон в Морее, а также о большей части Кикладских островов и архипелага Додеканес). Наконец-то она по праву могла вести переговоры на равных с такими странами, как Англия, Франция и Астурия, как одна из великих европейских держав.


Венецианцы никогда не считали себя итальянцами. Отрезанные своей лагуной от terra firma[181], с самых первых времен своего существования они обращали взгляды на Восток — источник почти всего их богатства и коммерческих успехов. Таким образом, положение Венеции целиком и полностью отличалось от положения городов континентальной Италии, которые также являлись независимыми республиками, но у них отсутствовало политическое устройство Венеции с его системой сдержек и противовесов, не дававшее одному лицу или семейству взять государство за горло. По этой причине они рано или поздно с наступлением иностранной угрозы или внутреннего кризиса начинали ощущать нужду в лидере. При этом было более чем вероятно, что, когда эта угроза (или кризис) минует, избавиться от лидера окажется куда труднее, чем было призвать его. А затем — еще до того, как народ поймет это, — тот станет основателем династии.

Подобная модель — которую, с незначительными вариациями, мы вновь и вновь наблюдаем в больших городах Северной и Центральной Италии, — впрочем, имела некоторые преимущества. Деспот вполне мог оказаться тираном, однако для поддержания своего престижа и укрепления своих позиций должен был производить впечатление на окружающих: это означало, что он должен окружить себя великолепным двором, показать себя щедрым покровителем искусств — и таким образом создавались прекрасные условия для процветания Ренессанса. Один из первых подобных правителей, Кан Гранде делла Скала Веронский, оказал щедрую поддержку Данте и Джотто; напрашиваются также имена Висконти и Сфорцы, правивших в Милане, Гонзага — в Мантуе, Эсте — в Ферраре, Малатеста — в Римини, Монтефельтро — в Урбино, и, конечно, Медичи во Флоренции.

Еще большим великолепием эти ренессансные дворы были обязаны тому обстоятельству, что хотя правители практически непрерывно вели войны, лично участвовали в них редко. Ведением боев занимались кондотьеры, наемные полководцы, служившие своим мечом тому, кто больше заплатит. Служба их далеко не всегда была безупречна: у них полностью отсутствовала преданность делу, поэтому они часто медлили, а подчас и проявляли двуличие. Однако они избавляли своих нанимателей от тягот жизни в походных условиях, позволяя тем проводить еще больше времени в занятиях, так сказать, мирными искусствами. К тому же если они старались, то действовали чрезвычайно эффективно.

К югу от этих ренессансных дворов обреталось папство; теперь, с возвращением пап из Авиньона, оно находилось на пороге радикальных перемен. Кардинал Альборнос, папский легат в Италии, реорганизовал и консолидировал Папскую область; Рим вновь стал одной из пяти главных держав Италии наряду с Венецией, Миланом, Флоренцией и Неаполем. К несчастью, однако, церковь переживала в этот момент очередной, особенно глубокий раскол. Противостояние между Урбаном VI и кардиналами как французской, так и итальянской фракции было столь сильно, что они объявили избрание недействительным и избрали на это место его соперника, Климента VII. Урбан, прочно закрепившийся в Риме, отказался повиноваться, и спор затянулся, причем при необходимости обе стороны избирали своих пап. Наконец в марте 1409 г. общецерковный собор, прошедший в Пизе, отказался признать ставленников и той и другой стороны и избрал им на смену одного преемника. Выбор пал на кардинала, архиепископа Миланского, который, начав свой жизненный путь на Крите сиротой, просившим милостыню, окончил его папой Александром V.

Но собор совершил катастрофическую ошибку. Призвав двух соперничавших пап явиться на заседание — и объявив их непокорными, когда они отказались, — он тем самым поставил себя выше папства. Нечего было и думать, что кто-либо из враждующих понтификов одобрит это. Вскоре стало ясно, что в результате произошло лишь одно: собор обременил христианский мир тремя папами вместо двух. Однако он не отказался от своего решения, и когда папа Александр внезапно умер в мае 1410 г., участники не стали терять времени и выбрали ему преемника.

Согласно мнению, господствовавшему в то время, Бальтазар Косса, вступивший на папский трон под именем Иоанна XXIII, отравил своего предшественника. Так это или нет, до сих пор неизвестно. Несомненно, однако, что в молодости он был пиратом и, по сути, им и остался. Он довел папство до состояния морального и духовного разложения, невиданного со времен «порнократии» в X в. Хроникер-современник с ужасом и изумлением приводит слух, циркулировавший в Болонье (где Косса в свое время представлял папскую власть), что только за первый год своего понтификата он обесчестил не менее 200 матрон, вдов и девиц, не говоря уже о чудовищном количестве монашек. К сожалению, его «счет» за три года остался не зафиксирован, однако, по-видимому, то было изрядное число, так как 29 мая 1415 г. его призвали на другой общецерковный собор, на сей раз проходивший в Констанце. Как с удовольствием отмечает Гиббон, «самые скандальные обвинения участники предпочли замолчать; Христову наместнику инкриминировали только пиратство, убийство, насилие, содомию и инцест. Подписав обвинительное заключение в свой же адрес, он отправился искупать неразумие [проявленное тем, кто избрал его] в тюрьму в вольный город за Альпийскими горами».[182]

В начале июля Григория XII, третьего преемника Урбана, убедили сложить сан с честью, пообещав ему второе место в церковной иерархии, непосредственно вслед за будущим папой, — привилегированное положение, которое тем более устраивало всех, что ему было около девяноста лет, а выглядел он и того старше, и казалось, что он вряд ли долго сможет наслаждаться им. И действительно, два года спустя он скончался. К тому времени, в свою очередь, свергли антипапу Бенедикта XIII, и после избрания Оттона Колонна папой под именем Мартина V раскол был успешно преодолен.

Именно Мартин, более чем кто-либо другой, повлиял на характер ренессансного папства. Вступив в Рим в 1420 г., он продолжил то, что начал Альборнос, и установил твердый контроль над пришедшими в расстройство папскими финансами. В сильно разрушенном городе, чье население сократилось до 25 000 человек, он положил начало программе восстановления и реконструкции церквей и общественных зданий. Мартин укрепил папскую власть, распустив собор в Констанце. Он преуспел — по крайней мере отчасти — в приведении под свой контроль французской церкви, которая вела себя чрезвычайно властно и заносчиво в годы авиньонского пленения пап. Будучи сам представителем старейшей и виднейшей римской фамилии, Мартин предпринял первые важные шаги по превращению коллегии кардиналов и курии из многонационального по составу органа, как то имело место до сих пор, в институты, где преобладали итальянцы. (В то время это вызвало немалую критику, но позволило ему создать первую эффективно функционировавшую курию.)

Вообще говоря, папских владений не должно было существовать. Юридической основой для них являлся так называемый «Константинов дар», сознательно сфабрикованный курией в начале VIII в. документ, согласно которому Константин Великий после переноса столицы в Константинополь в 330 г. пожаловал папе Сильвестру I власть над Римом и «всеми провинциями, местечками и общинами (civitates) Италии и западными областями». Никто и не думал усомниться в подлинности этого документа вплоть до 1440 г., когда гуманист Лоренцо Валла проанализировал его и выяснил, что он является подделкой. К тому времени шесть государств стали fait accompli.[183] Папы в разной степени контролировали их. Феррара и Болонья, например, обладали почти полным самоуправлением, тогда как Пезаро и Форли были на коротком поводке у пап, часто назначавших туда своих наместников. Всем шестерым, однако, вменялось в обязанность тем или иным способом вносить ежегодные выплаты в папскую казну. Зачастую последние оказывались главным источником дохода для папства.


Смерть Мартина V в 1431 г. прервала его труды. Две его главные цели: с одной стороны, восстановление папской супрематии над соборным движением (неизбежное следствие недавнего раскола), и с другой — защита папских земель от соседей и нескольких хищных кондотьеров, — оставляли ему мало времени для всего остального. Его преемник Евгений IV был изгнан из Рима через три года в результате республиканской революции и провел последующие девять лет в изгнании во Флоренции. Здесь, однако, ему удалось одержать, как выяснилось впоследствии, крупную дипломатическую победу. В начале 1438 г. в Италию прибыл византийский император Иоанн VIII Палеолог с огромной свитой, в состав которой входили inter alia[184] патриарх Константинопольский, восемнадцать митрополитов и двенадцать епископов, в том числе молодой блестящий Виссарион, митрополит Никейский, и Исидор, митрополит Киевский, Московский и всея Руси. Они ставили своей целью достижение известного компромисса с римской церковью. Ни Иоанн, ни кто-либо из его подданных не имели ни малейшего желания улаживать вопросы, связанные с теологическими различиями, но Византийская империя казалась обреченной, и ее властитель знал, что пока он остается еретиком в глазах Рима, нет надежды убедить Запад отправить военную экспедицию против турок, угроза со стороны которых постоянно росла. Переговоры начались в Ферраре, но затем место заседаний было перенесено во Флоренцию, где 5 июля 1439 г. состоялось официальное подписание соглашения об унии между обеими сторонами, по которой греческая церковь признавала главенство римской. Латинский текст соглашения начинался словами Laetentur Coeli — «да возрадуются небеса». Но как вскоре стало ясно, небеса имели мало оснований для этого.

Император Иоанн в печали возвратился домой. В Константинополе он обнаружил, что Флорентийская уния встречает всеобщее осуждение. Патриархи Иерусалимский, Антиохийский и Александрийский уже не признали тех делегатов, которые поставили свои подписи под соглашением об унии. Эти делегаты и другие подписанты были осуждены как предатели веры, их поносили по всей столице, случались даже нападения на них. В результате в 1441 г. многие из них выступили с публичным манифестом, выражая сожаление, что они поставили свои подписи под соглашением об унии, и официально заявили об отказе от них. Весьма неопределенным было положение самого императора. Правда, были другие активные сторонники унии, которые могли бы оказать ему поддержку, но Виссарион Никейский, обратившийся в 1439 г. в католицизм и почти сразу после этого ставший кардиналом, в раздражении покинул Константинополь через несколько месяцев после возвращения туда и с первым же попутным кораблем вернулся в Италию. Никогда более его нога не ступала на землю Византии. Его друг, митрополит Исидор, также получивший кардинальскую шапку, оказался менее удачлив. После возвращения в Москву его низложили и арестовали, хотя позднее он также смог бежать в Италию.[185]

С другой стороны, для папы Евгения никаких неясностей не существовало. Союз церквей стал отныне явью, по крайней мере на бумаге. И теперь он должен был организовать Крестовый поход против врагов Византии. Если бы Евгений не сделал этого, то не только не сдержал бы слова перед императором, но и признал тем самым провал Флорентийской унии, бессодержательность формулы Laetentur Coeli. Не в Западной, так в Восточной Европе он нашел добровольцев, и армия примерно из 25 000 крепких сербов и венгров в конце лета 1443 г. под командованием венгерского короля Владислава, серба Георгия Бранковича и блистательного Яноша Хуньяди, воеводы Трансильвании, выступила в поход. Начало кампании было достаточно многообещающим: христиане заняли города Ниш и Софию. Турецкий султан Мурад II, которому приходилось вести борьбу с восстанием турок-караманов в Анатолии, с Георгием Кастриотом (знаменитым Скандербегом) в Албании и братом императора деспотом Мореи Константином Палеологом[186], понял, что должен пойти на компромисс, и пригласил всех троих ко двору в Адрианополе. Результатом явилось десятилетнее перемирие, которое султан получил в обмен на незначительные уступки на Балканском полуострове.

Когда эта новость достигла Рима, Евгений и вся курия пришли в ужас. Крестовый поход имел целью вытеснить турок из Европы, а по условиям упомянутого перемирия они, казалось, обретали столь же неуязвимое положение, как и всегда. Кардинал Джулиано Чезарини, правая рука папы, немедленно прибыл ко двору Владислава в Сегедине, где он официально освободил короля от клятвы, данной им султану, и тем самым фактически дал указание возобновить Крестовый поход. Владиславу следовало бы отказаться. Освобожденный от клятвы или нет, но он нарушил бы свое священное слово, которое дал султану. Кроме того, его силы уменьшились до опасного уровня. Многие из прежних крестоносцев уже вернулись домой, а Бранкович, которому вернули его сербские владения, удовлетворился перемирием и решил соблюдать его. Но юный король поступил так, как ему приказывали.

В сентябре он был на прежнем месте с тем, что оставалось от его армии, сопровождаемый самим кардиналом. Каким-то образом он сумел проделать путь через Болгарию к Черному морю и выйти к Варне, где надеялся увидеть ожидавший его флот. Однако корабли союзников (по большей части венецианские) использовались для других целей. Мурад, узнав о предательстве Владислава, двинулся из Анатолии с армией, насчитывающей 800 000 человек, христианские корабли устремились, чтобы помешать ему переправиться через Босфор. Они потерпели неудачу. Силой проложив себе путь через пролив, разъяренный султан поспешил к Черноморскому побережью и 10 ноября 1444 г., близ Варны, приказав приколоть к знамени грамоту с текстом нарушенного договора, обрушился на армию крестоносцев. Христиане сражались с отчаянной храбростью, однако уступали противнику численно более чем в три раза и не имели шансов на успех. Владислав погиб; вслед за ним пал и Чезарини. Армия была уничтожена. Из всех ее предводителей сумел спастись только Янош Хуньяди с горсткой людей. Последний из Крестовых походов, предпринимавшихся против турок в Европе, потерпел полный провал.

Однако сопротивление еще не было сломлено. Следующим летом деспот Константин предпринял набег через Центральную Грецию до Пиндских гор и Албании. Местное население приветствовало его везде, где он проходил. В то же время его наместник Ахайи с небольшим количеством пеших и конных воинов дошел до северного побережья Коринфского залива и изгнал турок из Западной Фокиды (область вокруг Дельфов). Этот удар сильно задел Мурада, который всего за несколько месяцев до того отказался от престола в пользу сына. Теперь же он, придя в ярость, вернул себе прежнюю власть, чтобы отомстить этим обнаглевшим грекам. В ноябре 1446 г. султан вторгся в Морею во главе армии численностью 50 000 человек. Фокида была возвращена под власть турок. Константин поспешно отступил к Гексамилиону, серьезному фортификационному сооружению длиной шесть миль, пересекавшему Истмийский перешеек у Коринфа — приблизительно там, где пролегает современный Коринфский канал, — твердо намереваясь удерживать его любой ценой. Но Мурад привез с собой нечто, с чем греки никогда прежде не сталкивались, — тяжелую артиллерию. В течение пяти дней орудия бомбили стену, и 10 декабря султан нанес решающий удар. Большинство оборонявшихся погибли или попали в плен. Константин едва смог добраться до своей столицы Мистры.

В одном отношении ему повезло: столица не пострадала. И спасло ее только одно — рано наступившая и весьма суровая зима. Начни Мурад свою кампанию в мае или июне, а не в ноябре, и его армия без труда достигла бы самых отдаленных уголков Пелопоннеса, от Мистры остался бы только пепел, деспот был бы убит и Византия лишилась бы своего последнего императора.


31 октября 1448 г. Иоанн VIII скончался в Константинополе. Ему наследовал его брат Константин. Из всех византийских императоров внешность Иоанна известна лучше всего благодаря тому, что его портрет сохранился на знаменитой фреске Беноццо Гоццоли, украшающей часовню Палаццо Медичи — Риккарди во Флоренции. Этот правитель едва ли заслужил свою посмертную славу, тем не менее сделал все, что мог, усердно стараясь ради дела, которое считал правым. При таком безнадежном положении все попытки Иоанна были обречены. Может, это было к лучшему. Византия подрывала себя изнутри и, в условиях внешней угрозы вряд ли способная к самостоятельным действиям, теперь уменьшилась до едва различимой точки на карте Европы и нуждалась — возможно, более, чем любая другая некогда великая нация, — в coup de grace.[187] Его пришлось дожидаться очень долго. Теперь наконец его время подошло.

Через четыре месяца после смерти Иоанна 13 февраля 1451 г.[188] в Адрианополе от апоплексического удара султан Мурад сошел в могилу. Ему наследовал его третий сын, Мехмед, — двое его старших братьев умерли двумя годами ранее, причем как минимум один из них при подозрительных обстоятельствах. Мехмеду исполнилось восемнадцать лет. Это был серьезный ученый юноша; ко времени вступления на престол он, как утверждают, говорил не только на родном турецком, но и арабском, греческом, латинском, персидском и еврейском. Услышав новость, Мехмед поспешил в столицу, где закрепил за министрами своего отца их посты или назначил их на другие должности. Во время этих церемоний главная из жен Мурада явилась поздравить его с вступлением на престол. Мехмед встретил ее тепло и какое-то время беседовал с ней, но когда она вернулась в гарем, то обнаружила, что ее новорожденный сын утоплен в ванне. Юный султан, очевидно, был не из тех, кто упускает свой шанс.

В первые месяцы после воцарения Мехмед заключал договоры с Хуньяди, Бранковичем и дожем Венеции Франческо Фоскари; письма с дружественными заявлениями были посланы валашскому князю, рыцарям ордена Святого Иоанна на Родосе и генуэзским правителям на Лесбосе и Хиосе. Послам, отправленным из Константинополя Константином XI, Мехмед, как говорят, отвечал столь же льстиво, клянясь Аллахом и пророком жить в мире с императором и его народом и поддерживать дружественные отношения, которые связывали его отца с Иоанном VIII. Возможно, именно это последнее обещание насторожило императора. По-видимому, он был одним из первых европейских правителей, который почувствовал, что молодой султан не таков, каким кажется, но в действительности, напротив, весьма опасен.

Мехмед мог испытывать аналогичные чувства по отношению к Константину, который в бытность свою деспотом Мореи причинил немало хлопот его отцу Мураду. Константин Драгас (Драгаш)[189] — будучи во всех отношениях Палеологом, он предпочитал использовать эту греческую форму имени своей матери-сербки — в свои четыре с половиной десятка лет уже дважды овдовел и, поскольку оба его брака оказались бездетными, усердно искал себе третью жену. Когда в 1451 г. император услышал о смерти Мурада, в его уме родилась блестящая идея жениться на одной из вдов султана — христианке Марии, дочери старого Георгия Бранковича. После четырнадцати лет пребывания в гареме она осталась бездетной, и все считали, что Мурад не состоял с ней в супружеских отношениях. Она являлась мачехой нового султана; чем не способ держать мальчика под своим контролем?

Нет особого смысла рассуждать на тему о том, каким путем пошла бы история, если бы Константин Драгаш женился на Марии Бранкович. Все это, в общем, лишено смысла. Вполне возможно, что она смогла бы убедить своего пасынка отказаться от планов в отношении Константинополя, — в таком случае Византийская империя смогла бы продержаться в течение еще одного или двух поколений, но она никогда не смогла бы вернуть себе былую мощь. Лишенная сил и средств, она представляла собой христианский островок в океане ислама, дни которого были уже сочтены, а крушение неизбежно. В сущности, хотя ее родители с радостью благословили такой план, он потерпел фиаско из-за самой Марии. Та объяснила, что дала клятву: если ей удастся избавиться от власти неверных, то она проведет остаток жизни в целомудрии, чистоте и праведных трудах. Последовавшие события полностью подтвердили правильность ее решения.

Между тем Мехмед не терял времени. В наиболее узком месте Босфора, непосредственно напротив замка, который построил его прадед Баязид I на азиатском берегу, он решил воздвигнуть еще один. Эти две крепости должны были обеспечить полный контроль над проливом. (Правда, земля под этот новый замок теоретически принадлежала Византии, но, как указывал Мехмед, она не могла удержать ее.) В начале весны 1452 г. все церкви и монастыри в непосредственной близости от будущей крепости были разрушены, чтобы обеспечить дополнительный материал для строительства, и 15 апреля работы по ее возведению начались. Через девятнадцать с половиной недель, 31 августа, сооружение большого замка Румели-Хисар завершилось, и он выглядел примерно так же, как и сегодня. Затем султан установил три тяжелых орудия на ближайшей к берегу башне и обнародовал указ, согласно которому всякий проходящий мимо корабль независимо от того, к какой нации или стране он относился, должен был останавливаться для досмотра. В конце ноября капитан венецианского судна, которое везло продовольствие в Константинополь, проигнорировал это распоряжение. Оно было пущено ко дну. Матросов казнили; капитана Антонио Риццо посадили на кол и выставили его тело в назидание всем, кто захочет последовать его примеру.

В начале следующего года турецкий флот начал сосредоточиваться у полуострова Галлиполи. Судя по всему, он насчитывал не менее десяти бирем и шести трирем[190], пятнадцати обычных галер, примерно семьдесят пять быстроходных баркасов, двадцать тяжелых парусных барж, множество шлюпок и транспортов. Даже ближайшие советники султана, как говорят, удивлялись мощи этой огромной армады, но куда более сильное впечатление производила она на византийцев, которые увидели ее через неделю или две, после того как флот медленно пересек Мраморное море, чтобы стать на якорь у самых стен их города.

Тем временем османская армия собиралась во Фракии. Греческие оценки ее численности (300–400 000 человек), конечно, несерьезны. Турецкие источники — по-видимому, более надежные — сообщают примерно о 80 000 воинах регулярной армии и 20 000 — ополченцах, или башибузуках. К числу первых относилось примерно 12 000 янычар. Солдат для этих элитных войск султана набирали в детском возрасте в христианских семьях по всей империи, насильно обращали в ислам и воспитывали в строгих условиях настоящих воинов и твердых в вере мусульман. Из некоторых делали к тому же саперов и инженеров. Юридически они были рабами, не имевшими прав за пределами армии. Они получали регулярное жалованье и были кем угодно, но не слугами. Незадолго до 1451 г. они едва не устроили мятеж, требуя повышения жалованья, и восстания янычар стали обычным явлением в турецкой истории вплоть до XIX века.

Мехмед гордился своей армией еще больше — флотом, но особенно — артиллерией. Орудия (достаточно примитивной формы) уже использовались более сотни лет; Эдуард III применял их при осаде Кале в 1347 г., они были известны в Северной Италии за добрую четверть столетия до того, но в те давние дни они еще оказывались бессильны против мощных каменных стен. В 1446 г., как мы уже видели, они достаточно эффективно показали себя при разрушении укреплений Гаксамилиона близ Коринфа, но лишь в 1452 г., когда германский инженер по имени Урбан предложил свои услуги, султан приказал изготовить огромные орудия, которые смогли бы сокрушить даже стены Вавилона. Первое орудие уничтожило венецианское судно у Румели-Хисар. Мехмед повелел сделать еще одно, таких же размеров. Его распоряжение было выполнено в январе 1453 г. Говорят, что орудие имело двадцать семь футов в длину и два с половиной фута калибр. Бронзовый ствол имел толщину восемь дюймов. Когда проводились испытания, ядро весом 1340 фунтов пролетело более мили, прежде чем ушло на шесть футов в землю. Две сотни инженеров были отправлены для того, чтобы подготовить переправку зловещей конструкции к Константинополю — выровнять дорогу и укрепить мосты. И вот в начале марта орудие отправилось в путь, влекомое тремя сотнями пар быков, которым на всякий случай помогали еще 200 человек.

Сам султан покинул Адрианополь 23 марта. Армии Средневековья, особенно если везли с собой снаряжение для осады, двигались медленно, однако уже 5 апреля Мехмед разбил шатер у стен Константинополя, куда основная масса его войск подошла еще за три дня до этого. Решив не терять времени, он сразу же отправил парламентеров под белым флагом предложить императору принять ислам, обещая, что все подданные империи, их семьи и имущество не будут тронуты, если они немедленно сдадутся, но если же они откажутся, то пусть не ждут снисхождения.

Как и следовало ожидать, это предложение осталось без ответа. Ранним утром 6 апреля турецкие пушки открыли огонь.


Жители Константинополя также не теряли времени даром: ремонтировали и укрепляли оборонительные сооружения, очищали рвы, делали запасы продовольствия, стрел, оружия, тяжелых камней и всего, что могло понадобиться. Тем временем их император разослал письма с призывами к Западу о помощи, но реакция, как обычно, была вялой. В феврале венецианский сенат наконец решил отправить в Константинополь два транспорта — 400 человек на борту каждого из них, а также 15 галер, и сразу, как только будут готовы. Но этот флот покинул венецианскую лагуну не раньше 20 апреля. К чести для Serenissima, венецианская колония в византийской столице дала достойный ответ на просьбы императора, гарантировав, что ни один из ее кораблей не вернется на родину. В целом венецианцы могли снарядить девять торговых судов, включая три из их колонии на Крите.[191]

В число защитников города входил отряд генуэзцев. Многие из них, как можно было ожидать, явились из генуэзской колонии в Галате — большого иностранного района Константинополя, находившегося к северо-востоку бухты Золотой Рог. Кроме того, значительная группа прибыла из самой Генуи — примерно 700 молодых людей, которых ужаснуло равнодушие их правительства, обещавшего прислать Константину всего лишь один корабль, и решила бороться за христианство. Их предводитель, Джованни Джустиниани Лонго, принадлежал к одной из самых влиятельных фамилий республики и слыл специалистом в осадном деле. Союзники, подобные ему и его людям, представляли особую ценность. Но хотя их присутствие и могло несколько подбодрить императора, надежды на успех не давало. В бухте Золотой Рог стояло всего 26 его кораблей — совсем не много по сравнению с османским флотом. В конце марта он приказал своему секретарю Георгию Сфрандзи, который оставил подробный рассказ об осаде, произвести перепись всех боеспособных мужчин в городе, включая священников и монахов, — всех, кого можно было поставить на стены. Население Константинополя катастрофически уменьшилось в результате десяти вспышек чумы в предшествующее столетие. Но даже несмотря на это, итоговая цифра оказалась много хуже, чем можно было ожидать: 4983 греков и около 2000 иностранцев. Для обороны миль стены против армии Мехмеда численностью 100 000, император мог выставить менее 7000 человек.

Сухопутные стены, на которые той роковой весной 1453 г. возлагали свои надежды жители византийской столицы, тянулись от берегов Мраморного моря до верхнего края бухты Золотой Рог, образуя западную границу города. Они стояли уже более тысячи лет. Строительство этого бастиона, известного как стены Феодосия со времени императора Феодосия II, в правление которого тайно и сооружался (в действительности завершилось в 413 г.), когда сам он был еще ребенком. В условиях средневековой осадной войны эти стены оказывались непреодолимыми. Любой атакующей армии сначала приходилось преодолевать ров шириной примерно 60 футов, значительная часть которого в случае необходимости могла заполняться водой на глубину 30 футов. За рвом шел низкий зубчатый бруствер с насыпью позади него приблизительно 30 футов шириной, а затем внешняя стена 7 футов толщиной и почти 30 высотой, с 96 башнями на равном расстоянии друг от друга. Внутри этой стены помещалась еще одна широкая насыпь, а за ней — главная часть оборонительного комплекса: большая внутренняя стена примерно 16 футов толщиной у основания и 40 высотой. Она также имела девяносто шесть башен, чередовавшихся с башнями внешнего бастиона. Все это представляло собой, можно почти не сомневаться, самую мощную систему городских укреплений, созданную в Средние века.

Но Средние века закончились. В последующие восемь недель султан подверг эти стены беспрецедентной в истории осад бомбардировке. Укрывшись за временным деревянным частоколом, защитники непрерывно трудились над устранением повреждений, однако было ясно, что им не удастся делать это бесконечно. Только одно звено обороны, казалось, было избавлено от бешеных атак, которые устраивал противник, — большая цепь, тянувшаяся поперек входа в бухту Золотой Рог от башни у самого Акрополя до другой башни, у приморских стен Галаты. Через несколько дней после начала осады турецкий адмирал начал подводить свои наиболее тяжелые корабли, чтобы протаранить ее, но она держалась крепко.

Характерной чертой султана было то, что он умел сосредоточиться на какой-то одной цели и преследовал ее как одержимый до тех пор, пока она не будет достигнута. В середине апреля Мехмед все свои помыслы направил на установление контроля над бухтой Золотой Рог. Метод, с помощью которого он попытался добиться этого, кажется невероятным в наши дни — он отправил своих инженеров для подготовки пути за Галатой от берега Босфора через холм близ того места, где теперь находится площадь Таксим, и вниз до бухты Золотой Рог, у Касим-паша. Были отлиты железные колеса и металлические траки. Плотники султана занимались изготовлением люлек — достаточно просторных, чтобы в них поместились кили судов среднего размера. Воскресным утром 22 апреля жители генуэзской колонии Галата, онемев от изумления, увидели примерно 70 турецких кораблей, которые бесчисленные упряжки быков медленно тащили через двухсотфутовый холм, а затем осторожно спускали вниз, к бухте Золотой Рог.

В начале мая император понял, что уже не сможет долго держаться. Оставалась только одна надежда: экспедиция с целью деблокады города из Венеции. Прибудет оттуда флот или нет? Если да, то насколько он велик и сколько людей на борту? И что важнее всего, когда он окажется здесь? От ответа на все эти вопросы зависела судьба Константинополя. И чтобы узнать это, около полуночи 3 мая венецианская бригантина под турецким флагом с командой из 12 добровольцев, одетых в турецкое платье, выскользнула за заграждения в бухте. В ночь на 23 мая она вернулась, преследуемая османской эскадрой. К счастью, венецианские моряки лучше знали свое дело, чем турецкие, и после наступления темноты прорвались в бухту Золотой Рог. Капитан немедленно испросил аудиенцию у императора. Три недели, доложил он, его судно бороздило Эгейское море, и никаких признаков обещанной экспедиции или хотя бы венецианских судов нигде обнаружить не удалось. Когда он понял, что продолжать поиски бесполезно, то собрал своих матросов и спросил, что предпринять. Один предложил идти в Венецию, доказывая, что Константинополь, вероятно, уже в руках турок, но его заглушили криками. Все остальные не сомневались, что их долг — вернуться к императору, как и обещали. И они вернулись, прекрасно осознавая, что скорее всего не возвратятся домой живыми. Константин поблагодарил каждого лично, его душили слезы.

26 мая султан созвал военный совет. Осада, заявил он собравшимся, продолжается уже достаточно долго. Настало время решающего штурма. Следующий день надо посвятить приготовлениям к нему, а еще один — отдыху и молитвам. Штурм начнется утром во вторник, 29 мая. План утаивать от защитников города не стоит. Некоторые из христиан, находившихся в турецком лагере, даже пускали стрелы через стены с сообщениями о намерениях Мехмеда, но вряд ли была необходимость в таких мерах — бешеная активность, царившая день и ночь в турецком лагере, говорила сама за себя.

В последний понедельник истории Византийской империи население Константинополя, включая самого императора, оставило свои дома и собралось на последнюю службу. На всех церквах звенели колокола, все самые почитаемые иконы и драгоценные реликвии вынесли на улицы и устроили большую стихийную процессию, в которой приняли участие греки и итальянцы, православные и католики, двигаясь в обоих направлениях по улицам и по всему периметру стен. Закончили они только с наступлением сумерек. Со всего города, словно подгоняемые инстинктом, люди пробивались к собору Святой Софии. В течение пяти месяцев греки, в общем, старались избегать этого здания, которое, как они считали, осквернено католической службой, с чем благочестивые византийцы не могли смириться. Теперь же, в первый и последний раз, о литургических различиях забыли. Храм Святой Софии являлся духовным центром Византии, на что не могла претендовать ни одна другая церковь империи. В момент наивысшего кризиса не оставалось ничего другого, как собраться именно здесь.

Служба была в самом разгаре, когда император явился, чтобы быть вместе со своими подданными. Много позднее, когда почти все свечи погасли и собор погрузился во мрак, он вновь проник туда и еще какое-то время провел в одиночестве, вознося молитвы, а затем он вернулся на стену. Константин не спал в ту ночь, поскольку Мехмед не стал дожидаться рассвета, чтобы начать атаку. В половине первого он подал сигнал. Неожиданно тишину ночи прорезали вой труб, бой барабанов и боевой клич турок, от которого мороз бежал по коже — казалось, он мог пробудить мертвых. Тотчас зазвонили колокола всех константинопольских церквей, давая понять всему городу, что решающая битва началась.

Атаки следовали одна за другой: сначала шли отряды ополченцев-башибузуков — людей необученных и не отличавшихся стойкостью (а потому их и не щадили), идеально подходивших для деморализации оборонявшихся, благодаря чему те становились более легкой добычей для подготовленных воинов, которые шли вслед за ними; далее наступали отряды анатолийских турок, великолепно обученных и дисциплинированных, правоверных мусульман и страстно желавших снискать вечное блаженство в раю за то, что они первыми ворвутся в величайший христианский город. За ними, наконец, двигались янычары. Они бегом пересекали равнину, сохраняя стройность рядов даже несмотря на град метательных снарядов, которые бросали в них оборонявшиеся. Вскоре после рассвета стрела поразила Джованни Джустиниани Лонго, пробив ему грудь. Смятение распространилось по рядам генуэзцев, многие из которых обратились в бегство, что в тот момент, впрочем, уже не имело значения.[192] В течение часа турки проделали брешь в стене и устремились в город. Император, увидев, что все потеряно, бросился в самую гущу сражающихся. Больше его никто не видел.

Уже настало утро, высоко в небе стояла ущербная луна. В последовавшие за этим часы творилось нечто ужасное. К полудню по улицам Константинополя текли потоки крови. Победители обшаривали дома, хватали и убивали женщин и детей, разрушали церкви, с икон сдирали золотые оклады, а книги вырывали из серебряных переплетов. В соборе Святой Софии уже шла заутреня, когда стало слышно, что приближаются озверевшие завоеватели. Более бедных и не представлявших большой ценности для победителей прихожан убили тут же, остальных связали вместе и потащили в турецкий лагерь, чтобы пленившие их могли распорядиться ими по своему усмотрению. Совершавшие богослужение священники делали свое дело до тех пор, пока их не убивали там, где они стояли, на высоком алтаре; среди православных нашлись такие, кто поверил, что в последний момент один-два священника из находившихся в соборе взяли наиболее ценные сосуды и таинственным образом исчезли в южной стене святая святых. Здесь они останутся до того дня, когда Константинополь вновь станет христианским городом, и тогда они продолжат литургию там, где ее прервали.

Султан обещал своим людям три дня для грабежа, на которые они имели право в соответствии с исламским укладом, но разгул насилия достиг таких масштабов, что не последовало протестов, когда он приказал прекратить бесчинства в тот же день, когда все началось. Сам он ожидал до тех пор, пока худшие из безобразий закончатся. Затем, во второй половине дня, он медленно двинулся по центральной улице города, Месе, к собору Святой Софии. Спешившись у главных дверей храма, он остановился и поднял горсть земли, которой, в качестве жеста смирения, посыпал свой тюрбан; только после этого он вошел в здание. По его приказу старший имам взошел на кафедру и возгласил имя Аллаха, милостивого, милосердного: нет бога, кроме Аллаха, и Магомет — пророк его. Это был знаменательный момент. Крест уступил место полумесяцу; храм Святой Софии превратился в мечеть; Византийскую империю сменила Османская; Константинополь стал Стамбулом. Так на двадцать втором году жизни Мехмеда сбылась его самая честолюбивая мечта.


Весть о падении Константинополя и вместе с ним Византийской империи облетела христианский мир, повергнув его в ужас. Когда беглецы стали растекаться по западному миру, они принесли с собой эпические истории, которые нисколько не теряли из-за того, что это были только рассказы. Но западный мир, хотя его охватил сильный и неподдельный страх, не особенно изменил свое поведение. Два государства, которых происшедшее задевало более остальных, Венеция и Генуя, не теряли времени, стремясь договориться с султаном на наилучших условиях.

Высланный на помощь Константинополю венецианский флот, в действительности снаряженный во многом за счет папы Николая V, бросил якорь вблизи Хиоса, ожидая благоприятного ветра, чтобы продолжить путь к Константинополю, когда какие-то генуэзские суда, ускользнувшие из Галаты, принесли весть о происшедшем. Командир эскадры Джакомо Лоредан сразу же ретировался к Эвбее, где стал ожидать дальнейших указаний. Тем временем был отправлен специальный посланник Бартоломео Марчелло, чтобы поздравить Мехмеда с победой, подчеркнуть безусловную готовность республики соблюдать мирный договор, заключенный с его отцом и подтвержденный им самим, и просить возвратить все венецианские корабли, оставшиеся в Константинополе, указав, что это не военные, а торговые суда. В случае согласия султана возобновить договор Марчелло должен был спросить, будет ли позволено Венеции оставить в городе ее торговую колонию с сохранением за ней тех же прав и привилегий, которыми она пользовалась при власти византийцев. Мехмед оказался не слишком податливым. После переговоров, длившихся более полугода, турки отпустили корабли и пленных и позволили жителям венецианской колонии вернуться домой. Однако о тех территориальных и коммерческих уступках, на которых основывалось ее прежнее могущество и богатство, речи больше не шло. Латинское присутствие на Востоке уже начало клониться к закату.

Для генуэзцев на карту было поставлено больше, чем для венецианцев, и они продолжали вести двойную игру. В Галате их подеста велел открыть ворота, когда появились турки, и сделал все возможное, чтобы помешать массовому отъезду своих соотечественников. Через некоторое время ему дали гарантии, что генуэзцы из Галаты сохраняют права на свое имущество и могут исповедовать свою религию беспрепятственно, но не звонить в колокола и не строить новых церквей, они должны сдать оружие и разрушить укрепления и цитадель. Теоретически генуэзские торговые колонии на Черноморском побережье, включая богатый порт Каффу в Крыму, сохранили право на существование, но после смерти Антонио Риццо не многие моряки отваживались пройти через проливы, редкие купцы были готовы платить огромные пошлины. За исключением острова Хиос, на котором генуэзцы оставались вплоть до 1566 г., столетней генуэзской торговой империи пришел конец.

Что касается Рима, то папа Николай не проявил такого цинизма и приверженности исключительно собственным интересам, как торговые республики. Он сделал все возможное, чтобы побудить Запад к Крестовому походу. Эту идею горячо поддержали два кардинала-грека, Виссарион и Исидор, а также папский легат в Германии Эней Сильвий Пикколомини, будущий папа Пий II. Но все было тщетно. За два-три столетия до этого рвения христиан оказалось достаточно, чтобы организовать поход для освобождения святых мест. С наступлением ренессансного гуманизма прежний религиозный пыл стал угасать. Европа пришла в замешательство, и Византия погибла. В противостоянии с османской армией, сильной более, чем когда-либо, старая империя не имела никаких шансов на успех.

В десятилетие, последовавшее за падением Константинополя, было проведено множество операций по «зачистке», особенно в Греции, где латинское Афинское герцогство прекратило свое существование после взятия города турками. Последний герцог, Франко Аччайуоли, был убит четыре года спустя, когда деспотат Морея, куда он бежал, постигла та же участь. Венецианская колония Негропонте, более известная как остров Эвбея, пала в 1470 г. Сохранилось всего несколько христианских форпостов, включая Крит, Кипр, одну-две крепости в Морее и немногие острова Эгейского моря, особенно Корфу, Кефалония и Дзанте, а также узкая полоска на побережье Далмации. Все это сохраняла за собой Венеция. Но на балканском хинтерланде (районе, расположенном вглубь от прибрежной полосы) часть Боснии была захвачена турками не позднее 1438 г., а оставшаяся, включая Герцеговину на юге, перешла под их власть между 1463 и 1480 гг.

Оставалась, однако, еще одна твердыня — остров Родос, который с 1306 г. рыцари ордена Святого Иоанна превратили в больницу и одновременно в оплот борьбы против неверных. Для Запада они были передовой линией обороны от нашествия ислама: не средневековый анахронизм, но, по-видимому, истинные избавители христианства. А для султана Мехмеда, с другой стороны, они были занозой, которая постоянно беспокоила его, и весной 1480 г. он организовал экспедицию против них. Его армия насчитывала, вероятно, примерно 70 000 человек, которых перевез флот, состоявший приблизительно из 50 кораблей. На судах находилось также несколько орудий большой ударной силы типа тех, что помогли им сломить Константинополь. Такому великому множеству врагов рыцари могли противопоставить 600 членов ордена, а также где-то 1500 наемников и воинов местного ополчения. Они могли также рассчитывать на активную поддержку самих родосцев, которые все до последнего человека были христианами. Ими руководил великий магистр, пятидесятисемилетний Пьер д’Обюссон. Несколькими годами ранее, предвидя неизбежное нападение турок, он пригласил лучших военных инженеров того времени, чтобы они сделали Родос максимально неприступным. Теперь, когда наконец появились турки, защитники были готовы встретить их.

Осада началась 23 мая. Уже к середине июня городские стены, на которые падало примерно по 1000 ядер в сутки, начали рушиться, но рыцари тем не менее продолжали держаться. 27 июля начался решающий штурм. Как обычно, башибузуки проложили дорогу следовавшим за ними янычарам. Прорвавшись через то, что еще оставалось от стены, к так называемой Итальянской башне, они сумели установить над городом знамя пророка. Затем, однако, рыцари предприняли мощную контратаку. Вскоре великий магистр был ранен, но неожиданно в рядах башибузуков началась паника. Они дрогнули и побежали. Почему так произошло, остается загадкой. Говорили даже, что они испугались вида развевавшихся на ветру христианских знамен с изображением Девы Марии и святых. В конце концов, речь шла о мусульманах, подавляющее большинство которых никогда не видело двухмерных изображений человеческого лица или фигуры. Какими бы ни были причины, произошел редкий случай в истории осад, когда идущая на приступ армия обратилась в бегство, после того как в стене уже образовались проломы. В один миг триумф превратился для турецкой армии в катастрофу. Примерно 4000 человек погибло, в том числе 300 янычар, вторгшихся в еврейский квартал и там отрезанных.

Рыцари выиграли битву, но не выиграли войну. Взбешенный поражением, султан Мехмед немедленно приказал собирать новую армию, которой решил командовать в следующем году сам. Если бы он так и поступил, у Родоса не осталось бы шансов — укрепления не успели бы восстановить. Но весной 1481 г., когда султан уже отправился на юг через Малую Азию, чтобы возглавить поход, его неожиданно свалил приступ дизентерии. Через день-два он умер. Рыцари ордена Святого Иоанна удерживали остров еще сорок лет, но теперь это был остров лишь в чисто географическом смысле. Восточное Средиземноморье стало, в сущности, мусульманским морем.


Глава XIII
КАТОЛИЧЕСКИЕ КОРОЛИ И ИТАЛЬЯНСКАЯ АВАНТЮРА

Тем временем в Западном Средиземноморье христианство вновь переживало период расцвета. События испанской Реконкисты развивались медленно, но 17 октября 1469 г. произошло важнейшее для Испании событие (возможно, это одна из наиболее значимых дат всей испанской истории) — бракосочетание Фердинанда II Арагонского и его кузины Изабеллы Кастильской. Ни один из них не владел короной; брак далеко не сразу положил начало существованию единой Испании; два королевства еще не слились воедино. Монархи — los Reyes Catolicos, «католические короли» (если воспользоваться наименованием, данным им испанским папой из рода Борджиа Александром VI), сделавшись вскоре владыками каждый в своей стране, оставались всего лишь консортами в государствах друг друга. Из двух стран Кастилия являлась «старшей»: по условиям брачного договора Фердинанд обязывался соблюдать законы и обычаи Кастилии, жить в Кастилии (и никогда не покидать ее без разрешения супруги) и всегда признавать ее старшинство как правительницы Кастилии. Сам же он носил королевский титул лишь как «титул учтивости». Тем не менее когда он унаследовал арагонский трон, его власть также распространилась на Каталонию, Валенсию и Балеарские острова, а также, конечно, и на великий город Барселону, торговое значение которого — с того момента, как падение Константинополя заставило Геную и Венецию присмиреть, — сделалось так же велико, как и у этих городов; она разместила свои фактории и консульства в Александрии и даже в еще более отдаленных краях.

Таким образом, с самого начала своего правления Фердинанд и Изабелла получили во владение гораздо большую часть территории Иберийского полуострова, нежели кому-либо довелось объединить за несколько предшествовавших столетий. Более того, им стоило немалых усилий продемонстрировать всем близость их отношений: почти все официальные документы издавались от имени их обоих, а их пропаганда бесконечно — и преувеличенно — подчеркивала любовь, которую они испытывают друг к другу. Поэтому представляется правомерным рассматривать их брак как первый камень, заложивший фундамент современной Испании, а обширнейшие территории, завоеванные ими впоследствии и присоединенные к королевству за годы их правления, дополнительно послужили укреплению единства страны.

Первым из этих завоеваний стало покорение мусульманского государства Гранада, которое, несмотря на свою малую величину, являлось примером высокоцивилизованной страны. Здесь царила роскошь, равной которой не было ни в Испании, ни где бы то ни было еще. Несмотря на арабские истоки здешней культуры, среди его жителей было относительно мало настоящих арабов, а приток арабского населения за последние несколько столетий был невелик. В городах ядро населения составляли берберы Северной Африки; в сельской местности преобладали коренные испанцы, семьи которых в далеком прошлом приняли ислам. В ходе Реконкисты размеры Гранадского эмирата постоянно уменьшались: Кордова была потеряна в 1236 г., Севилья — в 1248 г. К концу XV в. оно могло похвастаться лишь двумя значительными городами: самой Гранадой (с населением около 60 000 человек) и портом Малагой, через который проходило все золото, все войска и военное снаряжение из Африки и с Ближнего Востока для продолжения священной войны против христианской Испании.

2 января 1492 г., после десяти лет противостояния, последний правитель-мавр, Абу Абдулла Мохаммед XII (известный европейцам под именем Боабдила), капитулировал и удалился в Фес (хотя его жена Фатима и их дети крестились в христианскую веру и поселились в Мадриде). Его капитуляция ознаменовала начало четырехмесячного периода, имевшего решающее значение для истории Испании, если учесть, как усилились в то время преследования по религиозным мотивам, оказавшие затем столь катастрофическое воздействие на силу и жизнеспособность этой страны, а также то, что в этот момент была начата самая знаменитая в истории человечества исследовательская экспедиция.

Мало найдется в европейской истории правителей, показавших себя более ограниченными или более фанатичными, нежели Изабелла. Уже в 1478 г. она и ее муж затребовали у папы буллу, согласно которой в Кастилии была бы введена инквизиция. В то время инквизиция в основном (что весьма удивительно) действовала против евреев, обратившихся в христианство (в народе их именовали marranos — «свиньи», что вполне очевидно показывало, как мало способствовала перемена веры улучшению их участи). Через три года от всех марранов, обвиненных в ереси, потребовали отречься; в противном случае их ждала смерть на костре. Первое аутодафе было совершено в 1481 г.; число жертв равнялось шести. К моменту смерти Изабеллы в 1504 г. их количество перевалило за две тысячи.

Менее чем через три месяца после капитуляции Гранады королева сочла, что у нее хватит сил, дабы предпринять следующий шаг. Вдохновленная своим великим инквизитором Торквемадой (который сам по происхождению был евреем), 30 марта она постановила, что все евреи, не перешедшие в христианство, будут изгнаны из Испании, а их имущество — конфисковано. Эта участь постигла более 100 000 человек; в результате возникла огромная диаспора евреев испанского происхождения в северной Европе и на Ближнем Востоке. Несколько стран — особенно Нидерланды — оказали им теплый прием; османский султан Баязид II пошел еще дальше, выслав целый флот, чтобы их спасти.[193]

Настал черед и для мусульман. Они сдались при условии, что им гарантируют личную свободу, а также свободу религии; Изабелла не пыталась изгнать их — лишь потому, что ей не хотелось, чтобы страна обезлюдела, а торговля и сельское хозяйство пришли в полный упадок. Вместо этого она согласилась на создание того, что, по сути, представляло собой государство в государстве, — исламскую общину, религия, законы и обычаи которой остались бы нетронутыми. Тем не менее многие мусульмане пересекли проливы и отправились в добровольное изгнание в Африку, по большей части в Оран и Алжир. Для тысяч других уступки королевы должны были показаться слишком хороши, чтобы оказаться правдой, — это вскоре и подтвердилось. На этот раз Изабелла действовала более осторожно, сжимая тиски постепенно. Однако буквально с наступлением каждого нового месяца отношение к мусульманам ухудшалось; их начали воспринимать как парий, отправлять религиозные обряды им становилось все труднее, их все настойчивее побуждали к переходу в христианскую веру. Эти попытки насильственного обращения в христианство вызвали серьезные восстания, и в 1502 г. вышел королевский декрет, где предлагался все тот же выбор: принятие христианства, изгнание или казнь. В отличие от евреев подавляющее большинство мусульман выбрали первое. К 1503 г., по крайней мере формально, мусульман в Кастилии не осталось, но так как мало кто верил в искренность их веры во Христа, мориски (как именовали обращенных) стали новой желанной добычей для инквизиции.


Война с Гранадой потребовала больших затрат; с ее окончанием высвободились силы, и именно это обеспечило возможность организовать давно планировавшееся путешествие генуэзца Христофора Колумба, которому суждено было завершиться открытием Америки. Хотя Колумбу пришлось отстаивать свое предложение перед лицом двух комиссий — первая состояла по большей части из церковников и теологов, вторая — из философов, астрономов и космографов, — основания, на коих католические короли в конечном итоге дали свое соизволение на отправку экспедиции, лежат на поверхности: установление власти турок над Восточным Средиземноморьем полностью перекрыло с давних времен существовавший средиземноморский торговый путь на Восток. К счастью, теперь всеми было признано, что Земля — шар и что до Индий, следовательно, можно добраться вне зависимости от того, в каком направлении плыть. Возникал, однако, новый важный вопрос: какой путь короче? Португальцы, перенявшие искусство кораблевождения от генуэзцев и ныне вдохновленные блистательным принцем Энрике Мореплавателем, выбрали путь на восток; они уже вложили деньги и прощупывали путь к югу вдоль побережья Африки.

Идея обогнуть Африку на корабле была не нова. Если верить Геродоту, финикийцы сделали это около 600 г. до н. э. Генуэзцы предприняли еще одну попытку в 1291 г., отправив братьев Уголино и Гвидо Вивальди на двух галерах, чтобы те разведали путь в Индию через океан. (Венецию это не беспокоило: она не нуждалась ни в чем подобном благодаря договору с египетскими мамлюками и полному контролю над морским путем через Красное море.) Вивальди не повезло — их корабли потерпели крушение у Канарских островов, и в течение XIV в. подобные попытки не предпринимались. В конце XV в., однако — к этому времени кораблестроение, искусство мореплавания и навигации значительно продвинулись, — ситуация сложилась иная. Португалец Бартоломеу Диаш обогнул мыс Бурь (переименованный Жоаном II Португальским в мыс Доброй Надежды) в 1488 г.; после этого открытие пути в Индию сделалось лишь вопросом времени.

Давнее соперничество Испании и Португалии, естественно, подталкивало испанцев к тому, чтобы выбрать западный вариант, и когда Колумб начал убеждать Изабеллу и Фердинанда в его преимуществах, во многом он, так сказать, обращал уже обращенных. Однако главная цель его путешествия, как и всегда у испанских первооткрывателей, была двоякой: золото и Евангелие. Полагали, что из Индии (существовало представление, что на некоторых территориях в этих краях проповедовал Евангелие святой Фома) можно будет не только начать выгодную торговлю с Востоком, славившимся своею роскошью, но и, воспользовавшись помощью Великого Хана, полностью мифической фигуры, которого считали другом христиан, а может быть, и вовсе христианином, распространить христианство на неведомом субконтиненте. Это предложение пришлось чрезвычайно по сердцу Изабелле. Правда, ее собственное королевство формально было очищено от заразы ислама, но в Восточном и Центральном Средиземноморье продвижение османов продолжалось и, судя по всем признакам, не тяготело к замедлению. Османы добрались даже до Италии, где конные отряды ополченцев заполонили Фриули, опустошили сельскую местность и подобрались к Венеции так близко, что с вершины колокольни Святого Марка отчетливо виднелись пылающие деревни. В 1480 г. султан отправил флот из ста парусных кораблей против порта Отранто в Калабрии и с легкостью захватил его. Теперь Неаполь и даже сам Рим оказались под угрозой. Очевидно, христианам следовало предпринять решительные действия, но как? Папа Пий II уже дважды (по разным поводам) пытался объявить Крестовый поход, однако почти не встретил отклика. Что ни говори, османская армия состояла из хорошо обученных профессионалов. В прямой схватке она была бы непобедима.

Здесь, возможно, и находилось решение проблемы: приступить к турецкой орде с востока, нанести удар в тыл, где она слаба и практически не защищена. Изабелла более не колебалась. Королева верила, что финансирует не просто экспедицию для открытия новых важных торговых путей, — она делала первый, но важный шаг к тому, что может завершиться последним Крестовым походом против неверных. Фердинанд также преисполнился энтузиазма; впоследствии говорили, что Колумб вызвал улыбку на монарших устах, высказав предположение, что доходы, полученные от его великого предприятия, позволят оплатить взятие Иерусалима. Конечно, улыбка могла выглядеть циничной, но Фердинанд вряд ли мог забыть старинное пророчество насчет «обетованного принца», который поднимет свое знамя над Святым городом и будет править миром. Он и Изабелла дали свое формальное одобрение 17 апреля 1492 г., предоставив в распоряжение Колумба три крохотные каравеллы (самая большая из них едва превышала в длину 100 футов), благодаря чему мир кардинально изменился.

Здесь не место рассказывать историю Христофора Колумба и его эпического странствия. Однако оно все-таки имеет значение для нашего повествования благодаря тому воздействию, которое оказало на судьбы Средиземноморья. Всего за пять лет до отплытия «Ниньи», «Пинты» и «Санта-Марии» Диаш обогнул мыс Доброй Надежды; всего шесть лет спустя, 20 мая 1498 г., его соотечественник Васко да Гама бросил якорь в Каликуте (Кожикоде) на Малабарском побережье Индии. Приезд да Гамы не ознаменовался практическим успехом: никто не хотел покупать дешевые товары, привезенные им с собой, и он, по-видимому, восстановил против себя принимавших его местных жителей — что было вовсе не нужно — своей надменностью и обидчивостью. На обратном пути неудачи также преследовали его. Он пропустил период муссонов; из его матросов 30 человек умерли от цинги; один корабль разбился, и мы даже не знаем даты его возвращения в Лиссабон. Но когда он вернулся, его ожидал восторженный прием. Он не только обнаружил путь в Индию, целиком пролегавший по морю, но и доказал, что португальские корабли могут — пусть и едва-едва — доплыть туда и вернуться обратно.

До тех пор когда путь вокруг мыса Доброй Надежды стал использоваться регулярно, прошло еще более ста лет; в течение всего XVI в. средиземноморское судоходство оставалось оживленным. Но отныне его судьба была предрешена. Даже если бы турки не создавали мореплавателям трудностей — а они обычно делали это, — все товары, отправлявшиеся на Восток, приходилось выгружать в Александрии или в одном из левантинских портов. Оттуда их нужно было либо транспортировать по суше до Красного моря, кишевшего пиратами, либо вверять какому-нибудь медленно тащившемуся каравану верблюдов, которому требовалось два, а то и три года, чтобы добраться до места назначения. Теперь купцы могли предвкушать, как в будущем смогут отплыть из Лондона или Лиссабона и прибыть в Индию или Китай на одном и том же судне. Вместе с тем открытый Колумбом и теми, кто отправился вслед за ним, Новый Свет, как оказалось, принес безмерно более выгод, нежели Старый: он действительно обладал сказочными богатствами, львиная доля которых хлынула в Испанию — причем вполне законно. Прошло всего семь месяцев после первой высадки Колумба, когда папа Александр издал первую из пяти своих булл, призванных урегулировать соперничество между Испанией и Португалией, претендовавших на вновь открытые территории[194]; в течение двадцати пяти лет галеоны регулярно возвращались к родным берегам, нагруженные добычей до самого планшира. Неудивительно, что наследники Фердинанда и Изабеллы устремляли столь пристально свои взоры на Запад. Иерусалим мог и подождать.

То, что внезапное открытие океанов с обеих сторон нанесло средиземноморской торговле, как оказалось впоследствии, смертельный удар, стало ясно далеко не сразу. Постепенно, однако, все поняли, что — по крайней мере с коммерческой точки зрения — Средиземное море, так сказать, превратилось в болото. К востоку от Адриатики проплыть теперь было трудно, и плавание было сопряжено со значительным риском. К западу на море все еще господствовали итальянцы, но в те дни французы сочли, что их северные порты на Ла-Манше приносят куда большую выгоду, нежели Марсель и Тулон, тогда как у Испании, вступавшей в годы своего величия, имелась более выгодная и легкая добыча. И должно было пройти еще целых триста лет, чтобы был построен Суэцкий канал, и чтобы Средиземноморье вернуло себе прежнее значение главной торговой артерии мира.


Как и прежде, оно оставалось местом сражений. Для Италии 1492 г. также стал важнейшей вехой: скончались Лоренцо Медичи (Лоренцо Великолепный), правитель Флоренции, и, всего через три месяца, папа Иннокентий VIII. Лоренцо теперь помнят главным образом как покровителя искусств, однако во многом его заслугой является и сохранение шаткого равновесия, существовавшего между итальянскими государствами; поддержав союз Флоренции, Милана и Неаполя, он создал центр притяжения для малых государств — таких как Мантуя и Феррара — и некоторых частей Папской области. Он также держал под контролем опасные амбиции Венеции. С его смертью и переходом власти к его беспомощному сыну Пьеро этому сдерживающему влиянию пришел конец. При всей своей развращенности и склонности к непотизму папа Иннокентий также стоял за мир; Родриго Борджиа — испанец, пришедший ему на смену — заботился лишь о собственной выгоде. Италия вновь оказалась беззащитной перед лицом внешних сил, и нападение не замедлило произойти.

Причиной войны стал Неаполь. Хотя он по-прежнему считался частью территории Сицилийского королевства, фактически он был отчужден от острова еще со времен Сицилийской вечерни, когда владыки из дома Анжу были изгнаны правителями Арагона и удалились на континент. В 1435 г. линия Ангевинов прервалась со смертью королевы Иоанны II, и трон на континенте, в Неаполе, оставленный ей родственникам Ангевинам, оказался захвачен Альфонсо Арагонским, который правил островом. Таким образом, два королевства в конечном итоге объединились, но каждое сохраняло свои, лишь ему присущие особенности, а после смерти Альфонсо в 1458 г. они вновь оказались отделены друг от друга, так как материковая часть перешла к его внебрачному сыну Фердинанду.[195] В наследство Фердинанд получил то, что по всем показателям по-прежнему представляло собой средневековую монархию. Здесь все так же господствовали феодальные принципы, а о муниципальных свободах (вспомним модель, распространенную на севере Италии) никто и слыхом не слыхивал. Подданные боялись и ненавидели короля — жадного, безжалостного, но одаренного человека; те же чувства питал к нему и его сын Альфонсо, взошедший вслед за ним на престол в январе 1494 г. Но внук узурпатора и сын незаконнорожденного, по общему мнению, вряд ли мог претендовать на трон. Позиции Альфонсо были весьма уязвимы, и вызов последовал 1 сентября 1494 г., когда двадцатидвухлетний король Франции Карл VIII (историк г. Фишер описывает его как «безнравственного молодого человека, горбуна, чье психическое здоровье вызывает сомнения») вторгся в Италию с армией численностью около 30 000 человек, дабы самому, в качестве потомка Карла Анжуйского, занять неаполитанский трон. В одно мгновение двухсотлетняя вражда дома Анжу и дома Арагона вспыхнула вновь.

Карл обладал внешностью, неожиданной для энергичного молодого вояки-авантюриста. «Его величество, — сообщал венецианский посол[196] в том же году, — мал ростом, плохо сложен, лицом уродлив, с тусклыми глазами, близорук; нос его слишком длинен, а губы неестественно пухлы; рот всегда открыт. Он совершает руками судорожные движения, смотреть на которые в высшей степени неприятно, а речь его чрезвычайно замедленна». В его судьбе 1492 г. также сыграл важную роль: в этом году он освободился от жесткого контроля со стороны бывшей регентши — своей старшей сестры Анны де Боже. Она, конечно, никогда бы не одобрила приключений наподобие тех, навстречу которым сейчас отплыл ее брат; его министры также сделали все возможное, чтобы отговорить его от дела, правота которого у него не вызывала сомнений. Карл возражал, что не желает завоевывать чужую территорию, но хочет лишь установить власть над землями, принадлежащими ему по праву, а в их число, с его точки зрения, несомненно, входило и Неаполитанское королевство. Он приводил и еще один довод: в течение грех столетий с этим королевством ассоциировался титул короля Иерусалимского — титул, который даст ему авторитет, необходимый для того, чтобы (когда он благополучно закрепит за собой свои итальянские владения) начать и возглавить столь долго откладывавшийся Крестовый поход, о котором он мечтал.

Начало экспедиции оказалось многообещающим. Карл вместе со своим троюродным дядей герцогом Орлеанским и его армией (входившая в ее состав кавалерия состояла из высшей знати и дворянства Франции) — швейцарскими алебардщиками и немецкими копейщиками, гасконскими лучниками и скорострельной легкой артиллерией — пересекли Альпы безо всяких затруднений, воспользовавшись перевалом Монженевр, в то время как тяжелую артиллерию на кораблях отдельно доставили в Геную. Милан, где правил блистательный и всемогущий Лодовико Сфорца, встретил его с энтузиазмом; то же случилось в Лукке и Пизе; во Флоренции, приветствуемый как освободитель доминиканским проповедником Джироламо Савонаролой, король воспользовался случаем и изгнал Пьеро де Медичи (не обнаруживавшего никаких качеств государственного деятеля, присущих его отцу Лоренцо). 31 декабря перед ним открылись ворота Рима, где напуганный папа Александр на короткое время укрылся в замке Святого Ангела, прежде чем неохотно прийти к соглашению с королем. Наконец 22 февраля 1495 г. Карл вошел в Неаполь, в то время как население, всегда считавшее враждебный Анжу дом Арагона не чем иным, как иностранными захватчиками, радостно приветствовало его. Соперники короля из дома Арагона бежали на Сицилию, и 12 мая Карл во второй раз короновался.

Он не задержался надолго в своем новом королевстве — фортуна изменила ему. Неаполитанцы, обрадованные тем, что избавились от арагонцев, вскоре обнаружили, что иностранные захватчики весьма похожи между собой. Среди населения малых городов также нарастала тревога, поскольку ему пришлось обеспечивать всем необходимым (непонятно почему) недовольных и зачастую распущенных солдат французских гарнизонов. За пределами Неаполитанского королевства люди также забеспокоились. Даже те государства — как в Италии, так и за ее пределами, — прежде с одобрением относившиеся к продвижению Карла, теперь спрашивали себя: как далеко намерен зайти молодой император? Фердинанд и Изабелла решили направить на Сицилию флот; император Священной Римской империи Максимилиан[197], испугавшись, что успех Карла, в свою очередь, подтолкнет его к тому, чтобы потребовать его собственную корону, также начал приготовления; папа Александр, никогда не симпатизировавший Карлу, нервничал все сильнее; даже Лодовико Сфорца в Милане, к настоящему моменту встревожившийся так же, как и все, имел еще один повод для недовольства — продолжавшееся присутствие в близлежащем Асти герцога Орлеанского, чьи претензии на Милан, возможные благодаря его бабке, герцогине Валентине Висконти, были столь же сильны, сколь претензии Карла на Неаполь. В результате возникло то, что известно под названием Священной лиги, якобы мирной, но на самом деле имевшей одну цель — выдворить прочь нового короля.


Когда известие о лиге достигло Карла, находившегося в Неаполе, он впал в ярость, но не стал недооценивать опасность, с которой столкнулся. Всего через неделю после коронации он покинул свое новое королевство навсегда и направился на север. Проследовав по западному побережью полуострова вверх до Ла Специя, он затем свернул на горную дорогу, которая повела его через северные отроги Апеннин и вновь вниз, в Ломбардию. Даже в середине лета тащить тяжелую артиллерию через высокогорный перевал оказалось сплошным кошмаром. Подъем был, само собой, труден, но спуск — во много раз хуже; люди были полностью истощены, и иногда требовалось не менее ста человек (они связывались попарно), чтобы удержать тяжелую пушку и не дать ей упасть в пропасть, — замешкайся они, пушка утащит их с собой. Наконец 5 июля Карл увидел внизу маленький городок Форново и развернутые прямо за ним примерно 30 000 солдат лиги под командованием герцога Мантуанского Франческо Гонзага.

Все преимущества были на стороне армии Гонзаго. Численностью она превосходила французскую в соотношении три (а может, и четыре) к одному. Отдохнувшая, она не испытывала недостатка в провианте; у нее была масса времени, чтобы выбрать позицию и подготовиться к надвигающемуся сражению. Французы, напротив, были изнурены, голодны и не хотели драться. И все же они дрались, и король сражался так же храбро, как и все; произошедшее сражение стало самым кровопролитным из всех, которые видела Италия в течение двух столетий. Оно, однако, продолжалось недолго; по словам очевидца, французского посла в Венеции Филиппа де Коммина, все было кончено в четверть часа. Каким-то образом Гонзага удалось представить случившееся как победу и даже, вернувшись в Мантую, построить chiesetta di vittoria («часовню в честь победы»), для которой он специально заказал Мантенье[198] запрестольный образ. Однако не все согласились с ним. Да, французы лишились своего обоза, однако потери их мало отличались от потерь итальянцев, чья попытка остановить врагов полностью провалилась. Последнее стало ясно, когда Карл и его люди продолжили свой марш в тот же вечер и благополучно достигли Асти всего несколько дней спустя.

Здесь их ожидали плохие новости. Французская морская экспедиция против Генуи закончилась провалом, в результате чего большая часть флота оказалась захвачена. Людовика Орлеанского осаждала в Наварре миланская армия, и, похоже, долго держаться он не мог. Феррантино, сын Альфонсо, высадился в Калабрии, где, поддерживаемый испанскими войсками с Сицилии, быстро двигался на Неаполь. 7 июля 1495 г. он вновь взял город. Всем прошлогодним успехам французов пришел конец в мгновение ока. В октябре Карлу удалось заключить соглашение со Сфорца, положившее конец успехам лиги; спустя одну-две недели он повел свою армию назад через Альпы, оставив позади герцога Орлеанского, дабы тот утверждал французское присутствие в Италии как сумеет.

Как ни парадоксально, наиболее продолжительное воздействие авантюра Карла в Италии оказала на северную Европу. Король распустил свою армию в Лионе в ноябре 1495 г., она рассеялась по континенту, неся вести о теплой, солнечной земле, населенной людьми, ведущими жизнь, исполненную изысканности и утонченности, которую невозможно представить себе в куда более серых и холодных северных краях, и вдобавок слишком разобщенных, дабы защитить себя от целеустремленных интервентов. Когда весть распространилась, а художники, скульпторы, штукатуры и резчики по дереву, которых Карл привез с собой из Италии, начали превращать его старый замок Амбуаз во дворец в стиле Ренессанса, Италия стала еще более желанной для своих северных соседей, маня и бросая им вызов, который они не замедлили принять в грядущие годы.

Распущенные наемники привезли также кое-что гораздо более смертоносное, нежели любая мечта о завоевании. Три корабля Колумба, вернувшиеся из Карибского моря в Испанию в 1493 г., привезли первых больных сифилисом, известных в Старом Свете. Испанские наемники, посланные Фердинандом и Изабеллой в поддержку короля Альфонсо, стали переносчиками болезни, быстро распространившейся в Неаполе, где она была обычным делом к моменту прибытия Карла. После трехмесячного dolce far niente[199] его люди должны были, в свою очередь, нахвататься заразы, и все доступные свидетельства подтверждают, что именно на них лежит вина за появление болезни к северу от Альп. К 1497 г. появляются сообщения о случаях болезни даже в таких отдаленных местностях, как Абердин в Шотландии. В том же году Васко да Гама достиг Индии, где сифилис был зафиксирован в 1498 г.; через семь лет он объявился в Кантоне.

Но как ни быстро распространилась morbo Gallico — «французская болезнь», как ее называли, — смерть пришла к Карлу VIII еще быстрее. Находясь в Амбуазе накануне Вербного воскресенья 1498 г., он направился к замковому рву, чтобы посмотреть игру в мяч с ракеткой, и по пути ударился головой о низкую арку. Он пошел дальше и посмотрел игру, но по дороге обратно в комнаты, как раз в тот момент, когда проходил место, где это случилось, рухнул без чувств. Хотя это был самый грязный и обветшалый уголок замка — «место, где всякий, кто хотел, справлял нужду» (фыркает Коммин), — его слуги по некоторым причинам решили, что господина лучше не трогать. На этом грубом ложе он пролежал девять часов; здесь же, вскоре после полуночи, он и скончался. Ему было двадцать восемь лет.

Так как единственный сын Карла умер во младенчестве, трон теперь перешел к его троюродному дяде, герцогу Орлеанскому, с этого момента известному как Людовик XII. Для итальянских правителей, немало пообщавшихся с Людовиком в недавние годы, его восшествие на престол могло означать лишь одно — новое вторжение на полуостров, на этот раз с целью не только восстановить власть Ангевинов над Неаполем, но и установить владычество герцога Орлеанского над Миланом. В свете последнего они не удивились, узнав, что новый монарх демонстративно принял при коронации титул герцога Миланского. Битва при Форново доказала превосходство французского оружия, а армия, подготовкой которой занялся Людовик, вероятно, должна была быть существенно больше, лучше экипирована и более разумно организована, нежели войско его предшественника. Папа Александр, возможно, возражал, но Людовику удалось купить его, предложив сыну папы, Чезаре — который, устав быть кардиналом, решил отказаться от церковной жизни ради полной приключений жизни воина, — богатое герцогство Валентинуа и руку Шарлотты д’Альбре, сестры короля Наваррского.

Второе вторжение началось в августе 1499 г. 2 сентября герцог Лодовико Сфорца, захватив с собой все сокровища, бежал в Тироль, и 6 октября король Людовик торжественно вступил в Милан. Дела все еще шли не совсем так, как ему хотелось (ровно четыре месяца спустя, когда король отбыл во Францию, Сфорца вновь вернулся в город), но в конечном счете французская армия оказалась достаточно сильной и в апреле герцог попал в плен (он так никогда больше и не вышел на волю). Людовик, однако, по-прежнему не был удовлетворен: его манил Неаполь. Племянник его Карл завоевал город, но утратил его; сам он должен быть осторожнее. В ноябре 1500 г. он заключил с Фердинандом Арагонским секретный Гранадский договор, согласно которому два владыки должны были завоевать Неаполь совместно. В обмен на участие в коалиции — или по крайней мере невмешательство — Фердинанд получал добрую половину королевства, в том числе провинции Апулию и Калабрию. К Людовику отходили сам Неаполь, Гаэта и Абруцци. Папа в должном порядке дал свою санкцию, и в мае 1501 г. французская армия, пополненная четырехтысячным отрядом швейцарских наемников, двинулась в поход.

Первое известие о коалиции, достигшее короля Федерико (брата и наследника Феррантино, скончавшегося вскоре по возвращении в свой город), пришло из Рима в виде папской буллы, в которой он объявлялся низложенным, а его королевство — разделенным в соответствии с условиями соглашения, заключенного в Гранаде. Он удалился на остров Искья, где по прошествии некоторого времени принял предложение Людовика обрести убежище во Франции. Через два дня после его отъезда французские войска заняли неаполитанские замки, в то время как прочие контингенты направились на север в Абруцци. Одновременно знаменитый испанский капитан Гонсало де Кордова занял часть королевства, предназначенную его господину.

Но увы, Гранадский договор разрешал далеко не все вопросы. В нем ничего не говорилось ни о провинции Капитаната, лежащей между Абруцци и Апулией, ни о провинции Базиликата, расположенной на месте «подъема» итальянского сапожка — между Апулией и Калабрией. Казалось, можно было, не делая названные территории «яблоком раздора», уладить проблемы мирным путем, но нет: к июлю Франция и Испания уже воевали между собой. Война, то вспыхивая, то затихая, продолжалась два года. В конечном итоге победили испанцы, разбившие в 1503 г. французскую армию при Чериньоле. 16 мая Гонсало вступил в Неаполь. В последний день декабря он вновь атаковал французов близ реки Гарильяно. На этот раз битва имела решающее значение — она ознаменовала конец французского присутствия в Неаполе. Гаэта, последний в королевстве французский гарнизон, сдалась испанским войскам 1 января 1504 г. Отныне и впредь королевский дом Арагона правил в материковой части страны, а также на Сицилии и в Испании, и никто не смел бросить ему вызов.


В этом месте истории наш взгляд ненадолго задержится на Кипре. Примерно два с половиной столетия назад Ричард Львиное Сердце даровал остров безнадежному неудачнику Ги Лузиньяну, и хотя время от времени Кипр подпадал под иностранное влияние (упоминания заслуживают случаи с Генуей в XIV в. и с Каиром в 1426 г.; Каиру Кипр по-прежнему платил дань), дом Лузиньянов продолжал править островом. Однако в 1460 г. Иаков Лузиньян, незаконный сын бывшего короля Иоанна II, отнял трон у своей сестры королевы Шарлотты и ее мужа Людовика Савойского, вынудив их укрываться в замке Кирения в течение трех лет, пока им не удалось бежать в Рим. Когда Иаков стал королем, ему понадобились союзники; вернувшись в Венецию, он формально просил руки Екатерины, прекрасной юной дочери Марко Корнаро (или Корнера, как произносят венецианцы), семья которого с давних времен была связана с островом. Марко и сам прожил там много лет и стал близким другом Иакова, для которого он выполнил несколько деликатных дипломатических поручений, тогда как дядя Екатерины Андреа вскоре стал аудитором королевства. Со стороны матери ее род был еще более знатным: она могла похвастать тем, что ее прадедом был не кто иной, как Иоанн Комнин, император Трапезундский.

Перспектива появления на Кипре королевы-венецианки оказалась слишком соблазнительной, чтобы сенат Серениссимы смог устоять против нее; дабы Иаков не переменил своего решения, сенат устроил немедленную свадьбу по доверенности. 10 июля 1468 г., со всей грандиозной помпой и великолепием, на которые была способна республика, сорок знатных матрон препроводили четырнадцатилетнюю Екатерину из Палаццо Корнер на Сан-Поло во Дворец дожей. Там дож Христофоро Моро вручил послу Кипра кольцо, которое тот от имени своего господина надел на палец невесте. Затем ей даровали титул Дочери святого Марка — беспрецедентная честь, по поводу которой епископ Туринский ядовито заметил, что он никогда не знал, что святой Марк был женат и что, даже если это так, его жена должна была быть старовата для того, чтобы иметь четырнадцатилетнее дитя. Четыре года спустя, 10 ноября 1472 г., Екатерина отплыла в свое новое королевство в сопровождении четырех галер.

На следующий год, однако, король Иаков внезапно скончался в возрасте тридцати трех лет, оставив жену, бывшую на последних месяцах беременности. Неизбежные подозрения насчет отравления были, по всей вероятности, лишены оснований, но Венеция, боясь переворота с целью сбросить с престола Екатерину и вновь возвести на него Шарлотту, не желала рисковать. Капитан-генерал Пьетро Мочениго тут же отправился с флотом на Кипр, формально для того, чтобы защитить молодую королеву, а на деле — чтобы присмотреть за соблюдением интересов Венеции; ему был отдан приказ удалить всех, чья лояльность могла оказаться под вопросом, с постов, дававших власть и влияние. Тот факт, что Кипр — независимое суверенное государство, не заботил республику ни в малейшей степени; Мочениго получил инструкции по мере возможности действовать через королеву, однако был специально уполномочен при необходимости применять силу.

К несчастью, принятые им меры привели лишь к росту возмущения, которое и без того испытывала знать на Кипре по поводу продолжавшегося вмешательства Венеции в ее дела. Вскоре сложился заговор под предводительством архиепископа Никосийского, и за три часа до рассвета 13 ноября 1473 г. несколько человек — в их числе и сам архиепископ — пробрались во дворец в Фамагусте и зарезали управляющего и врача королевы у нее на глазах. Затем они отыскали ее дядю и двоюродного брата Марко Бембо. Обоих постигла одна и та же участь; их тела, с которых была сорвана одежда, сбросили в пересохший ров у нее под окном, где они и оставались до тех пор, пока их наполовину не обглодали городские собаки. В конце концов Екатерина была вынуждена дать согласие на помолвку внебрачной дочери своего покойного мужа с Альфонсо, незаконным сыном неаполитанского короля, и признать Альфонсо наследником кипрского трона — несмотря на то что Иаков оставил королевство именно ей и что к этому времени она сама родила сына.

Вскоре Мочениго схватил большую часть виновников случившегося. Один-два, включая архиепископа, бежали; что до прочих, то главари были повешены, оставшиеся — брошены в тюрьму. Были сделаны новые распоряжения относительно престолонаследия, отменявшие прежние, и венецианский сенат выслал двоих заслуживавших доверия представителей знатных фамилий, которые, приняв титул советников, фактически взяли в свои руки управление островом, действуя от имени Екатерины. Несчастная королева оставалась на троне, будучи лишенной какой бы то ни было власти. Ее сын, младенец Иаков III, умер в 1474 г., не дожив и до года; с этого момента ей приходилось бороться с интригами и своей золовки Шарлотты, и молодого Альфонсо Неаполитанского, тогда как главные представители знати острова, видя в ней скорее марионетку Венеции, нежели свою королеву, готовили против нее один заговор за другим. Ее выживание, как она хорошо понимала, зависело лишь от защиты, которую обеспечивали ей венецианцы, но даже это становилось невыносимым; все значительные придворные должности находились в руках венецианцев. В какой-то момент она и ее отец вынуждены были подать жалобу, что ее защитники стали больше похожи на тюремщиков: ей запретили покидать дворец, у нее отняли всех слуг и даже заставляли есть в одиночестве за маленьким деревянным столиком. Теперь ей было ясно, что вне зависимости от того, именуют ее Дочерью святого Марка или нет, она стала лишь помехой как для своих подданных, так и для республики, и они не замедлят избавиться от нее, когда настанет подходящий момент.

Венецианское правительство выжидало время. С 1426 г. Кипр находился в вассальной зависимости от египетского султана, которому он обязан был выплачивать ежегодную дань в 8000 дукатов; его прямая аннексия вполне могла вызвать дипломатические осложнения, преодолеть которые Венеции было бы непросто. Но затем в 1487 г. султан уведомил Екатерину, что османский султан Баязид планирует провести крупную экспедицию против него и, весьма вероятно, попытается по дороге захватить и Кипр. Такой оборот событий, в результате которого возникала перспектива союза Венеции и Египта против общего врага, вдохновил сенат на решительный шаг; еще сильнее подтолкнуло к нему раскрытие летом 1488 г. нового заговора, имевшего целью выдать Екатерину замуж за Альфонсо Неаполитанского. Этого, очевидно, нельзя было допустить. В октябре 1488 г. решение было принято: Кипр следовало формально включить в состав венецианских владений, а королеву возвратить — по возможности с помпой, при необходимости — силой в тот край, где она родилась.

Предвидя, что Екатерина, возможно, будет возражать — ибо брак с Альфонсо вполне мог показаться ей желанной альтернативой ее нынешнему положению, — венецианский Совет Десяти дал тайные инструкции ее брату Джорджо, дабы тот убедил ее, что добровольное отречение от престола будет благом для всех заинтересованных лиц. В этом случае Кипр, до сих пор уязвимый, будет надежно защищен от жадных турок, тогда как она сама, принеся такой дар своей родине, будет вознаграждена славой и почестями. За это она вернется на родину, получит богатое поместье, как и подобает королеве, которой она останется навсегда. Ее родственники также приобретут огромную власть и будут пользоваться значительным авторитетом; если же она откажется, их уничтожат.

Екатерина отчаянно протестовала, но в конце концов покорилась. В начале 1489 г. в Фамагусте она отдала официальное распоряжение поднять знамя святого Марка во всех уголках острова, а с наступлением июня отплыла в Венецию. Дож в сопровождении свиты знатных дам взошел на борт своей «государственной барки», чтобы приветствовать ее. К несчастью, внезапно начался шторм; барке пришлось бороться с ним несколько часов, и когда Екатерина смогла пересесть на судно, его пассажиры выглядели не лучшим образом. Но несмотря на это, барка торжественно поднялась по Большому каналу; трубили трубы, звонили церковные колокола, и жители Венеции — их мало интересовала Екатерина, но они обожали парады — издавали приветственные возгласы, чего от них и ожидали.

Затем королеве пришлось принять участие в торжественной церемонии отречения в соборе Святого Марка, где она формально уступила свое королевство Венеции. В октябре она получила во владение Азоло — маленький город на холме, — где и оставалась в течение следующих двадцати лет. Ее окружал пусть скучный, но утонченный двор; она жила, наслаждаясь музыкой, танцами и вежливыми беседами с образованными людьми; и надо сказать, что, претерпев столько бедствий, она полностью заслуживала такую жизнь. Лишь в 1509 г., с возникновением угрозы со стороны приближавшейся армии императора Максимилиана, она должна была вернуться в родной город. Там она и умерла в июле 1510 г. в возрасте пятидесяти шести лет.


В феврале 1508 г. император Максимилиан вступил на территорию Венеции во главе большой армии. Формально он направлялся в Рим на коронацию. За год до этого он отправил республике предварительное уведомление, прося охранную грамоту, а также провиант для своих войск на время путешествия. Но венецианские агенты, находившиеся как при его дворе, так и вне его, недвусмысленно сообщали своим хозяевам, что главная его цель заключалась в изгнании французов из Генуи и Милана, а самих венецианцев — из Вероны и Виченцы: он хотел вновь заявить давнишние претензии империи на все четыре города. По этой причине дож вежливо ответил, что его императорское величество будут приветствовать со всеми подобающими ему почестями и уважением, если он явится «без шума и криков, напоминающих о войне, не бряцая оружием». С другой стороны, если его непременно должны сопровождать военные силы, договорные обязательства республики, а также ее политика нейтралитета, к сожалению, делают невозможным удовлетворение его требований. Придя в ярость от такого ответа, Максимилиан, невзирая ни на что, двинулся на Виченцу — и встретил куда более упорное сопротивление, чем ожидал. С помощью французов венецианцы не только обратили его вспять, но и заняли три самых важных имперских центра к северу от Адриатики — Горицию, Триест и Фьюме (ныне порт Риека в Хорватии). К началу апреля шестимесячный контракт его армии истек (денег на его продление у Максимилиана не было) и императору пришлось согласиться на трехлетнее перемирие, оставив за Венецией полученные ею территории. Для него это был полезный урок. С другой стороны, для папы Юлия II, который ненавидел Венецию и делал все, что мог, для ее уничтожения, она была образцом нетерпимого высокомерия. Когда через несколько недель республика отказалась выдать нескольких беженцев из Болоньи и назначила на вакантную кафедру в Виченце своего епископа, а не креатуру папы, он решил действовать. Эмиссары целым потоком хлынули из Рима к императору, во Францию и Испанию, Милан, Венгрию и Нидерланды. Все спешили с одним и тем же сообщением: папа призывал христианский мир Запада объединиться против республики для проведения совместной экспедиции и последующего расчленения ее владений. Максимилиан получит все территории по ту сторону реки Минчо, которые когда-либо входили в состав империи или находились во власти Габсбургов, включая такие города, как Верона, Виченца, Падуя и Тревизо, а также области Истрия и Фриули. К Франции отойдут Бергамо и Брешия, Крема и Кремона, а также все земли, города и замки к востоку от реки Адда и к югу вплоть до ее слияния с По. На юге Трани, Бриндизи и Отранто будут возвращены арагонскому королевскому дому; Венгрия получит назад Далмацию; к Кипру отойдет Савойя. Короче говоря, для каждого найдется его доля, за исключением Венеции, которая будет, так сказать, раздета догола.

Себе папа надеялся вернуть Червию, Римини и Фаэнцу, но долгосрочные цели, преследуемые им, не были связаны с какими бы то ни было вопросами территориальных границ. В его мечтах Италия виделась ему разделенной на три части. На севере лежал французский Милан, на юге — испанский Неаполь. Между ними было место еще для одного — и только одного — могущественного и процветающего государства, и властвовать в нем (Юлий был уверен в этом) должен был папа. Венеция может продолжить свое существование, но лишь как город; как империя она должна быть уничтожена.

Европейских владык эта теория не интересовала. Их, однако, весьма заботило, что Венеция обладала полным законным правом на территории, которые они планировали захватить, — правом, закрепленным договорами, добровольно заключенными и Францией, и Испанией, и, совсем недавно, самим Максимилианом. Чем больше они старались представить свои действия как удар, нанесенный во имя добродетели, дабы свершить суд над жадным агрессором, тем больше понимали, что их собственное поведение более предосудительно, чем поведение венецианцев, какую ситуацию ни возьми. Но искушение было слишком велико, а ставки — слишком высоки, и они приняли предложение. Итак, 10 декабря 1508 г. в нидерландском городе Камбре был подписан, казалось, смертный приговор Венецианской республике. Ей противостоял союз европейских держав; более грозного противника не имело ни одно итальянское государство за всю историю. 27 апреля 1509 г. папа торжественно произнес формулу отлучения от церкви и наложил интердикт на все венецианские владения.

Худшее было еще впереди. 9 мая близ деревни Аньяделло венецианская армия потерпела сокрушительное поражение от короля Людовика XII. Практически все владения Венеции на континенте фактически были потеряны; то, что осталось от них, было совершенно не защищено. Почти все цели, по поводу которых члены лиги договорились в Камбре, оказались достигнуты в результате одного удара. Если бы Венецию не окружало предательское мелководье, у нее бы оставалось мало шансов выстоять. Столетием ранее она могла обойтись без terra firma, но времена изменились. Ее торговля с Левантом так и не оправилась от удара, вызванного падением Константинополя в 1453 г. Господству ее в Восточном Средиземноморье также пришел конец; ее колониальная империя ныне сократилась до нескольких незначительных и маловажных точек опоры в османском мире. Если же турки закрыли бы для нее свои гавани, она не смогла бы рассчитывать на более отдаленные восточные рынки, чтобы спасти положение: этому помешали бы португальцы. Короче говоря, она не могла более жить за счет одного лишь моря. В те времена, о которых идет речь, венецианцы склонны были обращать взоры скорее на запад, нежели на восток — на плодородные земли Ломбардии и Венето, а также на сеть дорог и водных путей, связывавших их с богатыми торговыми городами Европы. Именно на континенте они теперь пускали в оборот свои богатства, именно на континент возлагали свои надежды. Они отступили назад, в Местре, лишь тогда, когда специально уполномоченные представители Максимилиана начали принимать изъявления покорности императору одного за другим городов: Вероны, Виченцы и Падуи, Роверето, Ривы и Читаделлы. Венеция потеряла всю Ломбардию и Венето.

По крайней мере так могло показаться в тот момент, но уже к июлю положение улучшилось. Многие сдавшиеся лиге большие и малые города были вполне довольны жизнью под управлением Венеции, и жители их начали испытывать возмущение, оказавшись под более тяжелой рукой; новая власть вызывала куда меньшие симпатии. Менее чем через два месяца после битвы при Аньяделло появились первые сообщения о стихийных выступлениях сторонников Венеции. Падуя, ставшая имперским городом, всего сорок два дня спустя вернулась, так сказать, обратно под крыло льва святого Марка; некоторые небольшие города в этом регионе последовали ее примеру. Тем временем condottierre[200] по имени Лючо Мальвеццо, находившийся в то время на венецианской службе, занял Леньяго, стратегически важный город на реке Адидже, откуда он мог угрожать Вероне и Виченце. Возможно, ситуация была не столь уж отчаянной, несмотря на все случившееся.

До этого момента император Максимилиан, формально добавив авторитета лиге своим участием в ней, пальцем о палец не ударил, чтобы помочь ей. Он до сих пор не послал армию и даже официально не объявлял войны до 29 мая, когда прошло уже три недели после битвы при Аньяделло. Новость об отвоевании Падуи, однако, заставила его действовать. В августе разношерстная неповоротливая армия двинулась в сторону города; по пути к ней присоединялись все новые силы: несколько тысяч французов, отряд испанцев и менее крупные соединения из Мантуи, Феррары, а также папские силы. Тем временем Максимилиан решил временно устроить главную квартиру в Азоло, во дворце кипрской королевы, которая вместе со своим многочисленным окружением поступила весьма разумно, бежав в Венецию при первом известии о его приближении.

Пока имперская армия собралась и приготовилась действовать, прошел целый месяц, и у падуанцев была масса времени, чтобы укрепить оборонительные сооружения города и значительно пополнить запасы продовольствия, воды и вооружения. Когда 15 сентября осада наконец началась всерьез, жители города вполне могли защитить себя. Две недели тяжелая артиллерия обстреливала стены с северной стороны, превратив их в руины, и тем не менее каким-то образом все атаки оказались отбиты. В конец концов император оставил свои попытки. Отдав поспешные распоряжения оставить часть его войска в Италии под командованием герцога Аихальтского, дабы разместить гарнизоны в других городах с менее строптивым населением и обеспечить присутствие военной силы, на случай если возникнет необходимость, он повел свою неповоротливую армию через Альпы, туда, откуда она пришла.

Венецианцы торжествовали. Само по себе восстановление власти над Падуей уже являлось победой, но удержать с успехом город против армии в 40 000 человек — это был настоящий триумф. А вскоре последовали и новые. В ноябре Анхальт сдал Виченцу без какого-либо серьезного сопротивления, а в последующие недели все больше и больше городов добровольно поддерживали Венецию. Услышав об отвоевании Падуи, папа Юлий впал в неистовую ярость, а когда после предпринятой Максимилианом неудачной осады узнал, что Верона тоже, вероятно, изменила и что герцог Мантуанский взят венецианцами в плен, то, как рассказывают, швырнул наземь свою тиару и хулил святого Петра. Но он остался неумолим, и венецианцы начали понимать, что, несмотря на недавние успехи, ситуация не претерпела существенных изменений. Лига по-прежнему была сильна; армия императора сохранила мощь. Французы в Милане также точили мечи. Венеция же по-прежнему пребывала в одиночестве; ее армия потерпела поражение, казна опустела, поступление доходов от континентальных владений по большей части прекратилось, и при этом у нее не было ни одного союзника. Когда венецианцы обратились за помощью к Англии, новый король Генрих VIII выразил сочувствие, но не предложил никакой реальной помощи. Наконец в отчаянии, переступив через свою гордость, они воззвали даже к султану, но не получили никакого ответа.

К концу года венецианцы полностью истощили свои силы и вынуждены были принять условия, на которых папа Юлий предлагал им мир. Как и следовало ожидать, они оказались тяжелыми. Республика не могла более сама назначать епископов и других духовных лиц. Это должно было вознаградить папу за все его затраты в попытке отвоевания принадлежавших ему ранее территорий и за сокращение его доходов. В будущем Адриатика становилась открытой для всех; все таможенные сборы, налагавшиеся Венецией на иностранные суда, отменялись. Наконец, в случае войны с турками, республика должна была снарядить за свой счет не менее пятнадцати галер. 24 февраля 1510 г. в ходе долгой и унизительной церемонии перед центральными воротами собора Святого Петра пятерым посланцам Венеции пришлось простоять на коленях больше часа, пока соглашение не было полностью прочитано; затем двенадцать присутствовавших здесь же кардиналов дали им двенадцать символических ударов розгами. (Сама порка была милостиво отменена.) Лишь когда венецианцы поцеловали ноги папе и получили отпущение, огромные врата открылись; все общество торжественно проследовало внутрь и вознесло молитвы близ главного алтаря, прежде чем отправиться слушать мессу в Сикстинскую капеллу, — все, кроме папы, который, как в своем отчете объяснял один из венецианцев, «никогда не посещает эти данные службы».


Новости о примирении папы с Венецией не слишком обрадовали его союзников, других членов лиги. В особенности старались французы, которые сделали все, что могли, чтобы отговорить его от этого шага, и, что подозрительно, посол Франции, а также империи и Испании (все они находились в Риме в тот момент), отсутствовали на церемонии отпущения. Если бы папа знал, какие последствия будет иметь эта церемония, его неодобрение уступило бы место тревоге и ужасу. Папа свел счеты с Венецией, но теперь пришла очередь Франции.

Если рассуждать объективно, резкая перемена в действиях папы была достойна презрения и осуждения. Подвигнув французов выступить против Венеции с оружием в руках, Юлий теперь отказался дать им награды, которые сам же и обещал, жестоко обрушившись на них и излив всю свою злобу, прежде обращенную против венецианцев. Напротив, если еще недавно он был главным виновником обнищания и унижения Венеции, то теперь он неожиданно оказался ее спасителем. Он не только выступил могущественным ее защитником, которого она столь отчаянно искала, но и взял главную инициативу на себя. Теперь республика могла уйти со сцены. Отныне война должна была вестись в первую очередь между папой и королем Людовиком, а также его главным союзником в Италии герцогом Феррарским. Солеварни герцога в Комаччо и папские солеварни в Червии служили яблоком раздора между ними; более того, будучи мужем Лукреции Борджиа, герцог был зятем папы Александра VI — этого, в глазах Юлия, было более чем достаточно, чтобы подписать ему приговор.

Как всегда, папа боролся со своими новыми противниками всеми доступными ему средствами — военными, дипломатическими и духовными. Первое его военное предприятие против французов — попытка в 1510 г. изгнать их из Генуи — окончилось неудачей, но в дипломатической сфере он нанес им более меткий удар: несколько недель спустя признал Фердинанда Арагонского королем Неаполитанским, оставив без внимания давние претензии короля Людовика как представителя дома Анжу. Вскоре после этого в булле, написанной таким языком, что у святого Мартина волосы встали бы дыбом, он проклял и отлучил от церкви герцога Феррарского. К этому времени возраст папы приближался к семидесяти. В октябре, находясь в Болонье, где он тяжело заболел жестокой лихорадкой, он едва не попал в плен к французам, которые через несколько месяцев взяли город.[201] Еще один приступ болезни последовал летом 1511 г., во время которого положение казалось безнадежным. Но энергия, с которой он проводил свою политику кары и мщения, не слабела, и осенью он поправился настолько, что объявил о создании новой Священной лиги, на сей раз против Франции.

Король Людовик, однако, разыграл теперь новую сильную карту — своего племянника Гастона де Фуа, герцога де Немура, который в возрасте двадцати двух лет успел зарекомендовать себя одним из самых выдающихся полководцев своего времени. В феврале 1512 г. Немур начал головокружительную кампанию против папских и испанских войск; она завершилась в Пасхальное воскресенье близ Равенны, где произошла самая кровавая битва с момента вторжения Карла VIII, имевшего место почти двадцать лет назад. Когда она утихла, почти десять тысяч испанцев и итальянцев остались лежать на поле боя. Однако это была пиррова победа. Одна только французская пехота потеряла более 4000 человек; большая часть командиров — включая самого Немура — также погибли. Останься в живых, он, возможно, сплотил бы вокруг себя остатки своей армии и двинулся на Рим и Неаполь, заставил папу пойти на уступки и вернул королю Людовику неаполитанский трон; история Италии выглядела бы во многом иначе.

К этому времени расстановка сил среди трех главных участников войн Камбрезийской лиги менялась уже дважды. Вначале Франция и папство объединились против Венеции, затем Венеция и папство — против французов. Оставалось лишь Венеции и Франции создать коалицию против папства — что они и сделали, закрепив свой союз в марте 1513 г. Блуаским договором. Венеция, укрепив свою позицию на континенте, была решительно настроена не дать папе и императору поставить ей подножку, и так как французы более не представляли для нее никакой опасности, они, очевидно, являлись ее союзниками. Но на деле ситуация изменилась еще до подписания договора: 21 февраля 1513 г. семидесятилетний Юлий II скончался в Риме. Совершив один из самых постыдных актов официального вандализма в истории христианства, он полностью уничтожил собор Святого Петра. Новое здание работы архитектора Браманте едва начало строиться; осталась лишь одна крохотная часовня, в которой созванные кардиналы могли бы избрать нового папу. Их размышления показались чересчур долгими для тех, кто охранял конклав: пытаясь ускорить события, они постепенно уменьшали количество провизии (вначале во время каждой трапезы стали подавать только одну миску еды, а затем перевели собравшихся на полностью вегетарианскую диету). Но даже при этом прошла целая неделя, прежде чем был объявлен их выбор: он пал на кардинала Джованни деи Медичи, который принял имя Лев X.

«Господь даровал нам сан папы; будем же наслаждаться им». Произнес или нет на самом деле новый папа эти приписываемые ему в высшей степени циничные слова, неизвестно. Но если бы он и сказал это, то мало кого удивил бы из жителей тогдашней Италии. Льву было тридцать семь лет. Он был невероятно богат и могуществен — его семья вновь утвердилась во Флоренции в 1512 г., после семи лет изгнания, — и выказал куда большую любовь к великолепию, нежели когда-либо проявлял его отец Лоренцо Великолепный.

В отличие от Юлия он был миролюбив — в курии его именовали «Ваша Предусмотрительность», — и его избрание искренне приветствовалось всеми. С другой стороны, он реально смотрел на вещи, чтобы понимать, что король Людовик вскоре вновь вступит на тропу войны, и готов был защищать интересы папства в случае необходимости.

Однако приключениям Людовика в Италии настал конец. Император Максимилиан, присоединившийся в Священной лиге, постановил, что все подданные империи, сражавшиеся на стороне французов, должны под страхом смерти отправиться по домам, тогда как у самих французов возникла необходимость возвратиться на родную землю из-за того, что англичане — также члены лиги — вторглись во Францию и уже взяли Турне. Чтобы сражаться в Италии, попросту не осталось солдат; кроме того, король более и не хотел продолжать борьбу. Ему было уже пятьдесят два года, и он начал выказывать признаки преждевременной дряхлости, когда прошедшей осенью женился на принцессе Марии Английской, сестре Генриха VIII. Ей было всего пятнадцать, она блистала красотой и, как и ее брат, обладала неистощимой энергией. Людовик пытался показать себя в ее обществе с лучшей стороны, но усилия, которые ему пришлось прилагать для этого, оказались слишком велики: он прожил еще три месяца и умер в Париже 1 января 1515 г. Каким-то образом ему удалось снискать во Франции прозвище Отец народа; в Италии он не получил ничего подобного.

Всего год спустя, 23 января 1516 г., король Фердинанд Арагонский последовал за ним в могилу. Из всех монархов, вовлеченных в эту запутанную и бурную историю, лишь он во всех случаях выходил победителем. Он заключил с Людовиком секретный Гранадский договор, решивший судьбу Неаполя; по его условиям он получал более половины территории королевства, а также важные провинции Апулию и Калабрию. Вскоре после этого все королевство отошло к нему; оно оставалось под контролем испанцев в течение следующих двух столетий. После смерти своей жены Изабеллы в 1504 г. он правил и Кастилией (будучи регентом при своей сумасшедшей дочери Хуане) и Арагоном, а также Наваррой, Руссильоном и бывшим Гранадским эмиратом, не говоря уже о безграничных землях Нового Света. После себя он оставил Испанию, хотя и не полностью объединенную, но ставшую безмерно богаче, сильнее и могущественнее, чем когда-либо прежде; Испанию, стоявшую на пороге своего «золотого века».


Глава XIV
КОРОЛЬ, ИМПЕРАТОР И СУЛТАН

В результате кончины Людовика XII и Фердинанда Арагонского (с разницей чуть больше года) два молодых человека, до сих пор малоизвестных, выдвинулись на передний план европейской политики. Трудно представить себе более разных людей. К моменту восшествия на престол королю Франции Франциску I исполнилось двадцать лет; это был расцвет юности, и от него веяло мужественностью; он был бы куда лучшим мужем для юной Марии Тюдор, нежели его бедный двоюродный дядя Людовик, так же как и она была бы для него куда лучшей женой, нежели чопорная и набожная Клод, дочь Людовика. Он уже был законченным дамским угодником: возможно, не слишком красивый, но элегантный и франтоватый, он обладал быстрым умом, безграничной любознательностью и безошибочной памятью, повергавшей в изумление всех, кто его знал. Он любил зрелища и церемонии, торжественность и пышность; его народ, утомленный затянувшейся чередой угрюмых, бесцветных правителей, принял его всем сердцем.

Карл Габсбург, появившийся на свет в 1500 г. у сына императора Максимилиана, Филиппа Красивого, и дочери Фердинанда и Изабеллы, Хуаны Безумной, не унаследовал ничего из самых ярких качеств своих родителей. Он имел нескладную внешность; у него был фамильный габсбургский огромный подбородок и выдающаяся вперед нижняя губа; кроме того, он очень сильно заикался, забрызгивая своих собеседников слюной. Он был лишен воображения и оригинальных мыслей; мало на свете найдется правителей, в такой степени лишенных обаяния. Спасала его врожденная сердечная доброта и пришедшие с возрастом благоразумие и прозорливость. Кроме того, он был на свой лад чрезвычайно упрямым человеком, постепенно подавляя сопротивление тех, кто стоял у него на пути, с исключительной решительностью и стойкостью. Несмотря на то что Карл был самым могущественным человеком цивилизованного мира, он никогда не наслаждался своим положением императора подобно тому, как Франциск I наслаждался своим королевским саном (или, возможно, Лев X — папским), и когда он в конце концов покинул свой трон и ушел в монастырь, это не удивило почти никого из его подданных.

Наследство, полученное Карлом, было огромно, однако не все бесспорно принадлежало ему и не все досталось ему одновременно. Первыми он унаследовал Нидерланды, прежде принадлежавшие герцогству Бургундскому, которые его дед Максимилиан получил, женившись на Марии Бургундской. После смерти своего отца в 1506 г. Карл воспитывался теткой, Маргаритой Савойской, регентшей Нидерландов; с пятнадцатилетнего возраста он управлял ими сам. Уже к тому времени его мать Хуана безнадежно повредилась в уме; в результате она оказалась под надзором и в таких условиях прожила более полувека; фактически, однако, она оставалась королевой Кастилии, а Фердинанд правил от ее имени. Фердинанд умер, несмотря на состояние Хуаны; ей от него досталось три короны — арагонская и две сицилийские, при этом регентство поручено было Карлу. С другой стороны, управление Кастилией Карл вверил восьмидесятилетнему кардиналу, архиепископу Толедскому Франсиско Хименесу, однако одним из первых действий, предпринятых им, стало провозглашение Карла королем совместно с его матерью.

Молодой король, впервые высадившийся на побережье Астурии и увидевший свои испанские владения в возрасте семнадцати лет, по-прежнему оставался нидерландцем до мозга костей и не имел никакого представления о привычках, обычаях и даже языке своих новых подданных. Начало, положенное им, оказалось неудачным. Испанцы видели в нем иностранца (каким он и был на самом деле); их глубоко возмущала орда фламандских чиновников, заполонивших страну. Волнения были вот-вот готовы начаться. Хименесу, сделавшему все возможное, чтобы облегчить судьбу Карла, фламандцы постоянно ставили подножки; ему даже не давали встречаться с его новым повелителем и просто-напросто приказали возвратиться к церковным делам. Два месяца спустя он умер, и Карл остался полновластным правителем страны. Он, как всегда, делал все, что мог, однако оказался совершенно не в состоянии контролировать своих амбициозных и невероятно жадных соотечественников, тогда как испанские кортесы не оставляли ему никаких сомнений, что он находится здесь с их соизволения и его будут терпеть, лишь покуда он выполняет их волю.

Что касается Франциска I, то в начале его правления обнаружилось, что у него куда более легкая рука, нежели у Карла: его первые успехи в Италии составляют резкий контраст с первыми нерешительными и неудачными шагами Карла в Испании. Франциск достаточно обнаружил свои намерения относительно Италии, когда во время коронации официально принял титул герцога Миланского; к июлю 1515 г. он собрал армию численностью более чем 100 000 человек, чтобы осуществить свои притязания. 13 сентября он и венецианцы совместно нанесли сокрушительное поражение соединенным силам папы и императора, по большей части состоявшим из швейцарских наемников, близ Мариньяно (ныне Меленьяно) в нескольких милях к югу от Милана. Франциск сам сражался в самой гуще боя и был посвящен в рыцари Баярдом — почти легендарным героем, настоящим рыцарем без страха и упрека. Через три недели он официально вступил во владение Миланом. Затем в сентябре он встретился с папой Львом в Болонье, где тот неохотно уступил ему Парму и Пьяченцу; летом 1516 г. в Нуайоне он заключил сепаратный мир с Карлом, согласно которому Испания признала его право на Милан в обмен на признание французами испанских претензий на Неаполь.

Теперь он более-менее уладил отношения с двумя из трех главных участников событий. Оставался император Максимилиан. Оказавшись к настоящему моменту в политической изоляции, он был вынужден пойти на соглашение с Францией, а также с Венецией, в пользу которой отказался (заметим, в обмен на значительные выплаты в рассрочку со стороны республики) от претензий на все те земли, которые ему были обещаны в Камбре, включая столь дорогую его сердцу Верону. Так спустя десять лет после создания лиги Венеция получила назад почти все свои прежние владения и восстановила позиции наиболее значительного государства Италии. Хотя эти соглашения и не принесли в Италию прочного мира, но по крайней мере обеспечили желанную мирную передышку: 1517 г. был самым спокойным из всех, что были на памяти у итальянцев. Это не значит, что он не стал свидетелем интересных событий: год, в начале которого турки взяли Каир, а в конце Мартин Лютер прикрепил Девяносто пять тезисов к церковным вратам в Виттенберге, не может быть так легко списан со счетов. Но влияние этих событий, весьма немаловажное, почувствовалось не сразу, и жители Ломбардии и Венето смогли за это время (и за двенадцать последующих месяцев) отстроить свои обветшавшие дома, вновь засеять опустошенные поля и спокойно спать ночами: им не нужно было бояться мародерствующих армий, страшиться насилия, грабежа и кровопролития.

Затем, 12 января 1519 г., император Максимилиан скончался в своем замке в Вельсе в северной Австрии. То, что наследником станет его внук Карл, никоим образом не было предрешено заранее: императора по-прежнему выбирали. Многие предпочли бы младшего брата Карла эрцгерцога Фердинанда. Еще более грозным соперником был Франциск I, которого поначалу с энтузиазмом поддержал папа. (Генрих VIII Английский в какой-то момент выдвинул свою кандидатуру, но никто не принял его всерьез.) К счастью для Карла, германские избиратели встретили в штыки идею императора-француза; Фуггеры — обладавшая громадным состоянием банкирская фамилия Аугсбурга — подкупили необходимое число людей; папа в последний момент также перестал возражать. 28 июня Карл был избран, а 23 октября следующего года коронован — не в Риме, но в Аахене, древней столице Каролингов — под именем императора Карла V. В дополнение к Нидерландам и Испании, Неаполю и Сицилии, а также Новому Свету, к нему перешла вся древняя империя, включавшая в себя большую часть современной Австрии, Германии и Швейцарии. Чуть позже в состав его владений вошли Милан, Богемия и Западная Венгрия. Для человека, обладавшего скромными талантами и умеренными способностями, такого наследства было более чем достаточно.

Возведение Карла в сан императора имело последствия как в Испании, так и в Европе в целом. В Испании оно чрезвычайно усилило его популярность. Представители правящего класса Кастилии, как мы видели, поначалу не выказывали особого энтузиазма по отношению к чужаку Габсбургу, но когда их король пережил внезапное и таинственное превращение, в одно мгновение став повелителем половины континента, подданные стали испытывать к нему большее уважение. Отныне и впредь они ощущали свою тесную связь как с его династией, так и с его судьбой. Более они не пребывали в забвении на юго-западной оконечности Европы: их солдаты сражались в Германии и Нидерландах, их писатели и философы вдохновлялись новым гуманизмом Эразма[202] и его последователей. В то же время, однако, в них было сильно сознание того, что они являются единственной основой и носителями (так сказать, «твердым камнем») католической ортодоксии, способными поддержать церковь в борьбе с ересями, возникшими на севере.

Коронация довершила поляризацию континентальной Европы. Король Франции оказался зажат в тиски: его владения были полностью окружены имперской территорией. Напротив, Карл оказался правителем разделенной империи: две ее части были отрезаны друг от друга враждебным государством, а соединены лишь нейтральными водами моря. С этого момента и впредь эти двое оказались вовлечены в смертельную борьбу за господство в Европе и владычество над Западным Средиземноморьем.

После смерти султана Мехмеда II в 1481 г. Европа вновь получила передышку. Мехмед был весьма ученым и культурным человеком. Он приказал архиепископу Геннадию (которого назначил православным патриархом Константинополя) написать для него трактат о христианской религии; он хорошо знал греческий и систематически приглашал к своему двору греческих ученых, и, наконец, он призвал из Венеции Джентиле Беллини, чтобы тот написал его портрет.[203] Однако и прозвище Фатих («Завоеватель») он получил недаром. Его первый и величайший триумф — взятие Константинополя в 1453 г. — был лишь началом целого ряда территориальных приобретений в Восточном Средиземноморье, и, как мы видели, он готовил еще одну мощную атаку против рыцарей Святого Иоанна на Родосе, когда его жизнь внезапно оборвалась. Его наследник Баязид II — который, будучи старшим, тем не менее взошел на трон лишь после тяжелейшей борьбы со своим братом Джемом[204] — был совершенно не похож на своего отца. Он закрепил результаты завоеваний Мехмеда на Балканах и захватил венецианские замки в Морее, но, будучи куда более ограниченным человеком, не испытывал подлинного интереса к Европе — например, удалил итальянские фрески, которые Мехмед заказал для султанского дворца. Он отдавал предпочтение мечетям, больницам и школам, которые являлись столь важным элементом его пылкой мусульманской веры. Оценка, данная ему венецианским послом — «molto melancolico, superstizioso e ostinato»,[205] — емко характеризует его.

В 1512 г. сын Баязида Селим взбунтовался против отца и вынудил отречься от престола в его пользу. (Возможно, он также отравил его, так как старик скончался подозрительно скоро.) Селим I, как он теперь именовался, был известен под прозвищем Явуз, Грозный. Первое, что он сделал, став султаном, было убийство двух родных братьев и пятерых осиротевших племянников (младшему исполнилось всего пять лет) — потенциальных соперников в борьбе за трон. Их удушили тетивой лука; говорят, он с удовольствием прислушивался к их воплям из соседней комнаты. Затем он обратил взоры на Восток и направил свою пышущую энергию против Измаила I, основателя династии Сефевидов в Иране, перебив около 40 000 человек и включив ряд курдских и туркменских княжеств Восточной Анатолии в состав своей империи. Следующей его целью стала Сирия, по-прежнему находившаяся в руках мамлюков. Алеппо, Дамаск Бейрут и Иерусалим быстро пали один за другим, а 24 августа в битве при Мардж-Дабике он окончательно уничтожил династию мамлюков; предпоследний ее представитель, султан Аль-Гаври, встретил смерть на поле боя. Племянник Аль-Гаври Туман-бей, находившийся в Египте, провозгласил султаном себя и отказался повиноваться Селиму. Тогда тот провел свою армию через Синайскую пустыню и после еще одной особенно кровопролитной стычки — она произошла при Ридании, близ пирамид, в январе 1517 г. — захватил Туман-бея в плен и повесил на воротах Каира. Через шесть месяцев шериф Мекки, в свою очередь, добровольно сдался Селиму, выслав ему знамя и плащ пророка и ключи от священных городов. Наконец, будучи признан владыкой Египта, Сирии и Хиджаза, султан с триумфом возвратился на Боспор. Его империя не только увеличилась, но и претерпела серьезную трансформацию. Благодаря обладанию Меккой и Мединой она превратилась в исламский халифат; отныне османские султаны считали себя оплотом мусульманского мира.


Селим скончался в сентябре 1520 г.; ему наследовал единственный мужчина в семье, которого он оставил в живых при восшествии на престол, — его сын Сулейман, достигший к этому времени двадцатишестилетнего возраста. Из четырех всемогущих монархов, так сказать, оседлавших Европу в первой половине XVI в. (три остальных — это император Карл V, Генрих VIII Английский и Франциск I Французский), Сулейман, вероятно, был величайшим. Он был (на свой восточный лад) сыном эпохи Возрождения — образованным и подлинно культурным человеком, утонченным поэтом. При нем работники принадлежавших государству гончарных мастерских в Изнике (Никее) создавали свои самые искусные творения, а архитекторы его империи — прежде всего великий Синап — украшали города в его владениях, строя мечети и здания для религиозных учреждений, караван-сараи и школы, из которых многие сохранились до наших дней. Однако, так же как и его предки, Сулейман был и завоевателем — прежде всего он стремился одержать на Западе такие же великие победы, как его отец на Востоке. Итак, ему суждено было увеличить свою и без того огромную империю, завоевав земли Венгрии, Балкан и Центральной Европы — не говоря уже о Северной Африке, где в 1551 г. он занял Триполи.

Однако все это произошло позднее. Подобно всем первым османским султанам Сулейман был пламенно верующим мусульманином и вскоре после восшествия на трон обратил взоры на христиан-противников, которых ненавидел сильнее, чем кого бы то ни было, — рыцарей Святого Иоанна, чей остров Родос с выстроенной на нем крепостью лежал почти на пороге его империи, всего в десяти милях от анатолийского побережья. Рыцарей было сравнительно мало, они не обладали ни армией, ни флотом, способными сравниться с его собственными, но, как обнаружил на свою беду его прадед Мехмед сорока годами ранее, умели стойко защищаться. Все эти сорок лет они неустанно улучшали свои оборонительные сооружения, выстроив огромные многоугольные башни, которые позволяли прикрывать перекрестным огнем открытые пространства вдоль стен, усиливая земляные валы, должные защитить крепость от огня тяжелой артиллерии, разнесшей укрепления Константинополя в 1453 г. (эта артиллерия едва не нанесла поражение самим рыцарям в 1480 г.). Их и вправду нелегко было бы выбить с острова.

Великий магистр иоаннитов, Филипп Вилльер де л’Иль Адам, глубоко религиозный француз знатного происхождения, пятидесяти семи лет от роду, через одну-две недели после вступления в должность в 1521 г. получил письмо от султана. В нем Сулейман хвастался уже осуществленными им завоеваниями (в том числе взятием Белграда и «многих других прекрасных и хорошо укрепленных городов, где я большую часть жителей перебил, а оставшихся в живых продал в рабство»). Смысл письма был слишком ясен, но де л’Иль Адам не испугался: в своем ответе он гордо сообщал о недавней победе над Кортоглу, знаменитым турецким пиратом, безуспешно пытавшимся захватить его в плен во время последнего набега на Родос.

Затем, в начале лета 1552 г., пришло еще одно письмо:

«Рыцарям Родоса.

Чудовищные несправедливости, кои вы причинили моему столь долго страдавшему народу, пробудили во мне жалость и гнев. Посему я приказываю вам немедленно сдать мне остров и крепость Родос и дарую вам мое милостивое соизволение удалиться в безопасное место, взяв с собой наиболее ценное имущество. Если вам присуща мудрость, вы предпочтете дружбу и мир жестокостям войны».

Те из рыцарей, кто хотел, могли остаться на острове, не принося вассальной клятвы и не платя дани, но лишь при условии, что они признают суверенитет султана. На это второе письмо великий магистр не ответил.

Остров Родос представляет собой эллипс неправильной формы, вытянутый с северо-востока на юго-запад; сам город занимает его северо-восточную оконечность. 26 июня 1522 г. первые корабли османского флота, насчитывавшего 700 судов[206], появились на горизонте с северной стороны. В последовавшие два дня к этому авангарду присоединялось все больше и больше кораблей, включая флагманское судно, на котором плыл сам Сулейман и его сводный брат Мустафа-паша, прошедший с армией всю Малую Азию. Армия была так велика — немногим менее 200 000 человек, — что потребовалось больше месяца, чтобы провести высадку и собрать ее. Словом, то были несметные силы по сравнению с 700 рыцарями, даже с учетом того, что их число пополнили контингенты из ряда командорств ордена, находившихся в Европе, пять сотен критских лучников, примерно полторы тысячи других наемников и, конечно, христианское население Родоса. С другой стороны, укрепления острова были чрезвычайно прочны, возможно, даже неприступны, и рыцари за прошедшие годы накопили значительные запасы продовольствия, воды и вооружения, что позволяло им продержаться несколько месяцев.

Более того, при таком ходе военных действий жизнь осаждающих складывалась куда труднее, нежели осажденных, так как им было нечем защититься ни от жаркого солнца летом, ни от холода и дождей зимой. Для оборонявшихся, обреченных на пассивную роль, главными являлись психологические трудности; к счастью, однако, дел у них всегда было хоть отбавляй. Им нужно было постоянно нести стражу, охраняя каждый фут стены, устраняя ущерб сразу же после его нанесения и высматривая, нет ли в поведении врага внизу чего-либо свидетельствующего о работе саперов. (Подкопы стали чем-то вроде фирменного приема османской армии: османы хорошо понимали, что многие внушительные с виду крепости куда менее уязвимы спереди, нежели снизу.)

К концу месяца начался интенсивный обстрел. При этом использовались еще более мощные пушки, чем те, что обстреливали Константинополь: они способны были метать ядра почти трехфутового диаметра на расстояние мили (или даже большее). Турецкая армия теперь расположилась гигантским полумесяцем к югу от города; силы рыцарей были разделены на восемь «языков», каждый из которых отвечал за оборону своего участка стены. «Язык» Арагона вскоре стал подвергаться особенно сильному натиску, когда турки начали воздвигать напротив стены большое земляное укрепление, с которого они собирались вести огонь непосредственно по городу. Тем временем их саперы тоже не сидели без дела. К середине сентября худшие опасения рыцарей сбылись: под стеной образовалось примерно пятьдесят туннелей, проложенных в различных направлениях. К счастью, оборонявшиеся могли воспользоваться услугами лучшего военного инженера своего времени, итальянца по имени Габриеле Тадини. Он создал собственную сеть туннелей, через которые мог обнаруживать — используя туго обтянутые пергаментом барабаны, улавливавшие каждый удар турецких лопат, — и зачастую уничтожать вражеские запалы. Однако нельзя было надеяться, что он успеет всюду, и в начале сентября мина взорвалась под английской секцией, проделав в стене брешь примерно тридцатифутовой ширины. Турки хлынули внутрь; последовала двухчасовая жестокая рукопашная схватка, пока рыцарям каким-то образом не удалось взять верх. Те из нападавших, кто остался в живых, возвратились в лагерь совершенно измученные.

Ближе к концу октября португалец, состоявший на службе у канцлера ордена Андреа д’Амарала (второго лица после самого командора), был пойман при попытке забросить (с помощью стрелы) во вражеский лагерь сообщение о том, что защитники находятся в отчаянном положении, и нет никакой надежды, что они еще долго продержатся. Вздернутый на дыбу, он сделал ошеломляющее признание: он действовал по приказу самого д’Амарала. Такому заявлению верилось с трудом. Многие, по-видимому, не любили канцлера за его надменность; он ожидал, что сам сделается великим магистром, и оттого также питал не лучшие чувства по отношению к де л’Иль Адаму. Но неужели он на самом деле предал орден, которому посвятил свою жизнь? Нам этого никогда не узнать. Подвергнутый суду, он не пожелал что-либо сообщить в свое оправдание; не произнес ни слова, даже будучи приведен на место казни, и отказался получить утешение даже от священника.

По сути своей, однако, сообщение португальца было правдой. К декабрю рыцари, что называется, дошли до предела. Более половины их воинов погибли или оказались выведены из строя и были совершенно не в состоянии сражаться. Хотя султан предлагал почетные условия сдачи, великий магистр долгое время отказывался их принять. Лучше, возражал он, пусть все рыцари до одного погибнут под обломками цитадели, чем сдадутся неверным. Но простые жители в конце концов убедили его, что если он продолжит сопротивление, результатом станет резня — перебьют и рыцарей, и простой народ. Итак, наконец де л’Иль Адам послал весть султану, приглашая его лично в город, чтобы обсудить условия перемирия, — и Сулейман согласился. Рассказывают, что, приближаясь к воротам, он отпустил свою охрану со словами: «Мою безопасность гарантирует слово великого магистра госпитальеров, более надежное, чем все армии мира».

Переговоры затянулись, но на следующий день после Рождества 1522 г. великий магистр официально заявил о своей покорности. Сообщают, что Сулейман отнесся к нему со всем уважением, которого тот заслуживал, воздав ему и его рыцарям должное за их стойкость и смелость. Через неделю, 1 января 1523 г., те, кто выжил после одной из величайших в истории осад, отплыли на Кипр. Есть свидетельства, что султан, глядя на их отправление, обернулся к своему великому визирю Ибрагим-паше. «Мне грустно, — промолвил он, — что я заставил этого храброго старика покинуть его дом».


Тем временем в Италии давняя борьба между Францией и Испанией продолжалась. Вернее было бы сказать «между Францией и империей», но подлинные интересы Карла на Апеннинском полуострове были связаны именно с его испанским наследством. Он получил Сицилию, Неаполь и Сардинию от своего деда Фердинанда и был решительно настроен передать их в целости собственным наследникам. Он не стремился приобрести какие-то дополнительные территории в Италии и радовался, что местные правители должны будут по-прежнему нести ответственность за свои государства; он принял меры, дабы они признали позиции Испании и относились к ней с должным уважением.

Французское влияние, однако, нельзя было терпеть. Пока король Франциск оставался в Италии, он создавал угрозу власти империи над Неаполем и значительно затруднял сообщение между империей и Испанией. Папство, изо всех сил старавшееся не дать ни одной из сторон чересчур усилиться, колебалось, решая, кого поддержать. Так, в 1521 г. между Карлом и папой Львом был подписан секретный договор; в результате этого соглашения объединенные папские и имперские силы вновь изгнали французов из Ломбардии, восстановив на миланском троне дом Сфорца в лице Франческо Марии, женоподобного сына Лодовико. Однако всего три года спустя, в 1524 г., новый папа Климент VII[207], объединившись с Венецией и Флоренцией, вступил в такой же секретный союз с Францией против империи, и Франциск во главе армии численностью около 20 000 человек двинулся через перевал Монсени обратно в Италию.


В конце октября Франциск вернул себе власть над Миланом, а затем повернул на юг, к Павии, где оставался в течение зимы, безуспешно пытаясь отвести воды реки Тичино, чтобы взять город. Он по-прежнему находился там, когда четыре месяца спустя туда подошла армия империи. Ее вел не испанец и не австриец, а один из соотечественников Франциска — Карл, второй герцог Бурбон, один из самых знатных людей среди французской аристократии и наследный коннетабль Франции. Карл должен был сражаться на стороне своего короля, которому он приходился дальним родственником, но мать Франциска, Луиза Савойская, не сочла законным его право на наследство, и в порыве раздражения он поступил на службу к императору. Теперь Карл стал имперским главнокомандующим в Италии. Его армия встретилась с армией Франциска близ Павии, и во вторник, 21 февраля 1525 г., произошло сражение.

Битва при Павии считается одной из наиболее значимых в истории Европы. Возможно, она также была первой, продемонстрировавшей решительное превосходство огнестрельного оружия над пиками. Швейцарские наемники — на сей раз сражавшиеся на стороне французов — бились доблестно, но их вооружение, хотя и грозное, не могло соперничать с испанскими пулями. Когда сражение закончилось, французская армия оказалась полностью уничтожена: примерно 14 000 солдат — французов и швейцарцев, немцев и испанцев — остались лежать на поле боя. Франциск, как обычно, проявил отменную храбрость: после того как под ним убили лошадь, он продолжал сражаться пешим, пока наконец его не одолела усталость и он вынужден был сдаться. «Все потеряно, — написал он матери, — кроме чести — и моей шкуры».

В качестве пленника его отослали в Мадрид, и Карл V вновь стал господином Италии. Решающий характер победы поверг в трепет весь полуостров, ситуация на котором определялась (или казалось, что определяется) политическим равновесием. Однако у императора были свои тревоги. Восемь лет назад, в 1517 г., Мартин Лютер прибил свои Девяносто пять тезисов к церковным вратам в Виттенберге, через три года после этого публично сжег папскую буллу, гласившую о его отлучении, наконец, в 1521 г. на Вормском соборе открыто поднял знамя восстания против папы и императора. Единственное, на что можно было надеяться, чтобы успокоить его, с точки зрения Карла, состояло в созыве общецерковного собора для обсуждения реформ. Но какая польза от такого собора, если делегаты из Франции и союзных с ней государств не приедут?

Затем не следовало упускать из виду Сулеймана. Новость о падении Родоса облетела Запад, наполнив сердца ужасом. Куда, спрашивали друг друга люди, султан нанесет новый удар? Несомненно, он будет продолжать свой натиск на силы христианского мира. Как можно его сдержать? Единственное средство — всеобщий Крестовый поход во главе с императором, поддержанный всеми христианскими государствами. Но как в нынешних обстоятельствах убедить Франциска Французского поддержать подобное начинание? Как организовать такой поход, когда Европа разделилась и ее государства столь яростно борются между собой?

Возможно, соображения наподобие этих и убедили Карла понадеяться на своего царственного пленника и отпустить его, после того как тот провел год (не без удобств) в тюремном заключении, на условиях соглашения, следовать которому Франциск вовсе не собирался — даже несмотря на то что оставил в заложниках двух своих сыновей, чтобы показать, что будет хорошо себя вести. В документе, известном как Мадридский договор, подписанном 14 января 1526 г., король с готовностью отказался ото всех своих претензий на герцогство Бургундское (столь долго бывшее предметом споров), Неаполь и Милан. (Он, кстати, возвращал все спорные земли герцогу Бурбонскому «на том условии, что мы никогда более его не увидим».) Но когда Франциск возвратился в Париж и условия соглашения были обнародованы, поднялся всеобщий протест. Бургундские штаты шумно возмущались: Франциск не имел права отчуждать провинцию от королевства без согласия ее населения. Папа Климент также был ошеломлен: как он может надеяться защититься от Карла без французского присутствия в Италии вообще? Он поспешно привлек Милан, Венецию и Флоренцию к формированию антиимперской лиги для защиты свободной и независимой Италии — и пригласил Францию присоединиться. Хотя на Мадридском договоре едва высохли чернила и король и папа имели весьма различные взгляды на Милан (папа склонялся в пользу Сфорца, тогда как Франциск хотел забрать город себе), 22 мая 1526 г. монарх поставил свое имя на соглашении, украсив подпись обычным затейливым росчерком.

Коньякская лига, как ее именовали, внесла новую, весьма любопытную концепцию в итальянскую политику. Она выработала, возможно, первое соглашение, посвященное следующей идее: Милан (и по аналогии все остальные итальянские города) должен быть свободен от иностранного владычества. Свобода стала лозунгом. Очевидно, что свободная Италия еще не могла существовать, так как по-прежнему представляла собой только географическое понятие. В то же время всем итальянцам, членам лиги, поставившим свои подписи, было ясно, что единственная надежда на противостояние силам Карла V (или Франциска I) заключается в том, чтобы сгладить противоречия между ними, объединить свои силы и в итоге явить любому потенциальному интервенту прочное целое, единый фронт. До Рисорджименто[208] еще оставалось более трех столетий, но здесь, возможно, заметны первые проблески национального самосознания, породившего его.


Нет нужды говорить, что Карл V не рассматривал Коньякскую лигу под таким углом зрения. С его точки зрения, это был открытый и сознательный вызов, и в течение нескольких следующих месяцев его отношения с папой становились все хуже и хуже. Наконец в сентябре император отправил в Рим два письма. Вряд ли они оказались бы более откровенными, даже если бы их написал сам Лютер. Первое, адресованное лично папе, обвиняло его в том, что он не выполняет свои обязанности по отношению к христианскому миру, к Италии и даже к принятому им на себя сану. Во втором, посланном кардиналам Священной коллегии, император пошел еще дальше. Если, гласило оно, папа отказался собрать Вселенский собор для реформирования церкви, коллегия должна сделать это сама, без его согласия. То была очевидная угроза папской власти, а для папы Климента равносильна объявлению войны.

Борьба в Милане и его окрестностях, пожалуй, не прекращалась никогда, и наверняка многие миланцы, проснувшись утром, с трудом могли бы вспомнить, кому они обязаны хранить верность: фамилии Сфорца, императору или французскому королю. Имперская армия вошла в город в ноябре 1525 г. и провела зиму, осаждая находившегося в цитадели несчастного Франческо Мария Сфорца. Лига отправила освобождать его свою армию под командованием герцога Урбино, однако (в основном из-за его недостаточной решительности) попытка провалилась и 25 июля 1526 г. Сфорца в конце концов сдался. Весть об этом повергла папу в полное отчаяние. Казна опустела, он был чрезвычайно непопулярен в Риме, а его предполагаемый союзник Франциск и пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Тем временем Реформация с каждым днем набирала силу, а вдали по-прежнему маячила османская угроза. И вот теперь, с приближением осени, пошли слухи, что император ведет подготовку громадного флота, с которым в Неаполитанское королевство прибудет около 10 000 человек — так сказать, прямо к нему на порог. Еще больше опасений у Климента вызвал тот факт, что имперские агенты, находившиеся в городе, делали все возможное, чтобы против него поднялся мятеж, и им в этом с энтузиазмом помогал член коллегии кардиналов Помпео Колонна.

Более двух столетий Рим страдал от соперничества двух здешних древнейших родов — Колонна и Орсини. Вдали, в Кампанье они вели непрерывную войну, и при этом каждая сторона часто приводила с собой значительные военные силы. Оба рода были невероятно богаты, и оба правили своими огромными владениями так, словно то были суверенные государства, причем в каждом имелся свой полноценный двор. В свою очередь, богатство позволяло им заключать престижные браки: народ до сих пор говорил о торжествах по поводу свадьбы Клариче Орсини с дядей Климента Лоренцо деи Медичи, самой пышной в XV столетии. Однако еще до этого Орсини пользовались тем, что можно назвать «особыми отношениями с папством» по той причине, что все главные дороги, ведущие на север из Рима, проходили через принадлежавшие им территории. Поэтому папы издавна заботились о том, чтобы не задевать эту семью.

Уже этого было более чем достаточно, чтобы настроить против папства их соперников, выдающимся представителем которых в 1520-е гг. являлся Помпео Колонна. Кардинал начал свой жизненный путь солдатом — и ему, возможно, следовало им бы и остаться. Он принял сан лишь по настоянию членов своей семьи, и его ни в коей мере нельзя было назвать Божьим человеком. Действительно, когда Юлий II отказался продвигать его по церковной лестнице, Помпео в отместку воспользовался серьезной болезнью папы в 1511 г., чтобы поднять мятеж среди населения, но его попытка провалилась: Юлий выздоровел и лишил его всех постов. Что удивительно, в коллегию кардиналов его в конце концов допустил не кто иной, как папа из семейства Медичи — Лев X. Новое назначение, однако, лишь воодушевило его на то, чтобы самому начать присматриваться к папскому тропу, и если он и испытывал благодарность к папе Льву, она, конечно, не распространялась на его кузена, занявшего «через одного» престол Святого Петра. Он питал к Клименту жгучую ненависть, еще более усиленную завистью, и, как следствие, был полон решимости уничтожить его, низложив или, в случае необходимости, устранив физически.

В августе 1526 г. родич Помпео Веспасиано Колонна прибыл в Рим, чтобы договориться о перемирии между своим семейством, с одной стороны, и папой и Орсини — с другой. Папа Климент, испытавший большое облегчение, распустил свои войска, после чего армия Колонна немедленно атаковала город Ананьи, блокировав сообщение между Римом и Неаполем. Папа еще не оправился от изумления и не успел вновь собрать армию, когда на рассвете 20 сентября та же армия прорвалась через ворота Святого Иоанна Латеранского и хлынула в Рим.

Примерно в пять часов вечера в тот же день, после тяжелой битвы, продолжавшейся несколько часов, Климент бежал через тайный ход, который шел из Ватикана в замок Сант-Анджело. Тем временем начались мародерство и грабежи. Вот что сообщал один из секретарей курии:

«Папский дворец был почти полностью обобран, вплоть до спальни и гардероба его святейшества. Большая закрытая ризница Святого Петра, дворцовая ризница, комнаты прелатов и челяди, даже конские стойла были опустошены, двери и окна разбиты; потиры, кресты, посохи, украшения величайшей ценности — все это попало в руки толпы и было унесено ею в качестве добычи».

Толпа даже ворвалась в Сикстинскую капеллу, где сорвала со стен обои работы Рафаэля. Были захвачены золотые, украшенные драгоценными камнями потиры, дискосы и всякого рода церковные богатства на сумму, оценивавшуюся в 300 000 дукатов.

После необходимых приготовлений папа мог бы продержаться в замке Сант-Анджело несколько месяцев; в тот момент, однако, из-за нераспорядительности кастеляна Джулио деи Медичи в крепости практически полностью отсутствовала провизия. У Климента не было выхода, кроме как пойти на соглашение. Последовавшие переговоры проходили трудно, но результаты их оказались крайне неудовлетворительны для Помпео Колонна. Теперь он понял, что нанесенный им удар был недостаточным. Не только папа Климент остался на троне, но и общественное мнение роковым образом обернулось против его семейства. Рим подвергся разграблению, и винили в этом Колонна, что было совершенно справедливо. В ноябре Помпео (уже во второй раз) был лишен всех должностей и бенефиций, и виднейшие члены его семейства подверглись той же участи. Род Колонна потерял всю собственность в Папской области, за исключением трех маленьких крепостей.

Итак, Климент выжил — но едва-едва.

«Впереди папу не ждало ничего, кроме гибели — не только его собственной, что мало его тревожило, но и гибели апостольского престола его родной страны и всей Италии. Более того, он не видел способов предотвратить ее. Он потратил все свои деньги, все деньги друзей и слуг. Доброе имя наше также утрачено».

Так писал другой служитель курии, Джан Маттео Джиберти, ближе к концу ноября 1526 г. У папы были серьезные основания для уныния. В стратегическом отношении он был уязвим со всех сторон, и император в полной мере использовал это обстоятельство. А теперь пришли новости об измене Феррары, правитель которой, герцог Альфонсо д’Эсте, присоединился к силам империи. «Папа, — писал Миланский посланник Ландриано, — казалось, получил смертельный удар. Все попытки послов Франции, Англии и Венеции подбодрить его были напрасны… Он выглядит как больной, покинутый врачами». И все же его несчастья еще не кончились. 12 декабря испанский посланник вручил письмо, адресованное лично ему императором, вновь содержавшее требование созвать общецерковный совет вопреки желаниям папы. В начале следующего года пришли вести о том, что имперская армия под командованием герцога Бурбона приближается к Папской области.

Несмотря на то что он совершил предательство по отношению к королю, Бурбон был харизматической личностью. Всех восхищала его храбрость. Он никогда не уклонялся от стычек; его всегда можно было найти в самой гуще боя и легко опознать по белой с серебром мантии, которую он всегда носил, и по черно-бело-желтому штандарту, на котором было написано слово «Esperance».[209] Ныне, пока он продвигался к югу от Милана во главе армии, насчитывавшей около 20 000 немцев и испанцев, жители всех городов, лежавших у него на пути — Пьяченцы и Пармы, Реджио, Модены и Болоньи, — отчаянно трудились над укреплением оборонительных сооружений. Однако они могли не беспокоиться: герцог не собирался тратить на них время и привел армию прямо к Риму. Войско поднялось на холм Яникул, находившийся сразу за городскими стенами с северной стороны, и в четыре часа утра 6 мая 1527 г. штурм начался.

Не имея тяжелой артиллерии, Бурбон рассудил, что на стены надо будет взобраться по лестницам — метод весьма трудный и опасный; куда проще обстреливать стены до тех пор, пока они не развалятся. Одной из первых жертв стал он сам: только что он привел отряд немецких ландскнехтов[210] к подножию стены и уже устанавливал лестницу, как пуля из вражеской аркебузы прострелила ему грудь. Падение его безошибочно узнаваемой, одетой в белое фигуры заметили и осаждавшие, и осажденные, и примерно в течение часа судьба штурма висела на волоске. Но затем мысль о мщении подвигла испанцев и немцев на еще большие усилия, и между шестью и семью часами утра имперская армия ворвалась в город. С этого момента сопротивление почти прекратилось. Римляне бросились со стен, чтобы забаррикадироваться в своих домах, а многие солдаты папских войск присоединились к врагу, желая спасти себя. Только швейцарские папские войска и часть папской милиции героически сражались, пока их не уничтожили.[211]

Когда интервенты приблизились к Ватикану, папа поспешил прочь из собора Святого Петра и во второй раз направился по тайному ходу в замок Сант-Анджело, уже переполненный охваченными паникой семьями, искавшими убежища. Толпы были так велики, что подъемный мост удалось поднять лишь с величайшим трудом. За стенами замка в Борго и Трастевере, несмотря на специальные приказы командиров, солдаты начали вакханалию убийств, уничтожая всех мужчин, женщин и детей на своем пути. Почти все пациенты госпиталя Санто-Спирито были перебиты; не осталось в живых и никого из сирот, находившихся в приюте Пьета.

Имперская армия пересекла Тибр незадолго до полуночи; германские ландскнехты расположились на Кампо деи Фьори, испанцы — на пьяцца Навона. Разграбление, последовавшее затем, описано как «одно из ужаснейших в мировой истории».[212] Кровопролитие, начавшееся за Тибром, продолжалось непрерывно: осмелиться выйти на улицу означало накликать почти неминуемую смерть, но и оставаться в зданиях было почти столь же опасно; едва ли хоть одна церковь, дворец или дом, и большой и малый, обошли стороной грабеж и опустошение. Монастыри были разграблены, их насельницы изнасилованы; самых красивых монашек продавали на улице по джулио[213] за каждую. Никакого уважения интервенты — особенно испанцы — не оказывали и высшим сановникам папской курии. По меньшей мере двух кардиналов протащили вниз по улицам и подвергли пыткам; один из них, которому перевалило за 80, впоследствии умер от увечий.

Прошло четыре дня и четыре ночи, прежде чем Рим наконец получил передышку. Лишь с прибытием 10 мая Помпео Колонна и двух его братьев с 8000 солдат порядок, хотя бы внешне, восстановился. К этому времени буквально все римские улицы оказались разрушены и завалены трупами. Один захваченный в плен испанский сапер позднее сообщал, что только на северном берегу Тибра он и его товарищи закопали почти 10 000 тел, а еще 20 000 побросали в реку. Шесть месяцев спустя из-за повсеместного голода и долгой эпидемии чумы население Рима составляло менее половины по сравнению с тем, каким оно было накануне осады; в большей части города от зданий остались лишь дымящиеся остовы, меж которыми лежали тела, брошенные без погребения в самое жаркое время года. В культурном отношении потери также не поддавались исчислению. Живопись, скульптура, целые библиотеки — включая Ватиканскую — были разорены и уничтожены, папские архивы разграблены. Школа Рафаэля закрылась; художника Пармиджанино бросили в тюрьму, и он спасся только благодаря тому, что рисовал портреты своих тюремщиков, пока ему не удалось бежать в Болонью.

Тем временем императорская армия страдала почти так же, как жители Рима. Она также практически осталась без продовольствия; ее солдаты — которым месяцами не платили жалованья, — полностью деморализованные, интересовались только грабежом и мародерством. Дисциплина упала; ландскнехты и испанцы готовы были перегрызть друг другу глотки. По-видимому, оставалось надеяться только на армию лиги, которой командовал слегка оскандалившийся граф Урбино. Учитывая состояние имперского войска, он вполне мог ворваться в город, выручить из беды папу и спасти положение. Но трусливый, как всегда, он ничего не предпринял. В конце концов Климент вновь вынужден был капитулировать. По официальным сведениям, в качестве платы ему пришлось отдать Остию, Чивитавеккью, Пьяченцу и Модену, а также 400 000 дукатов; в действительности цена оказалась еще выше, так как венецианцы, хотя и состояли с папой в союзе, заняли Равенну и Червию, тогда как герцог Феррарский захватил Модену. Папская область, где впервые в истории появилось эффективно действующее правительство, фактически перестала существовать.

Но даже теперь борьба — основными противниками, принимавшими в ней участие, стали уже империя и Франция — продолжалась. Наступивший в конце концов мир стал результатом переговоров, начавшихся зимой 1528/29 г. между теткой Карла Маргаритой Савойской и ее невесткой Луизой, матерью короля Франции. Они встретились в Камбре 5 июля 1529 г.; результатом этой встречи стал договор, подписанный на первой неделе августа. Дамский мир, как его впоследствии стали называть, закреплял власть Испании над Италией. Франциск отказывался от всех своих притязаний на эти территории, взамен получая от Карла обещание, что империя не будет претендовать на Бургундию. Однако союзников Франции по Коньякской лиге совершенно не приняли в расчет. В результате они впоследствии вынуждены были принять условия, которые Карл поставил им в конце года: среди прочего Венеция должна была отказаться от всех своих владений в Южной Италии в пользу Неаполитанского королевства, которым владели испанцы. В Милане восстанавливалась власть Франческо Марии Сфорца (хотя Карл оставил за собой право держать в цитадели свой гарнизон); было также восстановлено правление Медичи, изгнанных из Флоренции в 1527 г. (хотя потребовалась десятимесячная осада, чтобы осуществить реставрацию); наконец, остров Мальта в 1530 г. был дарован рыцарям ордена Святого Иоанна.

Соглашение это вызвало печаль и — у тех, кто чувствовал, что французский король предал их, — сознание позора, однако по крайней мере восстановило мир в Италии и положило конец тянувшейся много лет отвратительной главе ее истории — главе, начавшейся с момента вторжения Карла в 1494 г. В результате этих событий итальянцы не получили ничего, кроме опустошений и разрушений. Чтобы окончательно подвести черту, Карл V впервые пересек Альпы и прибыл на церемонию императорской коронации. Это было вовсе не обязательно: его дед Максимилиан и вовсе обошелся без нее, а сам Карл пробыл на троне с момента коронации в Аахене почти десять лет без окончательной конфирмации своей власти. Однако оставалось фактом, что пока папа не возложил на его голову корону, его титул императора Священной Римской империи был практически не подтвержденным, а для того, кто обладал столь сильным чувством возложенной на него святой миссии, были весьма важны как титул, так и таинство.

Коронация императоров по традиции происходила в Риме. Высадившись в Генуе в середине августа 1529 г., Карл, однако, получил известие о том, что Сулейман неуклонно приближается к Вене, и тут же решил, что глупо отправляться в такое далекое путешествие вниз по полуострову в такой момент — оно займет слишком много времени, а кроме того, в случае кризиса он окажется отрезан от Германии, что небезопасно. К папе Клименту поспешили гонцы, и было решено, что в таких обстоятельствах церемонию нужно устроить в Болонье — городе, добраться до которого было гораздо легче, и где власть папы по-прежнему оставалась крепка. Даже после этого неопределенность не разрешилась окончательно: но пути в Болонью в сентябре Карл получил срочное известие с просьбой о помощи от своего брата Фердинанда, находившегося в Вене, и чуть было не отказался короноваться в назначенное время в назначенном месте. Лишь после долгих размышлений он решил сделать так, как было условлено, — ведь к тому моменту как он достиг бы Вены, город бы уже пал или султан отступил бы на зимние квартиры; в любом случае малых сил, бывших с ним в Италии, было бы недостаточно, чтобы повлиять на ход событий.

Итак, 5 ноября 1529 г. Карл V торжественно вступил в Болонью, где перед базиликой Санта-Петронио папа Климент ожидал встречи с ним. После краткой приветственной церемонии оба удалились в Палаццо дель Подеста, расположенный по другую сторону площади, где для них были приготовлены соседние апартаменты. Предстояло сделать немало — обсудить и решить множество важнейших вопросов, прежде чем совершить обряд коронации. В конце концов прошло всего два года с того момента, как папский Рим разграбили имперские войска, в то время как Климент находился в замке Сант-Анджело, будучи фактически пленником Карла; теперь, так или иначе, нужно было восстанавливать дружеские отношения, а также заключать договоры о мире со всеми итальянцами — бывшими врагами империи, в том числе и с главными (если не считать самого папы): Венецией, Флоренцией и Миланом. Лишь после этого, когда на всем полуострове был окончательно восстановлен мир, Карл счел себя вправе преклонить колена перед Климентом, чтобы получить императорскую корону. День коронации был назначен на 24 февраля 1530 г.; приглашения полетели ко всем правителям христианского мира. Чтобы устроить будущее Италии, Карл и Климент дали себе срок чуть менее четырех месяцев.

Удивительно, но его оказалось достаточно. Задолго до назначенной даты Карл заложил основы панитальянской лиги — лиги, свидетельствовавшей о распространении императорской власти по всей Италии в масштабах, невиданных в прежние времена. Итак, мир был подписан; Коньякская лига, созданная по инициативе Климента, и разграбление Рима войсками Карла равным образом были забыты (или по крайней мере их выбросили из головы), и 24 февраля 1530 г. в Санта-Петронио Карл был вначале помазан, а затем получил из рук папы меч, державу, скипетр и, наконец, корону Священной Римской империи. Происходящее несколько омрачилось из-за того, что построенный на скорую руку деревянный мост между церковью и дворцом рухнул как раз в тот момент, когда по нему проходила свита императора, но когда выяснилось, что среди многочисленных жертв никто серьезных травм не получил, настроение у всех быстро поднялось вновь и торжества продолжались далеко за полночь.

В последний раз в истории папа короновал императора; в тот день пришел конец 700-летней традиции, начавшейся в 800 г., когда папа Лев III возложил императорскую корону на голову Карла Великого. Это никоим образом не означало конца империи и власти императора, но отныне никогда более — даже символически — он не получал ее из рук Христова наместника на Земле.


Глава XV
БЕРБЕРИЯ И БАРБАРОССЫ

С первых дней существования мира люди грабили своих собратьев; с того момента как появилось первое судно, на котором можно было плавать, в Средиземноморье существовало пиратство. Со времени «темных веков» оно практиковалось как христианами, так и мусульманами под предлогом войны или без оного, причем зачастую также и без каких бы то ни было угрызений совести. С точки зрения турок, действия рыцарей ордена Святого Иоанна в годы их пребывания на Родосе не заслуживали иного названия; в то же время Фердинанд и Изабелла, нанеся поражение Гранадскому эмирату, вряд ли воспринимали постоянные нападения на испанских моряков мусульман, устраивавших рейды из Северной Африки, как достойную уважения борьбу со стороны побежденных и продолжение войны. Однако именно так оценивали ее нападавшие, и в начале XVI в. подобные агрессивные действия приобрели новый размах: побережье Берберии стало устойчиво ассоциироваться с пиратством.

После первого появления арабов, имевшего место почти девятьсот лет назад, североафриканское побережье, за исключением Мелильи (испанцы заняли ее в 1497 г., и она до сих пор оставалась испанской колонией), контролировалось Омейядским, Аббасидским и Фатимидским халифатами, Альморавидами и Альмохадами, а также разными более мелкими династиями, такими как Бени Хафс в Тунисе, Бени Зиян в Центральном Магрибе и Бени Мерин в Марокко. По большей части то были просвещенные правители. Они даровали свободу вероисповедания небольшим христианским общинам, существовавшим на их территориях; в XIII в. в Фесе, городе, где Лев Африканский (его сочинения оставались примерно в течение четырех веков одним из основных источников сведений об исламе для европейцев) служил регистратором в «госпитале для странников», даже был епископ. Сохранилось свидетельство Льва Африканского, относящееся примерно к 1526 г., насчет «любезности, гуманности и честном поведении берберийцев… культурные люди, сами себе предписавшие законы и [давшие] установления», понимающие в науках и искусствах. Более того: кажется, что нормой здесь было пользоваться плодами весьма тесных коммерческих связей с Сицилией и купеческими республиками Италии; местные торговцы были хорошо известны даже английским купцам XV в., для которых Алжир был куда более доступен, нежели Константинополь или даже Венеция. Но хотя здешние правители и могли запретить пиратство, им никогда не удалось бы воспрепятствовать отдельным, самостоятельно действовавшим корсарам отправиться в плавание, и христиане, становившиеся их жертвами — особенно сардинцы, жители Мальты, генуэзцы и греки, — платили им тем же. К концу XIV в. последние, правда, развили еще большую активность; в первую очередь именно они, а не мусульмане, наводили ужас на Средиземноморье. Их деятельность отчасти лишилась смысла лишь с появлением больших коммерческих флотов: с этого момента главные позиции заняли корсары-мавры.

XV в., как мы видели, стал свидетелем двух катаклизмов, произошедших по разные стороны Средиземного моря: падения Константинополя на Востоке в 1453 г. (в результате Черное море оказалось закрыто для кораблей христиан) и постепенное изгнание мавров из Испании на западе в период начиная с 1492 г. Оба привели к быстрому увеличению числа бездомных бродяг (на Востоке — христиан, на Западе — мусульман); разоренные, недовольные, они жаждали мщения, и многие из них начали вести жизнь пиратов. Обычно христиане базировались в Центральном Средиземноморье: на Сицилии, Мальте или на одном из бесчисленных островов близ побережья Далмации. В свою очередь, мусульмане могли только присоединиться к своим единоверцам в Северной Африке. Расстояние между Танжером и Тунисом составляет примерно 1200 миль, и прибрежная полоса, по большей части плодородная и изобилующая пресной водой, изрезана бесчисленным множеством укрытых от штормов естественных гаваней, идеально подходивших для их целей. Так родилась легенда о побережье Берберии.

Два знаменитейших на всем побережье пирата — Арудж и Хизр (более известный как Хайраддин) Барбароссы — были братьями. Родившиеся на острове Митилин (современный Лесбос), они были сыновьями отставного янычара, грека по рождению, ставшего горшечником, и его жены, овдовевшей после брака с греческим священником. (Так как все янычары изначально, до насильственного обращения в ислам, были христианами, в жилах братьев Барбаросса не текло ни капли турецкой, арабской или берберийской крови, дополнительным свидетельством чего служили их знаменитые рыжие бороды). В ранней юности Али — старший из двух — принимал участие в неудачной экспедиции против рыцарей ордена Святого Иоанна, во время которой те взяли его в плен и заставили служить на галерах. Его выкупили (кто — неизвестно). Вскоре после этого константинопольские купцы доверили ему капер; он служил под командованием мамлюкского правителя Египта.

В самом начале века братья появляются в Тунисе с двумя галиотами — большей частью открытыми судами, имевшими примерно по семнадцать весел, причем с каждым управлялись двое-трое гребцов. В 1504 г. в проливе, отделяющем остров Эльбу от материковой Италии, Арудж захватил первые важные трофеи: две папские галеры, загруженные до самого планшира дорогим товаром из Генуи. Они направлялись в Чивитавеккью, но так и не достигли места назначения: пираты взяли их на абордаж, захватили и с торжеством отвели в Тунис.

На следующий год также было совершено нападение на несколько испанских кораблей, причем с похожими результатами, и наконец в 1509 г. кардинал Хименес отрядил прославленного дона Педро Наварро, под командованием которого находилось не менее 90 судов и армия в 11 000 человек, якобы для распространения христианства вдоль североафриканского побережья, но на деле для того, чтобы призвать негодяев к ответу. Взятие Орана стоило испанцам всего 30 жизней; вслед за тем они хладнокровно перебили 4000 его жителей и вывезли в Испанию еще 5000 вместе с военной добычей, оценивавшейся в 500 000 золотых дукатов. На следующий год Бужи и Триполи постигла та же участь. Но сила Аруджа, к тому времени захватившего остров Джерба и устроившего там опорный пункт, откуда он совершал свои нападения, продолжала расти. В 1512 г. он откликнулся на просьбу изгнанного доном Педро правителя Бужи восстановить его власть в обмен на право свободно пользоваться портом. После мощного обстрела, продолжавшегося неделю, испанский гарнизон был готов сдаться, но тут удачным выстрелом Аруджу оторвало левую руку; он снял осаду, и флот возвратился в Тунис (правда, по дороге пираты захватили генуэзский галеон).

Генуэзцы не медлили в делах мести; их адмирал Андреа Дорна поспешил с двенадцатью галерами в Тунис, разграбил крепость и захватил половину пиратского флота. Но Арудж вновь перешел в наступление. В 1516 г. к нему поступила новая просьба — на этот раз от принца Селима из Алжира. Дон Педро не завоевал этот город, но два года назад, пытаясь воспрепятствовать постоянным нападениям алжирцев на корабли испанцев, последние выстроили укрепления на прибрежном острове в заливе, известном под названием Пеньон, откуда они полностью контролировали гавань и угрожали движению в обоих направлениях. Арудж не стал медлить. При попытке захватить Бужи он потерпел неудачу, но Алжир представлял собой куда более крупную добычу. Кстати, здесь можно было создать превосходную столицу великого Берберийского королевства, о котором он давно мечтал.

К тому моменту Арудж обладал достаточными силами, чтобы мобилизовать флот из 60 галиотов (под командованием своего брата Хизра) и армию численностью примерно 6000 человек. С этим войском он двинулся вдоль побережья к Алжиру, сделав остановку лишь в Шершеле, в нескольких милях к западу, где другой пират, турок по имени Кара-Хасан, выкроил себе маленький султанат и собрал небольшую армию мавров и турок, а также некоторое количество кораблей. Все это было нужно Барбароссе, но он предпочел не вступать в союз с Кара-Хасаном: проще было снести ему голову одним ударом ятагана. Прибыв в Алжир, он тут же начал мощный обстрел крепости на острове, однако по прошествии трех недель так и не добился ощутимых результатов и, столкнувшись с явной опасностью ударить перед принцем лицом в грязь, изменил свой план. Через несколько дней Селим был убит в ванной и Арудж официально провозгласил султаном себя.

Жители Алжира увидели, что ошиблись, обратившись к Барбароссе за помощью, и вскоре начали секретные переговоры с испанским гарнизоном на Пеньоне, чтобы свергнуть нового султана. Но Арудж, на которого работала шпионская сеть по всему городу, вскоре прослышал о происходящем. Однажды в пятницу, когда все наиболее видные граждане собрались в большой мечети, двери оказались заперты и молящиеся увидели, что окружены вооруженными людьми. Одного за другим их связали вместе их же собственными тюрбанами и повели к главным воротам, где они стали свидетелями казни главных заговорщиков.

Новость о перевороте вскоре достигла Испании, и Хименес встревожился не на шутку. В мае 1517 г. он выслал вторую экспедицию против Аруджа: 10 000 человек возглавил главнокомандующий морских сил страны Диего де Вера. И вновь Барбаросса действовал быстро. Напав на испанцев прямо во время их высадки и не дав им перегруппироваться, он перебил около 3000 человек. Оставшиеся поспешно вернулись на борт и уплыли, спасая свою жизнь. Но даже и здесь удача отвернулась от них. Ближе к вечеру внезапно начался шторм, пригнавший многие суда к берегу, где поджидали люди Барбароссы. Флот, с трудом добравшийся до родных мест, был невероятно мал по сравнению с первоначальным. Через месяц правитель Тенеса (города примерно в 90 милях к западу от Алжира) выказал крайнюю глупость, выступив против корсара: его армия, в свою очередь, была разбита, и хотя ему самому удалось скрыться среди холмов, через несколько дней Арудж захватил его город и еще раз провозгласил себя султаном. Вслед за тем быстро настала очередь Тлемсена, города, расположенного в 200 милях к западу и несколько дальше от моря; когда Арудж вошел в него в сентябре, перед ним на копье несли голову прежнего правителя. За исключением Орана, Бужи и Пеньона, а также некоторых других крепостей, стоявших вдоль побережья, Арудж Барбаросса теперь оказался хозяином практически всей территории, составляющей современную республику Алжир. Чтобы захватить ее, ему понадобилось всего тринадцать лет.

Но Оран, как оказалось, стал его ахиллесовой пятой. Вскоре после прибытия в Испанию Карла I — впоследствии императора Карла V — в сентябре 1517 г. правитель города, маркиз де Комарес, вернулся в Испанию, чтобы принести ему присягу и обсудить общую ситуацию в Северной Африке. К тому времени положение стало отчаянным. С каждым месяцем Барбароссы все более усиливались; угроза в адрес немногочисленных испанских владений, еще остававшихся на побережье, постоянно росла. Несомненно, настал момент, пока не поздно, нанести новый удар, на сей раз, однако, нельзя было недооценить силу и воинское искусство врага, что привело к таким трагическим последствиям в прежних случаях. Молодого короля не пришлось уговаривать — немедленно отдал приказ о подготовке экспедиции в течение будущей зимы. Суда отплыли в начале весны; участники получили приказ изловить Барбароссу и уничтожить.

На этот раз в путь отправилась настоящая армада (она достигла Орана в первые месяцы 1518 г.) и опытная и закаленная в боях армия, которая тут же двинулась на Тлемсен. Не доверявший защитникам города Арудж срочно направил гонца с просьбой прислать дополнительные силы и снаряжение к султану Феса, но тот отвечал уклончиво; тем временем испанская армия приближалась, и нельзя было терять ни минуты. Следовало принести в жертву Тлемсен; у Аруджа не было другого выхода, как отступить в Алжир. Но — возможно, ожидая помощи из Феса (так и не пришедшей), — он покинул город слишком поздно. Комарес узнал о его отъезде и устремился в погоню. Лошади Аруджа были превосходны, но они не могли соперничать с испанскими чистокровными скакунами, и продвигавшиеся ускоренным маршем испанцы неуклонно нагоняли его. Рассказывали, что Арудж разбрасывал позади золото и драгоценные камни, чтобы задержать преследователей, но Комарес запретил своим людям спешиваться и наконец нагнал его, когда он и его армия переправлялись вброд через горную реку. Арудж и его авангард уже ее пересекли, но пират повернул обратно, чтобы присоединиться к оставшимся, кто еще не успел сделать это, — войско Аруджа оборотилось единым фронтом к испанским силам. На этом речном берегу он выдержал свою последнюю схватку, и там, по-прежнему нанося удары направо и налево своей единственной рукой, был убит на сорок четвертом году жизни.

После всего совершенного он заслужил такой конец. Арудж не ведал страха, порой проявлял безрассудство и был, по-видимому, самым первым из тех головорезов-корсаров, которые оставили след в истории последующих столетий. Из современников по храбрости, как говорили, ему был равен один лишь Эрнан Кортес. Нужно добавить, что своими изумляющими достижениями — он начал, будучи иностранцем с дурной репутацией, не имея союзников, и в крайне тяжелых условиях враждебности со стороны местных жителей и всего, что устраивали против него испанцы, создал за счет одной лишь силы характера за немногие годы сильное и жизнеспособное государство в Северной Африке, — только он сравнялся с величайшими из конкистадоров.


Смерть старшего Барбароссы и гибель его армии открывала маркизу де Комаресу дорогу на Алжир. Если бы он двинулся на город, тот, несомненно, пал бы, а если бы Алжир оказался в руках испанцев, они бы вскоре захватили и оставшуюся часть Северной Африки. Однако он не сделал ничего подобного. Вместо этого он сразу же вернулся в Оран — и возможность овладеть Северной Африкой оказалась упущена Испанией на три столетия. Тем временем Хизр — или, как мы теперь должны называть его, Хайраддин — Барбаросса принял, если можно так выразиться, мантию своего брата.

Мало кто мог бы решиться на такое, но Хайраддин никогда не страдал отсутствием уверенности в себе. Возможно, он не обладал тем стилем, каким отличался Арудж, но честолюбия и храбрости у него было не меньше, чем у брата, а способностями к государственным делам и политической мудростью он, вероятно, значительно превосходил его. К примеру, маловероятно, чтобы Арудж когда бы то ни было думал о том, чтобы отправить послов в Константинополь, дабы официально представить султану новую провинцию Алжир. С точки зрения Селима I, завоевавшего Египет всего год назад, это было бесценное приобретение, за счет которого его империя расширялась на запад. Он тут же сделал Хайраддина своим бейлербеем (или генерал-губернатором) и назначил ему почетную стражу в 2000 янычар. С их помощью тот возвратил себе все, что было завоевано испанцами (за исключением Орана и почти неприступного Пеньона, находившегося вне алжирской гавани).

Затем Хайраддин заключил союз со всеми крупными арабскими и берберскими племенами внутренних территорий. В примечательно короткое время второй Барбаросса, достигший значительно большего могущества, нежели то, которым когда-либо обладал его брат, добился господства над Центральным и Западным Средиземноморьем. Он собрал вокруг себя блистательное общество пиратских капитанов. В их число входил Драгут, также бывший христианин, принявший мусульманство и прославившийся под именем «Обнаженный меч ислама»; Синан, «иудей из Смирны», которого подозревали в пристрастии к черной магии, потому что он мог определить магнитное склонение с помощью арбалета; грозный Аюдин-рейс, которого испанцы называли Качадьябло[214], и примерно с полдюжины других (причем все они были превосходными моряками). С мая по октябрь ни одно иностранное судно не было защищено от их нападения; они также не задумываясь миновали проливы и выходили в Атлантику, в открытый океан, где, дрейфуя, ожидали испанские галеоны, возвращавшиеся из Карибского моря в Кадис. Однако их интересовали не только сокровища; столь же прибыльным во всех отношениях был захват пленников-христиан, которых можно было обратить в рабство и послать работать на галеры или (иногда) получить за них выкуп золотом.

Один случай особенно хорошо иллюстрирует действия берберийских пиратов в Средиземном море. В 1529 г. Аюдин-рейс отправился с четырнадцатью небольшими галиотами в рейд на Майорку, где узнал о том, что большая группа морисков — «обращенных» мусульман — желала бежать от своих господ испанцев и готова заплатить хорошие деньги, если им обеспечат переезд в Северную Африку. Ночью он втайне пристал к берегу, взял на борт 200 семей и, захватив с собой немало сокровищ, отплыл домой. Случилось так, что как раз в этот момент прибыл флот из восьми больших испанских галеонов под командованием некоего генерала Портундо. Он возвращался из Генуи, куда Портундо сопровождал Карла V в Болонью на церемонию коронации с участием папы римского; на судах находилось много грандов, присутствовавших при этом событии. Аюдин быстро высадил своих пассажиров, а затем повернул в море, атаковал флагманский корабль и взял его на абордаж. В последовавшей рукопашной схватке Портундо погиб. К этому времени битва закончилась. Одному из галеонов удалось уйти и достичь острова Ибица; остальные семь были захвачены. Галерных рабов-мусульман освободили от цепей, и вместо них за весла взялись их прежние хозяева; поврежденные корабли починили; мориски вновь взошли на борт, и семь блестящих трофеев — с выдающимися их пассажирами, за которых, как ожидалось, можно будет получить хороший выкуп, — с триумфом отвели назад на буксире.

Наконец Барбаросса решил, что готов к штурму Пеньона. Расположенный у самого входа в алжирскую гавань, он долгое время представлял собой угрозу для его кораблей, но лишь сейчас у него появилась тяжелая артиллерия, чтобы нанести удар. 6 мая 1530 г.[215] атака началась. Обстрел крепости велся день и ночь в течение пятнадцати суток, прежде чем он отдал приказ начать общий штурм. К этому времени солдаты испанского гарнизона совершенно пали духом. Крепость затем демонтировали, и в течение двух лет христианские рабы трудились над строительством огромного мола, на который пошли камни от разрушенных построек, соединившего остров с континентом. Он до сих пор защищает гавань с западной стороны.

Почему же в первой половине XVI в. мусульманский мир достиг такой власти на Средиземном море? Прежде всего потому, что христиан-соперников у них было мало. Венеция и Генуя контролировали Адриатику, а также ту часть Ионического моря, которая располагалась непосредственно к югу от них, но рыцари ордена Святого Иоанна — в те дни умевшие лучше кого бы то ни было вести войну на море — были изгнаны с Родоса в 1522 г. и нашли себе новое пристанище на Мальте лишь семь лет спустя; должно было пройти некоторое время, прежде чем они могли надеяться восстановить прежнее влияние и силу. Испания, как мы видели, всячески старалась играть активную роль, но главным образом направляла свои усилия на Новый Свет. Кроме того, христиане оставались безнадежно разобщены. Если Испания и Франция, папа и империя, католики и православные, Сицилийское и Неаполитанское королевства и князья Северной Италии могли бы взяться за общее дело вместе, то перспективы для подданных султана могли бы оказаться весьма мрачными, но европейцы, кажется, с куда большим усердием истребляли друг друга, нежели стремились организовать всеобщее сопротивление туркам. Ислам же, представляя полную противоположность им, оставался практически монолитным.

Из всех командующих христианского мира лишь один, казалось, был способен сдерживать их натиск. В 1532 г. генуэзец Андреа Дориа одержал несколько побед над османскими эскадрами у берегов Греции. Как ни парадоксально, но именно эти успешные действия привели Барбароссу к тому, что стало (почти бесспорно) самым славным моментом его карьеры. Султан Сулейман прекрасно понимал, что турецкий флот был неизмеримо слабее пиратского и должен быть радикально реорганизован, чтобы быть в состоянии своими силами удерживать господство над Средиземным морем. Более того, это мог сделать лишь один человек. Так и случилось, что весной 1533 г. из Высокой Порты в Алжир прибыла делегация с распоряжением Хайраддину при первой же возможности прибыть в Константинополь.

Корсар с готовностью принял предложение. Как верный подданный султана — каковым, несомненно, он и являлся, — он должен был в полной мере осознавать, какая ему оказана честь, но у него также были и свои причины. С некоторого времени он, что называется, положил глаз на Тунис, который непосредственно примыкал с востока к его владениям. Некогда там находилась их с братом ставка, но в последние годы ни он, ни Арудж не уделяли Тунису особого внимания. В 1526 г., однако, на трон взошел новый властитель из династии Бени Хафс; по преданию, перед этим он перебил своих братьев — 22 человека.[216] Вскоре оказалось, что его правление — настоящее бедствие, и к 1532 г. Барбароссе уже регулярно поступали просьбы от его друзей из Туниса взять власть в свои руки. Однако он нуждался в благословении султана, прежде чем решиться на подобный шаг; он также мог убедить Сулеймана обеспечить его людьми и оружием (что было бы еще лучше).

Он отправился в плавание в августе того же года, нагрузив свои суда подобающими подарками султану (в том числе — если верить Сандовалю, епископу Памплоны, — около 200 молодых женщин-христианок для его гарема, каждая из которых держала в руке золотую или серебряную вещь в подарок). Ему был оказан соответствующий прием. Несколько дней спустя он получил титул паши; его назначили членом Дивана и главнокомандующим флота. Ему пришлось остаться в Константинополе примерно на год, в течение которого он фактически создал заново османский флот. Французский посол, находившийся в городе, сообщал в 1543 г.:

«Господство Турции на море начинается с первой зимы, проведенной Хайраддином на верфях этого города… Около Перы[217] на берегу находится верфь, где они как строили, так и чинили галеры и другие корабли. Обычно там работало 200 искусных рабочих… За все это отвечает главнокомандующий, которого турки называют Бейлербеем Моря; он также отвечает за флот, когда тот отправляется в плавание… Пока он не возглавил дело, турки, за исключением нескольких пиратов, ничего не знали об искусстве мореплавания. Когда им нужно было набрать экипаж, они отправлялись в горы Греции и Анатолии, приводили пастухов… сажали их за весла на галеры и заставляли служить на всех прочих судах. Это было совершенно бесполезно, поскольку те не умели грести, не знали того, что должны знать моряки, не умели даже держаться на ногах во время качки. Однако Барбаросса в один миг все изменил… Вдохновляя людей своей изумительной энергией, он заложил на верфи в течение зимы 61 галеру, а весной смог выйти в море, имея флот в 84 судна».

В июле 1534 г. Хайраддин Барбаросса вывел свой новый флот из бухты Золотой Рог через Мраморное море и вниз по Дарданеллам в Средиземное море. Обогнув «мысок» итальянского «сапожка», он захватил и разграбил Реджо, затем миновал Мессинский пролив и двинулся вдоль побережья в сторону Неаполя. Со стороны неаполитанского вице-короля не последовало никакой реакции, что было достаточно странно. Возникает вопрос: может быть, он получил от корсара тайное сообщение о том, что, если он не окажет сопротивления, пираты не тронут город? В любом случае Неаполь они пощадили, и флот двинулся в Сперлонгу[218], которой повезло куда меньше: пираты захватили лучших женщин города и погрузили на корабли.

Однако Барбаросса особенно заинтересовался одной женщиной, которая, с его точки зрения, могла стать замечательным даром султану. Это была Джулия Гонзага, изящная юная вдова Веспасиано Колонна. Она считалась первой красавицей своего времени; Себастьяно дель Пьомбо и Тициан написали ее портреты; ее восхваляли Ариосто и Тассо; во дворце в городке Фонди, где она жила, ее окружал маленький изысканный и утонченный двор. Этот городок находился примерно в двенадцати милях от Террачины, и Хайраддин надеялся силами небольшого отряда совершить рейд и захватить и город, и Джулию врасплох. К счастью, ее предупредили за несколько минут до появления корсаров и она прямо в ночном платье бежала в сопровождении одного-единственного слуги, которого позднее приговорила к смерти на том основании, что он воспользовался ее потрясением и повел себя с ней чересчур дерзко. (Учитывая обстоятельства, можно предположить, что так оно и было.) Фонди, как и следовало ожидать, заплатил пиратам обычную дань.

Несколько судов с пленницами (большинство которых предназначалось для невольничьих рынков в Турции) и добычей из разграбленных городов теперь вернулось в Константинополь. На них также плыла большая часть янычар, отправленных султаном Селимом; возможно, приказ вернуться домой им отдал Сулейман (тот отправился на войну в Персию, и ему необходимо было собрать как можно больше войск). Основная часть флота, однако, двинулась к юго-западу, по направлению к Тунису. С точки зрения Барбароссы, его итальянская экспедиция была всего-навсего подготовкой, маленьким безопасным упражнением, рассчитанным на то, чтобы на султана произвел впечатление его новый флот и в особенности новый адмирал. Теперь настало время для серьезного дела: предстояло свергнуть Мулай Хасана и захватить Тунисское королевство. Он подплыл к гавани 16 августа и немедленно начал обстрел, однако обнаружил, что Мулай Хасан успел покинуть город. Два дня спустя бежавший правитель во главе тысячного отряда ополченцев предпринял (без особого энтузиазма) попытку вернуться, но когда корсары открыли огонь, он вновь поспешно отступил. Всю ту зиму Барбаросса заставлял своих людей трудиться, укрепляя оборонительные сооружения, прикрывавшие гавань, и возводя новую внушительную крепость, достаточно большую, чтобы вместить гарнизон численностью 500 человек.

Однако ему было уже поздно беспокоиться: на сей раз он слишком зарвался. Возможно, планируя тунисскую операцию, он не в достаточной степени учел возможную реакцию Карла V и мощь, с которой тот ответит на его действия; в любом случае он совершил серьезную ошибку. Достаточно взглянуть на карту и увидеть, что Карл, вероятно, не согласился бы с тем, что тот аннексировал страну, находящуюся всего в 100 милях от процветающих портовых городов Западной Сицилии — Трапани и Марсалы — и лишь немногим далее от самого Палермо. Ленивый и падкий на удовольствия Мулай Хасан не представлял опасности, но то, что Барбаросса теперь овладел Тунисом, ставило под угрозу власть самого императора над Сицилией. Едва он узнал эту новость, как начал планировать огромную экспедицию, чтобы отвоевать город. Флот, силами которого предполагалось осуществить вторжение, должен был включать в себя корабли из Испании, Неаполя, с Сицилии, Сардинии, Мальты, где рыцари ордена Святого Иоанна недавно обосновались после изгнания с Родоса, и из Генуи; командование должен был вновь взять на себя Андреа Дориа. Сам император вместе с испанским контингентом, насчитывавшим примерно 400 судов, отплыл из Барселоны в конце мая 1535 г. к назначенному месту встречи — Кальяри на Сардинии. Они достигли его 10 июня и прихватили с собой еще 200 кораблей. Затем, 13 июня, повернули на юг и на следующий день легли в дрейф на рейде близ тунисского порта.

Хайраддин понимал, что в битве с такой армадой он вряд ли может надеяться удержать город. Не желая, однако, терять больше судов, чем это необходимо, он в качестве меры предосторожности отослал 15 лучших кораблей вдоль побережья в Боне (расположенный примерно на полпути к Алжиру), где они могли находиться в безопасности и составить резерв. Он и его люди сражались храбро, как всегда, но 14 июля — ровно через месяц после прибытия Карла — рыцари ордена Святого Иоанна пошли на штурм крепости Ла-Гулетта, защищавшей внутреннюю гавань, а неделю спустя 12 000 пленников-христиан, содержавшихся в городе, каким-то образом вырвались на свободу и ринулись на своих прежних тюремщиков. Тунис был полностью потерян; теперь пришел черед Барбароссы спасаться бегством. В компании двух товарищей-капитанов, Аюдина-рейса и Синана, а также тех своих людей, кто смог последовать за ним, он выскользнул из города и отправился в Бону.

В этот момент Карлу следовало отдать армии приказ тут же броситься в погоню и заставить Хайраддина принять генеральное сражение. Сделай он это, император мог бы уничтожить пирата раз и навсегда, а при наличии 600 кораблей императорским силам не составило бы труда не дать ему бежать морем. Но солдаты — и, возможно, также матросы — были слишком заняты грабежом и насилиями, поскольку по законам войны они имели на это право в течение трех дней и ночей. Согласившись выплачивать императору ежегодную дань, Мулай Хасан затем был формально восстановлен в качестве правителя в своем городе, от которого остались одни опустевшие руины, а испанцы, восстановив и укрепив Ла-Гулетту, объявили ее испанской территорией и разместили здесь постоянный гарнизон. По единодушному мнению всех христиан, экспедиция завершилась полным успехом. Тунис вновь оказался в руках друзей, тысячи единоверцев освободились из плена, и — возможно, самое лучшее — прежде непобедимый Барбаросса в конце концов потерпел поражение.

Все они могли вернуться на родину, вполне удовлетворенные своими достижениями — или им так по крайней мере казалось. Император действительно отправил Андреа Дориа в экспедицию на запад вдоль побережья, с тем чтобы найти бежавшего корсара и призвать к ответу. Он не знал своего противника. Хайраддин Барбаросса поступил по-своему: вместо того чтобы тайком пробираться в Алжир, как ожидали сторонники императора, он зашел в Бону лишь для того, чтобы собрать больше кораблей, а затем тут же направиться на север к Балеарским островам. Когда его эскадра приблизилась, обитатели острова предположили по понятным причинам, что это часть имперского флота, возвращающегося в Барселону. Они уверились в этом, увидев флаги, окрашенные в цвета империи. Итак, судам не оказали сопротивления, когда они беззвучно скользнули в гавань Магона, расположенную в юго-восточном углу Менорки. Португальский торговый корабль, стоявший там на якоре, приветствовал их салютом как друзей; затем внезапно эскадра открыла огонь. Португальцы, захваченные врасплох, защищались, как могли, однако враги с легкостью захватили их корабль. Потребовалось всего несколько часов на то, чтобы не только весь порт, но и весь город оказались разграбленными и уничтоженными.


В конце осени 1535 г. Барбаросса совершил свое второе путешествие в Константинополь. В Северную Африку он так и не вернулся. Последние годы жизни он провел скорее в роли адмирала османского флота, нежели пирата, расстраивая планы врагов султана, особенно испанцев, венецианцев и генуэзцев. До этого времени Венеция могла разворачивать свои торговые дела, по большей части не встречая противодействия. Считается, что блистательный великий визирь Сулеймана Ибрагим-паша родился в Далмации венецианским гражданином. Естественно, что, после того как он был принудительно обращен в ислам, в его сердце всегда имелся уголок для Венеции и он изо всех сил старался оберегать ее средиземноморские владения. Однако весной 1536 г. Ибрагим был убит по наущению жены Сулеймана Роксоланы, которая хотела, чтобы его пост достался ее пасынку — Рустам-паше.[219] Отныне корабли Серениссимы стали столь же подвержены нападениям, как испанские и генуэзские.

В том же году императорский флот под командованием Андреа Дориа захватил близ Мессины десять турецких торговых судов. Продолжением этого удара стало отважное нападение на часть сил османского флота близ Паксоса в Ионическом море. Султан, твердо решив, что эти два удара требуют отмщения, придумал дерзкий план: весной 1537 г. он лично поведет армию численностью 20 000 человек через Фракию и вниз по Балканскому полуострову до Валоны, расположенной на территории современной Албании; тем временем Барбаросса во главе флота из ста кораблей направится к тому же порту. Там он возьмет армию на борт и перевезет в Бриндизи, где подкупленный правитель обещал открыть городские ворота. К несчастью для Сулеймана, план его потерпел неудачу: предательство правителя раскрылось как раз вовремя. Флот с армией на борту уже отплыл в Адриатику, и султану предстояло быстро придумать другой вариант действий. Пока он раздумывал, Барбаросса предпринял серию молниеносных рейдов вдоль побережья Апулии. Вернувшись с обычным грузом сокровищ и рабов, он узнал, что его господин решил осаждать остров Корфу.

Самый большой из Ионических островов, Корфу формально являлся венецианской колонией со времен Четвертого крестового похода.[220] При распределении бывших византийских территорий в 1204 г. старый дож Дандоло заявил претензии на громадную долю: аппетиты республики не простирались так далеко, у нее не имелось сил на то, чтобы как следует переварить этот кусок. По этой причине у нее не было другого выхода, кроме как оставить Ионические острова искателям приключений из Греции и Италии, которые и заняли их. С тех пор Корфу оказался в руках нескольких удачливых авантюристов. Поначалу его заняла венецианская фамилия Веньер; позднее в разные периоды он становился частью деспотата Эпира, им владели Манфред Сицилийский и анжуйский дом, и наконец он вернулся к Венеции в 1386 г. В отличие ото всех соседних островов (исключая Паксос) он, однако, никогда не был захвачен османами (и, кстати, они так никогда и не завладели им). В недавние годы его защищал статус венецианского владения, но теперь Ибрагим-паша был мертв и для Сулеймана с его огромной армией остров казался легкой добычей. Он высадил все войско и выгрузил всю артиллерию — около 30 пушек, включая гигантскую пушку, стрелявшую пятидесятифунтовыми ядрами (в то время — самое большое орудие в мире), окружил главную цитадель города и начал обстреливать, превращая в обломки.

К счастью, оборонительные сооружения Корфу были достаточно мощными. Город, расположенный на полпути вверх по восточному побережью острова, находился за прикрывавшей его спереди и сверху высокой цитаделью, венчавшей скалистый полуостров, выдающийся в сторону берегов Албании и господствующий над подходами как с моря, так и с суши. В этой цитадели имелся гарнизон, насчитывавший примерно 2000 итальянцев и столько же жителей Корфу вместе с командами тех венецианских судов, которым случилось быть в то время в порту. Запасы пищи и вооружения были обильны, боевой дух — на высоте. Все это пришлось кстати, ибо защитники обнаружили, что против них ведется не просто атака с моря, но согласованные военные действия как морских, так и сухопутных сил, тщательно спланированные и весьма масштабные. Разорение, причиненное местным крестьянам, так же как и простым горожанам, было ужасающим, но цитадель, несмотря на постоянный обстрел из турецких пушек с суши и моря и несколько попыток взять ее штурмом, каким-то образом стойко держалась. Затем, к счастью, начались дожди. Корфу всегда славился жестокими штормами, а те, что обрушились на него в первые дни сентября 1537 г., по-видимому, являлись исключительно сильными даже по местным стандартам. Пушки безнадежно застряли в грязи; в турецком лагере распространились дизентерия и малярия. После осады, длившейся менее трех недель, османская армия вновь погрузилась на корабли 15 сентября, оставив гарнизон крепости (ликовавший, хотя, возможно, отчасти так и не поверивший в случившееся) праздновать победу.

Но война еще не закончилась. Флот Барбароссы по-прежнему активно действовал, и другие средиземноморские гавани и острова, остававшиеся в руках Венеции, были не так защищены, как Корфу. Многие из них, будучи теоретически под защитой республики, фактически управлялись отдельными семействами, частными лицами, не имевшими средств выдержать сколь-либо продолжительную атаку. Однако Барбаросса не знал жалости. Один за другим они пали: Навплия и Мальвазия (ныне Монемвасия) на восточном побережье Пелопоннеса, затем острова — Скирос, Эгина, Патмос, Нос, Парос, Астипалея. Все они находились значительно ближе к континентальной Турции, нежели к Венеции, флот которой теперь блокировало скопление османских кораблей в проливах Адриатики.

Светлейшая республика оказалась поставленной на колени, и причинил ей это унижение Хайраддин Барбаросса. Неудивительно, что когда он вернулся в Константинополь, его чествовали как героя и оказали такой прием, какого он прежде никогда не удостаивался. Однако привез он не меньше, чем получил: 400 000 золотых предметов, 1000 молодых женщин и 1500 юношей. Он приготовил и подарок лично для султана: еще 400 юношей, одетых в пурпур и несших сосуды из золота и серебра, штуки прекрасного шелка и вышитые кошельки, почти лопающиеся от золотых монет.


К тому времени как корабли торжествующего Барбароссы вошли в бухту Золотой Рог, венецианцам уже не было приятно вспоминать о победе на Корфу: теперь каждая неделя приносила им сообщения о новых поражениях и потерях. В 1538 г. Барбаросса вновь вступил на тропу войны, сначала наполнив ужасом сердца жителей Скироса и Скиатоса (относящихся к Спорадским островам), затем Андроса (входящего в группу Кикладских), а также многих мелких островов, находящихся поблизости. С более крупных островов он взыскивал ежегодную дань; малые должны были поставлять людей для гребли на галерах, так как громадный флот, строившийся под его началом, нуждался в тысячах гребцов и их постоянно недоставало. Затем он повернул на юг к Криту, по-прежнему остававшемуся главной венецианской колонией в Восточном Средиземноморье. Укрепления столицы острова Кандии оказались неприступны, но более восьмидесяти деревень вдоль побережья и несколько на близлежащих островах ждала не столь счастливая судьба.

Тем временем европейские державы, казалось, не в состоянии были заключить союзы, которые не отравлялись бы взаимными подозрениями и не омрачались мелкими ссорами еще на подготовительном этапе. Летом 1538 г. одна из таких попыток, предпринятая императором, папой и Венецией со всем пылом, когда-то отличавшим участников Крестовых походов, и с таким оптимизмом, что участники всерьез строили далеко идущие планы раздела Османской империи между ними, закончилась не взятием Константинополя (как они надеялись), но ошеломляющей победой Барбароссы. Он плыл вокруг южного берега Крита, когда пришло известие о том, что огромный объединенный флот направляется вниз по Адриатике к Ионическим островам. Один только венецианский контингент состоял из 81 корабля (нескольких парусников, но большей частью весельных галер), и командовал им один из лучших адмиралов республики Винченцо Капелло; папскими силами — еще 36 галер — руководил другой венецианец, Марко Гримани; когда они достигли Корфу, к ним присоединилось 30 судов из Испании. Причем это был лишь авангард: вскоре ожидалось прибытие еще 49 судов, отправленных императором. Они задержались, дожидаясь, пока прибудет императорское секретное оружие: дополнительная эскадра из пятидесяти так называемых галеонов с прямыми парусами и с артиллерией больших калибров, продемонстрировавших свои достоинства в Атлантике и в Новом Свете, однако до сих пор невиданные в Средиземном море. Как и следовало ожидать, Карл вверил руководство всем предприятием своему испытанному военачальнику — адмиралу Андреа Дориа.

Действуя против этих сил, Барбаросса мог противопоставить им около ста пятидесяти своих судов под командованием Драгута, Синана и нескольких других бывших пиратов, имевших большой опыт и уже показавших свою храбрость в боях. Это также была грозная сила, но если бы число решало все, то он не смог бы соперничать со своими противниками. Турецкий флот был един, чего никак нельзя сказать о флоте христиан. Начать с того, что ни один венецианец добровольно не подчинился бы генуэзцу; никаких добрых чувств не было и между итальянцами и испанцами. Их долгосрочные цели также не совпадали. Капелло прежде всего интересовала защита Ионийских островов, поскольку они обеспечивали господство над входом в Адриатику. Главной заботой Гримани было западное побережье Италии, порты Чивитавеккья и Остия и, конечно, сам Рим, расположенный всего в нескольких милях по Тибру выше Остии. Испанцев все это не занимало: их страна находилась слишком далеко. Они, несомненно, надеялись проучить турок, но после этого больше всего хотели вернуться домой с добычей, какой бы она ни оказалась. Коротко говоря, разлад был гарантирован, и постоянные задержки прибытия Дориа и его флота настроения не улучшали: из-за них вынужденное бездействие на Корфу тянулось неделями, а затем — месяцами.

В конце концов Марко Гримани не смог долее выносить этого. Он вывел папскую эскадру с Корфу и поплыл на юг, в сторону Превезы, ко входу в бухту Арта. Это место в Ионийском море более напоминает залив, чем бухту. Эта акватория имеет площадь около 250 квадратных миль; входом в нее служит узкий извилистый пролив, местами не более мили шириной. Таким образом, она представляет собой отличную естественную гавань, и целью Гримани вполне могла быть попытка убедиться, что турецкий флот не затаился в ней. Оказалось, что его там нет; в то же время крепость Превеза была полностью укомплектована и готова к бою, и ее артиллерия причинила значительный ущерб участникам рейда, прежде чем они отошли на безопасное расстояние.

Если бы Гримани отложил свою маленькую экспедицию еще на несколько дней, то обнаружил бы, что его худшие опасения подтвердились. Едва его эскадра, двинувшаяся на север, скрылась за горизонтом, с юга подплыл флот Барбароссы и повернул прямо в залив. Здесь, близ Акция, на том самом месте, где Октавиан встретился с Марком Антонием тысячу пятьсот семьдесят лет назад, он приготовился к битве.


В конце концов Андреа Дориа прибыл на Корфу со своими галеонами; это произошло не ранее 22 сентября. К этому времени известия о передвижениях Барбароссы достигли острова, и 25 сентября весь флот отплыл к Превезе. Но что следовало делать дальше? Продвигаться гуськом по узкому каналу, вначале подвергаясь обстрелу пушек крепости, а затем турецкого флота, было бы равно самоубийству. В сложившихся обстоятельствах было бы лучше атаковать крепость, захватить и затем обратить ее орудия против врага. Дориа, однако, отказался обсуждать подобное развитие событий. Любые серьезные потери на суше могли роковым образом ослабить его флот, если вслед за тем разыграется бой на море; кроме того, он знал, что на дворе стоял сезон бурь, возникающих в период равноденствия, когда Средиземное море коварнее всего. В случае внезапного шторма — а сентябрьский шторм может разразиться, когда за полчаса до этого вы еще видели ясное голубое небо, — он, возможно, должен был бы отвести флот на какой-то подветренный берег, оставив силы на суше без поддержки. Все это подозрительно напоминало патовую ситуацию.

Несомненно, именно из-за этого ночью 26 сентября Дориа отдал приказ поднять якоря и направиться к югу, в турецкие воды. Барбаросса, полностью осведомленный о силах противника, но не представлявший, куда именно тот направляется, не имел иного выхода, кроме как преследовать его, и два флота могли встретиться в открытом море. В этом Дориа поступил правильно; когда его корабли поплыли вниз вдоль западного побережья острова Лефкас, турки действительно вышли из залива Арта и последовали за ним. Сложность для него заключалась в том, что его флот, состоявший частично из галер, а частично — из парусных судов, не мог держаться вместе. Когда дул свежий ветер, галеоны уносились вперед; когда он внезапно менялся или стихал, галеры либо обгоняли их, либо не пользовались своим преимуществом и — к величайшему облегчению гребцов — ждали, чтобы парусники нагнали их. Так и случилось, что к тому моменту, когда флагманский корабль огибал юго-западный мыс Лефкаса, несколько наиболее тяжелых галеонов, почти заштилев, находились всего в нескольких милях от места, откуда началось движение.

А затем ветер изменился. Утром 28 сентября он дул с юга, и флот растянулся вдоль всего западного побережья острова. Несомненно, в этот момент Дориа мог возвратиться, велев поднять все паруса, на север, перегруппировать свои корабли и встретить турок лицом к лицу. Невозможно объяснить почему, но он остался на том же месте. Тем временем османский флот — почти целиком состоявший из весельных судов — обогнул северную оконечность Лефкаса. Барбаросса находился в центре, Драгут командовал правым крылом, а Сала-рейс — левым. Там, прямо перед ними, появился самый большой, прочный, тяжелый и, следовательно (в сложившихся обстоятельствах), самый тихоходный из всех кораблей союзников, известный под названием «Галеон Венеции». Командовал им подающий большие надежды молодой венецианский капитан Алессандро Кондульмер; на судне имелось множество пушек — столько же, сколько могло находиться в прибрежной крепости средних размеров, и оно вполне могло защищаться. Однако будучи закрыто горами Лефкаса, оно оказалось неподвижным. Капитан отправил быстроходный полубаркас к адмиралу со срочной просьбой о помощи.

Барбаросса атаковал, но Кондульмер дал ему решительный отпор — даже более разрушительный, чем атака: он подождал, пока суда нападавших турок приблизились настолько, что в них можно было стрелять прямой наводкой, а затем поразил их одно за другим с воды. Однако он понимал, что бесконечно держаться против такого врага ему не удастся; все зависело от того, как скоро прибудут галеры Дориа. Но они не появились. При попутном ветре — а он был попутным — плавание заняло бы у них самое большее три часа. Нам также известно, что и Винченцо Капелло, и Марко Гримани оба как могли убеждали своего адмирала плыть вместе со всем флотом на выручку. Уже смеркалось, когда он в конце концов согласился; даже тогда он настоял, чтобы суда выстроились широкой дугой, развернутой к востоку.

Итак, Кондульмеру пришлось сражаться без помощи, в одиночку; кстати, он продемонстрировал, что мощный галеон с хорошо обученной и дисциплинированной командой даже в штиль был более эффективен в сражении, чем любое количество галер. В результате он, его судно и большая часть находившихся на нем людей уцелели. Но он не мог повлиять на исход битвы. К тому времени как Барбаросса повернул обратно к Превезе (на восходе солнца), он захватил по крайней мере две галеры — одну венецианскую, другую из папской эскадры — и пять испанских парусников. Дориа при попутном ветре все еще мог преследовать своего противника на следующее утро при первом свете дня. У него было гораздо больше сил, чем у врага, а огневой мощью он неизмеримо превосходил турок. Безо всяких трудностей он мог изменить ход событий и нанести серьезный урон турецкому флоту. Вместо этого он, проигнорировав данную возможность, отправился назад на Корфу.

Почему лучший из генуэзских капитанов поступил так? По словам французского историка морских войн (также адмирала), «адмирал Бинг в 1756 г. был расстрелян англичанами за меньший проступок».[221] Была ли причиной попросту ненависть Дориа к Венеции? Так как он не был ни трусом, ни глупцом, единственным возможным объяснением является предательство или злой умысел. Что бы ни соответствовало истине, из-за своего отказа сразиться с неизмеримо менее сильным противником он упустил прекрасную возможность разделаться с ним. Исключительно благодаря ему победа досталась Барбароссе. Самые большие потери, несомненно, понесла Венеция.

К тому времени стало очевидно, что Венеция должна была договориться с султаном о мире на любых условиях. Из всех ее недавних потерь наибольшим уроном стала утрата Навплии и Мальвазии — последние пункты на Пелопоннесе, где она вела торговлю; за то, чтобы вернуть их, она готова была заплатить выкуп в 300 000 дукатов — громадную по любым меркам сумму, и венецианцы сочли, что Сулейман примет ее с великой радостью. Оказалось, однако, что это далеко не так, и в октябре 1540 г. Венеции пришлось заключить договор на условиях куда более жестких, нежели те, на которые она когда-либо рассчитывала. Сумма, предложенная ею в качестве выкупа, была оценена как репарации «вообще» — о возвращении Навплии и Мальвазии вопрос даже не ставился; то же касалось всех остальных территорий, потерянных за последние три года. В будущем венецианцам также запрещалось без разрешения входить в турецкие порты или покидать их. От этого удара республика так никогда и не оправилась; причем ее поражение выглядело симптоматичным для ситуации, вызывавшей все больше беспокойство во всех христианских странах Средиземноморья. Все более они осознавали с беспощадной ясностью, что дни экспансии миновали и настало время сокращения их владений. Структура торговли быстро менялась, и, несмотря на то что губительное влияние событий на экономику все же оказалось не столь значительным, как опасались пессимисты, оснований для долгосрочных оптимистических прогнозов не было. Турки стояли у ворот; их никто не мог остановить, и ничто не удовлетворяло их аппетиты, а христианский Запад не сумел оказать им никакого согласованного сопротивления.


В то время Барбароссе было около пятидесяти пяти лет. Ему еще оставалось прослужить султану около семи лет; в эти годы он действовал столь же блистательно, как всегда, но впредь ему пришлось сражаться на стороне в каком-то смысле необычного союзника — Франциска I Французского. Еще два года назад, в 1536 г., мы обнаруживаем турецкую эскадру, зимовавшую в гавани в Марселе; в последующие годы отношения между двумя державами — к негодованию остальной христианской Европы и даже многих французов, — казалось, становились все более сердечными. Для Франциска Турция являлась бесценным союзником, готовым сражаться с императором; для Сулеймана Великолепного представился не имевший аналогов шанс вызвать в рядах христиан раскол, более глубокий, чем когда бы то ни было прежде.

Участники этого немыслимого союза двинулись против общего врага только в 1543 г., однако когда это произошло, силы их оказались весьма значительны. В начале лета этого года не менее 100 турецких галер атаковали наиболее уязвимые владения Карла — Южную Италию. Налетев с юга, они разграбили Реджо — где, согласно одному свидетельству, Барбаросса захватил в плен дочь правителя и впоследствии взял в жены, — а затем, миновав Мессинский пролив, обрушились на побережье Калабрии, совершая набеги и грабя по мере продвижения. Прибыв в Гаэту, они взяли штурмом крепость и опустошили город. Через несколько дней они появились в устье Тибра и напали на Чивитавеккью, перед тем как направиться на место встречи с французами в Марселе (о чем предварительно условились).

Однако здесь начались сложности. Барбаросса не увидел и следа тех запасов вооружения и продовольствия, которые приказал подготовить, на которые рассчитывал и которые, как обещал Франциск, должны были ждать его. Представитель короля и командующий французскими галерами юный герцог Энгиенский рассыпался в извинениях — там и тут люди поднимали брови при виде преувеличенного (вероятно, показного) уважения, которое оказывали бывшему пирату все предводители французов, с кем тот общался, — но Барбаросса не скрывал ни недовольства, ни презрения по поводу столь непростительной халатности. Он был так зол, что едва не отказался, когда герцог Энгиенский предложил, чтобы объединенный флот отплыл вдоль побережья в Ниццу. Этот город, с конца XIV в. наслаждавшийся миром и процветавший под властью герцога Савойского, стал яблоком раздора между Франциском и Карлом почти с того самого момента, как началось их соперничество; теперь он подвергся наиболее жестокой бомбардировке за всю историю своего существования.

Если об осаде Ниццы в августе 1543 г. в городе сохранилась память до наших дней, то причиной этого стала храбрость одной героини, местной жительницы. Рано утром 15 августа турки и французы пробили брешь в стене возле одной из главных башен, и гарнизон был уже готов бежать, когда горожанка по имени Екатерина Сегурана вместе с несколькими храбрецами, призванными ею на помощь, встала у него на пути и заставила воинов сражаться. На время город был спасен, но Екатерина только отсрочила неизбежное. Всего неделю спустя, 22 августа, правитель сдал город. Поступая так, он, несомненно, ожидал, что ему будут предложены почетные условия сдачи, но за два дня Ницца была разграблена и сожжена. Как и следовало ожидать, винили в этом турок, но в действительности почти наверняка можно сказать, что за случившееся ответственны французские солдаты. Такого мнения, несомненно, придерживался Марешаль де Вильевиль, продиктовавший мемуары незадолго до кончины:

«Город Ницца был разграблен и сожжен, за что не следует проклинать ни Барбароссу, ни сарацин, ибо, когда это случилось, они уже были далеко от него… Ответственность за насилие была возложена на бедного Барбароссу, чтобы защитить честь и доброе имя Франции, более того — самого христианства».

Хотя османский флот вернулся на зимовку в Тулон, осада и взятие Ниццы стали первой и последней операцией, совместно осуществленной силами франко-турецкой коалиции. В 1544 г. Франциск заключил пакт со своим давним врагом Карлом V, а Хайраддин Барбаросса возвратился в Константинополь, где его встретили как героя (по пути он разграбил Эльбу, Прочиду, Искью и Липари с прилегающими к нему Эолийскими островами, причем все они являлись владениями империи). Через 2 года он умер в возрасте шестидесяти трех лет. Единственный сын его, о котором нам что-либо известно, Хасан, в свое время стал правителем Алжира — королевства, созданного его отцом и дядей, но истинным преемником старого пирата стал Драгут, столько лет помогавший ему (его прозвали «живая карта Средиземноморья»), Именно он продолжил его дело. Именно Драгут в 1551 г. вырвал Триполи после шестнадцатилетней борьбы из рук рыцарей ордена Святого Иоанна[222]; не кто иной, как он, 9 лет спустя полностью уничтожил испанский флот, посланный, чтобы выбить его оттуда. Впоследствии он получил в награду титул султана Триполийского, но ему так и не довелось вложить меч в ножны — в 1565 г., в возрасте восьмидесяти лет, он погиб в бою во время осады Мальты.

Но это уже другая история.


Глава XVI
МАЛЬТА И КИПР

Начало истории Мальты положили финикийцы, основавшие здесь факторию примерно в 800 г. до н. э. Учитывая количество греческих надписей, на острове, как это ни удивительно, по-видимому, никогда не было греческих колоний. Его стратегическое значение стало очевидно в ходе Пунических войн; Рим и Карфаген боролись за него, и он несколько раз переходил из рук в руки, пока наконец не попал под власть Рима в 218 г. до н. э. В течение следующих полутора тысячелетий история его была достаточно предсказуемой: он принадлежал Риму, Византии, арабам, норманнам. Первый из норманнских правителей, граф Рожер I, завоевал его в 1090 г. Существует предание, что он отрезал часть от своего алого знамени и дал ее мальтийцам, чтобы у них появился собственный флаг. Найдя, что она слишком мала, они прибавили к ней кусок белой ткани; белый и красный и поныне остаются цветами мальтийского флага (впоследствии на нем начертали еще и крест Святого Иоанна).

С падением норманнской Сицилии в конце XII в. Мальта была дарована в качестве феода Великому Адмиралу, но вскоре вместе с Сицилией стала владением Карла Анжуйского, а затем, после войны Сицилийской вечерни, — Арагонского королевского дома. Примерно в 1250 г. король Хайме I Арагонский изгнал отсюда всех мусульман — которые до этого момента, по-видимому, составляли значительное большинство населения острова — и Мальта осталась, по крайней мере формально, под властью испанцев, пока в 1530 г. Карл V не даровал ее рыцарям ордена Святого Иоанна. Всего через тридцать пять лет ей суждено было оказаться в центре средиземноморских событий.

На международной политической сцене в течение девятнадцати лет, прошедших со времени смерти Хайраддина Барбароссы в 1546 г. до осады Мальты в 1565 г., произошли значительные изменения в составе действующих лиц. Генрих VIII Английский и Франциск I Французский умерли один за другим с разницей всего в два месяца в 1547 г., а император Карл V в 1556 г. отрекся от престола и удалился в монастырь Юсте в Эстремадуре, где и последовал за ними в могилу два года спустя. Испанию он оставил своему сыну Филиппу II, империю — брату Фердинанду, но Фердинанд умер в 1564 г. и ему наследовал его сын, принявший имя Максимилиан И. В центре событий оставался лишь один из главных протагонистов прежнего времени. Султан Сулейман Великолепный разменял уже седьмой десяток, но на его физических и умственных способностях это никак не сказалось. То же можно сказать и о его амбициях.

Не раз и не два Сулейману пришлось пожалеть о том, что в свое время он столь милостиво обошелся с рыцарями ордена Святого Иоанна после падения Родоса. Он гарантировал им безопасность на том условии, что они никогда впредь не поднимут на него оружие, но ни одно обещание еще не нарушалось столь вопиюще часто. Очевидно, настало время изгнать их с Мальты, как в свое время он изгнал их с Родоса: ведь теперь они укрепились в новом обиталище и грозили стать таким же постоянным источником неприятностей, как и раньше. У султана были и другие причины строить подобные планы. Мальта располагалась в стратегически важной точке Средиземноморья; она напоминала камень, по которому, фигурально выражаясь, можно было перешагнуть из Триполи, находившегося в руках турок, на Сицилию, принадлежавшую Филиппу Испанскому. Если бы Сулейману удалось завладеть ею, она бы обеспечила идеальный плацдарм для завоевания Сицилии, после чего высадка в Южной Италии стала бы столь же неизбежной, как смена дня и ночи.

Карл V полностью осознавал это, когда в 1530 г. дозволил членам ордена занять остров. Мог ли он избрать лучшее средство защитить подступы к своей империи с юга, причем без ущерба для себя? Правда, рыцари поначалу не проявляли энтузиазма: за шесть лет до этого они рассматривали возможность перебраться на Мальту и отправили восемь уполномоченных, чтобы те исследовали, какие он обеспечивает возможности. «Остров, — сообщали те, — представляет сплошной утес из мягкого песчаника, именуемого туфом, примерно 6–7 лиг в длину и 3–4 в ширину[223]; скалистая поверхностью покрыта слоем земли, в толщину едва ли превышающим 3–4 фута. Почва также каменистая и совершенно не подходит для выращивания пшеницы или прочих злаков. Тем не менее здесь произрастают в некотором количестве фиги, дыни и другие фрукты. Главными предметами торговли, производимыми здесь, являются мед, хлопок и семена гмина. Все это жители обменивают на зерно. За исключением нескольких источников в центре острова, здесь нет ни проточной воды, ни даже колодцев, так что жители собирают в цистерны дождевую воду. Древесина настолько редка, что ее продают на фунты и жителям приходится использовать высохшие на солнце коровьи лепешки или чертополох, чтобы готовить себе пищу».

Надо признать, что Мальта не являлась местом, созданным для того, чтобы выдерживать осаду. С другой стороны, она могла похвастать тремя неоспоримыми преимуществами. На острове имелись бесконечные запасы мягкого строительного камня, желтого, словно мед; испокон веков здесь жили рабочие, добывавшие его, строители, каменотесы и резчики; наконец, тут находилась наилучшая во всем мире естественная стоянка для судов. И в наши дни при первом взгляде на Большую гавань с высот Ла-Валетты неизменно захватывает дух. Несомненно, именно это убедило рыцарей — после восьми лет бездомного существования — принять предложение императора о найме. Плата была вполне разумной: один-единственный сокол; вносили ее ежегодно в День всех святых.

Рыцари никогда не забывали, что в первую очередь они госпитальеры — в течение более пятисот лет уход за больными был смыслом существования ордена. Они обустроились на Бирже (ныне Витториоза) — одном из двух длинных мысов (том, что севернее) на дальней стороне гавани — не прежде, чем начали строительство больницы.[224] Ее предшественница на Родосе прославилась на весь христианский мир; ее посещали больные всех национальностей западных стран, и рыцари твердо намеревались добиться того, чтобы подобное учреждение на Мальте стало столь же известно. Действительно, вскоре так оно и случилось. Вторым приоритетом рыцарей была оборона: следовало укрепить превосходную гавань и создать флот. Строительство кораблей на безлесном острове оказалось непростой задачей, однако благодаря значительным поставкам дерева с Сицилии за следующие тридцать лет они построили значительное количество кораблей. К 1560 г. их могущество на море достигло уровня, как во время их житья на Родосе. Они успели как раз вовремя: когда они получили первые известия о приближении экспедиции Сулеймана, их флот наконец был готов.

Конечно, они не питали иллюзий по поводу того, сколь велика предстоящая опасность. Они понимали, что без мощных подкреплений окажутся перед лицом во много раз превосходящего их (и по количеству людей, и по числу кораблей) противника, а скудная каменистая почва почти не давала пропитания. Однако они также знали, что эта почва окажется еще более негостеприимной для осаждающей армии. Родос отделяло от Турции всего десять миль; Мальту — почти тысяча. Небольшие подкрепления могли прибыть из Северной Африки, тем не менее было ясно, что силы, которые султан бросит против них, с самого начала в основном вынуждены будут действовать самостоятельно. Неудивительно, что говорили, будто флот интервентов, везший не только целую армию численностью 40 000 человек вместе с лошадьми, артиллерией, амуницией и боеприпасами, но и воду, и пищу, и даже топливо для ее приготовления, был одним из самых больших, когда-либо выходивших в открытое море. Он состоял более чем из 200 судов, включая 130 галер, 30 галеасов[225] и 11 тихоходных торговых судов, которые перемещались, подобно галеонам, исключительно под парусами; в остальном это были разнообразные суда меньшего размера, по большей части барки и фрегаты. Еще более число судов увеличивалось за счет каперов (хотя и подчеркивалось, что они не участвуют в экспедиции официально); они кружили близ других судов словно коршуны.


В 1557 г., в возрасте 63 лет, Жана Паризо де ла Валетт — они с Сулейманом были почти ровесники — избрали сорок восьмым великим магистром ордена Святого Иоанна. Этот гасконец, по словам аббата де Брантома, был исключительно красив и свободно говорил на нескольких языках, включая итальянский, испанский, греческий, турецкий и арабский. Он также был суровым, непреклонным защитником христианской веры. Двадцативосьмилетним рыцарем он сражался во время последней осады турками Родоса, впоследствии попал в плен и год провел на турецких галерах. Он думал лишь о служении ордену; о нем говорили, что этот человек «равным образом способен обратить в истинную веру протестанта и управлять королевством». Вера, сила, лидерство, стальная дисциплина — все эти качества были ему присущи. И все они потребовались ему в предстоящем тяжелом испытании.

Вряд ли нужно говорить о том, что в Константинополе у рыцарей были свои шпионы. Как только султан начал приготовления, они тут же узнали об этом, и с момента своего избрания Ла Валетт заставил всех здоровых мужчин на Мальте трудиться изо всех сил, чтобы подготовиться к предстоящей битве. Он обратился в командорства ордена, разбросанные по всей христианской Европе, с просьбой прислать людей и материалы, но даже после этого к началу осады мог рассчитывать лишь примерно на 540 рыцарей с оруженосцами, а также на испанских пехотинцев и аркебузеров числом около 1000 и приблизительно на 4000 человек мальтийцев из ополчения. Он также отдал приказ о доставке экстренных запасов зерна с Сицилии и дополнительного вооружения и боеприпасов из Франции и Испании. Все цистерны до краев наполнили водой, и Ла Валетт без сожаления приказал приготовиться забросать трупами мертвых животных Марсу — низменный район за Большой гаванью, который, как он знал, должен будет стать главным источником воды для любой армии, ведущей осаду, — когда придет время.

Огромный флот показался на горизонте 18 мая 1565 г. Султан с сожалением понял, что он слишком стар, чтобы предводительствовать, как он это сделал при нападении на Родос. Поэтому он вверил командование двоим людям: ответственность за морские силы возложил на своего молодого зятя Пиали-пашу (который несколькими годами ранее отбил Джербу у испанцев), а за сухопутную армию — на военачальника Мустафа-пашу, ветерана и своего родича. Это решение оказалось роковым — они ненавидели друг друга; Мустафа глубоко завидовал успеху своего младшего товарища и хорошему отношению к нему со стороны султана.

Было ясно, что Большая гавань слишком хорошо защищена, чтобы в ней удалось высадиться, и Пиали в конце концов выбрал гавань Марсаширокко (ныне Марсашлокк) на юго-восточном конце острова, примерно в пяти милях от которой, если считать по прямой, отстоял Бируо. Рыцари не пытались остановить их. Они мало что могли сделать с такими огромными силами в открытом море или даже на берегу: единственное, на что могли надеяться, — это на свои укрепления, из-за которых собирались показываться разве что в случае крайней необходимости. Турки, высадившись на берег, затем продвинулись по направлению к городу и разбили лагерь на склоне, сбегающем в сторону Марсы, откуда они могли озирать всю стоянку судов. Там, прямо перед ними, протянулось центральное водное пространство, которое можно было охватить взглядом, с тремя более узкими бухтами справа. Налево же виднелся длинный гребень горы Шиберрас (где в наши дни стоит Ла Валетта); в самой отдаленной точке горы вздымались, охраняя вход, стены форта Сант-Эльмо.

Если бы Пиали-паша решил оставить свой флот на юге (где он находился бы в полной безопасности в течение летних месяцев), форт Сант-Эльмо не сыграл бы большой роли в расчетах турок. Вместо этого он принял другое решение — отвести свои корабли, поднявшись вверх вдоль северо-восточного берега, в гавань Марсамушетто (Марсамшетт), тянущейся вдоль северного склона горы Шиберрас. Это, конечно, обеспечивало лучшее укрытие, но привело к яростным протестам со стороны Мустафа-паши. Кроме того, нужно было плыть прямо под пушками большой крепости, и в связи с этим ее уничтожение стало первоочередной задачей.

Беглый осмотр форта Сант-Эльмо наводил на мысль о том, что эта крепость традиционного типа, имевшая форму звезды, не будет слишком крепким орешком. Главная трудность состояла в том, чтобы перетащить тяжелые орудия на расстояние около двух миль по хребту горы Шиберрас, где они окажутся в зоне обстрела пушек с мысов Биргу и Сенглеа на противоположном берегу. Рытье траншей здесь представлялось невозможным: прокопав несколько дюймов, саперы наталкивались на твердый камень. Если бы войска вручную тащили огромные пушки вверх по склону и вдоль гребня и их в этот момент надо было бы защищать, то сделать это можно было лишь одним способом: перенести огромную массу земли из Марсы и построить из нее укрепления. Все это потребовало бы усилий большей части султанских войск и дало желанную передышку Ла Валетту и его людям, трудившимся круглые сутки и дополнительно укреплявшим защитные сооружения форта Сант-Анджело — их главного редута на оконечности Бирго.

23 мая атака на Сант-Эльмо началась всерьез. Обстрел продолжался круглые сутки. Через несколько дней прибыл самый знаменитый изо всех османских командиров — Драгут. Казалось, возраст (ему было уже 80) не имеет над ним власти. Он лично принял командование над осаждающими войсками и установил новые батареи к северу и югу от форта, который теперь подвергался беспощадному обстрелу сразу с трех сторон. К концу месяца стало очевидно, что стены вскоре неминуемо разрушатся. Каждую ночь под покровом темноты лодочки из форта Сант-Анджело проскальзывали через вход в гавань, доставляя свежие силы и продовольствие для гарнизона, увозя раненых в госпиталь в Биргу (Борго); лишь благодаря этому форт продержался так долго. Однажды ночью, однако, лодка, вернувшаяся назад, привезла с собой нечто большее — депутацию от осажденных, которые сообщили великому магистру, что продолжать сражаться не могут. Ла Валетт холодно взглянул на них и заявил, что в таком случае заменит их теми, кто может биться, и возглавит их лично. Пристыженные, они вернулись на свои посты. Сант-Эльмо мог быть обречен, однако не должен сдаться.

Форт как-то продержался в общей сложности тридцать один день. Когда 23 июня турки наконец пробили себе путь внутрь, в живых оставалось всего около 60 бойцов из первоначально насчитывавшего 150 человек гарнизона. Всем им, кроме девяти, немедленно отрубили головы, а тела прибили — в насмешку над распятием — к деревянным крестам и пустили вплавь через вход в гавань в воды, омывавшие Сант-Анджело. Увидев их, Ла Валетт распорядился немедленно казнить всех турецких пленных. Затем их головами зарядили две пушки, стоявшие на верхнем бастионе, и выстрелили по руинам Сант-Эльмо. Невозможно было неверно понять это послание. С этого момента никто из противников не давал и не просил пощады.

Итак, турки достигли своей первой цели, однако потратили на это целый месяц и потеряли около 8000 своих лучших солдат — почти четверть всей армии. Они также лишились Драгута, убитого пушечным ядром на последних этапах осады Сант-Эльмо. Он успел дожить до известия о падении крепости; сообщают, что, услышав его, «он выразил свою радость несколькими жестами, и, возведя очи к небу, как будто охваченный благодарностью за его милости, немедленно испустил дух». По преданию, Мустафа-паша стоял среди руин, глядя сквозь знойное летнее марево на ту сторону гавани. «Если такой маленький сын так дорого обошелся нам, — промурлыкал он, — то какую цену мы должны заплатить за отца?»

Говоря «отец», он, разумеется, имел в виду сам форт Сант-Анджело. За ним находился мыс Биргу, где стоял укрепленный город госпитальеров, за узким заливом к юго-востоку лежал соседний мыс — Сенглеа. Именно от того, удастся ли отстоять эти два параллельных полуострова, к тому времени полностью окруженных османской армией, или нет, зависело выживание ордена Святого Иоанна. Их соединял между собой непрочный мост через залив (ныне именуемый заливом Верфей); между понтонами через выход из залива тянулась цепь. У самого берега в глинистое дно был вкопан палисад из кольев, однако после падения Сант-Эльмо вход в саму Большую гавань уже нельзя было заблокировать: турецкие корабли могли плавать в ней повсюду, и препятствовали им только пушки Сант-Анджело.

Но кое-что служило и утешением. Чтобы передвинуться на новые позиции южнее Сенглеа и Биргу, туркам пришлось тащить все свои тяжелые пушки, амуницию и припасы назад вдоль горы Шиберрас, а затем вокруг гавани. Путь насчитывал добрые четыре мили; дороги были немногим лучше, нежели колеи от повозок; к тому же стояла ужасная жара мальтийского лета. Более того, в тот самый день, когда пал Сант-Эльмо, корабли с Сицилии, которые везли подкрепление, насчитывавшее 1000 человек и в том числе 42 рыцаря, сумели причалить к берегу. Войску удалось неделю спустя пробраться ночью в то место, которое ныне именуется Калькара, за еще одним хребтом, расположенным к северо-востоку от Биргу. Не только прибытие самих этих сил, но и то, что им почти чудом удалось избежать встречи с турецкой армией, оказало чрезвычайно благотворное воздействие на боевой дух рыцарей.

Но борьба продолжалась. В середине июля турки предприняли мощную атаку на Сенглеа с моря. Им помешали коренные жители Мальты: превосходные пловцы, они сбрасывали турок с лодок и сражались с ними врукопашную прямо в воде. Стрельба замаскированной пушки довершила разгром. 7 августа итальянский пушкарь, служивший в испанской армии, Франческо Бальби ди Корреджо, который впоследствии написал захватывающий свидетельский отчет об осаде, отмечал:

«7 августа: Генеральный штурм — 8000 человек у Сан-Микеле, 4000 у Кастильского порта… но когда они покинули траншеи, мы уже были на своих постах, обручи были подожжены, смола кипела… Когда они полезли на укрепления, их приняли как дорогих гостей… Штурм продолжался девять часов, от рассвета до послеобеденного времени. К туркам подошло более дюжины подкреплений, мы же подкрепляли себя вином, сильно разбавленным водой, и несколькими кусочками хлеба… Победа вновь досталась нам… хотя никто из нас не стоял на ногах из-за ран или усталости».

Но к этому времени стало ясно, что турецкая армия также ослабела. Жара стояла немилосердная. Пищи не хватало, а недостаток воды ощущался еще сильнее, так как к трупам животных, с помощью которых рыцари нарочно загрязнили колодцы Марсы, теперь прибавилось множество трупов самих турок. К концу августа в османском лагере распространилась дизентерия; ее жертв сносили на жаркое солнце в импровизированные палатки для больных, где они умирали сотнями. Турки также знали, что приближается равноденствие и вскоре настанет время бурь, за которыми налетят первые зимние штормы. Мустафа-паша готовился при необходимости провести зиму на острове, надеясь уморить осажденных голодом; с другой стороны, Пиали и слышать об этом не хотел. Флот, доказывал он, куда важнее армии, и он не может рисковать, оставив зимовать свои корабли при отсутствии подходящей стоянки и (выражаясь современным языком) средств технического обслуживания в полном объеме. Он двинет флот в путь не позднее середины сентября; если армия желает остаться, это ее дело, но ей придется действовать самостоятельно.

Если бы силы Сулеймана остались на острове, трудно сказать, удалось ли бы рыцарям продержаться до конца. Но затем, 7 сентября, пришло спасение — Гран Соккорсо (как его назвали), Великая Помощь, посланная испанским вице-королем Сицилии. Прибыли 9000 человек — меньше, чем рассчитывал Ла Валетт, но их оказалось достаточно. Мустафа более не медлил. Внезапно пушки умолкли; крик прекратился; вместо дыма клубилась лишь пыль, поднятая при отходе остатков некогда гордой армии. Всего четверть от прежнего числа солдат тащилась к готовым отчалить кораблям. Но и христиане понесли ужасающие потери. 250 рыцарей погибли, практически все выжившие были ранены или искалечены. Лишь 600 человек были в состоянии носить оружие. От города Биргу не осталось камня на камне; со стратегической точки зрения его позиция оказалась катастрофически неудачной, так как он был уязвим для обстрела со всех сторон. По этой причине, когда старый Ла Валетт, хромая, вышел вперед, чтобы заложить первый камень в основание своей будущей столицы, он сделал это не на руинах старой, но поодаль от них, напротив, на высотах горы Шиберрас, господствующей над Большой гаванью. Город был назван в его честь — Валетта[226], и он вполне заслуживал этого. Три года спустя, 21 августа 1568 г., он скончался. Сэр Оливер Старки, его секретарь — и, кстати, единственный англичанин, в течение всей осады сражавшийся на его стороне, — написал эпитафию по-латыни, которую и поныне можно прочесть в соборе Святого Иоанна. В переводе она читается так:

«Здесь лежит Ла Валетт, достойный вечной славы. Он, кто некогда был бичом для Африки и Азии и щитом Европы, изгнавший язычников мощью своего священного меча, — первый, кто похоронен в сем возлюбленном городе, основателем которого он был».

Одним из больших зданий, возведенных в городе в первую очередь, конечно, стал госпиталь. Он стоит до сих пор, подобно своему предшественнику в Биргу, однако был задуман с несравненно большими претензиями: его Большая палата длиной 155 метров является самым длинным бесстолпным залом в Европе. Около 1700 г. он мог принять почти 1000 пациентов; зимой его стены завешивались шерстяными гобеленами, летом — холстами Маттеа Прети.[227] Здесь в изобилии свет, пространство и свежий воздух — средства, в которые рыцари верили (будучи в этом отношении, пожалуй, единственными из служителей медицины XVI в.). Более того, в отличие от служителей других госпиталей того времени, как правило, кормивших своих пациентов из деревянных тарелок, кишевших бактериями всех видов, орден пользовался серебряными тарелками и чашками и, таким образом, радикально — хотя и неосознанно — снижал риск заражения. Каждый предмет находился на учете; на каждом имелся оттиск эмблемы Святого Духа. Наконец рыцари осознавали, насколько важен хороший уход за больными: каждый из них независимо от своего ранга дежурил в палате, и сам магистр, в свою очередь, заступал на этот пост по пятницам. Для «господ наших больных» годилось лишь самое лучшее.


«Мои армии побеждают лишь вместе со мной!» Слова Сулеймана, произнесенные им, когда он получил известие о катастрофе, были совершенно справедливы. Если бы он взял командование на себя, как в 1522 г., между Пиали и Мустафой не возникло бы пагубного соперничества; высший авторитет, которым он обладал, вкупе со вдохновением, с которым он руководил военными действиями, мог спасти ситуацию. Повинуясь первому побуждению, он поклялся, что следующей весной сам поведет на Мальту новую экспедицию, однако изменил свое мнение, решив вместо этого предпринять еще одну кампанию против Венгрии и Австрии. Но когда 5 сентября 1566 г. его войско располагалось лагерем близ венгерской крепости Сигетвар, он умер от внезапно последовавшего инсульта (а может быть, сердечного приступа). Десятый по счету османский султан был величайшим из них. Сулейман не только невероятно расширил свою империю, но и создал для нее прочный базис в виде институтов и законов и во многом благодаря своему личному престижу поднял ее статус до уровня мировой державы. Если бы его преемники обладали хотя бы частицей его талантов, история Средиземноморья могла бы пойти совершенно иным путем.

На христианском Западе, по-прежнему воодушевленном героическим сопротивлением мальтийских рыцарей, известие о смерти султана встретили с ликованием. Но остановлена ли экспансия турок, или это лишь временная задержка и они будут и далее продвигаться вперед? Вопрос оставался открытым. Наследником Сулеймана стал его старший сын от любимой жены, дочери украинского священника, широко известной европейцам под именем Роксоланы. Селим II Пьяница — прозвище это он вполне заслуживал — был совершенной противоположностью своего знаменитого отца. Низенький, толстый, закоренелый распутник, он нимало не заботился о делах государства и предпочел вверить управление империей своему великому визирю (вскоре ставшему его зятем), Соколли-Мехмет-паше. Соколли, по происхождению боснийский серб, последний из визирей Сулеймана — именно он закрыл глаза старому султану, когда тот скончался, — был вполне подготовлен к тому, чтобы в период нового царствования проводить политику своего прежнего повелителя. Он давно вынашивал замысел построить канал через Суэцкий перешеек, соединив Средиземное море с Красным. Если бы он преуспел в этом начинании (за три столетия до Фердинанда де Лессепса), то также изменил бы ход истории, но тут — в первый и последний раз в жизни — Селим отказал ему.

Дело было в том, что Селим, так сказать, положил глаз на Кипр. Все всегда говорили — и это, вполне возможно, была правда, — что его стремление осадить остров возникло из-за его любви к необычно крепким винам. Правда, стратегическая важность Кипра была столь же очевидна, как и плодородие его земель; удивительно, что Сулейман за многие годы не предпринял никаких действий, чтобы избавиться от присутствия христиан, тем более нежелательного, что остров находился в пятидесяти милях от южных берегов его собственного государства. Кипр представлял собой колонию Венецианской республики, и именно в Венецию в феврале 1568 г. пришло несколько тревожных сообщений. Говорили, что турецкие агенты активизировались на острове: они подогревали недовольство среди местных жителей, многие из которых не питали особенной любви к своим господам — венецианцам. Турецкие корабли прощупывали кипрские гавани. Более всего вызывало опасения, что султан недавно заключил перемирие на восемь лет с новым императором Максимилианом II и, следовательно, мог сосредоточить все внимание на новом предприятии. Правда, при восшествии на престол он подписал мирный договор и с Венецией, но до сих пор в значительной степени было непонятно, чего следует от него ожидать; более того, о нем говаривали, что он становится все более психически и эмоционально неуравновешен.

Все эти (и многие подобные им) слухи такого рода продолжали распространяться в течение 1569 г., а ближе к концу января 1570 г. Венеции достигли новости, не оставлявшие сомнений в намерениях султана. Венецианский бальи в Стамбуле был вызван к Соколлу, который недвусмысленно объяснил ему, что султан считает Кипр исторически неотъемлемой частью Османской империи. Через день-два последовали массовые аресты венецианских купцов и захват их судов в гавани, а 28 марта посол отправил специальный ультиматум дожу: либо Венеция должна добровольно сдать Кипр, либо Турция отнимет у нее остров силой. Венецианцы ответили быстро и точно. Венеция находится в крайнем недоумении по поводу того, что султан, столь недавно заключивший с нею договор, уже хочет разорвать его; она, однако, является хозяйкой Кипра и у ее жителей найдется достаточно храбрости, чтобы с Божьей помощью защитить остров.

Республика уже разослала просьбы о помощи христианским государствам, но ответили ей, мягко говоря, без энтузиазма. Император Максимилиан подчеркивал, что заключенное им перемирие с турками должно продолжаться еще восемь лет. Во Франции Екатерина Медичи, фактически являвшаяся регентшей и ссорившаяся с Испанией из-за Фландрии, сослалась на свой давний договор с султаном. Король португальский заявил, что у него по горло дел на востоке и что в любом случае его страна опустошена чумой. Рыцари Святого Иоанна — которые, кстати, владели лучшими землями на Кипре — оказались более обязательны и предложили пять кораблей. Увы, четыре из них захватили турки, едва суда покинули Мальту. К королеве же Елизавете Английской, над которой тяготело отлучение от церкви, за помощью не обратились.

Оставались лишь папа Пий V и Филипп II Испанский. Папа согласился снарядить дюжину судов, если Венеция предоставит для них готовые корпуса. Со своей стороны Филипп предложил прислать флот из 50 кораблей под командованием Джан Андреа Дориа, внучатого племянника и наследника того самого Андреа, чья ненависть к Венеции около тридцати лет назад дважды заставила его обмануть доверие республики при Корфу и Превезе. Даже этот вклад был весьма невелик: сама Венеция построила 144 корабля, причем 126 из них военных галер. Но Филипп никогда не доверял венецианцам, которых подозревал (не без некоторых оснований) в том, что они готовы в любой момент заключить перемирие с султаном, если представится возможность. Как показали дальнейшие события, он дал Дориа, который питал к республике не менее враждебные чувства, чем его двоюродный дед, тайные предписания не вмешиваться в бой, предоставив сражаться венецианцам, и привести испанский флот обратно в целости и сохранности как можно скорее.

С самого начала экспедицию преследовали несчастья. Венецианский капитан-генерал Джироламо Дзане, который понял дело так, что испанская и папская эскадры должны присоединиться к нему близ Зары (Задара) на побережье Далмации, напрасно ждал там в течение двух месяцев. За это время его матросы, пораженные какой-то неизвестной эпидемической болезнью, не только лишились многих своих товарищей, но и были деморализованы, в результате чего дезертировали сотнями. 12 июня 1570 г. Дзане отплыл на Корфу, где взял на борт бывшего генерального проведитора[228] этого острова, недавно назначенного на ту же должность на Кипре. Здесь он узнал, что папская эскадра под командованием Маркантонио Колонна ожидает испанцев близ Отранто, однако о флоте, обещанном Филиппом, по-прежнему не было ни слуху ни духу. Не ранее июля стало известно, что Джан Андреа Дориа просто остался на Сицилии под тем предлогом, что не получил инструкций двигаться далее. После настойчивого протеста со стороны папы Филипп наконец отправил своему адмиралу приказ отправиться в путь, который пришел на остров 8 августа, но даже после этого прошло еще четыре дня, прежде чем испанский флот отплыл из Мессины, и еще восемь — прежде чем достиг Отранто (путешествие это, учитывая, что стояла прекрасная погода, должно было занять не более двух дней).

Соединившись наконец с союзными силами папы, Дориа не предпринял никаких усилий, чтобы призвать Колонна или хотя бы снестись с ним; когда же Колонна решил не обращать внимания на его поведение, могущее послужить образцом намеренной неучтивости, и сам проявил инициативу, тот «вознаградил» его долгой речью, в которой обиняками советовал отменить всю экспедицию. Сезон навигации подходил к концу; испанские корабли были не в том состоянии, чтобы участвовать в бою; наконец — Дориа всячески старался это подчеркнуть, — хотя он получил инструкцию плыть за флагманским кораблем папской эскадры, он также имел приказ от своего повелителя сохранить свой флот невредимым. Каким-то образом Колонна сдержался, чтобы не напомнить Дориа, по чьей именно вине произошли две первые неприятности; он просто повторял: и король, и папа ожидают, что их флоты поплывут вместе с венецианцами на Кипр, и поэтому они должны отправиться в путь. Наконец Дориа неохотно согласился с ним.

К тому моменту Джироламо Дзане достиг Крита, где папские и испанские флоты присоединились к нему 1 сентября; прошло пять месяцев с момента их отплытия из Венеции. Собрался совет, на котором Дориа тут же стал чинить новые препятствия. На сей раз, с его точки зрения, для войны не годились венецианские галеры; более того, после отплытия союзного флота с Крита для судов не найдется гаваней, где можно было бы укрыться. Также адмирал сообщил факт, о котором, очевидно, не считал необходимым упоминать прежде: у него есть приказ вернуться на запад самое позднее к концу месяца.

Колонна твердо стоял на своем. Хотя сезон подходил к концу, однако плавать было еще можно — по-прежнему оставалось два спокойных месяца до начала зимы. Кипр имел множество превосходных гаваней. Правда, на венецианских кораблях уменьшилось количество людей из-за эпидемии и дезертирства, но длительное ожидание обеспечило им массу времени, чтобы найти замену, и команды теперь вновь были полностью укомплектованы. В целом объединенный флот теперь насчитывал 205 парусов; турецких судов, по расчетам, должно было быть самое большее 150. Итак, почему же им следует бояться вооруженного столкновения? Отступить теперь, еще до появления врага, будет не чем иным, как позором. Дориа по-прежнему отвечал уклончиво, и Дзане послал назад в Венецию яростное письмо, где обвинял его в срыве всего предприятия. Затем, 16 сентября, после нескольких дальнейших проволочек, пришло известие о том, что турки высадились на Кипре. Нужно было действовать теперь или никогда. В ночь на 17 сентября флот отплыл к осажденному острову.

Почти сразу же пришли еще более дурные новости: пала Никосия. Вновь собрался совет. Здесь в первый раз маркиз Санта Крус, который, будучи капитаном неаполитанского контингента, формально подчинялся Дориа, но до сих пор придерживался куда более твердой линии поведения, нежели командующий, также посоветовал повернуть назад. Взятие Никосии, подчеркивал он, означало значительное увеличение числа бойцов, доступного турецкому флоту, и соответствующий подъем боевого духа в войсках врага — и все это в наихудший момент, когда союзные команды, чем дальше, тем больше, теряли уверенность в себе. Колонна согласился с ним; то же с неохотой сделал Дзане. Единственный голос в пользу того, чтобы двигаться вперед, подал Себастьяно Веньер, доказывавший, что, как бы ни были сильны турки, они почти наверняка станут куда сильнее на следующий год, когда у союзников, несомненно, не будет флота численностью более двухсот судов, который бы они смогли бросить против врага.

То были слова храбреца, но они никого не убедили, и мощный флот под знаменами христианских государств повернул вспять, так и не оказавшись в пределах видимости врага. В едва ли не жалкой попытке спасти остатки своей репутации несчастный Дзане предложил союзникам по крайней мере нанести хоть какой-то урон вражеской территории на обратном пути, и вновь его надежды не сбылись из-за желания Дориа поскорее попасть домой. К тому моменту как его корабли достигли Корфу, разразилась новая эпидемия и сам он был сломлен физически и духовно. Ему даже не хватило духу вернуться домой — он написал письмо венецианскому сенату с просьбой освободить его от занимаемого поста. Сенат удовлетворил его просьбу и 13 декабря назначил вместо него генерал-капитаном Себастьяно Веньера. Позднее Дзане вызвали в Венецию, дабы он ответил на несколько тяжелых обвинений в связи с его поведением во время экспедиции. После длительного разбирательства его оправдали, но слишком поздно — в сентябре 1572 г. он умер в тюрьме.

Судьба Джан Андреа Дориа сложилась иначе. Филипп II знал о том, какое негодование вызвало поведение его адмирала: получив рапорт Колонна, папа Пий отправил ему письмо с формальными выражениями сожаления, но Филипп предпочел проигнорировать его. Дориа скрупулезно следовал его инструкциям и получил награду: его немедленно повысили в чине до генерала и даровали старшинство над всеми капитанами Испании, Неаполя и Сицилии. В этой роли он впоследствии продолжал чинить еще больший вред общему делу, пока его пагубная карьера не пришла к концу.


В 1570 г. исполнился 81 год с того момента, как Венеция завладела Кипром. В 1489 г. королеву Екатерину заменил венецианский губернатор — его именовали лейтенантом. Резиденция его находилась в Никосии. С другой стороны, ставка военных сил располагалась в Фамагусте, где и сухопутным гарнизоном, и флотом, базировавшимся на Кипре, распоряжался венецианский командующий. В отличие от Никосии Фамагуста имела превосходные укрепления. Исторически здесь находилась главная гавань острова, хотя к 1570 г. Салинас (современная Ларнака) завладел ею на коммерческих условиях. Общая численность населения приближалась к 160 000; оно по-прежнему жило под властью феодальной системы, причем республика не пыталась — или почти не пыталась — исправить этот анахронизм. Верхушку ее составляла знать, частично византийская, но по большей части — те, кто происходил из старинных родов французов-крестоносцев, — к примеру, из бывшего королевского дома Лузиньянов; внизу находились крестьяне, причем многие из них по-прежнему фактически состояли в крепостной зависимости. Между этими двумя слоями было купечество и городская буржуазия — смешавшиеся в левантинском тигле греки, венецианцы, армяне, сирийцы, копты и евреи.

Короче говоря, управлять Кипром было не так-то просто, хотя следует заметить, что венецианцы, которые сумели создать у себя дома административную систему, являвшуюся предметом удивления и зависти всего цивилизованного мира, могли бы править островом гораздо лучше, чем делали это в действительности. К тому времени как турки высадились там летом 1570 г., представители республики здесь снискали мрачную репутацию из-за плохого управления на местах и коррупции и были весьма непопулярны у своих подданных киприотов. Таким образом, даже если бы экспедиция союзников, отправившаяся освобождать Кипр, прибыла вовремя и ее участники храбро сражались, это вряд ли спасло бы остров. Крупная победа на море могла бы, вероятно, обеспечить временный эффект, отсрочив неизбежное на год-два. но так как флот турок-интервентов, вставший на якорь 3 июля близ Ларнаки, насчитывал не менее 350 кораблей, превышая по численности судов объединенную эскадру Колонна более чем вдвое, такая победа представлялась, мягко говоря, маловероятной. Если говорить правду, то с того момента как султан Селим решил включить остров в состав своей империи, Кипр был обречен.

Он был обречен по той же главной причине, по которой Мальта пять лет назад была спасена: здесь действовал неизбежный факт, что сила любой армии на поле боя обратно пропорциональна протяженности ее линий сообщения и снабжения. Так как Кипр не имел ни средств, ни возможности, ни — вероятно — желания защищаться самостоятельно, его могла защитить лишь Венеция, откуда нужно было привезти все боеприпасы, оружие и амуницию, а также бойцов, которые составили бы ядро войска. Но Венеция лежит более чем в 1500 милях, в другой части Средиземноморья, значительная часть которого сейчас находилась под контролем турок. Им же, в свою очередь, нужно было плыть до Кипра всего 50 миль от портов на южном побережье Анатолии, откуда они могли рассчитывать подвозить людей и материалы практически в неограниченном количестве.

Их успех выглядел еще более гарантированным по той причине, что оборонительные сооружения на Кипре, за исключением укреплений Фамагусты, совершенно не соответствовали требованиям момента. Правда, Никосия могла похвастаться кольцом средневековых стен длиной девять миль, но они окружали территорию куда большую, чем сам город, и, чтобы оборонять их, требовались огромные силы. Более того, эти стены не отличались необходимой толщиной (методы осады в XVI в. коренным образом отличались от методов XIV в.) и, несмотря на предпринятые в последнюю минуту отчаянные усилия венецианских инженеров укрепить их, вряд ли могли устоять против массированного артиллерийского обстрела, который с давних времен был характерным методом ведения осады у турок. Кирения некогда представляла собой превосходную крепость, но уже давно превратилась в руины, и было маловероятно, что она выдержит сколь-либо серьезную атаку. У остальных кипрских городов оборонительные сооружения либо были в плачевном состоянии, либо вообще не существовали. И людские ресурсы, и оружие были в дефиците. Фра Анджело Калепио, присутствовавший здесь в течение всей кампании, сообщает, что на складах хранилось 1040 аркебуз, но никаких инструкций о том, как ими пользоваться, дано не было, в результате чего многие солдаты не могли стрелять из них, не опаляя себе бороды.

За этот промах — и многие другие — главным образом следует винить лейтенанта Никколо Дандоло. Неуверенный в себе, робкий, то и дело переходящий от приступов почти истерической активности к апатии и бездействию, он был полностью бесполезен в роли верховного командующего. В течение последующих месяцев агонии он являлся постоянной помехой, а присущий ему недостаток рассудительности и переходящая всякие границы осторожность дали повод подозревать его в том — как оказалось, безосновательно, — что он подкуплен врагом. К счастью, в Фамагусте был человек получше его — здешний командующий Маркантонио Брагадин.

Турецкий флот появился в виду побережья 1 июля. Командовал им опять-таки Пиали-наша. В то же время у армии возник новый предводитель: Лала Мустафа-паша, который из-за робости Дандоло смог высадить все свои силы в Ларнаке, не встретив сопротивления. К 24 июля он и его люди разбили лагерь у стен Никосии. И вновь шанс был упущен: командующий итальянской пехотой умолял разрешить ему немедленно начать атаку, пока враг утомлен тридцатимильным маршем по кипрской летней жаре, а кавалерия и артиллерия не готовы к бою, но Дандоло отказался рисковать, и турки окопались, никем не потревоженные.

Итак, осада началась. Дандоло, опасавшийся нехватки пороха, ограничил его использование настолько, что даже тем из его солдат, у кого было огнестрельное оружие, и кто знал, как его применять, было запрещено стрелять в группу турок менее десяти человек. И все же каким-то образом город продержался сорок четыре дня (в том числе в течение всего знойного августа); лишь 9 сентября, после того как обороняющиеся отбили 14 мощных атак, а люди Лала Мустафы шумно и торжествующе приветствовали дополнительное войско численностью 20 000 человек, только что прибывшее с континента, он прекратил сопротивление. Дандоло, скрывшийся во дворце лейтенанта несколькими часами ранее, в то время как его люди все еще сражались на укреплениях, теперь появился в дверях, облаченный в одежды из малинового бархата, надеясь встретить благосклонное обращение, подобающее его высокому рангу. Но едва он спустился по ступеням, как турецкий офицер снес ему голову с плеч.

Вслед за тем начались обычные зверства, массовые убийства, четвертования, смерти на колу, обычное осквернение храмов и насилие над молодежью обоих полов. Никосия была городом, изобиловавшим богатствами — как светскими, так и церковными, — попавшими сюда как с запада, так и из Византии. Прошла целая неделя, прежде чем все золото и серебро, драгоценные камни и украшенные эмалью ковчеги, дорогие одеяния, бархат и парчу погрузили на телеги и увезли — такой добычи турки не захватывали со времен падения самого Константинополя более века назад. Лала Мустафа, однако, не собирался ослаблять натиск. Уже 11 сентября, всего через два дня после падения Никосии, он отправил вестника командирам Фамагусты, который призвал их сдаться и для пущей убедительности привез в чаше голову Никколо Дандоло. Вывод ясен: следующим должен был настать их черед.


Никосия доставила туркам гораздо больше хлопот, чем они ожидали, но Фамагуста готовила им еще более грозное испытание. Теперь, учитывая недавно построенные укрепления, она, но всей видимости, была неприступна. Правда, за этими громадными стенами защитников было не много: если сравнивать с турками — около 8000; турецкое войско насчитывало, с учетом новых контингентов, регулярно прибывавших с континента, почти 200 000 человек. С другой стороны, у оборонявшихся были превосходные начальники — Маркантонио Брагадин и Асторре Бальони, капитан из Перуджи, причем ими стали восхищаться много больше во время испытаний, которые было суждено преодолеть защитникам города.

Осада началась 17 декабря и продолжалась всю зиму. Оборонявшиеся — в отличие от защитников Никосии — часто предпринимали вылазки в турецкий лагерь и подчас даже вели бой прямо в турецком лагере. К концу апреля Лала Мустафа приказал своему корпусу саперов-армян выкопать гигантскую сеть траншей южнее города. Саперов было около 40 000, и, кроме того, использовался принудительный труд местных крестьян, поэтому работа шла быстро; к середине мая они изрыли весь район на расстоянии трех миль от стены траншеями в таком количестве, что в них могла поместиться вся армия осаждающих, и столь глубокими, что, если кавалерия проезжала по ним, с укреплений можно было разглядеть только кончики их копий. Также турки соорудили десять осадных башен, причем строили их все ближе и ближе к городу; с них они могли метать огонь вниз, на защитников. Именно оттуда 15 мая начался заключительный обстрел.

Венецианцы отбивались решительно и храбро, но понемногу, по мере того как тянулись недели, начали падать духом. Надежды на большую объединенную экспедицию испанцев и венецианцев угасли. Пороха не хватало, еще сильнее ощущался недостаток продовольствия. К июлю горожане съели всех лошадей, ослов и кошек в городе; не осталось ничего, кроме хлеба и бобов. Лишь 500 человек из числа защитников к этому моменту способны были носить оружие, от недостатка сна они валились с ног и все-таки продолжали сражаться. Не ранее чем настал последний день этого кошмарного месяца, Брагадин и Бальони поняли, что не могут больше сражаться. Лишь при условии добровольной сдачи все еще было возможно, согласно общепринятым законам войны, избежать резни и разграбления, в противном случае это было неизбежно. Наступивший рассвет 1 августа озарил белый флаг, развевавшийся над укреплениями Фамагусты.

Условия мира оказались на удивление щадящими: итальянцам, а также любому количеству греков, албанцев или турок, которые пожелают ехать с ними, разрешалось отправиться на Крит под развевающимися знаменами. Грекам, которые пожелают остаться, будет гарантирована личная свобода и неприкосновенность их собственности; в течение двух лет им нужно будет решить, хотят ли они остаться на Кипре навсегда или нет. Затем те, кто предпочтет уехать, получат охранное свидетельство, чтобы добраться до выбранной ими страны. Документ, в котором излагались эти условия, Лала Мустафа подписал лично и скрепил печатью султана; затем его возвратили Брагадину и Бальони вместе с сопроводительным письмом, где восхвалялась их храбрость и великолепная оборона города.

5 августа Брагадин послал известие Лала Мустафе. Он сообщал, что готов явиться и официально вручить ему ключи от Фамагусты; ответ, присланный ему, гласил, что турецкий военачальник будет счастлив принять его. В тот же вечер он вышел, облаченный в пурпурную мантию, как полагалось должностному лицу; его сопровождал Бальони, а также несколько старших офицеров и отряд солдат, состоявший из итальянцев, греков и албанцев. Лала Мустафа встретил их как нельзя более любезно, затем вдруг его лицо помрачнело, манеры резко изменились. Он все больше выходил из себя, начал бросать беспочвенные обвинения в адрес стоявших перед ним христиан — мол, они убили турок-узников, утаили военное имущество, вместо того чтобы передать его согласно условиям сдачи. Внезапно он взмахнул ножом и отсек Брагадину правое ухо, приказав слуге отрезать ему другое ухо и нос. Затем, повернувшись к страже, велел немедленно казнить всю делегацию. Бальони отрубили голову; так же поступили с командующим артиллерией Луиджи Мартиненго. Один-два человека сумели бежать, но большинство перебили вместе с другими христианами, оказавшимися в пределах досягаемости. Кончилось это тем, что головы убитых свалили в кучу перед палаткой Лала Мустафы. Сообщают, что их было 350.

Наихудшая судьба ожидала Маркантонио Брагадина. Его держали в тюрьме почти две недели; за это время его раны, которые никто не лечил, загноились и он был в тяжелом состоянии. Однако лишь тогда для него начались настоящие муки. Вначале его протащили вокруг стен Фамагусты с мешками земли и камней за спиной; затем его, привязанного к стулу, водрузили на нок-рею турецкого флагманского судна, меж тем как моряки осыпали его насмешками. Наконец его привели к месту казни на главной площади, привязали обнаженным к колонне и заживо содрали с него кожу. Согласно описаниям, даже эту пытку он переносил в молчании в течение получаса, пока наконец не умер в тот момент, когда палач добрался до его талии. Когда это ужасное задание было выполнено, ему отрубили голову, тело четвертовали, а кожу набили соломой и хлопком; чучело посадили на корову и провезли по городским улицам.

Когда 22 сентября Лала Мустафа отплыл домой, он взял с собой в качестве трофеев головы главных жертв и кожу Маркантонио Брагадина, которые с гордостью преподнес султану. Что стало с головами, неизвестно, но девять лет спустя один из тех, кто пережил осаду, некий Джироламо Полидоро, сумел выкрасть кожу из константинопольского Арсенала и возвратил сыновьям Брагадина, которые поместили ее в церкви Сан-Грегорио в Венеции. Оттуда в 1596 г. она была перенесена в церковь Сан-Джованни и Сан-Паоло, где в южном приделе близ западных врат ее поместили в нишу прямо за урной, которая составляет часть посвященного герою мемориала.

24 ноября 1961 г., с согласия прямых потомков Брагадина, нишу открыли. Оказалось, что в ней находится свинцовый гроб с несколькими кусками потемневшей человеческой кожи.


Глава XVII
ЛЕПАНТО И ИСПАНСКИЙ ЗАГОВОР

Неудача экспедиции, отправленной на Кипр, стала большим ударом и унижением и для Венеции, и для папства, однако уже шли переговоры насчет более прочного и эффективного союза. Главным поборником этой новой инициативы явился папа. Пий V долго и упорно думал о турецкой угрозе и понял, что в любом случае главное препятствие для установления подлинного взаимопонимания между Венецией и Испанией состояло в том, что Венеция рассматривала проблему с точки зрения безопасности своих колоний в Леванте, тогда как Испанию гораздо больше беспокоила угроза, которую мавританские вассалы султана создавали для ее собственных колоний в Северной Африке. Поэтому он заключил, что главная цель христиан должна состоять в восстановлении контроля над Центральным Средиземноморьем: требовалось отрезать территории, принадлежавшие султану в Африке, от его европейских и азиатских владений и, таким образом, фактически разделить его империю на две части. Соответственно в 1570 г. он созвал собрание, дабы набросать хартию новой Священной лиги, и в течение последующих месяцев — терпеливо приводя нужные аргументы и с активной помощью венецианцев — наконец одолел короля Филиппа.

Итоговый договор был официально оглашен 25 мая 1571 г. в соборе Святого Петра. Он должен был быть долгосрочным; речь в нем шла как о наступательной, так и об оборонительной стратегии, причем направленной не только против турок-османов, но также и против их вассалов мавров и единоверцев, обитавших вдоль побережья Северной Африки. Подписавшие договор государства — Испания, Венеция и папа (для императора и французского короля оставалась возможность присоединиться к ним, коли они того пожелают) — должны были совместными усилиями оборудовать 200 галер, 100 транспортных судов, подготовить 50 000 пехотинцев и 4500 кавалеристов, а также артиллерию и снаряжение в необходимом количестве. Силы их должны были собираться каждый год (самое позднее в апреле), дабы участвовать в летней кампании там, где сочтут нужным. Каждую осень в Риме должны были проводиться совещания, чтобы определиться с деятельностью на следующий год. Если на Испанию совершится нападение, то Венеция должна будет прийти ей на помощь, и наоборот; обе страны обязуются защищать папскую территорию всеми доступными им силами. Вся борьба будет вестись под знаменами лиги; важные решения будут приниматься большинством при голосовании, в котором станут принимать участие трое командующих: Себастьяно Вьенер от Венеции, Маркантонио Колонна от имени папских сил и капитан-генерал объединенного флота, единокровный брат короля, дон Хуан Австрийский от Испании.

Дон Хуан был незаконным сыном Карла V от немецкой дамы по имени Барбара Бломберг. Двадцатишестилетний, исключительно привлекательной внешности и прирожденный лидер, он уже успел прославиться — или приобрести некоторую известность — в недавние годы, подавив крупное восстание морисков в Испании. Венецианцы выразили удовлетворение по поводу его назначения; возможно, они действительно были рады, так как в первый момент выбор короля (по счастью, затем он передумал) пал на Джан Андреа Дориа. Но они радовались бы куда меньше, если бы знали, что Филипп, подозревавший, что молодой принц храбр, но ему недостает рассудительности, приказал ему ни в коем случае не давать бой, если Дориа не выразит на то согласия.

Хотя, очевидно, было слишком поздно, чтобы действовать в соответствии с расписанием, упомянутым в договоре; союзники договорились, что нельзя упускать случая предпринять какие-либо действия летом 1571 г. и что силы для проведения кампании в первый год с момента подписания договора должны как можно скорее собраться в Мессине, откуда им предстоит отплыть на поиски османского флота. К началу августа все они прибыли на место, и дон Хуан объявил, в каком порядке предстоит плыть. Сам он, вместе с Вьенером и Колонна, возьмет 64 галеры и займет центр. Правое крыло — 54 галеры — поступает в распоряжение Дориа; левое — 53 — в распоряжение венецианца Агустино Барбариго. Вдобавок предполагался небольшой авангард из восьми галер и арьергард из шести, соответственно поступавшие в распоряжение дона Хуана де Кардона и маркиза Санта Крус. Каждой группе следовало придать по шесть галеасов. Галеоны и тяжелые транспорты, которые, не будучи снабжены веслами подобно галерам, обладали куда меньшей маневренностью и должны были составить отдельный конвой.[229]

Турки, расхрабрившиеся после падения Фамагусты и отбытия практически всего венецианского флота из Мессины, к этому моменту ввели в Адриатику значительные силы; их высадки на Корфу и на побережье Далмации пробудили у венецианцев растущие опасения насчет внезапного вторжения: в этом случае город оказался бы практически беззащитен. Однако при приближении объединенного флота турки быстро отошли к своим базам в Греции: им не хотелось оказаться блокированными врагом со всех сторон в узком море. В итоге случилось так, что они отплыли 6 октября с Лепанто (современного Навпактоса в Патрасском заливе), чтобы встретить продвигающийся вперед флот христиан.


Христиане были в боевом настроении. За два дня, близ Кефалонии, они услышали о падении Фамагусты и, что произвело на них особое впечатление, о смерти Маркантонио Брагадина; в их сердцах закипели ярость и гнев. В тот же день, однако, произошел инцидент, который едва не обернулся катастрофой. Испанский офицер и несколько человек с галеры Себастьяно Веньера оскорбили венецианцев, и в последовавшей драке кое-кто из них погиб. Веньер, не посоветовавшись ни с кем, по своей инициативе повесил всех участников на топе мачты. Когда об этом сообщили дону Хуану, он впал в ярость и распорядился арестовать капитана; если бы этот приказ был исполнен, то в результате, весьма вероятно, во флоте произошел бы раскол. К счастью, мудрые советы — возможно, поданные Колонна — перевесили, и принца убедили отменить приказ, но он так и не простил Веньера. Отныне взаимодействие с венецианским контингентом дон Хуан осуществлял, обращаясь к заместителю командующего.

Флоты встретились на рассвете 7 октября на расстоянии одной-двух миль от мыса Скрофа при входе в залив Патрас. Галеоны еще не прибыли, но дон Хуан был решительно настроен тут же начать битву. Лишь слегка изменив боевой порядок — Барбариго и Дориа получили каждый еще по десять галер, — он приказал своим кораблям выстроиться для атаки и устремился вперед. Турки ожидали его; их флот, практически равный по численности христианскому, образовывал гигантский полумесяц, протянувшийся от одного берега залива до другого. Адмирал Али-паша командовал стоявшей в центре эскадрой численностью 87 галер; справа находился Мехмед Саулак, правитель Александрии, с 54 галерами; слева от него, напротив Дориа — Ульдж-Али с 61 кораблем.

Битва началась примерно в половине одиннадцатого утра на северном фланге, где левое крыло дона Хуана под командованием Барбариго вступило в схватку с правым крылом Али, предводительствуемым Саулаком. Закипел ожесточенный бой; в какой-то момент на флагманский корабль самого Барбариго напало пять турецких судов, одновременно осыпавших его дождем стрел, одна из которых смертельно ранила венецианского адмирала в глаз. Его племянник Марко Контарини принял командование, но через пять минут погиб сам. И все же сражение окончилось полной победой христиан, которые в конце концов сумели оттеснить все правое крыло турок к самому берегу. Османы покинули корабли и пытались спастись среди близлежащих холмов, но венецианцы преследовали их и перебили во время бегства. Саулака взяли в плен, однако он был серьезно ранен и протянул недолго.

Теперь главные события происходили в центре. Там в одиннадцать часов или около того галеры дона Хуана, продвигавшиеся, выстроившись в линию, сблизились с судами Али-паши, и два флагманских корабля устремились прямо друг на друга. Они встретились и сцепились между собой; по обе стороны от них с другими галерами произошло то же самое. Все суда одновременно сближались к середине, пока между ними не стало видно моря. Люди прыгали и карабкались с корабля на корабль, сражаясь врукопашную с мечами, абордажными саблями и ятаганами. Дважды отборное войско Али, состоявшее из четырехсот янычар, устремлялось на борт «Реала» — флагманского корабля дона Хуана; трижды испанцы атаковали в ответ (в последний раз — под мощным огневым прикрытием, организованным Колонна, который только что вывел из строя галеру Пертау Паши, заместителя Али). Именно тогда, при третьей атаке, Али поразило в голову пушечное ядро. Не успел он упасть, как его голову отсек солдат из Малаги, надел на пику и, подняв, начал размахивать ею, воодушевляя своих товарищей. Когда турецкий адмирал погиб, а флагманский корабль оказался захвачен, османы быстро пали духом. Многие из их кораблей были уничтожены, пока шла рукопашная схватка; те, которые удалось вывести с места боя, повернули и, спасаясь, поспешно удалились.

Тем временем южнее события развивались менее удачно.


С самого начала продвижения, примерно с десяти часов утра, Джан Андреа Дориа пришлось нелегко. Правое крыло турок под командованием Ульдж-Али, противостоявшее ему, было длиннее и сильнее; кроме того, оно тянулось далеко на юг и грозило обойти христиан с фланга. Именно для того чтобы избежать этой опасности, он сменил курс движения к югу, но из-за этого решения между кораблями дона Хуана и судами Дориа возникла брешь, которая стала быстро увеличиваться. Ульдж-Али увидел ее и немедленно изменил свои планы, направив суда к северо-востоку с целью прорваться через строй христиан и напасть на них с тыла. В результате он оказался напротив южного края эскадры дона Хуана, состоявшего из нескольких судов, предоставленных мальтийскими рыцарями. Рыцари храбро сражались, но у них не было никаких шансов выдержать удары значительно превосходившего их по силе флота; перебили всех до одного. Флагманский корабль взяли на буксир, и Ульдж-Али поднял захваченное знамя на своем судне.

В этот момент дон Хуан де Кардона, чьи восемь галер находились в резерве, поспешил на выручку рыцарям. Когда он приблизился, шестнадцать турецких галер напали на него. Последовала самая яростная и кровопролитная стычка за весь день. Когда она завершилась, 450 из 500 бойцов на галере Кардона были убиты или ранены, и сам Кардона находился при смерти. Когда позже несколько судов были взяты на абордаж, оказалось, что на них находятся лишь мертвецы. Тем временем на выручку спешили другие — второй резерв под командованием Санта Крус и (едва он смог покинуть свой участок боя) сам дон Хуан. Ульдж-Али не стал задерживаться; он приказал гребцам тринадцати из своих галер грести быстрее и направился с ними на полной скорости на северо-запад, в сторону Лефкаса и Превезы. Оставшиеся устремились в противоположном направлении и возвратились в Лепанто.


Несмотря на замешательства в ходе битвы, а также ужасающие потери, понесенные в результате трусости и чрезвычайно низкого уровня мореходного искусства Джана Андреа Дориа — а многие его товарищи после сражения обвиняли его и в том и в другом, — битва при Лепанто была ошеломляющей победой, одержанной христианским миром. Согласно наиболее достоверным подсчетам, у христиан затонуло только 20 галер, и одна была захвачена; турецкие потери исчислялись 113 и 177 соответственно. Обе стороны понесли тяжелые потери, что было неизбежно в рукопашной схватке, но в то время как потери христиан не превышали 15 000 человек, турки, как считается, лишились вдвое большего числа людей, не считая 8000 взятых в плен.[230] К тому же христиане захватили невероятное количество добычи — только на флагманском корабле Али-паши было обнаружено 150 000 цехинов. Наконец упомянем еще одну цифру: 15 000 христиан, обращенных в галерных рабов, вышли на свободу, и это вызвало особую радость. При этом львиная доля заслуг принадлежала самому дону Хуану, который искусно руководил своим громоздким, столь различным по составу флотом; блестящее использование им артиллерийского огня впоследствии оказало продолжительное воздействие на развитие военного искусства на море. В будущем исход морских битв решали в гораздо большей степени пушки, нежели фехтовальное искусство. Это, в свою очередь, привело к появлению более мощных и тяжелых судов, которые могли плыть лишь под парусом. Лепанто стало последним великим морским сражением, в котором участвовали весельные галеры, таранившие друг друга носами. Началась, так сказать, эпоха бортовых залпов.

Галера «Анджело» привезла новости в Венецию после 18 октября. Горожане по-прежнему оплакивали потерю Кипра, негодовали из-за зверской расправы над Брагадином и в страхе гадали, какие еще перемены к худшему таит в запасе будущее. В течение часа после появления «Анджело», у которой за кормой в воде полоскались турецкие флаги, а на палубе громоздились трофеи, настроение у всех переменилось. Венеции не пришлось долго дожидаться возможности отомстить — отмщение свершилось. Внезапно город возликовал; все поспешили на площадь Сан-Марко, чтобы узнать о подробностях сражения и отпраздновать случившееся. Тут же была объявлена амнистия, и ворота долговой тюрьмы открылись, тогда как турецкие купцы, напротив, забаррикадировались на всякий случай за стенами Фондако деи Турчи до окончания всеобщего волнения. В Сан-Марко вслед за Те Deum[231] последовала благодарственная месса; в ту ночь в городе вряд ли было хоть одно здание, не озаренное внутри и снаружи светом свечей и факелов. Дабы увековечить память о событии, главный портал у входа в арсенал расширили и украсили фигурой льва святого Марка (с соответствующей надписью) и двумя крылатыми изображениями Победы. Через год или два фронтон увенчали статуей святой Джустины, в день которой была выиграна великая битва, и с 1572 г. до самого падения республики в 1797 г. в этот день — 7 октября — ежегодно совершалось торжество: процессия, в которой участвовали дож и синьория, шествовала в церковь той же святой, принесшей им удачу. Были выставлены знамена, захваченные у турок.

Таким образом, Лепанто запомнилось как одна из решающих битв в мировой истории и величайшее морское сражение, хронологически расположенное между битвой при Акции (кстати, разыгравшейся всего-навсего в 60 милях от места описанного события) и Трафальгарским сражением. Правда, в Англии и Америке оно обязано своей неувядающей известностью в основном стихотворению Г.-К. Честертона, производящему ошеломляющее впечатление (хотя и знаменитого своей неточностью), но в католических странах Средиземноморья, так сказать, сломило барьеры истории и, подобно Ронсевалю, стало легендой. Однако заслуживает ли оно в полной мере ту репутацию, которая за ним закрепилась? Формально, а также с тактической точки зрения — да (после 1571 г. битвы на море приобрели принципиально иной характер по сравнению с прежними временами), но политически — нет. Лепанто вопреки надеждам победителей не стало той точкой, откуда маятник качнулся в обратном направлении, поворотным пунктом в судьбах христианского мира, объединившим их усилия и позволившим отбросить турок в сердце Азии, туда, откуда они пришли. Венеция не вернула себе Кипр и всего два года спустя заключила сепаратный мир с султаном, отказавшись ото всех претензий на остров. Битва при Лепанто также не положила конец ее потерям: в следующем столетии она таким же образом лишилась Крита. Что касается Испании, то ее контроль над Центральным Средиземноморьем существенно не усилился; лишь семнадцать лет спустя историческое поражение великой армады от британцев нанесло ее власти на море удар, от которого она долго не могла оправиться. Ей также не удалось разрушить связи между Константинополем и мавританскими князьями Северной Африки. В течение трех лет турки изгнали испанцев из Туниса, превратили местных правителей в своих вассалов и свели статус этой области — как уже было с Алжиром, лежащим западнее, и Триполитанией, лежащей восточнее, — к положению османской провинции.

Но для всех христиан, ликовавших в те октябрьские дни, истинное значение Лепанто не сводилось к тактике или политике — прежде всего победа имела моральное значение. Образно говоря, тяжелая черная туча, нависавшая над ними два столетия и ставшая с 1453 г. угрожающей настолько, что они чувствовали, что их дни сочтены, вдруг внезапно исчезла. Надежда возродилась в одно мгновение. Возможно, венецианский историк Паоло Парута лучше всего подвел итог всеобщим переживаниям в своей траурной речи на площади Сан-Марко, говоря о тех, кто погиб в битве:

«Своим примером они научили нас, что турок, которых можно считать неодолимыми, можно победить… Итак, можно сказать, что подобно тому как начало этой войны стало для нас закатом, погрузившим нас в вечную ночь, так теперь смелость этих людей, подобно истинному животворному солнцу, даровала нам самый прекрасный и радостный день, когда-либо пережитый этим городом за всю его историю».

Для каждого патриотически настроенного венецианца представлялось насущно необходимым сейчас же закрепить результаты славной победы. Туркам нельзя давать передохнуть — их нужно теперь же преследовать и вовлечь в битву, прежде чем у них появится возможность восстановить свои силы, пока союзники по-прежнему не ослабляют натиска. Именно это сообщило правительство республики своим испанским союзникам и папе, но его доводы не были услышаны. Сам дон Хуан, по-видимому, втайне согласился с ними и был бы только рад атаковать зимой, но получил недвусмысленные инструкции от Филиппа. По условиям, принятым лигой, союзные силы должны были встретиться весной, а до наступления этого времени он вынужден проститься с ними. Дон Хуан и его флот возвратились в Мессину.

К весне 1572 г. венецианцам стало очевидно, что их предчувствия оправдались. Испания, как всегда, увиливала и мешкала, выдвигая одно возражение за другим. Папа Пий делал все возможное, дабы заставить ее действовать, но к этому времени заболел и 1 мая скончался. С его смертью лига лишилась объединявшего ее духа. В конце концов, отчаявшись получить от испанцев помощь, Венеция решила предпринять экспедицию самостоятельно; к ней добровольно присоединился Маркантонио Колонна со своей эскадрой папских галер. Лишь тогда испанцы решили действовать. Они не хотели оставаться в стороне, коль скоро в самом деле предстояла еще одна победа. Филипп отказался от своих возражений, и в июне дону Хуану в конце концов позволили присоединиться к союзникам.

Флот собрался близ Корфу и двинулся к югу на поиски противника. Союзники узнали (и это вызвало у них некоторое беспокойство), что за восемь месяцев, прошедших с момента битвы при Лепанто, султан Селим сумел построить новый флот в 150 галер и 8 галеасов — последние явились новшеством для турок, на которых, очевидно, произвело глубокое впечатление блестящее использование их доном Хуаном. Однако пошли слухи, что корабельные плотники, боясь участи, уготованной им султаном, если они не поспеют к указанным им срокам, вынуждены были использовать сырую древесину. Кроме того, пушки, дескать, отливали столь поспешно, что многие из них оказались непригодны, а судовые команды, насильно навербованные после ужасающих потерь при Лепанто, были почти не обучены. Короче говоря, казалось почти невероятным, что они доставят союзникам серьезные неприятности. Главная проблема заключалась в том, чтобы заставить их вступить в бой.

И действительно, так оно и было. Два флота встретились близ Модона — двести пятьдесят лет здесь находился один из главных торговых пунктов Венеции на Пелопоннесе, пока султан не захватил его в 1500 г., — и турки немедленно устремились в гавань. Союзники последовали за ними, заняли позиции на рейде близ Наварина (совр. Пилос) и стали ждать. Они знали, что Модон — неподходящее место для размещения такого большого флота в течение долгого времени. Гористые районы, расположенные вглубь от прибрежной полосы, были бесплодны и лишены дорог; все ресурсы нужно было подвозить морем. Врагу придется выйти из убежища — это был лишь вопрос времени, — и тогда последует второе Лепанто.

Увы, Венеции вновь суждено было поставить крест на своих надеждах, и виновниками этого опять оказались испанцы. 7 октября — в первую годовщину великой битвы — дон Хуан внезапно объявил, что не может дольше оставаться в греческих водах и возвращается на запад. Капитан-генерал Венеции Джакомо Фоскарини, ошарашенный, спросил почему. Когда принц пробормотал что-то неубедительное — дескать, осталось мало продовольствия, — Фоскарини тотчас же предложил ему снабжать из своих запасов и приказать подвезти из Венеции дополнительный провиант, если это потребуется. Но дон Хуан, очевидно, действовавший согласно новым полученным из Испании приказам, оставался непоколебим. По непонятной причине Колонна принял его сторону. Фоскарини оказался перед фактом, что его флот недостаточно силен, чтобы сражаться с турками в одиночку. Разозленный из-за сознания упущенной возможности, он, не имея выбора, отдал приказ возвращаться.

Всю зиму венецианский посол в Мадриде пытался воздействовать на короля Филиппа. Турки, доказывал он, стремятся к мировому господству; они неуклонно расширяли свои территории в течение пяти сотен лет и продолжают делать это; чем дольше им позволят продвигаться, тем труднее будет противостоять и тем сильнее они станут. Несомненно, долг короля перед всем христианским миром — и перед самим собой, если он хочет сохранить свой трон, — поднять против них оружие и не останавливаться, пока дело, столь славно начатое при Лепанто, не будет полностью завершено. Но Филипп отказался слушать. Он ненавидел Венецию и не доверял ей; что касается турок, то он выполнил свое дело в прошлом году, и весьма успешно: после такой победы пройдет немало времени, прежде чем враг вновь поднимет голову. Между тем он был поглощен восстанием Вильгельма Молчаливого в Нидерландах. Он не жаловался Венеции, не просил ее о помощи и не видит причин, почему ему нужно оказывать ей какую-либо помощь в решении ее собственных проблем.

Более того, в ту же самую зиму Карл IX Французский также был весьма занят интригами против Филиппа, так сказать, на трех фронтах. В Нидерландах он оказывал всевозможную поддержку восстанию; в Средиземноморье строил планы, дабы взять под контроль Алжир (вполне возможно, что именно его махинации стали причиной того, что дона Хуана отозвали из-под Наварина); в Венеции и Константинополе его послы изо всех сил трудились, чтобы помочь заключению мира между султаном и республикой. К началу весны они преуспели в этом. Венеция не желала чего-либо подобного: со времен Лепанто она сделала все, что было в ее силах, чтобы не дать лиге распасться и убедить своих товарищей по союзу осуществить вместе с ней тотальный натиск, остановившись — с Божьей помощью — лишь у самого Константинополя, но потерпела неудачу. Филипп открыто выказал свою незаинтересованность, новый папа Григорий XIII вряд ли продемонстрировал большее участие. Покинутая союзниками, хорошо понимая, что продолжать войну в одиночку означало бы спровоцировать новые вторжения турок в Адриатику и, по всей вероятности, захват Крита — последнего ее оплота в Леванте, — она не имела иного выхода, кроме как принять предложенные ей условия. 3 марта 1573 г. договор был подписан. Венеция обещала, среди прочего, в течение трех лет выплатить султану 300 000 дукатов и отказаться от всех своих притязаний на Кипр.

Во владениях «католичнейшего короля» раздались крики ужаса. В Мессине охваченный яростью дон Хуан сорвал знамя лиги с верхушки мачты и поднял испанский флаг. Насколько прав был Филипп, говорили его подданные, не доверяя этим венецианцам! Они бы непременно предали его рано или поздно. Все произошло так, протестовали они, словно никогда и не была выиграна битва при Лепанто!

Так оно и было. Вопреки всему ликованию, радости и крикам, вопреки созданию великой легенды о Лепанто, существующей и по сей день, правда заключается в том, что одна из знаменитейших морских битв в истории человечества не имела никаких долгосрочных стратегических последствий. И те, кто стенал громче всего, должны бы были проклинать лишь самих себя.


После битвы при Лепанто — что любопытно — в Средиземноморье воцарилось спокойствие. Казалось, что весь гигантский бассейн каким-то образом истощил свои силы. До последней четверти XVI в. — хотя под конец этого периода государства северной Европы могли бы оспорить этот факт — Срединное море в самом буквальном смысле являлось центром западного мира. Теперь оно утратило эту роль.

Для Испании Христофор Колумб и те, кто последовал его путями, открыл новые — и восхитительные — горизонты. Ее права на Неаполь и Сицилию на юге и на Милан на севере[232] более не оспаривались; Сардиния также находилась под ее властью, а Генуя фактически стала испанским портом; учитывая все это, остальная территория Италии и Средиземноморья перестала интересовать ее. Правда, в 1601 г. она вместе с рядом итальянских государств (Венеция не входила в их число) отправила мощные силы — 70 галер и 10 000 человек, — чтобы захватить врасплох и занять Алжир. (Так как экспедицией командовал Джан Андреа Дориа, она была обречена на неудачу.) Однако главным образом внимание Испании сосредоточилось на западе и севере, где постоянные проблемы с Нидерландами и соперничество с Англией отнимали у нее почти все время.

Что касается Франции, то это было уже далеко не то королевство, что при Франциске I. Рискованные предприятия на юге стали для нее делом прошлого; дела пошли иначе: ее почти буквально раздирали на части так называемые религиозные войны, которые продолжались почти 30 лет и привели страну на грань распада. Даже в Италии было тихо — по крайней мере по итальянским меркам. Помимо Неаполя и папства, на полуострове находилось лишь одно сильное государство, а Венецианская республика была всегда слишком занята коммерческими делами, чтобы воевать без крайней необходимости. Между рядом итальянских городов-государств, как всегда, продолжалась междоусобная борьба, но по большей части она оказывала весьма незначительное — пусть и продолжительное — влияние на Средиземноморье.

Нужно упомянуть Османскую империю. Но даже у турецкой «колесницы Джаггернаута»[233], если так можно выразиться, иссяк пар. Великие дни владычества Сулеймана Великолепного давно прошли, а его наследник Селим Пьяница умер в 1574 г. соответствующей смертью — залпом выпив целую бутылку крепкого кипрского вина и поскользнувшись на мокром полу ванной. Правда, в том же году старый корсар, адмирал Килидж Али, отнял Тунис у испанцев — город и территории за ним стали османской провинцией, — однако это подвело итог приобретениям турок в Средиземноморье. Сын Селима Мурад III — взошедший на трон лишь после того, как приказал задушить пятерых своих братьев, — куда более интересовался землями, лежавшими за восточными границами его страны, и сосредоточивал свое внимание на Грузии и Кавказе. По-видимому, его наследники исходили примерно из того же самого, и так случилось, что в течение почти целого столетия турки почти ничего не предпринимали, чтобы изменить карту Срединного моря.

Единственная попытка в этом направлении, сделанная после взятия Туниса, последовала оттуда, откуда никто не ожидал. В 1578 г. племянник Филиппа II, упрямый Себастьян, молодой король Португалии, откликнулся (по до сих пор непонятным причинам) на призыв о помощи от шерифа Феса, незадолго перед тем изгнанного из города соперником, другим претендентом на власть. В свою очередь, Себастьян обратился к дяде, и тот с некоторой неохотой согласился поддержать его; таким образом, он смог пересечь Гибралтарский пролив с армией, состоявшей из испанцев и португальцев и насчитывавшей примерно 15 000 человек. 3 августа он достиг города Алькасеркивир; на следующий день обнаружилось, что его ожидает значительно превосходящая его мавританская армия, выступившая, чтобы сразиться с ним. У него не было выбора — пришлось драться, и в последовавшей битве погибли и он сам, и оба шерифа, и более 8000 его солдат. Прочие почти все попали в плен; спастись бегством сумело менее 100 человек.

Единственным, кто одержал подлинную победу в «битве трех королей», стал Филипп Испанский. Своими действиями Себастьян так ослабил и деморализовал Португалию, что два года спустя Филипп с легкостью смог поглотить ее, разом удвоив свои колониальные владения и получив весьма полезные гавани в Атлантике, а кроме того, торговый флот. Не ранее 1640 г. Португалия смогла вернуть свою независимость.

Филиппу суждено было прожить еще двадцать лет; он скончался в возрасте 71 года в 1598 г. Ни один король не относился столь серьезно к своим обязанностям; ни один не работал столь упорно. Не доверяя никому, он провел последние 40 лет жизни в Мадриде или в своем дворце Эскориале, лично вникая в каждую деталь деятельности правительства и администрации, не давая себе времени оторваться от рабочего стола и подольше задержать взгляд на окружающем мире. Исполненный какого-то болезненного благочестия, он был настроен выполнять то, что считал предначертанной ему свыше задачей: сохранять католическую религию. Во имя ее он мог быть безжалостным, жестоким тираном; но он любил книги и картины и проявлял себя — когда у него возникала такая возможность — любящим мужем и отцом. Он был женат четырежды (если перечислять по порядку, жены его были из Португалии, Англии, Франции и Австрии) и четырежды овдовел; однако у него родилось всего двое сыновей. Первый, душевнобольной, умер при несколько подозрительных обстоятельствах в тюрьме в возрасте 23 лет; второй — от последней жены — пережил его и стал Филиппом III. Главным достижением Филиппа II, по нашему мнению, явилось усиление военной мощи его державы на суше и на море; к 1570 г. его флот стал по крайней мере в четыре раза больше, чем во времена его отца. Но он был печальным одиночкой и подданные не слишком горевали о нем.


Отсутствие активности со стороны главных держав Средиземноморья давало простор для деятельности корсарам, которые с приходом нового столетия стали еще более значительным злом. Их число, несомненно, не ограничивалось исключительно берберийскими мусульманами; среди них было множество европейских моряков вроде печально знаменитого капитана Джона Варда, который в 1605 г. прибыл в Тунис. Там он достиг соглашения с беем, по которому обещал нападать на всех христиан, исключая англичан, и делиться полученной добычей. Он действовал столь успешно — особенно против венецианцев и рыцарей ордена Святого Иоанна, — что вскоре смог построить себе в Тунисе дворец, «богато украшенный мрамором и алебастром» и уступавший своим великолепием лишь дворцу самого правителя. В 1609 г. у него даже появился заместитель, человек благородной крови — сэр Фрэнсис Верни Клайдон из Бэкингем-шира, который в прошлом году с отвращением покинул свое выдающееся семейство и вскоре, по словам английского историка, «стал разорять соотечественников… купцов Пула и Плимута».[234] Тогда, чтобы выстоять, Алжир заручился поддержкой некоего Симона Данзера, или Данскера (кто он был по национальности, мы точно не знаем), пользовавшегося, если можно так выразиться, подобным же успехом. От этих людей берберийские корсары, до тех пор использовавшие лишь галеры, научились искусству плавания под парусом. Стремительная атака, предпринятая в 1609 г. испанским адмиралом доном Луисом Фахардо на пиратский флот Варда, Верни и их товарищей, пока те стояли в тунисской гавани, нанесла им серьезный урон, но адмиралу не дали развить свой успех: в решающий момент он получил приказ из Мадрида, предписывавший ему принять участие в массовом изгнании морисков из Испании.

Замысел этого мероприятия, ставшего одной из наиболее тяжелых катастроф за всю историю Испании, приписывают королю Филиппу III, но фактически он стал плодом размышлений его любимого советника, герцога Лермы. Филипп наследовал трон своего отца в возрасте двадцати лет. Воспитанный исключительно монахами и священниками, он не имел никакого представления об окружающем мире, был не слишком умным и в результате стал легкой добычей для герцога, который быстро сделался его «серым кардиналом». Этот близорукий фанатик происходил из знатного рода бывшего королевства Валенсия (вошедшего в состав Кастилии в 1479 г.), большую часть населения которого в то время составляли мориски — испанцы, чьи предки веками исповедовали ислам. Многие из них, формально приняв христианство, тем не менее сохранили симпатии к маврам. Мориски процветали, отличаясь трудолюбием; благодаря их усилиям Валенсия превратилась в одну из наиболее плодородных областей во всей стране. Но их благосостояние будило зависть в сердцах соседей, и в течение пятидесяти лет они подвергались поношениям. Излишне говорить, что эту кампанию возглавила инквизиция, утверждавшая (возможно, имея на то некоторые основания), что в душе те по-прежнему принадлежат к числу неверных. В 1566 г. Филипп II издал эдикт, запрещавший морискам Гранады говорить на родном языке, носить национальную одежду и фактически вводивший запрет на их культуру; три года спустя моральные мучения и преследования переполнили их чашу терпения, и они подняли восстание, доставив королю немало тревожных часов, пока мятеж не был безжалостно подавлен доном Хуаном Австрийским. Но это лишь усилило неприязнь к ним. Лерма ненавидел их, и для него не составило труда убедить глупого молодого короля, что его долг — очистить от них Испанию раз и навсегда.

Сделать так, чтобы область, некогда бывшая целым королевством, обезлюдела, было делом нешуточным. Многие из тех церковных и светских деятелей, которые приветствовали подавление морисков, отшатнулись, узнав об идее массовой депортации, но Лерма был преисполнен решимости довести свою политику до конца. Вселявший ужас эдикт опубликовали 22 сентября 1609 г. За исключением шести «старейших и наиболее глубоко верующих христиан» морисков в каждой большой деревне — они должны были остаться, чтобы научить других своей системе земледелия, — все до одного, как мужчины, так и женщины, подлежали депортации в Берберию. Им запрещалось брать с собой деньги; из личного имущества каждый имел право взять лишь то, что мог унести. Еще с весны в средиземноморских портах собрались большие флоты галер; теперь наконец люди узнали, для чего они предназначались.

В течение дальнейших шести месяцев около 150 000 валенсийских морисков было изгнано с земли, ставшей плодородной благодаря им и предкам. Их отправляли большими группами к ожидавшим кораблям, перевозили через Средиземное море и, не церемонясь, высаживали на североафриканское побережье. Но то, что было начато в Валенсии, продолжилось по всей Испании. В Кастилии и Арагоне, Андалусии и Эстремадуре людей, которых по подозрению причисляли к морискам, а отличить новых христиан от старых зачастую было невозможно, ловили, лишали имущества и изгоняли. Число их не поддается оценке, но в целом оно приближалось к полумиллиону, а могло быть и значительно больше. Среди тех, кто попал в число жертв в этих районах, были не только труженики-земледельцы, но и много художников и ремесленников, внесших огромный вклад в экономику Испании. Филиппа III и его советника-злодея нельзя обвинить в геноциде — правда, лишь потому, что они умышленно не постановили провести массовое уничтожение тех, кого изгнали. Но что касается этнической чистки (именно так мы с наших сегодняшних позиций должны определить их действия), то Европе суждено было стать свидетельницей подобных событий лишь три столетия спустя.


Для Испании было бы гораздо лучше, если бы герцог Лерма вообще не появлялся на свет. Теперь назовем другого герцога, современника Лермы, которому его родина обязана чрезвычайно многим. То был дон Педро Тельес Гирон, третий герцог Осуна, который почти в одиночку реформировал испанский флот. В 1603 г. молодым человеком Осуна посетил Англию, где пленил короля Якова I изяществом, с которым вел беседу на латыни, и серьезно изучил английский флот. Вернувшись в Испанию в 1607 г., он стал членом Тайного совета. Через год-два совет обсуждал назначение нового вице-короля Сицилии, и Осуна высказался. За прошедшие тридцать лет, подчеркнул он, берберийские корсары совершили более восьмидесяти нападений на остров и ни разу не понесли наказания. Нельзя допустить, чтобы дела продолжали идти таким образом. У короля только два выхода: или он «покупает» пиратов, платя им деньги за «защиту», либо делает Сицилию базой для нового, реформированного флота, который будет в состоянии прогнать корсаров, очистив от них море. Филипп, на которого его слова произвели большое впечатление, в соответствии с протоколом назначил его вице-королем, и Осуна приступил к делу.

Прибыв на остров в 1611 г., он обнаружил там всего 34 галеры: 12 из Неаполя, 10 из Генуи, 7 сицилийских и 5 мальтийских. Все они находились (что не вдохновляло) под командованием маркиза Санта-Крус — сына адмирала Непобедимой армады.[235] Первое, что сделал Осуна, — заказал еще шесть галер, которые должны были плавать под его собственным флагом; эти суда он мог использовать независимо от адмирала, по своему усмотрению. Затем он обратил внимание на свои команды: увеличил матросам жалованье, улучшил питание и условия, в которых они жили, провел тренировки, усилил дисциплину — словом, вскоре возник впечатляющий контраст между ними и их товарищами. Молниеносный рейд на Тунис увенчался полным успехом: десять кораблей корсаров сгорело на месте, не успев отчалить; еще несколько судов испанцы захватили. И это было только начало: на следующий год Осуна одержал целый ряд подобных побед. Радость охватила всех моряков, но Осуна еще не был удовлетворен. Флот по-прежнему состоял исключительно из галер; меж тем будущее, как он хорошо понимал, принадлежало парусникам. Он заложил на свои средства два галеона и в конечном итоге убедил правительство прислать ему еще двадцать под командованием принца Филиберта Савойского. Такого количества судов при умелом командовании было вполне достаточно, чтобы очистить все море от корсаров. Увы, Филиберт оказался капитаном наподобие Дориа — неспособным к решительным действиям. Он постоянно стремился возвратиться в гавань всего через несколько дней после того, как покинул ее, не сделав ни одного выстрела. Даже со своим огромным флотом он не смог полностью блокировать Наваринскую бухту, в которой скрывалось несколько пиратских судов, и дал всем им возможность уйти.

Как всегда, Осуна точно знал, что ему нужно: в Нидерландах он видел маленькие голландские парусники, стоявшие прямо напротив испанских портов и эффективно блокировавшие их. Однако правительство в Мадриде отказало ему во всех его просьбах. И все же на худой конец он располагал двумя собственными галеонами, на одном из которых находилось 20 пушек, на другом — 46. Он отправил их в египетские воды, где они почти сразу же захватили эскадру из 10 турецких транспортных судов, направлявшихся в Константинополь. То было значительное достижение, достойное одобрения Мадрида, но испанское правительство, как всегда, не выразило одобрения, просто-напросто указав, что Осуна нарушил постановление вековой давности, запрещавшее экипировать парусные корабли (в противоположность галерам) для каперства. Тщетно он подчеркивал, что война на море уже не та, что была сто лет назад. Его продолжали игнорировать.

Так продолжалось до 1615 г., затем ситуация внезапно изменилась: Осуну назначили вице-королем Неаполя. Здесь он обладал куда большей свободой действий — и имел возможность расходовать куда большие суммы, — нежели на Сицилии. Немедленно он заказал пять новых галеонов — он назвал их Пятью Ранами Христовыми, а также еще пять более легких судов и полубаркас — все, кроме последнего, тяжеловооруженные. (Вооружение их было более мощным, нежели у какого бы то ни было английского судна, однако в остальном все было организовано в точности как у англичан.) Осуна также положил конец принципу двойного командования, с давних пор бывшему проклятием вооруженных сил Испании, согласно которому все солдаты, участвовавшие в данной экспедиции, подчинялись одному командиру, а все моряки — другому. Отныне командование всем кораблем передавалось одному офицеру. В июле 1616 г. младший адмирал Осуны Франсиско де Рибера с эскадрой из шести галеонов принял участие в битве с турецким флотом численностью 45 галер. Бой продолжался полных три дня, но на рассвете четвертого дня испанцы не увидели никаких признаков противника: турки признали свое поражение и увели в безопасные воды то, что еще оставалось от их разбитых кораблей.

По любым меркам то была незабываемая победа, однако случившееся содержало в себе и урок. Битву выиграл флот, который построили и которым командовали не по испанским, но по английским стандартам, и этот флот явил свое превосходство над турецким. Нельзя ли будет использовать его против самого страшного врага Испании на Апеннинском полуострове — Венецианской республики?


Неудивительно, что герцогу Осуне это приходило в голову. Будучи создателем обновленного испанского флота, он также являлся патриотом, посвятившим себя уничтожению врагов своей страны. Во многом благодаря именно ему, по мере того как XVII в. шел на убыль, испанская тень вновь начала разрастаться, еще более грозно нависая над Центральным Средиземноморьем. В течение ста лет честолюбивым планам Испании противостояла Франция, но после убийства Генриха IV в 1610 г., в результате которого трон перешел к его девятилетнему сыну Людовику XIII, а регентшей стала вдова короля, Мария Медичи, с ее отчетливо происпанскими настроениями, «католичнейший из королей» уверился, что не встретит более препятствий с этой стороны. Испания по-прежнему господствовала в Милане и Неаполе; во Флоренции кузен Марии великий герцог Козимо II находился в значительной мере под испанским контролем; так же благодаря влиянию иезуитов и испанских кардиналов обстояло дело и с папой римским. Лишь два итальянских государства были решительно настроены противостоять растущей угрозе. Первым было герцогство Савойское, где герцог Карл Эммануил II собрал армию численностью более 20 000 человек и был полностью готов принять вызов от любой силы, которую отправил бы против него испанский правитель Милана. Вторым была Венеция.

Пока Милан и Савойя чинили друг другу неприятности, Венеция столкнулась с еще большими трудностями в отношениях с другим испанским принцем на востоке — эрцгерцогом Габсбургским, Фердинандом Австрийским. Первопричиной стали пираты-ускоки — разношерстная, но чрезвычайно беспокойная община, состоявшая во многом (хотя и не целиком) из христиан, бежавших при продвижении турок. Они поселились в Сеньи (ныне Сень), а также распространились по всему побережью Далмации и занялись делом, традиционным для многих обитателей этих мест. Проблема была не нова: пираты, базировавшиеся на бесчисленных островах и в укромных бухтах вдоль восточного побережья Адриатики, представляли угрозу для венецианской торговли почти с момента возникновения республики. Однако в связи с ускоками существовала дополнительная сложность: их действия вызвали гнев турок, которые после каждого нападения ускоков на их торговые суда заявляли в адрес Венеции формальный протест, подчеркивая, что, будучи государством, претендующим на власть над Адриатикой, она должна эффективно обеспечивать безопасность в здешних водах. Так как Далмация теперь входила в состав империи, а «оскорбители» формально являлись подданными императора, Венеция, в свою очередь, выражала еще более настойчивые протесты Фердинанду, требуя принять против них меры. Однако, несмотря на многочисленные обещания, эрцгерцог ничего не предпринимал и ускоки оставались источником вечного беспокойства.

Вершина их зверств пришлась на 1613 г.: они обезглавили венецианского адмирала Кристофоро Веньера. Фердинанд по-прежнему отказывался и пальцем пошевелить; на самом деле по мере ухудшения отношений между Венецией и империей он смотрел на ускоков с нарастающей симпатией и, притворно выражая слабые протесты, оказывал им тайную поддержку всеми доступными ему способами. В конце концов Венеция — не впервые — взяла дело в свои руки и организовала карательную экспедицию. Фердинанд, в свою очередь, запротестовал. Последовала война; хотя и шедшая беспорядочно, она грохотала до осени 1617 г., когда Венеция, Савойя и империя заключили с трудом достигнутый мир. После этого судьбу ускоков можно было решить раз и навсегда. Их гавани и крепости уничтожили, корабли сожгли, а всех, кто избежал худшей участи, перевезли вместе с их семействами на внутреннюю территорию Хорватии, где они за счет браков постепенно смешались с местным населением, утрачивая свои отличительные черты.

Благодаря этой маленькой победе Адриатика, да и все Центральное Средиземноморье, стала гораздо безопаснее, однако она мало изменила политическую ситуацию в целом. Главную угрозу миру в регионе создавала Испания, которая, защищая свои интересы, рассчитывала не только на вооруженные силы или на искусную дипломатию. Конец XVI — начало XVII в. было прежде всего временем господства интриг. Сама идея, конечно, была нисколько не нова: во Флоренции при Медичи, в Милане при Висконти, в Риме при Борджиа во множестве имели место заговоры и отравления, шпионаж и контршпионаж, случаи со стилетами под плащом. Но теперь во Франции и Англии, как и в Италии, заговор стал почти что образом жизни. Люди, еще не вышедшие из среднего возраста, помнили убийства адмирала Колиньи и самого Генриха IV, бесчисленные махинации, наложившие свой отпечаток на несчастную, тяжелую жизнь Марии Шотландской, — и последовавший затем, 5 ноября 1605 г., Пороховой заговор.

Ни одно европейское правительство не было вовлечено в мрачный мир интриг так глубоко, как правительство светлейшей республики. Каждое посольство и даже каждая иностранная семья были буквально нашпигованы венецианскими агентами, сообщавшими непосредственно страшному Совету десяти во всех подробностях о приходах и уходах, о вскрытых письмах и подслушанных разговорах. Специальная слежка велась за наиболее известными куртизанками; некоторые из них состояли на жалованье у государства за то, что сообщали содержание разговоров в постели, могущих представлять интерес для шантажа или иных целей. Как правило, однако, Совет десяти предпочитал исполнять наиболее отвратительные свои обязанности тайно. Именно поэтому рано пробудившиеся люди, пересекавшие Пьяцетту 18 мая 1618 г., с некоторым изумлением увидели два мертвых тела, каждое из которых было подвешено за ногу (несомненный знак того, что они виновны в измене) на поспешно воздвигнутой виселице между двумя колоннами на северном конце площади. Еще более удивляло, что даже после того как к двум трупам прибавился третий, носивший на себе несомненные следы пыток, не было объявлено ни кто были эти несчастные, ни по какой причине их постигла такая участь. Распространились неизбежные слухи; особенно много говорили о вероятности большого заговора против республики, у которого мог быть лишь один зачинщик. Близ испанского посольства начались враждебные демонстрации, в результате чего послу, маркизу Бедмару, пришлось просить власти об обеспечении специальной защитой силами полиции. Тем временем он сообщал в Мадрид:

«Имя Католичнейшего из королей и самой испанской нации для венецианцев — самое ненавистное, какое только может прозвучать [в их устах]. Для народа даже слово „испанский“ является оскорблением… По-видимому, он жаждет нашей крови. И виновны в этом правители, которые постоянно учат его ненавидеть нас».

Строго говоря, это не было правдой. В течение многих лет испанское посольство было активнейшим центром интриг в городе. В его приемных и коридорах толпились зловещие фигуры в широкополых шляпах, закрывавших им лица; они собирались группами и шептались в ожидании приема у посла. И когда в октябре того же года Совет десяти наконец раскрыл в полном отчете сенату детали произошедшего, выяснилось, что маркиз — все понимали, что так оно и будет, — является одной из главных фигур в том, что стало известно под названием испанского заговора.

В высшей степени показательно, что этот заговор должен был косвенным образом обеспечить Томаса Отвея материалом для его лучшей и наиболее известной пьесы «Спасенная Венеция». Подлинная история этих событий несет в себе все элементы мелодрамы XVII в.: вот злодей дон Педро, герцог Осуна и испанский вице-король Неаполя, намеренный положить конец власти Венеции в Средиземноморье; вот маркиз Бедмар, испанский посол, очаровательный, культурный человек, — однако на самом деле это «одна из самых могущественных и опасных натур, которые когда-либо породила Испания», посвятившая себя одной-единственной цели. Вот два главных орудия конспираторов: Жак Пьер, нормандский авантюрист, пират, а ныне испанский секретный агент на службе в венецианском флоте, практически неграмотный, но вместе с тем один из лучших моряков своего времени, и неразлучный с ним Николя Реньо, полная противоположность своему товарищу: образованный, внешне порядочный человек, в устах которого итальянский язык звучит так сладко и чей почерк столь изящен. И вот, наконец, герой — молодой француз Бальтазар Жювен, прибывший в Венецию, чтобы поступить на службу республике.

Сам заговор также был достаточно претенциозной историей, чтобы удовлетворить самого требовательного драматурга. Кроме того, как и все события такого рода, он был сложен и чрезвычайно «закручен». Полный отчет о нем был бы невыносимо скучен; ему нет места в этой книге.[236] За несколько недель до назначенного дня испанские солдаты в гражданском платье по двое-трое должны были проникнуть в Венецию и тайком получить оружие от Бедмара. Затем, когда все будет готово, галеоны Осуны под его личным штандартом войдут в Адриатику и высадят на Лидо экспедиционные войска; с ними прибудут плоскодонные баржи, которые перевезут эти войска через лагуну и доставят в город. Пьяцца, Дворец дожей, Риальто и арсенал будут захвачены, а оружейные хранилища в них — опустошены, чтобы дополнительно обеспечить оружием заговорщиков и тех венецианцев, которые будут готовы их поддержать. Наиболее знатных венецианцев перебьют или захватят в плен для получения выкупа. Сама Венеция перейдет во владение Осуны; добыча и деньги, полученные в качестве выкупа, достанутся прочим заговорщикам, и те разделят их между собой.

Кажется невероятным, чтобы такая сумасбродная затея при каких бы то ни было обстоятельствах могла осуществиться, но ее инициаторы не имели возможности попытаться проверить это. Раскрытие заговора произошло благодаря Жювену, к которому подошел его соотечественник по имени Габриель Монкассен, рассказал обо всей затее и предложил участвовать в ней. Монкассен не знал, что Жювен был гугенотом. Ненавидя Испанию и ее религию, он немедленно известил венецианские власти, и Совет десяти начал действовать. Жака Пьера арестовали и без промедления казнили, а тело зашили в мешок и выбросили за борт. Реньо и двух других заговорщиков, братьев Дебуло, захватили, пытали, а затем, когда они сознались, повесили вниз головой на Пьяцетте. Было поочередно уничтожено не менее 300 участников. Только Осуну и Бедмара не тронули: они были слишком могущественны. Они продолжали плести интриги из-за стен своих дворцов, но великий шанс был упущен, а Венеция — спасена.


Глава XVIII
КРИТ И ПЕЛОПОННЕС

В течение четверти века, прошедших после описанных в предыдущей главе событий, в Средиземноморье царило непривычное спокойствие. Время от времени небольшой шквал мог вызвать рябь на поверхности, но не было штормов, эпических потрясений, по масштабу близких событиям на Мальте, Кипре или при Лепанто. Уже в свете предшествовавших исторических событий это достаточно примечательно; еще более мы удивимся, если вспомним, что в тот самый год, когда сложился испанский заговор, началась Тридцатилетняя война, в результате которой от значительной части Северной и Восточной Европы остались одни лохмотья.

Однако с точки зрения Венеции мир наступил как раз вовремя. В октябре того же года произошло событие, которое (хотя Венеция не несла никакой ответственности за него) в конечном итоге привело к потере ее наиболее ценной колонии — острова Крит. Она знала, что рано или поздно война неизбежно начнется: Крит представлял собой слишком заманчивую цель, а их противники, турки, слишком страстно желали получить его, чтобы не попытаться покуситься на это владение. По иронии судьбы первая атака турок началась в результате сознательной провокации со стороны не столь мощной силы, которой, если не считать самой республики, пришлось потерять больше, чем всем прочим, в результате сдачи последнего форпоста христианских государств в Средиземноморье.

Хотя рыцари ордена Святого Иоанна владели монастырем[237] в Венеции, унаследовав его от тамплиеров после уничтожения ордена в 1312 г., они и венецианцы столетиями питали глубокую неприязнь друг к другу. Вряд ли могло быть иначе: несмотря на невероятные богатства ордена — он владел собственностью по всей христианской Европе, — рыцари презирали торговлю и коммерцию. Как служителям Господа, связанным монашескими обетами бедности, целомудрия и послушания, им претили приземленность венецианцев и их любовь к удовольствиям. Наконец, будучи военными и являясь, так сказать, детьми Крестовых походов, они имели цель, закрепленную клятвой (помимо лечения больных), — сражаться с неверными, где бы те им ни повстречались, и сожалели по поводу многократно выраженного желания Венеции примириться с султаном — рыцари считали это постыдным предательством дела христиан.

К началу 1640-х гг. рыцари представляли собой лишь слабое, зыбкое отражение того, чем были в те героические дни — всего восемьдесят лет назад, — когда успешно защитили свой остров от столь мощного флота, какой только мог бросить против них Сулейман Великолепный. Они продолжали трудиться в своих знаменитых госпиталях, где по-прежнему поддерживали гигиену и уход за больными на гораздо более высоком уровне, нежели где бы то ни было еще, но дух Крестовых походов начал покидать их, и предпринимавшиеся ими операции на море все более напоминали не священную войну, а обыкновенное пиратство. При этом они грабили не только мусульманские корабли: нападения на суда венецианцев и других христианских купцов под самыми неосновательными предлогами происходили все чаще и чаще.

Короче говоря, мальтийские рыцари стали для венецианцев источником тревог, почти столь же утомительным, как ускоки в прежние дни. Что хуже всего, они переняли давний обычай ускоков тревожить турецкие суда в Адриатике, а ответственность за это султан неизменно возлагал на Венецию, что, в свою очередь, влекло за собой немалый ущерб для дружественных отношений с Высокой Портой, которые венецианцы старались поддерживать любой ценой. Действительно, дожу неоднократно приходилось посылать местному главе ордена выражение решительного протеста. Самый громкий случай такого рода произошел в 1644 г., когда он дошел до того, что угрожал конфисковать всю собственность рыцарей на территории республики, если они не исправятся. Но рыцари, как всегда, не обратили внимания на его демарш.

В начале октября эскадра из шести судов, принадлежавших ордену, курсировала по Эгейскому морю. Она атаковала и захватила богатый турецкий галеон, на котором плыли несколько знатных паломников, направлявшихся в Мекку, и среди них — главного гражданского судью города, главного евнуха при дворе султана, около 30 женщин из гарема и примерно 50 рабов-греков. Затем эскадра вместе с добычей отправилась к Криту, где, встав на якорь в одной из неохраняемых гаваней южного берега, моряки пополнили запасы пресной воды и высадили рабов, а также лошадей. Вскоре прибыл местный венецианский правитель; не желая быть замешанным в инциденте (даже после того как он уже произошел), который в конце концов представлял собой акт бесстыдного пиратства, приказал им убираться прочь. Сделав несколько попыток причалить в разных портах острова и каждый раз встречая столь же решительный отказ, рыцари в конце концов бросили турецкое судно (оно больше не годилось для плавания) и его пассажиров и вернулись на Мальту.

Османский трон в то время занимал полубезумный султан Ибрагим.[238] Когда ему сообщили эту новость, его охватил гнев, и он отдал приказ перебить всех христиан в пределах своей империи. К счастью, позднее его убедили отменить этот приказ. Однако венецианские агенты в Константинополе к этому моменту уже направляли сообщения о том, что на Босфоре готовится огромный военный флот, и вскоре стало ясно, что предполагается карательная акция поистине устрашающих масштабов. Поначалу, естественно, предположили, что этот флот будет направлен на Мальту, и предположение подтвердилось, когда в марте 1645 г. вышло официальное заявление по этому поводу, однако, согласно донесению венецианского бальи в Константинополе, то была хитрость. Султан, сообщал он, уверен, что виновниками всего происшествия были венецианцы, иначе по какой причине нападавшие отправились прямо на Крит? Его истинными врагами были не рыцари, но сама Венеция, а настоящей целью — Крит, а не Мальта.

Вскоре оказалось, что бальи был прав. 30 апреля турецкий флот, насчитывавший 400 судов, на которых находилось приблизительно 50 000 бойцов, прошел через Дарданеллы. Вначале он двинулся к Мальте, как и было объявлено, миновал Крит и зашел в Наваринскую бухту, находящуюся близ юго-восточной оконечности Пелопоннеса, за припасами и подкреплениями. Лишь после его отплытия оттуда 21 июня стало понятно, что он направляется в другое место. Четыре дня спустя армия интервентов высадилась немного восточнее Канеи (сов. Ханья) и двинулась на город. Первый этап кампании начался.


Крит — или, как венецианцы именовали его по названию главного города, Кандия (ныне Ираклион) — был первой должным образом организованной заморской колонией Венеции, существовавшей с 1211 г. и отнятой у Византийской империи после Четвертого крестового похода. Управление им осуществлялось по образцу управления самой Венецией, но здесь система не работала ни с той же легкостью, ни столь же эффективно. Наиболее плодородные земли на острове по большей части поглотили громадные феодальные поместья, принадлежавшие знатным венецианским семьям, чье огромное богатство и властная манера поведения не вызывали симпатии к ним со стороны местного греческого населения; эти семьи, в свою очередь, постоянно были недовольны отсутствием у них какой бы то ни было политический власти, так как все главные должностные лица присылались из Венеции и все важные решения принимались там. Оборона обычно доверялась рекрутам, которых обучали и содержали за счет землевладельцев, и местной милиции, состоявшей из горожан и крестьян, но и те и другие старались отделаться от своих обязанностей, и дисциплина либо была плоха, либо ее не было вовсе. Коррупция была характернейшим явлением, и в колонии постоянно имела место утечка венецианских средств.

Когда стало известно, что опасность близка, правительство республики отдало приказ об осуществлении новой, предполагавшей энергичные действия программы обороны острова, отправив генеральному проведитору Андреа Корнеру специальную сумму в 100 000 дукатов, армию в 2500 человек, включавшую в себя военных строителей и инженеров, а также флот из 30 галер и двух галеасов, чтобы пополнить силы, уже имевшиеся на острове. Дополнительный флот, как сообщили Корнеру, находится на стадии подготовки и будет отправлен по возможности незамедлительно. Все это было лучше, чем ничего, однако возможности Корнера по-прежнему оставались безнадежно малы для выполнения стоявшей перед ним задачи, а отпущенного ему времени было слишком мало. Спеша на береговой плацдарм в тот роковой летний день, он уже не мог не знать, что шансы колонии на выживание весьма невелики.

Многое решала быстрота действий: если бы обещанный венецианский флот прибыл через неделю-другую, Канею еще можно было бы спасти. Корнер ужаснулся бы, узнав, что моряки получили приказ ожидать близ Дзанте (Закинфа), пока к их судам не присоединится еще один объединенный флот численностью 25 судов, включавший суда из Тосканы, Неаполя, а также посланные рыцарями и папой: сейчас имело значение время, а не численное превосходство. Тем временем турки с каждым днем закреплялись все более прочно. Находившаяся на острове крепость Святого Теодора пала, хотя лишь после того как капитан, командовавший в ней, Бьяджо Дзулиан, видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, дождался, пока враги заполнят крепость, а затем поджег пороховой склад и взорвал себя, своих людей, турок, шедших в атаку, и само здание; прогремел такой мощный взрыв, что его, вероятно, отчетливо было слышно в Кандии. Канея быстро слабела: снаряжение и запасы шли на убыль, под ее укрепления постоянно вели подкопы турецкие саперы, — и 22 августа сдалась. Турки, несомненно, рассчитывавшие с помощью (пришедшейся кстати по времени) демонстрации своего великодушия побудить к сдаче и других по мере своего продвижения вперед, обещали сохранить им жизнь, честь и имущество, позволив гарнизону покинуть город с поднятыми знаменами и в безопасности отплыть в Соду, расположенную восточнее Акротири.[239]

Теперь удача сопутствовала интервентам еще более, чем обычно. В Соде венецианский адмирал Антонио Капелла внезапно потерял голову и оставил город; лишь превосходное местоположение и недавно прибывшие подкрепления спасли его от захвата. Затем объединенный флот, наконец-то прибывший в воды Крита в середине сентября, предпринял две попытки освободить Канею путем внезапной атаки, но оба раза оказывался отброшен назад штормами равноденствия. Наконец в октябре не относившиеся к числу венецианцев участники экспедиции — ими командовал посланный папой адмирал Николо Людовизи, князь Пьомбино, с самого начала выказывавший неприязнь по поводу предприятия, — объявили о своем намерении отправиться домой. Не в первый раз союзники Венеции принесли ей один лишь вред; было бы лучше, если бы она действовала в одиночку.

Тем временем ее правительство все силы отдавало ведению войны. У него не было оснований полагать, что султан Ибрагим ограничится одним театром военных действий, поэтому оно отправило дополнительный гарнизон на Корфу и даже начало укреплять оборонительные сооружения в Венецианской лагуне. Но приоритет, естественно, отдавался Криту. Галеры и транспорты теперь отправлялись на остров почти ежедневно, нагруженные снаряжением и разного рода материалами. Однако одну нужду так и не удавалось восполнить: требовался верховный командующий, человек, чье более высокое положение и репутация сделали бы его неуязвимым для мелкой зависти и соперничества, которые — особенно в тех случаях, когда заинтересованы оказывались критские венецианцы, — представляли вечную опасность для дела. Назначение это долго обсуждалось в сенате, и на итоговом голосовании было названо поддержанное подавляющим большинством имя — самого дожа Франческо Эриццо.

Против этого предложения прозвучал лишь один голос. Джованни Пезаро — который впоследствии сам взошел на трон дожей — весьма основательно доказывал, что заставить уехать главу государства вместе с сеньорией и соответствующим штатом и секретариатом совершенно неоправданно в тот момент, когда республике нужно использовать на военные цели все до последней монеты, и что подобный шаг вполне может вдохновить султана также явиться на поле битвы, что подтолкнет турок сражаться более ожесточенно. Стоило учитывать и другой момент: всего через два месяца Эриццо исполнялось 80 лет. Но никто не слушал его: всеобщее внимание было приковано к старому дожу, который произнес речь, вызвавшую слезы у всех, кто его слышал, и объявил в ней, что готов выполнить возложенную на него труднейшую миссию. К счастью для Венеции, он так и не сделал этого. Уже подготовка оказалась для него слишком тяжела, и всего через три недели, 3 января 1646 г., он скончался. Его погребли в соборе Святого Марка, но сердце его, в память о том, что он не колеблясь принял последнее возложенное на него поручение, было погребено прямо под полом собора. Больше никого подходящего по статусу в Венеции не нашлось; сама мысль о генералиссимусе была отложена в долгий ящик, и о ней больше не вспоминали.

Казалось, все зависит от того, чтобы удержать турок в пределах Канеи — единственном порту на Крите, которым они завладели на данный момент. Если бы удалось заблокировать их там на то время, пока Венеция увеличит свое военное присутствие в других крепостях вдоль побережья, возможно, в конце концов остров будет полностью освобожден от врага. Молодой Томмазо Морозини, направленный с 23 судами, дабы перекрыть Дарданеллы и, таким образом, запереть турецкий флот, шедший на помощь своим, в Мраморном море, сумел, по крайней мере надолго, задержать его; эта задержка настолько разъярила султана, что он приказал немедленно обезглавить своего адмирала. Однако преемник несчастного адмирала, несомненно, подгоняемый как страхом заслужить подобную участь, так и попутным ветром, в конечном итоге проложил путь через венецианский строй и промчался через Эгеиду в Кандию, где капитан-генерал, семидесятипятилетний Джованни Капелло, действовал слишком медленно и нерешительно, чтобы помешать ему проникнуть в гавань. Венецианские корабли отплыли назад, к Реттимо (Ретимнону), но им не суждено было надолго задержаться там. После продолжительной борьбы 13 ноября город пришлось сдать.

Падение Реттимо имело и одно благое последствие: оно повлекло за собой смещение бесполезного Капелло и назначение Джан Баттисты Гримани, популярного командующего, который был младше своего предшественника на сорок лет. Его прибытие вдохнуло во флот новую жизнь. В начале 1647 г. Томмазо Морозини, внезапно обнаружив себя окруженным не менее чем 45 турецкими кораблями, получил возможность отомстить за свою прошлогоднюю неудачу. В последовавшем неравном бою он и его команда сражались героически: их пушки молчали, пока враг не приближался к судам почти вплотную, а затем стреляли по нему в упор. Вскоре венецианцы сцепились с тремя турецкими кораблями и началась рукопашная схватка, причем Морозини сражался в самой гуще боя, пока турецкому аркебузеру не удалось подкрасться к нему сзади и снести выстрелом голову. Почти в тот же миг турецкий адмирал также упал, смертельно раненный, но битва по-прежнему продолжалась. Внезапно обессиленные венецианцы увидели, что еще три корабля приближаются к ним сомкнутым строем и знамена святого Марка полощутся на их мачтах. Гримани, услышав стрельбу, прибыл узнать, в чем дело. Они также оказались вовлечены в схватку и вынудили турок выйти из боя. Четыре османских судна были потоплены, остальные поспешили прочь. Подбитый, но оставшийся на плаву корабль Морозини на буксире доставили к Кандии, откуда останки его храброго молодого капитана отправили в Венецию, чтобы похоронить с подобавшими герою почестями.

Однако его героизм, сколь бы вдохновляющим он ни был, никоим образом, в сущности, не улучшил позиции Венеции на Крите. Из четырех главных укреплений, стоявших вдоль северного побережья острова — пятая, Сития, находилась так далеко к востоку, что на тот момент ее можно было не учитывать, — две уже находились в руках врага; из двух оставшихся Сода пребывала в блокаде со стороны моря более года и испытывала отчаянный недостаток продовольствия; и в ней, и в Кандии свирепствовала чума, из-за которой не только страдал боевой дух, но и невозможно было должным образом укомплектовать гарнизоны. За стенами крепостей турки, однако, не страдали от этой болезни, и летом 1647 г. они впервые предприняли серьезную осаду Кандии, от которой как от столицы зависело будущее всей колонии.


Осада Кандии длилась двадцать два года, и все это время Венеция фактически, так сказать, одной рукой защищала маленький город — его гражданское население насчитывало всего 10 000 — 12 000 человек — от объединенных сухопутных и морских сил Османской империи. В прежние времена столь длительное противостояние было бы невероятным хотя бы потому, что взаимозависимость турок и венецианцев в торговых делах требовала, чтобы все военные действия между ними осуществлялись быстро и велись энергично, но сейчас, когда грузоперевозки водным путем по большей части осуществляли англичане и голландцы, подобные соображения утратили актуальность и султан мог позволить себе потратить немало времени. Тот факт, что Венеция смогла продержаться так долго, был в меньшей степени обусловлен стойкостью тех, кто оборонялся за крепостными стенами (хотя и она также достойна упоминания), нежели своему флоту, который, постоянно патрулируя Восточное Средиземноморье, не только сделал напрасными все усилия турок блокировать Кандию с моря, но и на самом деле усилил контроль Венеции над Эгеидой вплоть до того, что последние десять лет осады турки делали все возможное, дабы избежать непосредственного столкновения на море.

Это не значит, что подобные столкновения никогда не происходили: история этой войны — национальный эпос во всех смыслах этого выражения, история бесчисленных битв, больших и малых, обдуманных и случайных, разыгрывавшихся на всем пространстве от выхода из Дарданелл, где венецианский флот собирался каждую весну в надежде блокировать врага в проливе, до островов Эгейского архипелага и рейда близ самой Кандии. Она также богата подвигами: Джакомо Рива, который в 1649 г. загнал турецкий флот в маленькую гавань на Ионийском побережье и разнес в щепки; Ладзаро Мочениго, в 1651 г. близ Пароса двинувшийся вопреки приказу своего адмирала в атаку на целую вражескую эскадру и, несмотря на ранения, обратил ее в бегство; Лоренцо Марчелло, который ввел свои суда прямо в Дарданеллы в 1656 г., но погиб, так и не увидев одну из полнейших и ошеломляющих побед за всю войну, и опять-таки Ладзаро Мочениго, уже ставший капитан-генералом, — его эскадра из 20 судов гнала 23 три вражеских корабля вверх по проливу и далее по Мраморному морю вплоть до стен самого Константинополя.

И все же, несмотря на славные достижения, на превосходное искусство мореплавателей и проявленную храбрость, чувствуется отсутствие общего плана действий: более продуманная оборона ближайших подступов к осажденному городу могла бы позволить эффективнее отрезать нападающих от прибывающих подкреплений и подвозимых припасов. Вопреки всем усилиям венецианцев они продолжали преодолевать их заслон, и даже в моменты наивысшего триумфа обороняющиеся в глубине души понимали, что падение Кандии — всего лишь вопрос времени.

Лишь одно могло ее спасти — сильная, энергичная поддержка европейских государств. Можно доказать, что всю историю османской экспансии в Европе можно объяснить вечной неспособностью христианских князей объединиться для защиты своего континента и своей веры. Они не делали этого со времен Третьего крестового похода, состоявшегося почти пятьсот лет назад; не сделали они этого и сейчас. Вновь и вновь Венеция обращалась к ним, постоянно подчеркивая, что на весах лежит не просто будущее неприметной венецианской колонии, но безопасность христианского мира как такового, что потеря Крита будет означать потерю половины Средиземноморья. Германский император указал на то, что недавно подписал двадцатидвухлетний мир с Портой; из Испании, ко всеобщему изумлению, его католичнейшее величество отправил посла в Константинополь, принадлежавший неверным; Франция, верная своей двойной игре, время от времени тайно направляла Венеции небольшие суммы денег, но продолжала протягивать султану руку дружбы. Англия, от которой не ожидали многого, так как она еще не представляла собой реальной силы в Средиземноморье, была щедра лишь на обещания. Папы, последовательно сменявшие друг друга на престоле, видели в затруднительном положении Венеции полезное средство получения некоторых преимуществ и предлагали помощь лишь в обмен на уступки: Иннокентий X — за контроль над венецианскими епархиями, его преемник Александр VII — за повторное допущение в страну иезуитов, изгнанных с территории республики с того момента, как Павел V наложил на нее интердикт в 1606 г.

Правда, с течением времени, когда продолжавшееся сопротивление Кандии стало темой для разговоров во всей Европе, иностранная помощь — люди, деньги и корабли — стала прибывать чаще, но была неизменно слишком мала и приходила слишком поздно. Типичным примером стали силы в 4000 человек под командованием принца Альмериго д’Эсте, посланные из Франции в 1660 г. Они прибыли не весной, когда могли принести пользу, но в конце августа; их первая вылазка против врага, произошедшая на незнакомой территории (они не дали себе труда произвести рекогносцировку), закончилась паническим бегством; через одну-две недели их, подкошенных дизентерией, пришлось всех отправить на другие, более спокойные острова для восстановления сил, после чего оставшиеся в живых — принц, увы, не вошел в их число — возвратились по домам, не добившись ровным счетом ничего.

Подвиги венецианских капитанов на море так многочисленны и так врезаются в память, что слишком легко забыть об обороне Кандии с ее проявлениями еще большего героизма со стороны гарнизона, обреченного терпеть истощение в течение двадцати двух лет — из всех средств ведения войны этот лишает стойкости в наибольшей степени — и переживать постоянное разочарование, когда подкрепления, обещанные Венеции так называемыми союзниками, вновь и вновь оказывались фикцией. Если же такие силы на самом деле появлялись, то казалось, что прибывшие заботятся либо о спасении собственной шкуры, либо — что было ничуть не лучше — о том, чтобы стяжать славу лично для себя: они рисковали не только своими, но и многими чужими жизнями, что вряд ли можно было допустить, учитывая хроническую нехватку людских ресурсов.

Последнее стало все более частым явлением на заключительных этапах осады. К этому моменту название Кандии гремело на всю Европу, и множество отпрысков знатных фамилий (особенно французских) стекалось на остров, исполненное решимости проявить свою доблесть на столь славном поле брани. Наиболее примечательный наплыв имел место в 1668 г., когда Людовик XIV после долгих уговоров наконец-то заинтересовался осадой. Но даже теперь он не вступил в войну и не разорвал дипломатические отношения с султаном: в Леванте французские купцы извлекли всю возможную выгоду от внезапного исчезновения своих соперников венецианцев, и дела их шли слишком хорошо, чтобы король мог думать о каком бы то ни было открытом разрыве. Однако он пошел на компромисс с собственными принципами, разрешив Венеции набирать в своих владениях войска под общим командованием генерал-лейтенанта королевской армии маркиза Сент-Андре Монбрюна. В результате сформировался отряд добровольцев числом в 500 человек; их список мало был похож на перечень военнослужащих настоящей профессиональной армии и вызывал в памяти перекличку на Поле золотой парчи.[240] Непосредственно после Монбрюна шел герцог де ла Фейяд, который, хотя и не был богат, настоял на том, что будет нести львиную долю расходов; дальше следовали еще два герцога — Шато-Тьерри и Кадерусс, маркиз д’Обюссон, графы Вильмор и Таване, принц Невшатель (которому едва исполнилось 17 лет) и множество других молодых аристократов, чьи имена позволяли причислить их к самым благородным семействам Европы.

По прибытии на Крит в начале декабря этих представителей французской знати, новый капитан-генерал Франческо Морозини вверил им защиту одного из внешних укреплений города со стороны суши, но они отказались, заявив, что проделали долгий трудный путь на Крит не для того, чтобы им велели ползти по грязи на какой-то отдаленный аванпост и ждать там, молча и терпеливо, пока турки решат предпринять следующую атаку. Вместо этого они потребовали провести масштабную вылазку, которая «вынудит врага снять осаду». Морзини весьма благоразумно запретил предпринимать что-либо подобное. Он уже делал несколько дюжин вылазок, и ни одна из них не принесла долговременных результатов. Остававшихся в его распоряжении людей — к настоящему моменту их количество снизилось до 5000 — едва хватало, чтобы защищать бреши в стенах, постоянно появлявшиеся в результате деятельности турецких саперов. Но его доводы остались втуне. Согласно описанию французского историка,

«Монсеньор де ла Фейяд жаждал лишь энергичных действий и славы для себя; его мало беспокоило, что семь-восемь сотен воинов республики погибнут, коль скоро по возвращении во Францию его будут восхвалять за доблестную вылазку на Крите. Ему было мало горя, что, когда он покинет остров, венецианцы понесут дальнейшие потери из-за нехватки защитников».

Увидев, что капитан-генерала не удастся переубедить, ла Фейяд, громко сетуя на робость венецианцев, объявил о своем намерении самостоятельно предпринять атаку, без чьей бы то ни было поддержки. Так он и сделал 16 декабря, символически вооруженный хлыстом, во главе сил, численность которых, как сообщают, уже сократилась с первоначальных 500 до 280 человек. Турки яростно отбивались, но французы, со всем свойственным им безрассудством, явили почти сверхъестественную храбрость, отбросив врага на 200 ярдов и перед тем перебив почти 800 человек, пока прибывший свежий батальон янычар в конце концов не заставил их отступить. Графы Вильмор и Таване, а также около 40 других участников вылазки погибли; более 60 получили тяжелые ранения, в том числе маркиз д’Обюссон. Сам ля Фейяд, у которого из нескольких ран струилась кровь, был последним возвратившимся в укрытие.

Все это было великолепно, однако не принесло пользы ни Криту, ни Венеции. Когда мгновение славы миновало, оставшимся в живых юным героям не удалось сразу покинуть остров. Они отбыли в течение недели, но многие из них — и даже те, кто смог уехать целым и невредимым, — никогда более не увидели Франции. С собой они увезли бациллы чумы.


Вскоре после того как оставшиеся в живых высадились в Тулоне, из Франции в Кандию отплыло другое войско — гораздо большее по численности, существенно лучше подготовленное и экипированное. Венецианский посол — Джованни Морозини, родственник капитан-генерала, — в конце концов убедил Людовика XIV всерьез отнестись к его «христианнейшим» обязанностям, и весной 1669 г. первая серьезная помощь была готова: 6000 человек, 300 лошадей и 15 пушек. Все это разместили на 27 транспортных судах, а эскортировать флот предстояло 15 военным кораблям. Но даже сейчас Людовик попытался скрыть свой «адюльтер» от турецких друзей: флот плыл не под «королевскими лилиями», а под «крестами и ключами» папства.

Ядро армии, насчитывавшее около 4000 человек, находившееся под объединенным командованием герцога де Бофора и герцога де Ноайля, прибыло в Кандию 19 июня. Увиденное поразило их до глубины души. Один из офицеров писал:

«Город был в таком состоянии, что на него было страшно смотреть: улицы были усеяны пулями и пушечными ядрами, а также осколками от мин и гранат. Не осталось ни одной церкви, ни даже здания, стены которого не были бы продырявлены и почти полностью превращены в руины вражеской артиллерией. Дома превратились в жалкие укрытия. Повсюду стояло отвратительное зловоние; мы постоянно натыкались на мертвых, раненых или искалеченных».

И тут же начала повторяться история ла Фейяда. Новоприбывшие столь жаждали броситься в битву, что отказались ждать остальную часть армии и самостоятельно предприняли атаку на рассвете 25 июня. Вначале дела пошли плохо: первый отряд, по которому они открыли огонь, оказался недавно прибывшим соединением из Германии, шагавшим им на помощь. Когда порядок восстановился, они атаковали окопы турок, причем поначалу им сопутствовал успех. Затем внезапно случайный выстрел со стороны турок попал в бочки с порохом на одной из поспешно оставленных батарей. Турки славились своими саперами; их операции по минированию стали характерной особенностью ведения ими осады, и значительная часть ущерба, причиненного оборонительным сооружениям города, являлась результатом подземных взрывов. Теперь по рядам французов внезапно распространился слух, что вся земля под ними заминирована, что на батарее находился шнур со взрывчаткой и что детонация, которую они только что услышали, — это первый из целой цепи взрывов, которые разорвут их на куски. Началась паника. Солдаты в страхе побежали, в толчее спотыкаясь друг об друга. Увидев это внезапное и, с их точки зрения, совершенно необъяснимое бегство, турки перестроились и атаковали. Пять сотен французов погибло; через несколько минут их головы, насаженные на пики, с триумфом пронесли перед великим визирем Ахмедом. Среди них были головы герцога де Бофора и монаха-капуцина, который сопровождал армию в качестве духовника.

Для шеститысячного войска 500 человек не являются роковой потерей. Четыре дня спустя прибыли остатки армии короля Людовика и Морозини начал планировать новую атаку на Канею с востока. Однако дух новых союзников уже был сломлен. 24 июля французский военный корабль, вооруженный 70 пушками, подошел чересчур близко к турецкой береговой батарее и был взорван; через несколько дней де Ноайль холодно сообщил капитан-генералу, что приказывает армии взойти на борт и возвратиться домой. Протесты, мольбы и угрозы, просьбы со стороны уцелевшего местного населения и даже проклятия с церковной кафедры не возымели своего действия: 21 августа французский флот снялся с якоря. Всех охватило отчаяние, и малочисленные отряды, присланные папой, империей и даже мальтийскими рыцарями, также подняли паруса и направились на запад. Морозини и его гарнизон остались одни, и великий визирь отдал приказ к началу генерального штурма.

Каким-то образом его удалось отбить, но капитан-генерал знал, что теперь он побежден. Его гарнизон сократился до 3600 человек. В этом году более не ожидалось подкреплений, оборонительные сооружения лежали в руинах, и он понимал, что у него нет надежды удержать Кандию в течение следующей зимы. С другой стороны, выбрав немедленную капитуляцию и не ожидая, пока город возьмут штурмом (что было неизбежно), он мог добиться благоприятных и даже почетных условий перемирия. Правда, он не имел полномочий вести переговоры от имени республики, но знал, что по крайней мере в трех случаях в прошлые годы — первый имел место уже в 1647 г., а затем то же повторилось в 1657 и 1662 гг. — вопрос о мирных переговорах обсуждался в сенате и каждый раз находил некоторую поддержку. В любом случае выбирать ему не приходилось.

Противники достигли соглашения 6 сентября 1669 г. Великий визирь, немало восхищенный Морозини, проявил великодушие: венецианцы покинут город свободно и безо всякого ущерба в течение двенадцати дней, хотя этот срок может быть продлен (так оно и случилось на самом деле) в случае плохой погоды; все пушки, уже находившиеся на месте до начала осады, надо будет оставить там, где они стоят, остальные орудия они смогут взять с собой. Крит переходит под власть турок, но венецианцы могут сохранить за собой острова Грамвуса близ его северо-восточной оконечности, превращенный ими в крепость остров Спиналонга, а также город Ситию, расположенный на востоке, который никогда не сдавался врагу.

Итак, 26 сентября, после четырехсот шестидесяти пяти лет оккупации и двадцати двух — осады, знамя святого Марка в конце концов перестало развеваться над тем, что осталось от цитадели Кандии, и последние официальные представители республики возвратились в родной город. С ними ушло практически все гражданское население: никто не хотел оставаться под властью новых хозяев. Для Венеции случившееся означало конец эпохи. Она сохранила три своих аванпоста; кроме того, на карте Эгейского моря остались одна-две точки, где по-прежнему царствовал крылатый лев, хотя его рев утих, и даже ворчание было еле слышно. Крит был последним значительным владением Венеции за пределами Адриатики, и с его потерей не только ее власти, но и фактическому присутствию в Восточном Средиземноморье пришел конец.

Но по крайней мере то был великолепный конец. Венецианцы никогда не сражались дольше, не проявляли большего героизма, будь то на суше или на море; никогда не сталкивались с более стойким противником. В финансовом отношении цена оказалась невероятно высока, если же говорить о людских жизнях — то еще выше. Более того, почти четверть века венецианцы сражались в одиночку. Если союзники и оказывали им помощь — в тех сравнительно редких случаях, когда она вообще поступала, — то действовали, проявляя недовольство и равнодушие, действовали неадекватно, корыстно; временами — когда из-за них возникали долгие задержки и периоды бездействия или когда они внезапно отступали, никого не предупредив, — наносили явный ущерб общему делу. Даже в последние три года, когда прежняя тактика изнурения уступила место неистовству разрушения и кровопролития, иностранные вмешательства приводили лишь к деморализации и лишали оборонявшихся уверенности в себе.

Однако Франческо Морозини сдался не потому, что пал духом или потерял уверенность в себе. Причиной стало трезвое осознание того, что потери Кандии не избежать и выбирать можно было либо отбытие на почетных условиях в данный момент, либо массовую резню и разграбление, которые последуют чуть позже. Как и следовало ожидать, по прибытии в Венецию он оказался в трудной ситуации. Его обвинили не только в том, что он превысил свои полномочия, проведя переговоры с врагом, но и в трусости, измене и даже в растратах и коррупции. К счастью, у него не оказалось недостатка в сторонниках, которые поспешили выступить в его защиту, и когда вопрос в итоге передали на рассмотрение Большого совета, голосование закончилось с подавляющим перевесом в его пользу. Он вышел из этой истории, ничем не запятнав свою репутацию, — однако был полон решимости отомстить.


Действительно, вскоре маятник качнулся в противоположную сторону. Всего двадцать лет спустя, в 1681 г., венгерские протестанты, подданные императора Леопольда I, подняли восстание против того, что они считали католическим игом Габсбургов, и совершили почти безумный поступок — обратились к султану с просьбой помочь им. Мехмеду IV только этого было и надо, и весной 1683 г. он отправился в Эдирне, где его ожидала значительная армия. В нее входили целые полки артиллерии и инженеров, а также ряд соединений ополченцев, состоявших в основном из крымских татар. Когда они достигли Белграда, султан передал командование своему великому визирю Кара Мустафе («Черному Мустафе»), и последняя в истории великая османская армия, направленная против христианской Европы, двинулась к Вене.

Турки уже во второй раз пытались овладеть столицей империи. Сулейман Великолепный разбил лагерь под стенами Вены в сентябре 1529 г., однако потерпел полную неудачу: после осады, продолжавшейся менее трех недель, во время которой обороняющиеся оказали неожиданно упорное сопротивление, нехватка запасов и, главное, приближение зимы вынудили его отступить. У Кара Мустафы было то преимущество, что он прибыл в удачный сезон: подвел армию к городу 13 июля. С другой стороны, он не имел тяжелой артиллерии — транспортировать ее на такое расстояние было практически невозможно — и был вынужден рассчитывать по большей части на своих саперов и минирование укреплений, дабы устроить взрыв под ними и таким образом обрушить. Турки давно, можно сказать, специализировались в этой сфере. Как всегда, минирование оказалось чрезвычайно эффективно, и, вполне возможно, Вена бы пала, не подоспей как раз вовремя польская армия под командованием короля Яна Собеского. Внезапно турки оказались под смертоносным перекрестным огнем отчаянно сражавшегося гарнизона и освободителей с их великолепными полководцами; после битвы, продолжавшейся целый день, они бежали в беспорядке. Сулейман по крайней мере контролировал отступление и сохранил армию в целости; Кара Мустафа потерпел полное поражение. В один день репутация Османской империи как непобедимой силы, способной завоевать что угодно, развеялась навсегда. Впредь она никогда не создавала серьезной угрозы христианскому миру.

Вена расположена более чем в 200 милях от Средиземного моря, и ее безуспешная осада не нашла бы отражения на страницах этой книги, если бы она не вдохновила императора, папу и Собеского двинуться на разбитых турок. Венеция, по-прежнему горевавшая о потерянном Крите, теперь получила несколько довольно настоятельных предложений присоединиться к новой лиге, формировавшейся с наступательной целью: силами этого союза, при условии использования морских сил республики вместе с сухопутными силами других государств, султана можно будет выдворить из Европы навсегда, и ни одно государство не выиграет от его изгнания больше, чем сама Светлейшая республика.

Венеция не торопилась с ответом. Ей потребовалось более десяти лет, чтобы оправиться от последствий Критской войны. Готова ли она на самом деле еще раз поставить все на карту, ввязавшись в очередной конфликт? С другой стороны, ситуация коренным образом изменилась после поражения турок под Веной. Следующий этап войны можно будет, по крайней мере частично, развернуть на море; разве ее собственные интересы — не говоря уже о добром имени — не требуют проведения более активной политики? Турки ослабели, деморализованы; великий визирь, ненавистный Кара Мустафа, по возвращении в Константинополь был немедленно казнен по приказу султана; от их армии остались жалкие крохи. Не пришло ли время начать наступление и не только отомстить за потерю Крита, но и вернуть его и, возможно, также и прочие бывшие колонии? После долгих споров 19 января 1684 г. послу империи сообщили, что Венеция присоединится к лиге.[241]

Капитан-генералом республики в то время был все тот же Франческо Морозини. Несмотря на то что он в конце концов сдал Кандию (что было неизбежно), он в свои шестьдесят четыре года оставался наиболее талантливым из венецианских военачальников, намного превосходившим всех остальных. Исполненный решимости и энтузиазма, он принял командование над флотом из 68 боевых кораблей, в число которых входили вспомогательные суда, посланных папой, мальтийскими рыцарями и великим герцогом Тосканским. Покинув гавань, он направился прямо к своей первой цели — острову Лефкас — и захватил его 6 августа после осады, продолжавшейся шестнадцать дней. Из быстрых завоевательных операций не многие могли бы дать такой стратегический эффект: Лефкас, расположенный между Корфу и Кефалонией, позволял своим обладателям одновременно контролировать вход в Адриатику и Коринфский залив; этот успех обеспечил также плацдарм, с которого через несколько недель небольшое сухопутное соединение перебралось на континент и вынудило сдаться замок Превеза. Тем временем в значительно более северных районах побережья христианское население Боснии и Герцеговины подняло стихийный бунт против своих турецких владык и двинулось к югу, в Албанию и Эпир. Еще севернее армии императора и Яна Собеского продолжали продвижение через Венгрию. К началу зимы Венеция и ее союзники имели веские причины гордиться своими успехами.

С наступлением весны 1685 г. Морозини отправился в поход против когда-то принадлежавшего венецианцам порта Короне, потерянного ими и перешедшего к туркам в 1500 г.; на берег высадилось около 9500 человек, в том числе солдаты имперских, папских и тосканских войск, а также 3000 венецианцев и 120 рыцарей ордена Святого Иоанна. На этот раз османский гарнизон оказал отчаянное сопротивление — белый флаг взвился над цитаделью лишь в августе. Затем, во время обсуждения условий капитуляции, турецкое орудие открыло огонь, убив несколько венецианцев. Переговоры сразу же прервались; союзные войска яростно ворвались в город и перебили всех. Вслед за этим одна за другой пали несколько крепостей; по прошествии двух-трех месяцев значительная часть северного Пелопоннеса оказалась в руках союзников, и на место прибыл шведский генерал Отто Вильям фон Кенигсмарк — республика наняла его, положив жалованье в 18 000 дукатов, чтобы он принял общее командование всеми сухопутными силами.

В начале 1686 г. Морозини и Кенигсмарк встретились на Лефкасе на военном совете. Перед ними были четыре основные цели: Хиос, Эвбея, Крит и оставшаяся часть Пелопоннеса, — и им предстояло выбрать одну из них. Вероятно, во многом по настоянию Кенигсмарка они избрали последнюю. Во время двух последовавших летних кампаний силам лиги сдались Модон и Наварин, Аргос и Навплия, Лепанто, Патрас и Коринф. Тем временем Морозини обогнул со своим флотом Аттику и начал осаду Афин. А затем произошла вторая из двух величайших трагедий мировой истории, тяжкая ответственность за каждую из которых, увы, ложится на венецианцев. Печальную историю Четвертого крестового похода мы уже рассказывали в VII главе; теперь же нам приходится с прискорбием засвидетельствовать, что в понедельник, 26 сентября 1687 г., примерно в семь часов вечера, мортира, помещенная Морозини на холме Мусейон напротив Акрополя, под руководством германского лейтенанта произвела выстрел по Парфенону, который (еще одно проклятие судьбы!) турки использовали как пороховой склад. Последовало прямое попадание. В результате взрыв почти полностью уничтожил целлу и фриз, а также восемь колонн с северной стороны и шесть с южной вместе с примыкавшей к ним верхней частью сооружения.

И на этом разрушения не закончились. После взятия города Морозини — несомненно, вспомнив о четырех бронзовых конях, вывезенных с ипподрома в Константинополе в 1205 г., — попытался изъять коней и колесницу Афины, составлявших часть восточного фронтона храма. Во время работ вся группа упала на землю и разбилась на куски. Решительный завоеватель вынужден был удовольствоваться более скромными сувенирами — двумя из четырех львов, расположенных по бокам здания. Ныне они стоят у входа в венецианский арсенал.

Маловероятно, что по поводу гибели Парфенона в Венеции пролилось много слез. Венецианцы были слишком заняты торжествами. Последнюю свою крупную победу — при Лепанто — они одержали более ста лет назад; более того, осуществлявшиеся теперь Морозини завоевания — равных им не было с XV в., — казалось, влекли за собой окончательное исчезновение того черного османского облака, которое так долго заслоняло им свет, а может быть — и возвращение к давно прошедшим дням существования торговой империи. Неудивительно, что жители Венеции ликовали; также неудивительно, что, когда дож Маркантонио Джустиниан скончался в 1688 г., Франческо Морозини абсолютным большинством голосов при первой же баллотировке был избран его преемником.

Морозини, однако, не собирался отказываться от командования. 8 июля 1688 г. он вывел флот, насчитывавший примерно 200 судов, из Афинского залива и направился к следующей цели — острову Эвбее (или Негропонте, как называли его венецианцы). Подобно Криту Эвбея впервые попала в руки венецианцев в результате раздела Византийской империи после Четвертого крестового похода, и хотя турки отняли его у Венеции более двух столетий назад — в 1470 г., — рана от этой потери так никогда и не зажила. Все знали, что остров хорошо укреплен, и ожидали, что турецкий гарнизон численностью в 6000 человек — даже если к нему на помощь не придет никаких подкреплений — окажет энергичное сопротивление. Но силы лиги вдвое превосходили турок по численности, и ни Морозини, ни Кенигсмарк не питали сколько-нибудь серьезных сомнений насчет того, что остров вскоре будет принадлежать им. Однако они рассуждали, не учитывая непредвиденных обстоятельств. Внезапно удача изменила им, и едва началась осада, как ужасающая эпидемия — вероятно, дизентерия или малярия — поразила их лагерь. За несколько недель армия потеряла треть личного состава, в том числе и самого Кенигсмарка. В середине августа прибытие из Венеции подкрепления, насчитывавшего 4000 человек, вдохновило Морозини на продолжение осады, но почти немедленно он узнал, что в его рядах начался мятеж. Имперские войска из Брауншвейга и Ганновера категорически отказались сражаться. Недовольство распространялось почти с той же быстротой, что и болезнь, и у него не было иного выхода, кроме как отдать приказ вновь грузиться на суда.

Но даже сейчас он не мог смириться с унижением, которое влекло за собой поспешное возвращение в Венецию. Еще одной победы — пусть и скромной — было бы достаточно, чтобы восстановить его честь и позволить подданным приветствовать его как героя, несмотря ни на что. Этой цели прекрасно бы послужила крепость Мальвазия (Монемвасия) в юго-восточной части Пелопоннеса — одна из немногих оставшихся у турок крепостей на континенте. Однако имелась и трудность: к замку, стоявшему на высокой, фактически неприступной скале, вел только узкий путь, в значительной части своей имевший менее ярда в ширину, которым не смогла бы воспользоваться осаждающая армия. Оставалось надеяться лишь на артиллерийский обстрел, и Морозини приказал начать строительство двух площадок для батарей. Но не успели их закончить, как он заболел сам. Передав командование своему генеральному проведитору Джироламо Корнеру, он отплыл домой в январе 1690 г., больной, безутешный; его ожидал горячий прием, которому он был совершенно не в состоянии радоваться.

Корнер оказался достойным преемником, причем даже более удачливым, чем Морозини. Он взял Мальвазию и поднял над ее стенами знамя святого Марка впервые за 150 лет; затем, узнав, что османский флот направляется к архипелагу, вновь поплыл к югу ему навстречу и рассеял его близ Митилены на Лесбосе, нанеся во время столкновения серьезный ущерб. Вновь вернувшись в Адриатику, он предпринял неожиданную атаку на Валону, захватил ее и разобрал на ней оборонительные сооружения. Он по-прежнему находился там, когда его поразила лихорадка; через день-два скончался. Его преемник показал себя ненадежным человеком.

Думая о войне с Турцией, начавшейся столь блестяще, и негодуя на унизительную задержку, венецианцы вновь обратили взоры к своему дожу, надеясь, что он примет на себя активное руководство военными действиями. Морозини, которому исполнилось уже 74 года, так и не восстановил здоровье. Тем не менее, когда его пригласили вновь приступить к исполнению обязанностей командующего, он не колебался. Его отплытие из Венеции, обставленное весьма торжественно, произошло 25 мая 1693 г., однако последняя кампания обернулась цепью неудач; результаты ее произвели унылое впечатление. Турки воспользовались передышкой и в ходе зимы и весны укрепили защитные сооружения Эвбеи и Канеи на Крите. Встречные ветры не позволили Морозини предпринять новую попытку пройти Дарданеллы. Он усилил гарнизон в Коринфе и в одном из двух укрепленных пунктов на Пелопоннесе, а также преследовал нескольких алжирских пиратов; наконец — чтобы не возвращаться совсем уж с пустыми руками — занял Саламин, Гидру и Спеце, прежде чем встать на зимовку близ Навплии. К этому моменту стало ясно, что напряжение не прошло для него даром. В течение всего декабря он находился в постоянной агонии, вызванной камнями в желчном пузыре, и 6 января 1694 г. скончался. Никогда более — до самой кончины республики — венецианскому дожу не доводилось лично отправляться на войну.


Остается рассказать лишь одну небольшую главу из трагической истории о том, как Венеция попыталась вернуть себе контроль над Средиземноморьем. В 1686 г. в качестве одной из четырех возможных целей Франческо Морозини и граф Кенигсмарк рассматривали остров Хиос. Его выгодно отличало то, что подавляющее большинство населения составляли христиане, как католики, так и православные, причем у тех и у других был свой епископ; турецкий гарнизон, по оценкам союзников, насчитывал самое большее около 2000 человек. Антонио Дзен, венецианский капитан-генерал, высадившийся на острове 7 сентября 1694 г., с 9000 бойцов не ожидал каких-либо трудностей.

В начале он действительно не столкнулся с ними. Тут же начался артиллерийский обстрел; гавань вместе с тремя турецкими судами, которым случилось стоять здесь на якоре, удалось взять без боя, а гарнизон сдался 15 сентября с условием, что ему будет обеспечена возможность безопасно перебраться на континент. Венецианцы ликовали, и настроение улучшилось еще более, когда на Хиос пришло известие о быстром приближении турецкого флота из пятидесяти судов. Последние годы турки делали все возможное, чтобы избежать стычек на море, и капитаны Дзена невысоко ставили их талант мореплавателей, да и их храбрость. К несчастью, как раз в тот момент, когда капитан-генерал собирался выйти из узкого пролива, отделяющего Хиос от континента, ветер стих. В условиях воцарившегося мертвого штиля противостояние стало невозможным, а когда 20 сентября повеял слабый бриз, он спугнул турок — которые, заметив опасность, быстро направились домой и достигли гавани близ Смирны прежде, чем венецианцы смогли их догнать. Дзен, по-прежнему готовый к битве, бросил якорь на рейде напротив гавани. Но едва это случилось, как к нему на борт флагманского корабля явились местные консулы, представители трех европейских держав, не являвшихся членами лиги, — Англии, Франции и Нидерландов, которые умоляли его не подвергать риску жизнь и имущество христиан в городе, напав первым (как сообщают, они подкрепили свои просьбы значительной суммой денег). Зная, что, кроме того, запасы у него на исходе, Дзен согласился и вернулся на Хиос.

Но большое морское сражение, которого так жаждало большинство венецианских капитанов, не заставило себя долго ждать. Султан, разгневанный потерей одного из важнейших прибрежных островов, отдал приказ немедленно отвоевать его, и в начале февраля 1695 г. стало известно о новом османском флоте, состоявшем из двенадцати самых мощных боевых кораблей — султанов, как их называли, — поддержанных 24 галерами. Антонио Дзен тут же двинулся им навстречу; флот его приблизительно равнялся по силе вражескому, так как включал большую эскадру, предоставленную мальтийскими рыцарями, и утром 9 февраля битва наконец завязалась у северного выхода из пролива. В ходе долгого и жестокого сражения венецианцы совершили несколько исключительных по смелости действий (быть может, турки сражались столь же храбро, но их подвиги не отмечены в описаниях, сделанных венецианцами). Однако когда с наступлением темноты два флота разошлись, несмотря на тяжелые потери с обеих сторон — венецианцы потеряли 465 человек убитыми и 603 ранеными, — итог сражения оставался неясен.

Оказалось, однако, что произошедшее — лишь первый этап. Оба флота встали на якорь близ Хиоса, вне пределов досягаемости орудий друг друга, и в течение десяти дней выжидали, наблюдая, а затем 19 февраля турки, воспользовавшись сильным попутным северным ветром, вновь устремились на противников. Во время боя ветер усилился до штормового; буря бушевала так, что суда утратили возможность маневрировать вблизи друг друга. Венецианцы отчаянно пытались зайти с наветренной стороны, однако постепенно их оттеснили в узкий пролив, ведущий к гавани. В такую погоду войти в порт не представлялось возможным — суда могли только дрейфовать на рейде, где вновь и вновь подвергались обстрелу со стороны преследовавших их турок. Разразилась катастрофа. Венецианцы понесли колоссальные потери, турки — относительно небольшие. Капитан-генерал созвал военный совет, но, очевидно, результаты его были заранее предрешены. Венецианцы более не располагали достаточным количеством людей, чтобы как следует укомплектовать гарнизон крепости; казна опустела, запасы подходили к концу. Задолго до прибытия какой бы то ни было помощи турки обязательно атаковали бы вновь, и последствия были бы еще более плачевными.

Так и случилось, что остров Хиос был завоеван и менее чем через шесть месяцев снова потерян. Ночью 20 февраля всю боевую технику, какую только можно было унести, погрузили на суда; оборонительные сооружения разобрали или уничтожили. Затем, утром 21 февраля, флот отплыл из гавани. Вместе с ним, дабы избегнуть мести со стороны турок, отправились представители большей части католических семейств острова, которым были дарованы новые владения на Пелопоннесе в качестве компенсации за те, что они покинули. Даже при отъезде злой рок преследовал венецианцев. Едва последний корабль обогнул мол, как один из лучших остававшихся у Дзена кораблей, «Аббонданца рикецца», нагруженный оружием и снаряжением, налетел на подводный риф. Все попытки спасти его потерпели неудачу, и судно пришлось бросить, причем большая часть груза так и осталась на борту.

У жителей Венеции, столь недавно праздновавших возвращение Хиоса под власть республики, новость о потере острова вызвала в большей степени гнев, нежели уныние. Сенат немедленно начал расследование. Ожидая решения суда, несчастный Дзен вместе с несколькими старшими офицерами был доставлен обратно в Венецию в цепях. Он умер в тюрьме в июле 1697 г., когда процесс все еще продолжался. Результаты его так никогда и не были обнародованы.


Турки не потерпели поражения; но понесли значительные потери и, казалось, должны быть рады возможности провести переговоры с целью заключения мира. Император Леопольд, в свою очередь, чрезвычайно желал, чтобы так случилось, поскольку знал, что назревает новый кризис — на этот раз не на восточных его границах, но на западе. Было очевидно, что полубезумному бездетному испанскому королю Карлу II жить осталось недолго. Главных претендентов на его трон было двое — сам Леопольд и Людовик XIV Французский (оба — внуки Филиппа III и зятья Филиппа IV), — и Леопольд, что понятно, хотел иметь руки свободными ввиду предстоящей борьбы. Англия и Голландия, ужасавшиеся перспективе увидеть Францию и Испанию объединенными под властью Людовика, предложили Леопольду посредничество в переговорах с султаном; Польша и Венеция, исходя из того, что территории, завоеванные ими, останутся под их властью, были только рады прекратить борьбу после пятнадцати лет войны. Соглашения были быстро достигнуты, и 13 ноября 1698 г. заинтересованные государства встретились в венгерском Карловице (ныне — сербский город Сремски Карловцы).

Переговоры шли не так гладко, как ожидалось: представители султана указывали, что их господин не сдался и не видит оснований для просьб покинуть все территории, ныне оказавшиеся в руках христиан. В особенности это относилось к некоторым владениям на Средиземном море. Венеция может получить Пелопоннес — здесь он не станет чинить препятствий, — а также вернуть себе Лефкас, расположенный с одной стороны полуострова, и Эгину — с другой; к тому же ряд крепостей на побережье Далмации. Он, однако, полон решимости удержать за собой Афины, Аттику и всю территорию Греции севернее Коринфского залива. Представитель Венеции яростно возражал, но не получил поддержки. Император, едва получив заверения относительно того, что в его власти останутся Венгрия и Трансильвания, жаждал как можно скорее попасть домой и дал понять венецианцам, что, если они будут упорствовать, затрудняя переговоры, он не остановится перед тем, чтобы заключить сепаратный мир. Некоторое время республика продолжала спор, и когда договор был заключен — 26 января 1699 г., не участвовала в его подписании. Но в конце концов мудрость восторжествовала над гордостью и 7 февраля дож прибавил к документу свою печать.

Он поступил совершенно правильно, ибо Карловицкий договор стал тем дипломатическим документом, который прежде всех прочих ознаменовал начало упадка державы османов, и Венеция, непосредственно противостоявшая этой державе дольше, нежели какое-либо другое христианское государство, имела наибольшие права быть одним из участников этого договора. С другой стороны, ее вынужденный отказ от значительной части завоеванных территорий нанес удар не только по самоуважению — в результате ей оказалось гораздо труднее защищать оставшиеся у нее области. Теперь ничто не мешало туркам ворваться на Пелопоннес из Аттики или даже из любой точки вдоль северного побережья Коринфского залива — и весьма скоро они это доказали.


Глава XIX
ВОЙНЫ ЗА НАСЛЕДСТВО

В пятницу, 1 ноября 1700 г., король Испании Карл II умер в своем дворце в Мадриде. Слабый как телом, так и разумом, он взошел на престол в четырехлетнем возрасте после кончины своего отца, Филиппа IV, и придворным достаточно было одного взгляда на несчастного ребенка, чтобы понять, насколько он плохо подходит для решения тех задач, которые встанут перед ним в будущем. Карл выглядел карикатурой на Габсбургов: его подбородок и нижняя челюсть выдавались так далеко, что зубы на ней не могли сомкнуться с верхним рядом. Он постоянно болел, причиной чего многие считали колдовство. Мало кто из подданных верил, что когда Карл станет взрослым, то примет власть над своими огромными владениями. Но король стал взрослым, и после десятилетнего регентства его матери Марианы, дочери императора Фердинанда III, начал править сам — по крайней мере теоретически. Таким образом, со дня его вступления на престол в 1665 г. и в течение последующих тридцати пяти лет Испания являлась, в сущности, великой монархией без монарха. Не было никаких признаков того, что король управляет сам. Он едва ли даже садился за письменный стол, за исключением тех случаев, когда требовалось подписать бумаги; впрочем, он редко знакомился с их содержанием, и однажды в мае 1694 г., когда ему пришлось пропустить завтрак, это вызвало у него такое удивление, что сей факт был зафиксирован в придворном журнале. Управление страной находилось в руках сменявших друг друга первых министров, людей разного уровня способностей, и испанских грандов, а также, помимо прочего, церкви и ее главного орудия — инквизиции.

Как говорил сам король английскому послу, он никогда не вмешивается в вопросы религии. Обычно жертвами инквизиции становились евреи и протестанты, но, в сущности, ни один иноземец не мог чувствовать себя в безопасности. Когда в 1691 г. умер священник при посольстве, хоронить его пришлось тайно. Но затем его тело вырыли и изуродовали. И не приходится сомневаться, что изгнание морисков[242] в 1610 г., осуществленное инквизицией при содействии страшного герцога Лермы, нанесло Испании удар, от которого она оправилась лишь спустя несколько столетий. От морисков зависело сельскохозяйственное производство страны — зерновые культуры, сахар, рис, хлопок, даже бумага. Ремесла, которые могли быть предметом гордости Испании, также находились в их руках. Поэтому к 1700 г. Севилья и Толедо, Сеговия и Бургос представляли собою лишь тень того, чем были столетие назад. Для крестьян и трудового населения городов условия ухудшались с каждым годом. В 1699 г. наступил голод: толпа из 20 тысяч человек собралась перед королевским дворцом, и полномасштабное восстание едва удалось предотвратить.

Не стало неожиданностью и то, что Карл, несмотря на два брака, не смог обеспечить потомство, а потому на исходе столетия со всей серьезностью встал вопрос о том, кто же унаследует престол. Трудность была в том, что на испанскую корону претендовали — о чем они и заявили — две могущественнейшие династии в Европе. Одна из двух дочерей короля Филиппа III, старшая Анна, была замужем за королем Франции Людовиком XIII; младшая, Мария, — за австрийским императором Фердинандом III. Анна в свое время произвела на свет будущего Людовика XIV, Мария — императора Леопольда I. Людовик мог также заявить свои претензии, ссылаясь на родство по линии своей жены, Марии Терезии, которая приходилась старшей сестрой Карлу II. К несчастью для него, однако, невеста после своего брака обязывалась отказаться от всех наследственных прав в испанских владениях.[243]

С другой стороны, младшая сестра Карла, Маргарита, таким отказом после заключения брака с Леопольдом I связана не была. Ее маленький внук Иосиф Фердинанд, сын ее дочери Марии Антонии и Макса Иммануила, курфюрста Баварии, выступал в качестве габсбургского претендента. Казалось, все готово для того, чтобы разгорелась борьба. Когда в 1698 г. Карл заявил, что желает видеть своим наследником и преемником Иосифа Фердинанда, вопрос казался решенным, но в феврале 1699 г. юный принц неожиданно умер. Его внезапную смерть считали результатом оспы — скорее всего без достаточных на то оснований. Было немало таких (в том числе и отец мальчика), кто подозревал отравление и без колебаний заявлял об этом. Вновь начались сложные дипломатические переговоры, не только между тремя государствами, которых это касалось напрямую, но также с участием Англии и Голландии.[244] Эти две морские державы продолжали вести чрезвычайно прибыльную торговлю с Испанией; несколько британских и голландских купцов постоянно проживали в Кадисе и других испанских портах. Большую часть XVII столетия эти две страны пребывали в состоянии острого соперничества. Теперь, однако, их объединила общая цель — сдержать Францию. Если Испания перейдет от слабейшего под власть сильнейшего монарха Европы, можно ли надеяться, что он позволит им продолжать торговлю в этой стране?

Послы сновали из одной европейской столицы в другую, пока в июне 1699 г. не стало известно, что Вильгельм III Английский и Людовик XIV Французский подписали договор[245] о втором разделе Испании, не обращая внимания на договор о первом разделе.[246] Предполагалось, что Голландия и император Леопольд присоединятся к нему позднее. По его условиям, прежние испанские королевства Неаполя и Сицилии присоединялись к Франции вместе с испанскими владениями вдоль побережья Тосканы и герцогством Лотарингия в обмен на Милан. Испания и остальные владения Карла II должны отойти младшему сыну императора, эрцгерцогу Карлу. В марте 1700 г. это соглашение одобрила Голландия. Только Леопольд отказался это сделать. Он не видел резонов для того, чтобы Франция завладевала имперскими территориями. В особенности же его возмущала мысль, что ему придется отдать Милан, который потом он может получить назад в обмен на Лотарингию. Поскольку он был заинтересован в том, чтобы его сын получил все испанское наследство, то начал готовиться к борьбе за это.

Реакция Леопольда была сдержанной, однако лишь по сравнению с реакцией испанского двора, когда в июне условия договора стали известны в Мадриде. Передают, что по получении известий король «пришел в страшную ярость, и королева в возмущении разбила вдребезги все, что находилось в ее комнате». Очевидно, все надежды Испания возлагала на поддержку Австрии — естественно, против держав, выступавших за ее раздел. Король и император обменивались письмами, и перспектива войны начала вырисовываться все отчетливее. Но Карл приготовил сюрприз. Осенью 1700 г. стало ясно, что долго он не протянет, и 3 октября испанский монарх дрожащею рукою поставил подпись под новым завещанием, по условиям которого оставлял все свои владения, без исключения, семнадцатилетнему внуку Людовика XIV Филиппу, герцогу Анжуйскому.[247] Месяц спустя он скончался.

Что побудило его столь неожиданно проявить симпатии к Франции? Прежде всего церковь. Инквизиция и все испанское духовенство давно склонялись к разрешению вопроса в пользу Франции, и папа Иннокентий XII, который скончался за пять недель до смерти короля, сам писал ему, рекомендуя герцога Анжуйского. Понимая, что смерть близка, и слушая нашептывания своего духовника, Карл не мог больше устоять перед его аргументами.

«Я никогда особенно не верил в обязательства французов, — писал король Англии Вильгельм III 16 ноября 1700 г., — но, должен признаться, никогда не думал, что они перед лицом всего мира нарушат официальный договор, который только что подписали». Однако на деле он вряд ли был так удивлен. Людовику — или по крайней мере его внуку — поднесли на блюдечке гораздо больше, чем он мог надеяться, а характер короля был не таков, чтобы пройти мимо возможности только ради договора, на котором еще не высохли чернила. Он прекрасно знал, что Леопольд не смирится с подобным оборотом, а потому, не теряя времени на приготовления, отправил молодого претендента в Мадрид, чтобы он немедленно завладел троном, в сопровождении французских чиновников для занятия ими всех ключевых постов в правительстве. С Филиппом ехала его наставница, почтенная герцогиня дез’Юрсен.[248] В сущности, Филиппа V с готовностью приняли в его новом королевстве, только Каталония проявила враждебность. Но этого никоим образом не было достаточно, чтобы он стал неоспоримым преемником. Людовик не мог знать, какой долгой и тяжелой будет война, которая начнется в результате всего этого, и какой окажется цена, которую придется заплатить за престол для его внука.

Договор о разделе стоил теперь не больше, чем та бумага, на которой он был написан. Стало ясно, что его заменит другое соглашение. Итак, 7 сентября 1701 г. в Гааге представители Англии, Голландии и Священной Римской империи подписали договор о создании того, что получит известность как Великий Альянс. Некоторые моменты в его условиях умышленно оставили без уточнений, но задачи будущей войны, неотвратимость которой ни у кого не вызывала сомнений, были ясны. Цели империи носили откровенно политический характер: Леопольд стремился вернуть империи все испанские владения в Италии. Англия же и Голландия со своей стороны исходили почти исключительно из коммерческих интересов: они хотели обеспечить в будущем для себя мореплавание и торговлю.

Но семью месяцами ранее, в феврале того же года, Филипп Анжуйский вступил в Мадрид как Филипп V Испанский, а французские войска оккупировали Испанские Нидерланды.[249] Война уже началась.

Война за испанское наследство для большинства из нас[250] ассоциируется с великим герцогом Мальборо. Именно на севере, а не на юге Европы родилась величественная легенда о нем — как и он сам. Пропитанные кровью поля сражений при Бленхейме[251] и Рамильи, Аудернарде и Мальплаке находились за сотни миль от Средиземного моря и не имеют отношения к нашему повествованию. Но Срединное море тоже сыграло свою роль в этих событиях; в самом деле, ведь война началась с недолгой кампании на земле под солнцем Италии, в ходе которой французы сумели отстоять бывшие испанские владения в Ломбардии и долине По. В самом начале войны, в 1701 г., большая союзная армия под командованием принца Евгения Савойского[252] собралась на юге Тироля, чтобы изгнать оттуда противника. В то время французами командовал маршал с блестящим именем Никола Катина де ла Фоконнери, который отнюдь не собирался допустить, чтобы его изгнали, а сам предполагал, что принц проследует в долину Адидже, разместит армию на берегу озера Гарда и будет ожидать атаки. Но Евгений был слишком умен, чтобы поступить так. Отправив небольшой отряд вдоль правого берега Адидже с целью обманного маневра, основную часть своей армии, 16 000 пехотинцев и примерно 6000 всадников, он двинул темными и узкими тропинками через Монте-Бальдо, в итоге неожиданно появившись на левом фланге французов.

Катина потерял голову. Полностью утратив бдительность и не понимая намерений Евгения, он разделил армию на множество мелких отрядов, разбросанных на протяжении 60 миль. Это было роковой ошибкой, которой принц не замедлил воспользоваться. Атакуя один отряд за другим, он одержал множество небольших, но решительных побед, кульминацией которых стал предпринятый в середине зимы рейд к Кремоне, чтобы пленить другого маршала, герцога Виллеруа[253], и привести французскую армию в смятение. В следующем году они оправились от неудачи: Катина заменил гер